Зелёная кровь

Пролог. Строка четырнадцать

Планетарный совет Хальденбрука заседал в зале, построенном в расчёте на сорок человек, из которых последние двенадцать лет являлись девять.

Хальденбрук был лиранским миром Периферийной марки: восемь миллионов человек, четыре континента, из которых заселены полтора, зерно, шерсть, керамические огнеупоры на экспорт и один космопорт класса «С». Всё это приносило в год около четырёхсот миллионов к-билов оборота и примерно двадцать два миллиона консолидированного бюджета, из которого на статью «безопасность» приходилось три с половиной.

Двадцать шестого апреля три тысячи сорок четвёртого года совет обсуждал вопрос номер четыре повестки: продление внешнего контракта на охрану космопорта и северного зернового терминала.

— За четыре года у нас было два налёта, — сказала казначей Аннели Вирта, не поднимая глаз от планшета. — Тридцать восьмой: убито шесть человек, вывезено четыреста двадцать тонн зерна и восемнадцать тонн огнеупоров. Сорок второй: убито пять, вывезено девятьсот тонн зерна, сожжён третий склад, повреждена рулёжная дорожка. Прямой ущерб суммарно — одиннадцать миллионов двести.

— Это мы знаем, — сказал ландрат Хеннинг Броль.

— Это не главное, — сказала Вирта. — Главное вот. После сорок второго года «Лиранское страховое общество» подняло нам ставку по портовому полису с ноль пяти до одного и восьми процента страховой суммы. Разница — два миллиона шестьсот в год.

В зале стало тихо, потому что цифра была понятная.

— Общество даёт скидку, — продолжала казначей. — Если на объекте присутствует зарегистрированное вооружённое формирование не ниже роты с боевыми машинами, ставка возвращается к ноль девять. Экономия — миллион семьсот в год. Миллион семьсот, господа. Это больше, чем весь бюджет здравоохранения третьего континента.

* * *

Предложений было два, и лежали они рядом.

Kessler's Vanguard. Усиленный батальон: двадцать девять боевых машин, две роты техники, авиационное звено, собственный транспорт. Восемнадцать месяцев — четыре миллиона девятьсот тысяч, плюс переброска, плюс полное обеспечение ремонта и боеприпасов за счёт нанимателя. Репутация в реестре — «А». Ни одного невыполненного контракта за девятнадцать лет.

Barlow's Dragoons. Усиленная рота: семь боевых машин, четыре единицы техники, неполный пехотный взвод, собственный транспорт. Восемнадцать месяцев — миллион семьсот двадцать восемь тысяч, переброска за счёт подразделения, ремонт пополам, боеприпасы пополам. Репутация в реестре — «С». Одиннадцать контрактов за семь лет, из них два прекращены досрочно по соглашению сторон.

— Четыре девятьсот мы не потянем, — сказал ландрат.

— Не потянем, — согласилась Вирта.

— А миллион семьсот двадцать восемь?

— Потянем. Это ровно та экономия по страховке, которую мы получим. — Она наконец подняла глаза. — То есть контракт с «Barlow's Dragoons» финансируется сам собой. Мы не платим за охрану. Мы платим за то, чтобы не платить страховщику.

Броль потёр переносицу.

— Аннели. Скажите прямо. Семь машин — этого хватит?

Казначей помолчала.

— Нет, — сказала она.

* * *

— Поясните, — попросил представитель портовой администрации.

— Поясняю. — Вирта развернула к нему планшет. — В сорок втором на нас пришли двумя десантными кораблями. По оценке комиссии — от девяти до двенадцати боевых машин, преимущественно лёгких, плюс техника. Семь машин против двенадцати — это не оборона, это размен. Их порвут за день.

— Тогда зачем мы это обсуждаем?

— Затем, что пираты тоже считают, — сказала казначей. — Они ходят туда, где никого нет. Наличие роты на объекте меняет для них не исход боя, а стоимость операции. Им придётся приводить два корабля вместо одного и терять машины, а машину в Периферии никто не чинит. — Она пожала плечами. — Мы покупаем не победу. Мы покупаем то, чтобы к нам не заходили в первую очередь. Если зайдут — мы всё равно всё потеряем, просто дороже для них.

— А люди?

— А людей мы потеряем в любом случае, — сказала Аннели Вирта. — С ротой — семь-восемь наёмников и сколько-то наших. Без роты — только наших. Наёмники стоят дешевле, потому что за них платят один раз.

Она положила планшет экраном вниз.

— Простите. Я тридцать один год веду этот бюджет и разучилась говорить иначе.

* * *

В дальнем конце зала, у окна, сидел человек в белом с серым, который не участвовал в голосовании и не имел права слова.

Прецептор Хальденбрукской станции гиперимпульсной связи Йохан Крейг присутствовал на заседаниях совета в качестве наблюдателя — по соглашению между ComStar и планетарной администрацией, действовавшему с двести шестидесятого года и никем ни разу не пересматривавшемуся.

Он ничего не сказал за всё заседание.

Он только сделал в блокноте короткую пометку — что совет мира с восьмимиллионным населением, стоящего в четырёх прыжках от неисследованного пространства, нанимает роту с рейтингом «С» и обосновывает это скидкой по страховому полису, — и убрал блокнот.

Такие пометки он делал уже одиннадцать лет и раз в квартал отправлял их на Терру, в отдел, о существовании которого на Хальденбруке не знал никто.

* * *

Голосовали в пятнадцать сорок.

Шестеро за, двое против, один воздержался.

В протоколе заседания планетарного совета Хальденбрука от двадцать шестого апреля три тысячи сорок четвёртого года это выглядело как строка четырнадцать:

«14. Об обеспечении внешней охраны объектов категории 1 (космопорт, северный терминал). Заключить договор с наёмным подразделением „Barlow's Dragoons“ (реестр МRB, рег. № 7741-К) на срок 18 (восемнадцать) месяцев, стоимость 1 728 000 к-билов, начало исполнения — январь 3045 г. Ответственный — казначей А. Вирта.»

Ниже шла строка пятнадцать, про ремонт водоотводной канавы у второго склада, и на неё ушло сорок минут, потому что подрядчиков было трое и все были родственниками кого-нибудь из присутствующих.

* * *

В тот же день, за девятьсот световых лет, в Институте Эллисона на Нью-Олимпии заканчивался второй семестр третьего курса.

Курсант Каспар Рейн шёл в это время из ремонтных доков в казарму — со смены, в четыре утра по местному, — и в кармане у него лежала тетрадь, в которую он третий месяц выписывал наработку реакторов выпускного арсенала.

Он не знал ни слова из того, что говорилось в зале планетарного совета Хальденбрука, и не узнает никогда.

Он просто через полгода подпишет контракт, в котором эта рота будет называться его нанимателем, и через год с небольшим будет стоять на северном терминале и считать, сколько у него осталось.

Ни один из девяти человек, голосовавших двадцать шестого апреля, к тому моменту не вспомнит вопроса номер четыре.

Строка четырнадцать. Миллион семьсот двадцать восемь тысяч. Экономия по полису — миллион семьсот в год.

Всё сошлось.

Глава 1. Ganymede

Десантный корабль класса Union, бортовое имя «Ganymede», стоял в третьем терминале порта Галатея-Сити и выглядел как сгоревшая церковь.

Union — это шар семидесяти девяти метров в поперечнике, три палубы боевых машин, посадочные опоры и двенадцать мест в ангаре. Их «Ganymede» был построен в две тысячи семьсот девяностом году, за двести пятьдесят четыре года сменил семь владельцев, четыре имени и один тип двигательной установки, и сейчас нёс на себе следы всех семи: разноцветные заплаты на корпусе, три поколения краски и надпись «GANYMED» с отвалившейся последней буквой.

Каспар стоял перед ним под дождём с вещевым мешком у ноги и считал заплаты.

— Двадцать одна, — сказал кто-то рядом.

Женщина лет тридцати в рабочем комбинезоне и с планшетом смотрела туда же, куда и он.

— Двадцать одна заплата, — повторила она. — Двенадцать наших, девять от прежних хозяев. Считать бесполезно, всё равно каждый год добавляется. Ты Рейн?

— Я Рейн.

— Лея Тонг, старший техник. — Она протянула руку; ладонь была сухая и жёсткая. — Твоя машина уже внутри, третья палуба, шестая ячейка. Я её приняла в семь утра.

— Приняли?

— Приняла, осмотрела и внесла в ведомость. — Лея пролистала планшет. — Wasp WSP-1A, наработка реактора девятнадцать двести, миомер бедренных сборок меняли примерно два года назад, сварка по несущим отсутствует, косой шов на левом бедре — косметика, старый, глубиной не более четырёх миллиметров. — Она подняла глаза. — Это лучшая машина, которая заходила к нам на борт за шесть лет. Где ты её взял?

Каспар посмотрел на неё внимательно.

— Вы это всё определили за одно утро?

— Я это определила за сорок минут, — сказала Лея Тонг. — Я старший техник, а не уборщица. Так где взял?

— Институтский арсенал.

— И как ты угадал?

— Я не угадывал.

Она посмотрела на него — секунды три, оценивающе, тем самым взглядом, которым на него смотрела Марта три года назад во дворе у водоразборной колонки.

— Ага, — сказала Лея. — Ну, поднимайся. Каттер хочет тебя видеть.

* * *

Barlow's Dragoons на четвёртое ноября три тысячи сорок четвёртого года состояли из тридцати одного человека.

Семь боевых машин. Четыре единицы техники: два Vedette, один Scorpion и ховеркар, который числился разведывательным и использовался как автобус. Пехотный взвод неполного состава — одиннадцать человек вместо тридцати двух. Шесть техников. Кок. Врач по совместительству кок.

И «Ganymede», который стоил дороже, чем всё остальное вместе взятое, и который был причиной того, что всё остальное выглядело именно так.

Барлоу — тот самый, чьё имя носило подразделение, — погиб на Дромини в три тысячи двенадцатом году, за тридцать два года до описываемых событий. Имя не меняли, потому что смена регистрационного наименования в реестре MRB означала потерю накопленной репутации и переход в категорию «новый субъект», а новым субъектам не дают контракты.

Командовал майор Рой Каттер, пятидесяти восьми лет, четвёртый по счёту.

* * *

Кабинет Каттера был два на три метра и располагался на второй палубе, рядом с кают-компанией, так что через переборку слышно было всё.

— Садись.

Каттер был крупный, обрюзгший, с руками старого механика и с очень внимательными глазами. Перед ним лежала папка.

— Институт Эллисона. Тридцать восемь из трёхсот девяноста восьми. — Он листал. — Стрельба на дальних дистанциях — первый на потоке за три года подряд. Ближний бой — сто девяностое место. Инициатива — двести двадцатое.

— Да.

— Тебе это говорили в лицо?

— Три года.

— Ну, я не буду. — Каттер закрыл папку. — У меня семь машин и восемнадцать месяцев гарнизона. Мне не нужен человек, который бросается вперёд. Мне нужен человек, который стоит там, куда я его поставил, и не уходит оттуда, пока я не скажу. Это ты умеешь?

— Умею.

— Хорошо. — Каттер откинулся; кресло скрипнуло. — Теперь второе. Вот это что такое?

Он развернул к нему контракт, вербовочный экземпляр, на четвёртой странице.

Внизу, под четвёртым разделом, чужой рукой было вписано:

«Задействование пилота за пределами явно поименованных в приложении систем допускается с его письменного согласия. При отсутствии согласия — с применением коэффициента 2,7 к арендной ставке и жалованью за период задействования.»

— Ковач вписал, — сказал Каспар.

— Я знаю, что Ковач. Я спрашиваю, откуда взялось.

— Я попросил.

Каттер долго смотрел на строчку.

— Два и семь десятых, — сказал он. — Не два, не три. Почему?

— Потому что при гибели вне зоны операций страховщик платит двадцать шесть и семь десятых процента полиса, — сказал Каспар. — Я хочу, чтобы разницу платил наниматель.

Майор Рой Каттер поднял голову.

— Твой отец? — спросил он.

— Да.

— Как звали?

— Матиас Рейн. Dumont's Sabres.

— Сорокового года, Периферия, — сказал Каттер сразу, без паузы. — Дюмона я знал. Хороший был мужик и хороший коммерсант. — Он потёр лицо ладонью. — Он не в контракте ошибся, Рейн. Он ошибся, когда согласился словами, а не бумагой. Заказчик попросил по связи, он ответил «сходим», и всё.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаешь. — Каттер подвинул контракт обратно. — Строчку я оставляю, она мне ничего не стоит. Хальденбрук — это гарнизон, Рейн. Гарнизон — это восемнадцать месяцев стояния на бетоне. Мы не выйдем за зону ни разу, и твой коэффициент никогда не сработает.

— Может быть, — сказал Каспар.

— Не «может быть». — Каттер убрал папку в ящик. — Никогда.

* * *

Экономику ему объяснили в тот же вечер, и объяснили в кают-компании, при всех, потому что у Barlow's Dragoons так было принято.

Расчёт вёл сам Каттер, мелом на доске, на которой в остальное время писали меню.

— Контракт: миллион семьсот двадцать восемь на восемнадцать месяцев. Девяносто шесть тысяч в месяц.

Он разделил доску чертой.

— Расход. «Ganymede»: обслуживание, топливо, портовые сборы, страховка корпуса, платёж по закладной — сорок одна тысяча в месяц. Это первое, что уходит, и это уходит всегда, стоим мы или летим.

Кто-то из старых присвистнул — привычно, как свистят на знакомом месте анекдота.

— Жалованья личному составу — восемнадцать. Арендные ставки владельцам машин — двадцать две. Довольствие, медицина, расходники — семь. Ремонтный фонд — четыре.

Он подчеркнул.

— Девяносто две. Прибыль подразделения — четыре тысячи в месяц.

Он положил мел.

— Четыре тысячи, — повторил Каттер. — Это, для понимания, стоимость двух с половиной тонн брони. Один серьёзный бой — и мы за восемнадцать месяцев не заработаем ничего, а за два боя уйдём в минус.

— А трофеи? — спросил Каспар.

В кают-компании засмеялись.

Не зло — устало.

— Мальчик, — сказала женщина у дальнего конца стола, — на гарнизоне трофеев не бывает.

* * *

Её звали Далия Ферро, ей было сорок четыре, она водила Rifleman RFL-3N и была вторым номером в подразделении.

— На гарнизоне трофеев не бывает по определению, — сказала она. — Трофеи бывают там, где ты пришёл, разбил и ушёл с полем. А на гарнизоне поле и так твоё, и всё, что на нём валяется, принадлежит нанимателю по разделу шестому, пункт три. Читал?

— Читал, — сказал Каспар. — «Имущество, оставленное противником на территории объекта охраны, поступает в распоряжение нанимателя».

Ферро подняла бровь.

— Дословно?

— Дословно.

— Надо же. — Она отхлебнула из кружки. — Ну, тогда ты понимаешь, что у нас с тобой восемнадцать месяцев и ноль перспектив.

Каспар помолчал.

— «На территории объекта охраны», — сказал он.

— Что?

— Пункт говорит про территорию объекта охраны. Космопорт и северный терминал. — Он поставил кружку. — А не про всю планету.

За столом стало тихо.

Каттер, стоявший у доски со стёртым мелом на пальцах, медленно обернулся.

— Так, — сказал он. — Повтори.

— Объект охраны определён в приложении «А» как два периметра: космопорт класса «С» с прилегающей рулёжной зоной и северный зерновой терминал. Общей площадью, если я правильно посчитал по схеме, около одиннадцати квадратных километров. — Каспар пожал плечами. — Хальденбрук — это планета. Всё, что упало за пределами этих одиннадцати километров, под пункт шестой-три не подпадает вообще. Там действует общий раздел о трофеях, а он у нас, я смотрел, стандартный: доля по тоннажу.

Далия Ферро поставила кружку и посмотрела на него совершенно новыми глазами.

— Каттер, — сказала она. — Он прав?

— Понятия не имею, — честно сказал майор. — Я контракт читал по диагонали. Мне его юрист смотрел.

— Твоему юристу семьдесят лет и он на Галатее.

— Ну да.

* * *

Перелёт занял семь недель.

Семь недель — это три прыжка с зарядкой парусов по восемь-девять суток каждая, плюс переходы к точкам перехода и обратно. Пять суток разгона, семь суток торможения, восемнадцать суток на орбите чужих звёзд, где не видно ничего.

Каспар за эти семь недель сделал три вещи.

Первое: он выучил подразделение. Все тридцать один человек, все машины, всю технику. Он ходил в ангар и залезал внутрь всего, что там стояло, с фонарём, и Лея Тонг сначала гоняла его, потом перестала, а на третьей неделе начала пускать в ремонтный отсек.

Второе: он прочитал контракт целиком, включая четыре приложения и схему объекта, и переписал в тетрадь всё, что показалось ему двусмысленным. Получилось девять пунктов.

Третье: он посчитал себя.

Расчёт вышел такой.

Приход. Арендная ставка за двадцатитонник — четыре тысячи восемьсот. Жалованье пилота — тысяча девятьсот. Итого шесть семьсот.

Расход. Место в ангаре «Ganymede» и доля в обслуживании палубы — девятьсот в месяц, вычитается автоматически. Довольствие — двести. Половина боекомплекта по контракту — переменная, на гарнизоне около нуля.

Чистыми — пять тысяч шестьсот.

Платёж по кредиту — двадцать две тысячи четыреста.

Дефицит — шестнадцать восемьсот в месяц. За восемнадцать месяцев контракта — триста два миллиона... нет, триста две тысячи четыреста к-билов накопленной недоимки, плюс неустойка ноль пятнадцать процента в день, что даёт к концу срока ещё около шестидесяти тысяч.

Он посчитал это трижды, на третьей неделе перелёта, сидя на койке в кубрике на шестерых, и все три раза получил одно и то же.

К маю сорок шестого года, если ничего не изменится, он будет должен банку два миллиона четыреста тысяч вместо двух миллионов сорока.

Он будет работать восемнадцать месяцев и станет беднее на триста шестьдесят тысяч.

* * *

Он пошёл к Лее Тонг с этим расчётом, потому что больше было не к кому.

Она посмотрела на листок, потом на него.

— И что тебя удивляет?

— Меня не удивляет. Меня интересует, как это решают.

— Это не решают, — сказала Лея. — Ты просто описал, как устроены девять из десяти наёмников Внутренней Сферы. У Наранга кредит на восемьсот тысяч под четырнадцать, он платит семь лет и должен больше, чем брал. У Бея вообще нет кредита, у него нет машины: он водит казённый Firestarter, получает две четыреста и ничего не должен, потому что ему нечего должать. — Она вернула листок. — Ты попал в вилку, из которой два выхода. Первый — отдать машину банку, перейти в вариант «А» и стать Беем.

— А второй?

— А второй ты сам сказал вчера при всех, — сказала Лея Тонг. — Про одиннадцать квадратных километров.

* * *

Она была старше его на десять лет и была замужем.

Он узнал об этом на пятой неделе, случайно, увидев на её койке фотографию в жёсткой рамке — мужчина лет сорока, полноватый, с добрым растерянным лицом, на фоне двери какой-то мастерской.

— Тобиас, — сказала Лея, поймав его взгляд. — Галатея-Сити, ремонт бытовой техники. Шесть лет женаты. Виделись последний раз двадцать два месяца назад.

— Извините.

— За что? — Она пожала плечами. — Он хороший человек. Он мне пишет каждую неделю, и я ему отвечаю каждую неделю, и мы оба знаем, что я не вернусь. — Она убрала рамку в ящик, не убирая с лица выражения. — Просто ни один из нас пока не готов это написать. Так бывает.

Каспар ничего не ответил.

Между ними в тот момент ещё ничего не было, и ни один из них об этом не думал.

* * *

«Ganymede» вышел на орбиту Хальденбрука двадцать восьмого декабря три тысячи сорок четвёртого года и сел в космопорте класса «С» тридцать первого, за шесть часов до полуночи.

Каспар вышел на бетон одним из последних.

Хальденбрук встретил его сухим морозом минус двенадцать, звёздным небом и запахом зерновой пыли, который на этой планете стоял везде и всегда, потому что зерно тут было всем.

Космопорт был маленький: три посадочные площадки, из них рабочая одна, диспетчерская вышка, восемь складов и бетонный периметр с проволокой. В полутора километрах к северу горели огни терминала. Дальше — темнота на четыреста километров до ближайшего города.

Одиннадцать квадратных километров.

Он стоял и смотрел, как техники сводят с аппарели Rifleman Далии Ферро, и подсчитывал, что до первой строки платёжного графика, которую он закроет полностью, остаётся неизвестное число месяцев, и что первый бой, если он вообще случится, случится не здесь и не на этих одиннадцати километрах.

Ветер шёл с северо-запада и нёс зерновую пыль, и она оседала на свежей краске бортового номера, и Каспар подумал, что за восемнадцать месяцев её осядет столько, что номера будет не разобрать.

Глава 2. Восемьсот метров

Гарнизонная служба состояла из стояния на бетоне, и первые девятнадцать дней Каспар Рейн простоял на нём сто двенадцать часов.

График был такой. Два поста: космопорт и северный терминал, между ними полтора километра открытого поля и одна дорога. На каждом посту круглосуточно — одна боевая машина и одна единица техники. Смена шесть часов. Семь пилотов, два поста, круглые сутки: получалось по двадцать восемь часов в неделю в кабине и ещё столько же в готовности.

Хальденбрук в январе давал минус двенадцать днём и минус двадцать пять ночью, ветер с северо-запада без единого дня перерыва и зерновую пыль, которая проникала всюду — в фильтры, в сочленения, в еду, в постель. Она была мелкая, желтоватая, и от неё чесались глаза.

Ночью стоять было хуже. Ночью не происходило ничего вообще, приборы показывали пустое поле, а обогрев кабины Wasp WSP-1A рассчитан на то, что реактор работает на боевом режиме, а не на холостом. Каспар за первую неделю выучил, что на холостом ходу в кабине плюс девять и что через четыре часа перестаёшь чувствовать пальцы ног.

На пятый день он начал брать с собой одеяло. На восьмой — термос.

На одиннадцатый — планшет с картами.

* * *

Карты он получил в планетарном земельном управлении, легально, за двенадцать к-билов, как частное лицо.

Топографическая съёмка Хальденбрука, лист 44-Б, масштаб один к двадцати пяти тысячам, район космопорта и северного зернового терминала.

Приложение «А» к контракту определяло объект охраны через координаты угловых точек: восемь точек для космопорта, шесть для терминала. Каспар нанёс их на карту вручную, соединил и получил две неправильные фигуры общей площадью одиннадцать целых четыре десятых квадратных километра.

Потом он взял второй карандаш и обвёл всё остальное.

Всё остальное было размером с планету.

Он просидел над этой картой три ночные смены и к концу третьей знал про местность вокруг двух периметров больше, чем знал любой человек в подразделении, включая Каттера, который был здесь единственным, кто вообще смотрел карту, и смотрел её один раз.

Он выписал в тетрадь:

Западный подход — открытый, уклон к порту, дальность прямой видимости с вышки 3 400 м.

Северный — от терминала до поймы реки Тельт 900 м, дальше кустарник, непроходим для техники, проходим для лёгких машин.

Южный — дорога и две линии зернохранилищ вне периметра, мёртвая зона с юго-запада шириной около 600 м.

Юго-западный угол периметра порта — единственное место, где граница объекта охраны проходит по прямой через открытое поле. Ориентиров на местности нет. Определить границу на глаз невозможно.

Последнюю строчку он подчеркнул дважды.

* * *

Письма он отправлял через станцию гиперимпульсной связи, стоявшую в четырёх километрах от порта, — белое здание с серой полосой, единственное на планете, где всегда было тепло.

Прецептор Йохан Крейг принимал сам, потому что операторов у него было двое и оба ходили в отпуск по очереди.

— Класс «А», — сказал он в первый раз, — тысяча восемьсот к-билов, уходит с ближайшим сеансом, приходит адресату в течение суток. Класс «B» — сорок два к-била за сто слов, идёт по остаточной ёмкости, доставка от пяти до семи недель.

— Класс «B», — сказал Каспар.

— Все говорят «класс B». — Крейг развернул терминал. — Сто слов. Считает автомат, союзы и предлоги тоже считаются. Каждая следующая сотня — ещё сорок два.

Сто слов — это очень мало.

Каспар писал их по часу.

«Ксения. Хальденбрук, Периферийная марка, гарнизон, 18 месяцев. Минус двадцать пять ночью, зерновая пыль, стою по шесть часов. Машина в порядке. Люди нормальные, командир знал Дюмона лично. Долг растёт на шестнадцать восемьсот в месяц, это ожидаемо, у меня есть мысль, как это изменить, напишу, когда получится. Тут одна станция ГИС и один прецептор, он берёт сорок два за сотню, поэтому коротко. Надеюсь, Атреус лучше, чем это. Пиши, когда сможешь, я понимаю про вылеты. К.»

Девяносто восемь слов.

Он отправлял такое раз в месяц, и каждый раз в конце оставалось две-три свободных ячейки, и каждый раз он думал, что можно было бы вписать, и каждый раз не вписывал.

Второе письмо шло Марте Веласкес на Нью-Олимпию и было устроено иначе — там он не тратил слов на чувства, а спрашивал по делу. Ответ приходил через шесть недель, тоже класс «B», и был вдвое информативнее его вопроса.

«Твой пункт про территорию — верный. Смотри ещё раздел о вывозе: у большинства нанимателей есть оговорка про транспортировку трофеев через объект охраны. Если она есть, ты ничего не вывезешь, потому что вокруг порта только одна дорога и она идёт через порт. Проверь. М.»

Он проверил.

Оговорки не было.

* * *

Далия Ферро невзлюбила его с четвёртого дня и не скрывала этого.

— Знаешь, кто ты? — сказала она в кают-компании на второй неделе. — Ты юрист. Ты не пилот, ты юрист с мехом.

— И что?

— И то, что через месяц кто-нибудь сюда придёт, и в этот момент мне будет плевать на приложение «А», — сказала Ферро. — Мне будет важно, стоишь ты или бежишь. А ты за три года академии не сдвинулся с места ни разу, я твоё личное дело видела.

— Видели?

— Каттер показал. Он всем показывает, у нас маленькое подразделение. — Она отхлебнула. — Стрельба на дальней — первый. Инициатива — двести двадцатый из трёхсот девяноста восьми. Это, Рейн, диагноз.

Каспар подумал.

— Далия, — сказал он. — У вас Rifleman. Два AC/5, два больших лазера. Дальность — от четырёхсот пятидесяти до пятисот сорока.

— И?

— И вы за две недели поставили его четыре раза на северный пост, где сектор обстрела кончается через триста метров, потому что там зернохранилища. — Он поставил кружку. — Вы никогда не спрашивали Каттера поменять пост?

Ферро посмотрела на него молча секунд пять.

— Иди спать, юрист, — сказала она.

Но на следующей неделе она поменялась постами со Стефаном Лоу и никому не объяснила почему.

* * *

С Леей Тонг он в те недели просто работал.

Она пускала его в ремонтный отсек, потому что от него была польза: он держал фонарь, он не задавал глупых вопросов и он знал, чем отличается сварка по несущим от сварки по обшивке. За девятнадцать дней они перебрали левое колено Centurion Наранга, поменяли три пучка миомера на Firestarter Бея и трижды лазили в Rifleman Ферро, у которой хронически перегревалось правое орудие.

— Это не орудие, — сказала Лея на третий раз, лёжа на спине в отсеке и светя куда-то вверх. — Это контур. У неё второй контур на восемнадцать процентов хуже первого. Я ей говорила четыре раза.

— И?

— И это тридцать две тысячи ремонта, а её арендная ставка — четырнадцать в месяц, и ремонт по контракту пополам. — Лея вылезла, вытирая руки. — Шестнадцать тысяч из своих. Она копит два года.

Она села на ящик рядом с ним, и они некоторое время молчали.

— Ты, кстати, тоже, — сказала Лея.

— Что тоже?

— Копишь. Только ты не на ремонт. — Она посмотрела на него сбоку. — Я видела твои карты, Рейн. Ты их в отсеке оставил в четверг.

Каспар не ответил.

— Я не спрашиваю, — сказала Лея Тонг. — Я говорю, что если тебе понадобится тягач и платформа, то тягач и платформа находятся в моём ведении, а не в ведении Каттера. Это на всякий случай.

* * *

Ночь с восемнадцатого на девятнадцатое января. Смена с нуля до шести.

Каспар стоял на юго-западном углу периметра космопорта — на той самой прямой через открытое поле, где границу объекта охраны нельзя определить на глаз.

В ноль двадцать девять на северном терминале сработала пассивная сеть.

— Терминал, контакт, — голос Марики Столл, спокойный, чуть быстрее обычного. — Четыре... нет, шесть отметок. Северо-восток, дистанция две двести. Идут через пойму.

Каттер отозвался через две секунды:

— Всем. Боевая. Столл, не лезь, отходи к элеваторам. Ферро, ты далеко?

— Восемьсот метров, иду.

— Лоу, Наранг — на терминал. Бей — держи порт. Рейн.

— Здесь.

— Стоишь где стоишь, — сказал Каттер. — Юго-запад — единственное направление, откуда они могут зайти вторым эшелоном. Ты мои глаза. Не сходи с точки.

— Понял.

— Повтори.

— Не схожу с точки.

* * *

Бой на северном терминале продолжался четыре минуты и десять секунд, и Каспар не видел его.

Он видел вспышки — низкие, короткие, в полутора километрах, за силуэтами зернохранилищ, — и слышал всё.

Он слышал, как Марика Столл в своём Locust уходит к элеваторам и докладывает состав: два лёгких меха, один средний, две единицы техники на гусеничном ходу, одна на воздушной подушке.

Он слышал, как Стефан Лоу открывает огонь с одиннадцати сотен и как Прит Наранг просит подтвердить сектор, потому что между ним и целями стоит пехотный пост из четырёх человек планетарной милиции.

Он слышал, как Далия Ферро выходит на позицию и как её Rifleman начинает работать — размеренно, парами, AC/5 и большой лазер, AC/5 и большой лазер, — и как через сорок секунд она говорит: «Правое греется, перехожу на одно».

Он слышал, как кричит кто-то из пехоты. Не слова — просто кричит.

Он слышал, как Каттер, не повышая голоса, приказывает Бею оставаться в порту, и как Бей отвечает: «Понял», и как в этом «понял» слышно всё, что Бей об этом думает.

Он стоял на своей точке, в кабине, где было плюс девять, и не сделал ни одного движения.

Это было самое трудное, что он делал в жизни.

* * *

В ноль тридцать три противник начал отход.

В ноль тридцать четыре Каспар увидел его.

Отметка вышла из-за южной линии зернохранилищ — не там, где ждали, а гораздо западнее, срезая угол. Сорок пять тонн. Дистанция тысяча сто.

— Юго-запад, — сказал Каспар в эфир. — Средний, сорок пять, идёт на меня, дистанция одиннадцать сотен. Вижу PPC и пусковую.

— Опознание? — Каттер.

Каспар всмотрелся.

Машина шла ровно, с характерным коротким приседанием на каждом шаге, тяжело нагруженная спереди, с прямоугольной башенной головой.

— Vindicator VND-1R.

— Уверен?

— Уверен.

Vindicator — сорок пять тонн, PPC на пятьсот сорок метров, пусковая LRM-5, средний лазер, прыжковые на сто двадцать. Против Wasp WSP-1A в двадцать тонн, у которого самое дальнобойное — двести семьдесят.

— Рейн, не вступай, — сказал Каттер. — Ферро его достанет.

— Ферро на терминале, до него полторы тысячи, — сказал Каспар. — Он ей не откроется, если пойдёт как идёт.

— Как он идёт?

Каспар посмотрел на карту, на отметку, на карту.

И понял.

* * *

Vindicator шёл по прямой на юго-запад, и эта прямая через шестьсот метров входила в периметр космопорта, прорезала его наискось по пустому полю и выходила с другой стороны.

Внутри периметра его не видела Ферро — там стояли ангары.

Он ничего не терял, кроме трёхсот метров. Он даже не собирался ничего атаковать: он просто уходил кратчайшим путём и по дороге закрывался от огня чужой постройкой.

Он был повреждён. Каспар видел это по походке — правая опора шла жёстче левой, машина слегка забирала.

Если бы он вошёл в периметр и там упал, он упал бы на территории объекта охраны.

«Имущество, оставленное противником на территории объекта охраны, поступает в распоряжение нанимателя».

Сорок пять тонн. Vindicator VND-1R целиком, с PPC.

Каспар посчитал за четыре секунды.

Потом развернул машину на двадцать градусов влево, поймал в прицел точку в тридцати метрах перед идущей машиной — не машину, а землю перед ней, — и один раз нажал.

* * *

Средний лазер Wasp WSP-1A даёт импульс, который на двухстах шестидесяти метрах поднимает с мёрзлого поля столб пыли и пара.

Vindicator встал.

Он встал так, как встают все повреждённые машины, когда рядом с ними что-то происходит и они не знают что: резко, всем корпусом, разворачивая голову.

Каспар видел, как поворачивается прямоугольная башня и как ствол PPC ищет источник.

Он не выстрелил второй раз.

Он стоял неподвижно — двадцать тонн, серый корпус, на фоне серого зернохранилища, с погашенным прожектором, — и ждал, пока пилот на той стороне примет решение.

Пилот принял его за три секунды.

Он был повреждён, он отходил, у него позади остался бой, который он проиграл, и где-то слева от него в поле сидело что-то, что стреляет и чего он не видит. Vindicator VND-1R довернул вправо, прочь от периметра, и пошёл в обход — по открытому полю, по большой дуге, в направлении поймы.

Он выиграл на этом сто восемьдесят метров безопасности.

И потерял прикрытие зернохранилищ.

* * *

Далия Ферро сняла его на пятистах двадцати метрах, с крыши третьего элеватора, четырьмя выстрелами из AC/5 подряд, работая одним орудием, потому что второй контур грелся.

Vindicator прошёл ещё сорок метров и лёг на левый борт.

В ноль тридцать восемь бой закончился.

* * *

Итоги подводили до рассвета.

Потери противника: один Vindicator VND-1R, оставлен на поле; одна гусеничная машина, сгорела; предположительно двое или трое убитых в пехоте, тел не оставили.

Потери Barlow's Dragoons: Vedette номер два — перебита правая гусеница и разбита ходовая, экипаж цел, двое с контузией. Centurion Наранга — потеря брони левого борта, ремонт около двадцати восьми тысяч. Rifleman Ферро — правое орудие вышло из строя окончательно.

Потери планетарной милиции: один убитый, рядовой Тимо Хейккинен, двадцати трёх лет, из поста номер четыре, который не успел уйти с открытого.

Первый мертвец Каспара на этой планете, и он его не видел.

* * *

Далия Ферро нашла его в шесть двадцать, у аппарели, и была в бешенстве.

— Один выстрел, — сказала она. — Рейн. У тебя сорок пять тонн шло в лоб на двухстах шестидесяти метрах, и ты выстрелил один раз, в землю.

— Да.

— Ты испугался?

— Нет.

— Тогда что?!

Каспар посмотрел на неё.

— Далия, — сказал он. — С двухсот шестидесяти метров у меня средний лазер и пусковая на две ракеты. Он сорок пять тонн, у него PPC. Если я начинаю бой — я умираю за двенадцать секунд и он спокойно уходит через периметр. — Он помолчал. — Если я стреляю один раз в землю перед ним, он останавливается и решает, что рядом кто-то есть. И уходит в обход, на открытое, в ваш сектор.

Ферро открыла рот. Потом закрыла.

— Ты его развернул, — сказала она.

— Я его развернул.

— На пятьсот двадцать, где я его сняла.

— Вы бы его в любом случае сняли, если бы он вышел на открытое, — сказал Каспар. — Задача была вывести его на открытое.

Ферро долго молчала.

— Каттер, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты это слышал?

— Слышал, — сказал майор откуда-то сверху, с аппарели.

— Он врёт?

— Нет, — сказал Каттер. — Я на записи посмотрел его разворот. Он довернул машину на двадцать градусов влево за секунду до выстрела и целил в грунт с упреждением по ходу. — Он спустился. — Это не испуг, Далия. Это расчёт. Другой вопрос, что расчёт был на четверть секунды от того, чтобы он получил PPC в лицо.

— Я стоял на фоне зернохранилища с погашенным прожектором, — сказал Каспар.

— Я знаю, — сказал Каттер. — Я и говорю: расчёт.

* * *

Он пошёл туда в семь утра, когда рассвело, пешком, с планшетом и лазерной рулеткой из ремонтного набора Леи Тонг.

Vindicator VND-1R лежал на левом борту в мёрзлом поле, и от него шёл пар. Правая нога была разбита в трёх местах, левый борт вскрыт снарядами AC/5, кабина цела и пуста: пилот катапультировался и его подобрали свои.

Каспар обошёл машину кругом.

PPC на месте. Пусковая на месте, в лотке двенадцать ракет. Реактор цел — он проверил клеймо: наработка двадцать шесть тысяч, много, но живой. Гироскоп, судя по посадке корпуса, не задет.

Он открыл лоток LRM и посветил внутрь.

Ракеты были новые.

Не восстановленные, не переснаряжённые кустарно, как делают в Периферии, — заводские, с маркировкой партии и с датой снаряжения. Он сфотографировал маркировку и записал номер в тетрадь.

Потом достал рулетку.

Юго-западный угол периметра космопорта — четвёртая угловая точка приложения «А», координаты 44-Б-1180/0740, — был отмечен на местности бетонной тумбой пятидесяти сантиметров высотой, вросшей в грунт и наполовину занесённой зерновой пылью. Он нашёл её за одиннадцать минут по карте и по счёту шагов.

От тумбы до ближайшей точки корпуса лежащего Vindicator VND-1R было восемьсот четыре метра.

Каспар сделал три снимка: тумба, машина, общий вид с обоими объектами в кадре и с показанием дальномера в углу.

Потом сел на промёрзший грунт рядом с сорока пятью тоннами чужого металла и достал тетрадь.

19.01.3045. Vindicator VND-1R, борт. номер не читается. Место — 804 м вне юго-западной границы объекта охраны (приложение «А», т. 4). Раздел 6 п. 3 не применим. Применим общий раздел о трофеях: доля по тоннажу.

Оценочная стоимость корпуса в состоянии «под восстановление» — 2 100 000 – 2 400 000 к-билов.

Тоннаж подразделения: 7 машин, суммарно 315 тонн. Моя доля — 20/315 = 6,35%.

Он посчитал.

Получилось от ста тридцати трёх до ста пятидесяти двух тысяч к-билов.

Шесть с половиной месяцев его платежей.

За один выстрел в землю.

* * *

Он вернулся в порт в девять и пошёл прямо к Каттеру, и Каттер выслушал его молча, глядя на три фотографии.

— Восемьсот четыре, — сказал майор.

— Восемьсот четыре.

— И ты это померил.

— Померил.

Каттер положил планшет и потёр лицо ладонями — жест, который у него означал, что он думает о неприятном.

— Рейн, — сказал он. — Я в этом деле тридцать лет. Я тебе объясню, что сейчас будет, чтобы ты потом не удивлялся.

— Слушаю.

— Сейчас я отправлю казначею Вирте уведомление о трофее вне периметра. Она получит его к обеду. К вечеру она мне ответит, что подразделение обязано передать имущество нанимателю, потому что противник был отражён силами, оплаченными нанимателем, и потому что это, цитирую, очевидно вытекает из духа договора.

— В договоре про дух ничего нет.

— В договоре ничего нет, — согласился Каттер. — Зато у них есть планетарная милиция, единственная дорога и единственный порт, а у меня семь машин и семнадцать месяцев впереди на их земле. — Он посмотрел на Каспара. — Понимаешь, о чём я?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, — сказал майор Рой Каттер. — Но ты научишься. Иди спи, у тебя смена в шестнадцать.

Глава 3. Реализуемая стоимость

Ответ казначея Вирты пришёл в четырнадцать сорок, через шесть часов после уведомления, и был на две трети таким, как предсказал Каттер.

«Уведомление получено. Позиция администрации: имущество, оставленное противником в ходе отражения нападения на объект охраны, поступает в распоряжение нанимателя вне зависимости от точки его конечного расположения, поскольку нападение отражено силами, оплаченными нанимателем, и в интересах нанимателя. Предлагаю встретиться. Завтра, 11:00, административный корпус порта. А. Вирта.»

— Две трети, — сказал Каспар.

— Что?

— Вы говорили, что она напишет «очевидно вытекает из духа договора». Она не написала.

Каттер перечитал.

— Она написала лучше, — сказал он. — «Вне зависимости от точки конечного расположения». Она прямо признаёт, что точка имеет значение, и прямо от неё отказывается. Это значит, что она уже посмотрела приложение «А», уже поняла, что мы правы, и уже решила, что ей всё равно.

Он положил планшет.

— Едешь со мной.

— Зачем?

— Затем, что ты это нашёл, — сказал майор Рой Каттер. — И затем, что тебе двадцать лет и ты сейчас думаешь, что завтра выиграешь. Я хочу, чтобы ты посмотрел, как это на самом деле происходит.

* * *

До административного корпуса было четыре километра, и они ехали на ховеркаре, том самом, который числился разведывательным.

— Правило первое, — сказал Каттер, глядя в окно. — Никогда не начинай с того, что ты прав. Правота — это самый дешёвый товар на рынке. Её у всех навалом.

— А с чего начинать?

— С того, чего хочет вторая сторона.

— Она хочет мех.

— Это не «чего хочет». Это «что просит». — Каттер повернулся. — Рейн, зачем планетарной администрации мира с восемью миллионами населения, без техников, без пилотов и без ремонтной базы сорокапятитонная разбитая машина? Что она с ней сделает?

Каспар подумал.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал Каттер. — И пока мы не знаем, мы будем торговаться за железо, а она — за что-то другое, и мы проиграем.

* * *

Аннели Вирта оказалась маленькой женщиной шестидесяти с чем-то лет, в шерстяном жакете, с руками в старческих пятнах и с планшетом, который она держала как щит.

Кабинет у неё был холодный: экономили.

Она не стала предлагать чай.

— Господин Каттер. Я вас слушаю.

— Мы вас слушаем, — сказал майор. — Это ваша встреча.

— Хорошо. — Вирта положила планшет. — Тогда коротко, чтобы не тратить ваше время и моё. Вы формально правы. Приложение «А» определяет объект охраны через координаты, машина лежит вне этих координат, раздел шестой пункт три к ней неприменим. Я это проверила вчера вечером, у меня ушло сорок минут.

Каспар почувствовал, как у него становится сухо во рту.

— Однако, — продолжала казначей, — быть правым и получить вещь — это разные операции, и вторая сложнее. Позвольте, я перечислю, что вам предстоит.

Она загнула палец.

— Первое. Транспортировка. Сорок пять тонн лежат в поле в восьми километрах от порта. Тягач нужной грузоподъёмности на планете есть в двух экземплярах, оба принадлежат портовой администрации, оба сдаются в аренду по тарифу, и тариф устанавливаю я.

Второй палец.

— Второе. Хранение. Семнадцать месяцев вы будете стоять здесь. Всё это время машина должна где-то находиться. У вас в ангаре «Ganymede» двенадцать ячеек и семь машин, так что место есть, я знаю. Но стоянка десантного корабля в порту оплачивается по массе, а вы добавите сорок пять тонн. Тариф устанавливаю тоже я.

Третий палец.

— Третье, и главное. Вывоз. Экспорт военной техники и её компонентов с территории Хальденбрука осуществляется по лицензии планетарной администрации. Лицензия выдаётся за подписью казначея. — Она чуть развела руками. — То есть моей.

Она сложила ладони.

— Господа. Вы можете быть правы сколько угодно. Машину вы отсюда не вывезете, потому что подпись не поставлю я. Продать её на Хальденбруке некому: покупателей на боевую технику здесь нет и не будет. Через семнадцать месяцев вы улетите, и сорок пять тонн останутся лежать, где лежат, и я подберу их бесплатно.

* * *

В кабинете было очень тихо.

Каттер сидел неподвижно, положив руки на колени, и лицо у него было спокойное и слегка сонное.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда наше предложение: двести восемьдесят тысяч, и машина ваша целиком, сегодня.

Вирта усмехнулась.

— Сорок.

— Сто восемьдесят.

— Шестьдесят.

Каспар слушал это и понимал, что происходит именно то, о чём Каттер говорил в машине: они торгуются за железо. И что в этом торге они уже проиграли, потому что железо у неё в руках, а у них — бумага.

Он смотрел на Аннели Вирту.

Шерстяной жакет. Холодный кабинет. Планшет как щит.

Женщина, которая тридцать один год ведёт бюджет мира с двадцатью двумя миллионами доходов и которая наняла роту с рейтингом «С» ради скидки по страховому полису.

— Простите, — сказал он.

Оба замолчали и посмотрели на него.

— Госпожа Вирта. Один вопрос, и я больше не вмешиваюсь.

— Слушаю.

— Зачем вам эта машина?

* * *

Пауза длилась дольше, чем стоило.

— Не поняла вопроса, — сказала казначей.

— Вы платите за неё деньги, — сказал Каспар. — Вы готовы торговаться до вечера, вы просчитали три способа давления и подготовились к встрече лучше, чем мы. Значит, она вам нужна. А вам она не нужна: у вас нет пилотов, нет техников и нет ремонтной базы. Восстановление Vindicator VND-1R до ходового состояния — это, по моей оценке, от восьмисот тысяч до миллиона двухсот и от двух до четырёх лет, если возить специалистов извне. Это шесть процентов вашего годового бюджета в машину, которой некому управлять.

Он помолчал.

— Значит, вам нужна не машина. Вам нужно, чтобы она у вас была. Это разные вещи. Зачем?

Аннели Вирта смотрела на него секунд десять.

Потом сделала то, чего Каттер, судя по его лицу, не ожидал совершенно: она засмеялась — коротко и совершенно невесело.

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

— Господин Каттер, где вы его взяли?

— На Галатее, — сказал Каттер. — Он сам пришёл.

* * *

Она встала, подошла к шкафу и достала бумажную папку — на Хальденбруке всё важное держали на бумаге, потому что серверы стояли в порту, а порт горел в сорок втором.

— Полис страхования объектов первой категории, — сказала она, кладя папку на стол. — «Лиранское страховое общество», раздел четвёртый, коэффициенты. Читайте пункт четыре-два-семь.

Каспар прочитал.

Пункт четыре-два-семь устанавливал понижающие коэффициенты к базовой ставке в зависимости от характера постоянной вооружённой охраны объекта. Наличие внешнего контракта с наёмным формированием роты и выше давало коэффициент ноль пятьдесят. Наличие у страхователя собственного формирования с боевой техникой — ноль тридцать восемь. Наличие у страхователя собственной боевой машины класса BattleMech, зарегистрированной и находящейся на балансе, — ноль двадцать девять.

— С ноль пятьдесят на ноль двадцать девять, — сказала Вирта. — Страховая сумма по портовому полису — сто сорок миллионов. Разница в ставке — ноль двадцать один процента. Двести девяносто четыре тысячи к-билов в год.

Она села.

— Каждый год. Бессрочно. Пока машина числится на балансе.

— Она не должна быть на ходу?

— В пункте четыре-два-семь написано «зарегистрированная и находящаяся на балансе», — сказала Аннели Вирта. — Про ходовое состояние там не написано ничего. Я это проверила вчера вечером, у меня ушло сорок минут.

* * *

Каттер очень медленно откинулся на спинку.

— Двести девяносто четыре в год, — сказал он.

— Двести девяносто четыре.

— За семнадцать месяцев, что мы здесь стоим, — четыреста шестнадцать. За десять лет — почти три миллиона.

— За двадцать — шесть, — сказала казначей. — Я собираюсь умереть на этой должности, господин Каттер, и я считаю бюджет на двадцать лет вперёд, потому что больше здесь никто этого не делает.

Она положила ладонь на папку.

— Теперь вы знаете. Ваше предложение?

* * *

Каспар посчитал в уме за сорок секунд.

Он считал не цену машины. Он считал цену подписи.

— Госпожа Вирта, — сказал он. — Вам не нужен Vindicator целиком. Вам нужно, чтобы на балансе планетарной администрации Хальденбрука числилась зарегистрированная боевая машина класса BattleMech. Для этого достаточно корпуса с реактором, гироскопом, кабиной и опорными конечностями — то есть того, что регистратор опишет как машину.

— Продолжайте.

— Оружие в определение не входит. Броня не входит. Приводы рук не входят. Теплоотводы не входят.

Вирта чуть наклонила голову.

— Вы предлагаете разделить машину.

— Я предлагаю отдать вам то, за что вы платите, — сказал Каспар. — Вы платите за строчку в реестре. Строчка стоит вам двести девяносто четыре тысячи в год. Она не станет дешевле оттого, что в машине будет PPC.

* * *

Договорились за час двадцать.

Планетарная администрация Хальденбрука получала: корпус Vindicator VND-1R с реактором (наработка двадцать шесть тысяч, состояние рабочее), гироскопом, кабиной и обеими опорными конечностями. Плюс — и это Каттер вставил сам, увидев щель, — обязательство Barlow's Dragoons в течение семнадцати месяцев обучить двух техников планетарной милиции по программе обслуживания силовых узлов, силами старшего техника подразделения.

— Это дорого стоит, — сказал Каттер. — Это стоит вам двух человек, которые через полтора года будут уметь то, чего на этой планете не умеет никто.

Вирта посмотрела на него и молча кивнула.

Barlow's Dragoons получали: PPC в сборе, пусковую LRM-5 с лотком и боекомплектом, все снимаемые броневые плиты, приводы обеих рук, все теплоотводы, комплект кабельных жгутов — и экспортную лицензию на всё перечисленное за подписью казначея.

Плюс сто восемьдесят тысяч к-билов деньгами, в три платежа.

Тягач и платформу администрация предоставляла бесплатно, «в порядке содействия».

* * *

Обратно ехали молча первые два километра.

— Рейн, — сказал наконец Каттер.

— Да.

— Ты знаешь, сколько эта машина стоила по каталогу?

— Два миллиона сто — два четыреста.

— А сколько мы получили?

Каспар посчитал.

PPC — по прейскуранту около двухсот тысяч, и это была единственная деталь, которую подразделение реально не могло себе позволить купить, потому что у Каттера на Warhammer WHM-6R стоял второй PPC с наработкой на грани и без запасного. Пусковая LRM-5 с боекомплектом — семьдесят. Броневые плиты, годные к перестановке, — четыре и три десятых тонны, по замещающей стоимости около пятидесяти шести тысяч. Приводы рук — сто двадцать. Теплоотводы, двенадцать штук, — двадцать четыре. Жгуты — восемнадцать.

Итого железом — около четырёхсот девяноста тысяч по замещающей стоимости.

Плюс сто восемьдесят деньгами.

— Шестьсот семьдесят, — сказал он.

— Против двух миллионов двухсот, — сказал Каттер. — Тридцать процентов. Вот это, Рейн, и называется реализуемая стоимость.

Он смотрел вперёд, на дорогу.

— Всё, что ты видишь на поле, стоит столько, за сколько ты можешь это вывезти и продать. Не столько, сколько написано в каталоге. Каталог пишут для тех, у кого есть дропшип, лицензия, покупатель и время. У нас есть дропшип. Больше ничего.

— Мы могли получить больше?

— Нет, — сказал майор. — Мы могли получить меньше. Мы могли получить сорок тысяч и «спасибо», как я получал одиннадцать раз за тридцать лет. — Он помолчал. — Ты сегодня сделал единственную вещь, которая в этом деле работает. Ты выяснил, зачем ей это надо, и продал ей ровно это, а не железо. Железо ей было не нужно.

* * *

Долю Каспара считали на следующий день, вдвоём с Каттером, в его кабинете два на три.

Общий раздел о трофеях: доля по тоннажу. Семь машин, триста пятнадцать тонн. Wasp WSP-1A — двадцать. Шесть целых тридцать пять сотых процента.

Шесть тридцать пять от шестисот семидесяти тысяч — сорок две тысячи пятьсот сорок пять к-билов.

— Ты считал сто тридцать три, — сказал Каттер.

— Считал.

— Обидно?

Каспар подумал.

— Нет, — сказал он. — Я считал каталог. Каталог — это не деньги.

— Правильный ответ. — Каттер что-то отметил. — Теперь второе. Железо мы поделить не можем, оно уйдёт в машины и в фонд. Значит, тебе твою долю подразделение выплатит деньгами, и выплатит из тех ста восьмидесяти, которые Вирта отдаёт тремя платежами: январь, апрель, июль.

— То есть я получу свои сорок две с половиной в июле.

— Ты получишь их в июле.

Каспар посмотрел на график платежей, который знал наизусть.

Февральский — двадцать две четыреста. Мартовский — двадцать две четыреста. Апрельский, майский, июньский.

— Это ничего не меняет до июля, — сказал он.

— Это меняет всё после, — сказал Рой Каттер. — Ты за одну ночь и один выстрел заработал семь с половиной месяцев жалованья. Сколько тебе нужно таких ночей, чтобы выйти в ноль?

Каспар посчитал.

Дефицит шестнадцать восемьсот в месяц. Сорок две пятьсот покрывает два с половиной месяца.

— Пять таких ночей в год, — сказал он. — Каждый год. Бессрочно.

— Ну вот, — сказал Каттер. — Теперь ты понял, как живут наёмники.

* * *

Далия Ферро подошла к нему вечером в ангаре, где Лея Тонг с двумя техниками уже вскрывала привезённый PPC.

— Двести тысяч, — сказала Ферро, кивая на ствол.

— По прейскуранту.

— И Каттер поставит его себе на Warhammer.

— Поставит.

— А мне, — сказала Далия Ферро, — нужен второй тепловой контур на Rifleman. Тридцать две тысячи. Из них шестнадцать мои.

Каспар посмотрел на неё.

— Из шестисот семидесяти в ремонтный фонд уйдёт около двухсот восьмидесяти, — сказал он. — Каттер вчера считал при мне. Ремонтный фонд по контракту тратится по решению командира.

— Я знаю, как он тратится, — сказала Ферро. — Он тратится на то, что сломалось, а не на то, что работает плохо. Мой контур работает. Просто хуже на восемнадцать процентов.

— Далия.

— Что?

— Восемнадцать процентов второго контура — это, по машине в целом, около трёх с половиной единиц тепла в цикл, — сказал Каспар. — В ночь на девятнадцатое вы через сорок секунд перешли на одно орудие. С исправным контуром вы работали бы двумя ещё минуты полторы.

Ферро молчала.

— Скажите это Каттеру именно так, — сказал он. — Не «мне нужен ремонт». А «в ночь на девятнадцатое я потеряла полторы минуты работы вторым стволом». Это одна и та же просьба, но вторая формулировка стоит тридцать две тысячи, а первая — ничего.

Далия Ферро долго на него смотрела.

— Юрист, — сказала она наконец, но сказала это уже совсем другим тоном.

Контур ей поставили в феврале.

* * *

Ракеты Каспар оставил себе на память в другом смысле.

Он пришёл в ангар ночью, когда там была только Лея Тонг, и положил перед ней на верстак один извлечённый из лотка снаряд LRM-5.

— Посмотрите на маркировку.

Лея взяла, повертела, поднесла к лампе.

И перестала двигаться.

— Где ты это взял?

— Из лотка Vindicator. Двенадцать штук, все одинаковые.

Она положила ракету и сняла перчатки.

— Рейн. Ты понимаешь, что это?

— Заводское снаряжение.

— Это не просто заводское, — сказала Лея Тонг. — Смотри. Три группы. Первая — номер партии. Вторая — дата снаряжения: тридцать восьмая неделя сорок третьего года. Это полтора года назад. Третья — вот эта, из четырёх знаков, — это код приёмки.

— Чьей приёмки?

— Военной, — сказала она. — Гражданские партии кодом приёмки не маркируются, им незачем. Такой код ставят, когда партия принимается по государственному заказу. Лиранскому.

Каспар очень медленно сел на ящик.

— В Периферии не снаряжают ракеты на заводе, — сказала Лея. — В Периферии их переснаряжают вручную из чего попало, и это видно с двух метров: кустарная обжимка, неровный шов, никакой маркировки. А это, — она постучала ногтем по корпусу, — сошло с линии на лиранском предприятии полтора года назад, было принято военной приёмкой и попало в лоток машины, которая позавчера стреляла по зерновому терминалу Хальденбрука.

— Партия может быть украдена.

— Может, — сказала Лея. — Одна ракета может быть украдена. Двенадцать штук одной партии в одном лотке — это не кража. Это поставка.

* * *

Он отправил запрос на следующий день, через станцию гиперимпульсной связи, класс «B», сорок два к-била за сто слов.

Адресат: Кредитный дом Донегала, представительство на Галатее, И. Хоффман.

«Хоффман. Рейн, договор 44-0838. Запрос не по кредиту, по второй линии — внештатная оценка. На Хальденбруке (Периферийная марка) захвачен боекомплект LRM-5 заводского снаряжения, партия и код приёмки прилагаются отдельным блоком. Прошу установить: конечного получателя партии по документам, дату и порт отгрузки, страховщика груза. Готов оформить как оценочное заключение по вашей форме, если это упростит вам процедуру. Оплата не требуется. Требуется ответ. Р.»

Девяносто шесть слов и один блок цифр.

Прецептор Крейг принял, ввёл, посчитал.

— Сто шестьдесят восемь к-билов, — сказал он. — Четыре сотни: цифровой блок считается как текст.

Каспар заплатил.

Он выходил на мороз, застёгивая куртку, когда Йохан Крейг сказал ему в спину, ровным голосом человека, который просто вспомнил что-то:

— Молодой человек. Вы третий за одиннадцать лет, кто отправляет отсюда запрос о происхождении боеприпасов.

Каспар остановился в дверях.

— А первые два?

— Первый — офицер планетарной милиции, в тридцать девятом, — сказал прецептор. — Он не получил ответа.

— А второй?

Йохан Крейг посмотрел на него поверх терминала.

— Второй — это я, — сказал он. — В сорок втором. Я тоже не получил ответа. Но я, в отличие от вас, отправлял по официальному каналу ComStar, а вы отправляете в банк. — Он чуть склонил голову. — Возможно, у вас получится. Банки любопытнее нас.

Он вернулся к работе.

— Приходите, если получится, — сказал он, не поднимая глаз. — Мне интересно.

Глава 4. Зерновая пыль

Двух техников планетарной милиции привезли третьего февраля, и одна из них оказалась сестрой убитого.

— Марья Хейккинен, — сказала она, протягивая руку. — Тимо был мой брат.

Ей было двадцать шесть, она работала в ремонтных мастерских северного терминала одиннадцать лет, с пятнадцати, и держалась так, будто её сейчас будут выгонять и она заранее знает почему.

— Мне сказали, что можно подать двоим от милиции. Я подала. — Она смотрела прямо. — Мне сказали, что это может выглядеть как... как будто мне дали за брата. Я хочу сразу сказать, что мне не дали. Я сдавала общий отбор, там было девять человек.

— И как сдали? — спросила Лея Тонг.

— Первой.

— Тогда какие вопросы.

Вторым был Ристо Ланкинен, сорока семи лет, механик портовых погрузчиков, спокойный до полной неподвижности. Он за первую неделю не сказал десяти слов, зато на четвёртый день сам нашёл трещину в тяге Scorpion, которую пропустили при двух осмотрах.

Обучение шло по вечерам, в ангаре, четыре раза в неделю. Лея вела его всерьёз, с программой и с зачётами, и на второй неделе объяснила почему.

— Через семнадцать месяцев мы улетим, — сказала она. — На этой планете останется корпус Vindicator, который они внесут в реестр, и всё. Если у них не будет двух человек, умеющих его хотя бы не угробить, то через три года у них не будет ничего.

— Тебе-то что? — спросил Каспар.

Лея посмотрела на него.

— Мне сорок один год, — сказала она. — Я двенадцать лет летаю с этими семью машинами и знаю их лучше, чем знала когда-нибудь кого-нибудь. Мне иногда хочется, чтобы после меня где-нибудь что-нибудь осталось. Не мех. Просто чтобы кто-то умел то, чему я его научила.

Она вернулась к работе.

— Не пересказывай это в кают-компании, — добавила она. — Меня засмеют.

* * *

Февраль дал минус тридцать один и ветер, при котором зерновая пыль шла горизонтально.

Каспар отстоял в этом месяце сто двадцать четыре часа и получил два письма.

Первое было от Ксении, отправленное с Атреуса восемнадцатого ноября, то есть за полтора месяца до того, как он вообще прилетел на Хальденбрук.

«Каспар. Атреус, 212-е авиакрыло, вторая эскадрилья. Машина — Sparrowhawk, тот же тип, что учебный, но боевой и злее. Налёт двадцать девять часов за два месяца, это много. Командир эскадрильи женщина, зовут Тарья, ей сорок, она лучший пилот из всех, кого я видела. Она сказала, что я хорошо чувствую машину и плохо чувствую строй, и она права. Живу в общежитии на восемь человек. Атреус огромный и мне тут не нравится. Пиши, но я не всегда отвечу быстро, у нас лимит по классу B на человека. К.»

Он прочитал это четыре раза и понял, что она отвечает на письмо, которого он ещё не писал, — на то, что он отправил ей с Галатеи в конце октября.

Их переписка была рассинхронизирована на шесть недель в каждую сторону и никогда уже не синхронизируется. Каждый отвечал на то, что другой чувствовал полтора месяца назад. Это было похоже на разговор через очень длинную комнату, где ты слышишь эхо своего вопроса позже, чем чужой ответ.

Второе письмо было из Кредитного дома Донегала и состояло из одной строки.

«Запрос принят в работу. Срок исполнения не гарантирую. Хоффман.»

* * *

Взрыв произошёл двадцать шестого февраля в шестнадцать десять, когда только начинало темнеть.

Каспар стоял на посту у космопорта и увидел его раньше, чем услышал: над северным терминалом поднялся плоский белый купол, за ним — второй, выше и медленнее, и только потом пришёл звук, глухой и двойной.

Через четыре секунды повалило чёрное.

— Терминал! — Голос Марики Столл в эфире сорвался. — Второй элеватор! Он... его нет!

— Столл, доложи по форме, — сказал Каттер.

— Я не могу доложить по форме! Тут людей выносит!

* * *

Элеватор номер два северного терминала Хальденбрука представлял собой бетонную башню сорока двух метров с шестью силосными ячейками и галереей транспортёров поверху.

Зерновая пыль в замкнутом объёме взрывается. Это знали все на планете, об этом висели плакаты во всех помещениях терминала, и раз в год об этом проводили инструктаж под роспись.

В шестнадцать десять двадцать шестого февраля в галерее транспортёров произошло воспламенение взвеси. Первый хлопок сорвал кровлю и выбил переходы. Второй — уже в самих ячейках, куда через разрушенные переходы пошёл огонь, — сложил северную стену башни внутрь.

В смене было тридцать восемь человек.

* * *

Barlow's Dragoons развернулись за одиннадцать минут, и это, как потом сказал Каттер, было единственным, что они за все восемнадцать месяцев сделали быстро.

Warhammer WHM-6R и Rifleman RFL-3N работали кранами: семьдесят и шестьдесят тонн с манипуляторами снимали и оттаскивали бетонные секции, которые не брал ни один портовый погрузчик. Centurion разбирал завал у восточного выхода. Firestarter Юсуфа Бея не пустили вообще, потому что четыре огнемёта рядом с горящим зерном — это не помощь.

Каспар получил свою задачу через двадцать минут, от Леи Тонг, а не от Каттера.

— Твоя машина двадцать тонн, — сказала она в эфир. — У тебя удельное давление на грунт втрое меньше, чем у Ферро. Западный сектор — там подвал с сушильными камерами, там перекрытие держится на честном слове, и там, по словам сменного, четверо. Ферро туда нельзя, она провалится и накроет их.

— Понял.

— Каспар. — Пауза. — Если пойдёт вниз — прыгай. Не думай, прыгай.

Он ходил там час сорок.

Двадцать тонн на плите, которая под шестьюдесятью сложилась бы сразу; ступать по осевой линии балок, которые он нашёл на плане, полученном у Марьи Хейккинен по радио; поднимать манипулятором секции по двести-триста килограммов и класть их, а не бросать.

Он вытащил троих.

Четвёртый был под сушильной камерой, и его достали через шесть часов, когда стянули камеру тросами, и он был уже мёртв.

* * *

Погибли четырнадцать человек.

Ещё девять получили ожоги, из них двое тяжёлые. Северный терминал встал: из шести силосных ячеек уцелели две, транспортёрная галерея не подлежала восстановлению, погрузочный фронт был засыпан на треть.

Barlow's Dragoons потеряли одного человека: рядовой пехотного взвода Айк Ольсен, тридцати одного года, работавший на разборе восточного завала, получил секцию перекрытия при повторном обрушении и умер на месте.

Второй мертвец Каспара на этой планете. Этого он видел.

* * *

Официальное заключение комиссии вышло девятого марта, через одиннадцать дней.

Причина: воспламенение зерновой пыли в галерее транспортёров вследствие перегрева подшипникового узла приводного барабана транспортёра Т-4. Подшипник выработал ресурс, замена была запланирована на март. Виновных нет, есть халатность в организации графика планово-предупредительных работ. Ответственный — начальник службы эксплуатации терминала, объявлен выговор.

Ущерб: двадцать девять миллионов четыреста тысяч к-билов.

Страховое возмещение: двадцать шесть миллионов сто.

* * *

Каспар прочитал заключение дважды и на второй раз остановился на цифре.

Двадцать девять миллионов четыреста.

Годовой консолидированный бюджет Хальденбрука — двадцать два миллиона.

Один элеватор стоил больше, чем весь бюджет планеты.

Он сходил в кают-компанию, налил чаю, вернулся и сел за расчёт, потому что не мог иначе.

Через два часа он понял, что для расчёта ему не хватает трёх вещей, и что все три — публичные.

* * *

Земельное управление Хальденбрука публиковало годовой отчёт о заготовке. Тоннаж урожая по континентам, тоннаж, принятый на элеваторы, тоннаж переходящего остатка. Бумажная брошюра, тираж триста экземпляров, двенадцать к-билов.

Портовая администрация публиковала годовой отчёт о грузообороте. Тоннаж вывезенного по категориям груза. Тоже брошюра, тоже триста экземпляров, восемь к-билов.

Казначейство публиковало приложение к бюджету — раздел «Непрофильные доходы», где отдельной строкой шли поступления от страховых возмещений. Это лежало в открытом доступе, потому что бюджет мира является публичным документом по лиранскому законодательству о планетарном самоуправлении.

Три документа. Три разных ведомства. Три разных издания, выходящих в разные месяцы, свёрстанных в разных форматах и никогда не лежавших на одном столе.

Каспар купил все три за одиннадцать лет — с тридцать четвёртого по сорок четвёртый — и потратил на это двести шестьдесят к-билов и три недели.

Он сводил их в тетради, вручную, по годам, в четыре колонки.

* * *

Балансовое уравнение было простое и знакомо любому, кто когда-нибудь считал склад.

Урожай + переходящий остаток прошлого года = вывоз + внутреннее потребление + переходящий остаток текущего года + потери.

Внутреннее потребление на Хальденбруке было величиной устойчивой: восемь миллионов человек, норма известна, отклонения в пределах процента. Всё остальное бралось из трёх брошюр.

В четырёх годах из одиннадцати уравнение сошлось.

В семи — нет.

Разница шла всегда в одну сторону: вывоз плюс потери превышали то, что физически существовало на планете. На один и семь десятых процента в тридцать шестом. На два и три в тридцать восьмом. На один и одну в сороковом. На три и восемь в сорок втором.

На четыре и два — в сорок четвёртом, ещё до взрыва.

Каспар посмотрел на эти семь чисел очень долго.

Потом взял второй лист и выписал рядом годы, в которые на Хальденбруке случались налёты или крупные аварии на объектах хранения.

Тридцать шестой. Тридцать восьмой. Сороковой. Сорок второй.

Четыре из четырёх.

* * *

Три и восемь десятых процента от годового зернового оборота Хальденбрука составляли, по его расчёту, около одиннадцати миллионов к-билов.

Механика была очевидна до унизительности.

Партия зерна декларируется на экспорт, отгружается и уходит с планеты — это видно в отчёте порта. Та же партия одновременно числится принятой на хранение на элеваторе — это видно в отчёте земельного управления. Потом объект горит или его грабят, и партия списывается как утраченная и предъявляется страховщику — это видно в бюджете.

Одно зерно продано дважды: покупателю и страховщику.

Чтобы это увидеть, нужно было положить рядом три брошюры общей стоимостью двадцать четыре к-била в год.

Одиннадцать лет их никто не клал.

* * *

Он пошёл к Крейгу.

Прецептор Йохан Крейг выслушал его, не перебивая, двадцать две минуты, потом попросил показать тетрадь и читал её ещё девятнадцать.

Потом встал, открыл шкаф и достал одиннадцать блокнотов.

— Мои квартальные заметки, — сказал он. — Я веду их с тридцать четвёртого. Отправляю на Терру раз в квартал. Мне никто ни разу не ответил, и, если честно, я подозреваю, что их никто не читает.

Он положил блокноты на стол.

— Тридцать шестой год: администрация запрашивает у нас классифицированный канал для переписки со страховщиком. Тридцать восьмой: после налёта портовая администрация в течение девяти дней отправляет одиннадцать сообщений класса «А» — это, для понимания, около двадцати тысяч к-билов, — все одному адресату на Танхаузер. Сороковой: то же самое, семь сообщений. Сорок второй: четырнадцать.

— А в этом году?

— Двадцать седьмого февраля, — сказал Крейг. — На следующий день после взрыва. Шесть сообщений класса «А». Тот же адресат.

Он сел.

— Молодой человек. Я одиннадцать лет записывал это в блокнот. Мне не приходило в голову сложить это с чем-нибудь ещё. — Он снял очки и посмотрел на них на просвет, как смотрят, когда не хотят смотреть на собеседника. — Вы понимаете, что вы мне сейчас сообщили? Вы сообщили мне, что я одиннадцать лет вёл половину доказательства.

— А кто адресат?

— Я не имею права раскрывать содержание и адресатов сообщений, — сказал прецептор Крейг. — Это устав, и он единственное, что у меня есть. — Он надел очки. — Но я имею право отвечать на вопрос, является ли адресат физическим или юридическим лицом. Юридическим.

— Торговым?

— Страховым, — сказал Йохан Крейг.

* * *

Каттера он нашёл вечером двадцать восьмого марта, в кабинете два на три, и выложил всё за одиннадцать минут.

Майор Рой Каттер слушал, глядя в стол.

Потом сказал:

— Нет.

— Что нет?

— Нет, Рейн. — Он поднял голову. — Я не буду этим заниматься, и ты не будешь.

— Четырнадцать человек.

— Четырнадцать человек погибли от перегретого подшипника, — сказал Каттер. — Так написано в заключении комиссии. Ты хочешь сказать, что подшипник кто-то испортил?

— Я не знаю.

— Вот именно. Ты не знаешь. Ты знаешь, что три брошюры не сходятся на три процента. — Он подался вперёд. — Теперь послушай, что знаю я. У меня семь машин, тридцать человек и пятнадцать месяцев на планете, где вся власть, вся дорога, весь порт и вся связь принадлежат людям, которых ты собираешься обвинить. Я не смогу купить топливо. Я не смогу вывезти раненого. Я не получу третий платёж по трофею в июле, и ты не получишь свои сорок две тысячи.

— Значит, ничего не делать?

— Значит, дожить до июня сорок шестого, — сказал Каттер, — получить деньги, улететь и уже с борта отправить куда следует всё, что ты насчитал. Это не трусость, Рейн. Это последовательность действий.

Каспар молчал.

— Ты думаешь, я не понимаю, — сказал майор уже тише. — Я тридцать лет в деле. Я видел это четыре раза. Знаешь, чем это кончалось?

— Чем?

— Тем, что подразделение оказывалось виновато, — сказал Рой Каттер. — Всегда. Всегда находилось, что наёмники плохо охраняли, наёмники опоздали, наёмники превысили. Мы чужие, у нас нет здесь ни одного человека, который за нас вступится, и мы улетаем. Идеальный виноватый.

Он откинулся.

— Держи тетрадь при себе. Не показывай никому. Не запрашивай больше документов в управлениях — тебя уже заметили, я тебе это гарантирую. И дотяни до июня сорок шестого.

* * *

Его заметили через шесть дней.

Приглашение пришло на имя «пилота К. Рейна, Barlow's Dragoons», за подписью портового администратора Лукаса Вейде, и было составлено так вежливо, что от этого делалось противно.

Вейде оказался лет пятидесяти, крупный, с хорошим лицом и очень хорошим кабинетом — единственным тёплым помещением, которое Каспар видел на Хальденбруке, кроме станции ГИС.

— Вы покупаете наши отчёты, — сказал он, наливая чай.

— Они в открытой продаже.

— Разумеется, в открытой. — Вейде поставил чайник. — За одиннадцать лет отчёт о грузообороте купили сорок один раз. Тридцать восемь из них — библиотеки, статистическое управление Тарканы и два университета. Три раза — частные лица. Из этих трёх один — вы.

Он улыбнулся.

— Мне просто любопытно. Молодой наёмник, двадцати лет, тратит двести шестьдесят к-билов на статистику зернозаготовки за одиннадцать лет. Зачем?

Каспар подумал ровно секунду.

— Я внештатный оценщик Кредитного дома Донегала, — сказал он и положил на стол карточку корреспондента, которую Хоффман выдала ему на Нью-Олимпии и которая до этого дня ни разу не пригодилась. — Банк интересуется региональными рынками. Я отправляю обзоры. Мне платят три тысячи за заключение.

Он смотрел Вейде в лицо и видел, как тот пересчитывает.

— Банк, — повторил Лукас Вейде.

— Банк.

— И что вы им пишете?

— Что зерновой оборот Хальденбрука устойчив, а страховая нагрузка на бюджет высокая, — сказал Каспар. — Это, в общем, всё, что можно написать по трём брошюрам.

Вейде посмотрел на него ещё несколько секунд.

Потом засмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Знаете, — сказал он, — а я решил было, что вы что-то ищете. Хорошо, что ошибся. Пейте чай, он у меня настоящий, с Оривы.

Чай действительно был хороший.

Каспар выпил чашку, поблагодарил и вышел на мороз, и уже на улице обнаружил, что у него мелко дрожат руки — впервые с той ночи, когда он развернул Vindicator одним выстрелом в мёрзлую землю.

Не от страха.

От того, что он только что соврал человеку в лицо и человек ему поверил, и от того, насколько легко это оказалось.

* * *

Тем же вечером в ангаре Лея Тонг заканчивала перебирать привод правой руки Warhammer, на который поставили трофейный PPC.

Каспар держал фонарь.

— Ты был у Вейде, — сказала она из-под кожуха.

— Был.

— И?

— И я ему соврал, и он поверил.

Лея вылезла, села на ящик и вытерла руки.

— Тебе это не нравится.

— Мне это слишком понравилось, — сказал Каспар.

Она долго на него смотрела.

Потом сделала то, чего не делала за четыре месяца ни разу: положила ладонь ему на затылок, коротко, как кладут руку на голову ребёнку, и сразу убрала.

— Ложись спать, Рейн, — сказала Лея Тонг. — У тебя смена в шесть.

Он не пошёл спать.

Он поднялся в кубрик, достал тетрадь, открыл на чистой странице и написал сверху четыре слова:

Танхаузер. Страховое юридическое лицо.

Под этим он поставил дату и оставил остаток страницы пустым.

Глава 5. Свои

В Barlow's Dragoons было тридцать человек, и Каспар четыре месяца знал из них шестерых.

Это выяснилось в начале апреля, когда Каттер поставил его старшим по смене на северном посту и он обнаружил, что не помнит, как зовут командира приданной техники.

Он пошёл и выяснил, и на это ушло три недели, и это оказалось важнее всего, что он сделал на Хальденбруке.

* * *

Кормил всех Хиеронимус Пал, пятидесяти шести лет, кок и врач в одном лице, что смущало только новичков.

— Я двадцать два года был фельдшером в Лиранской гвардии, — объяснял он всем по очереди. — А потом мне сказали, что в наёмной роте на тридцать человек врач не окупается. Я сказал: хорошо, я буду ещё и готовить. Мне сказали: тогда окупается.

Готовил он плохо и лечил хорошо, и все делали вид, что наоборот, потому что так было веселее.

Ужин на «Ganymede» и на грунте всегда был в девятнадцать, и после ужина в кают-компании начиналось то, что в подразделении называлось разбором, а на деле было просто вечером. Карты, чай, споры. Приходили все, кто не в наряде, включая техников и пехоту, — в маленьком подразделении сословных перегородок не бывает, для них нет места.

Каспар начал приходить в апреле и первые четыре вечера просто слушал.

* * *

Сержант Микаэль Ортис командовал пехотным взводом и был единственным человеком в подразделении, которого мех-пилоты не воспринимали всерьёз.

Ему было тридцать девять. Он одиннадцать лет прослужил в регулярной пехоте Лиранского Содружества, ушёл в звании старшего сержанта после третьего ранения и с тех пор восемь лет ходил по наёмному рынку с одной и той же идеей.

Идея заключалась в том, что боевую машину можно убить руками.

— Не «повредить», — говорил он. — Убить. Двенадцать человек, сорок секунд и шесть килограммов взрывчатки в правильном месте.

— Микаэль, — сказал Стефан Лоу от карточного стола, — ты это говоришь четвёртый год.

— И буду говорить пятый.

— И на четвёртый год у тебя во взводе десять человек вместо тридцати двух.

— Потому что мне не дают тридцать двух, — сказал Ортис без всякой обиды. — Мне дают десять и говорят: сиди в транспортёре, охраняй периметр. Я и сижу.

Каспар поднял голову от кружки.

— Сержант. А если бы дали тридцать два?

Ортис посмотрел на него.

— Ты Рейн?

— Я Рейн.

— Мне про тебя Лея говорила, что ты лазишь везде с фонарём. — Он подвинул стул. — Слушай сюда.

* * *

Он разложил на столе солонку, две кружки и восемь спичек.

— Мех видит на восемьсот. Мех стреляет на пятьсот. Мех не видит ничего ближе ста восьмидесяти — там у него слепая зона по нижней полусфере, потому что оптика стоит на голове, а голова на одиннадцати метрах. Согласен?

— Согласен.

— Хорошо, ты первый пилот за восемь лет, кто согласился сразу. — Ортис передвинул спички. — Дальше. Мне не надо к нему подходить. Мне надо, чтобы он пришёл ко мне. Я сажаю двенадцать человек в застройку или в кустарник, в трёх точках, и жду. Он входит. Дальше моя задача — сорок секунд.

— Почему сорок?

— Потому что за сорок секунд он успевает сделать четыре шага, развернуться один раз и один раз выстрелить, — сказал Ортис. — За это время четверо от первой точки садятся ему на ноги. Двое — заряд на коленный привод, двое — прикрытие. Остальные восемь заняты одним: не дают ему никуда идти. Огонь по оптике, дым, всё, что угодно, лишь бы он крутился на месте.

— И сколько вы теряете?

Ортис не стал юлить.

— Из двенадцати — троих, если повезёт. Пятерых, если нет.

— Ради одной машины.

— Ради одной машины, — сказал сержант Микаэль Ортис. — Мех стоит от полутора миллионов. Пятеро моих стоят пятнадцать тысяч подъёмных вдовам. Это, Рейн, чудовищная арифметика, и она работает, и поэтому её не любят.

Он собрал спички.

— В регулярной пехоте это в уставе, — добавил он. — Раздел восьмой. Просто никто не тренирует, потому что тренировка выглядит унизительно: взрослые мужики ползут по грязи к железному истукану.

* * *

Каспар вывел Wasp на пустое поле в субботу, по договорённости с Каттером, и три часа стоял мишенью.

Взвод Ортиса работал по нему учебными: дымовые шашки, мешки с песком вместо зарядов, кричалки вместо выстрелов.

Первые два захода он их видел и разгонял.

На третьем они зашли из пылевой канавы, которую он на карте не отметил, потому что она была глубиной сорок сантиметров и на топосъёмке не читалась. Он обнаружил их, когда двое уже сидели на левой опоре и хлопали ладонями по броне колена.

На пятом заходе он не видел вообще ничего, потому что Ортис подпустил его к линии зернохранилищ и бросил перед ним три дымовые шашки, и тепловая картинка в дыму от горящего фосфора превратилась в сплошное белое пятно.

Он вылез из машины злой.

— Как вы вошли в канаву?

— Ночью, — сказал Ортис. — В два. Мы там лежали четырнадцать часов.

— Четырнадцать часов при минус двадцати?

— Двенадцать по два часа, посменно. — Сержант пожал плечами. — Рейн, это и есть моя работа. Мех воюет четыре минуты. Пехота воюет четырнадцать часов и потом четыре минуты.

Каспар посмотрел на его людей.

Их было десять, все грязные, все довольные, и самому младшему было лет девятнадцать.

— Сержант, — сказал он. — Я хочу это повторить. Раз в месяц. Со мной и с любым, кого вы уговорите.

Ортис долго на него смотрел.

— За восемь лет, — сказал он, — ты второй.

— А первый?

— Первый был капитан в Двенадцатом Донегальском полку, — сказал Ортис. — Он погиб в тридцать девятом. — Он протянул руку. — Ладно, пилот. Раз в месяц.

* * *

Эмиль Драгович командовал Vedette номер один и служил в Barlow's Dragoons двадцать два года.

Ему было пятьдесят три, он пришёл сюда при третьем командире, до Каттера, и он вёл тетрадь.

Тетрадей на самом деле было девять, все одинаковые, все в клеёнчатых обложках, и он держал их в ящике под койкой.

— Расход боеприпасов, — сказал он, доставая четвёртую. — С двадцать третьего года. Каждый бой, каждый выстрел, кто стрелял, из чего, сколько попало.

— Зачем?

— Затем, что если этого не делать, то через двадцать лет никто не помнит, сколько мы потратили и на что. — Драгович листал. — Вот, смотри. Тридцать первый год, Тапиока. Контракт разорван нанимателем на шестом месяце. Знаешь почему?

— Нет.

— И никто не знает, — сказал Драгович. — В официальной справке — «по соглашению сторон». А на деле мы за пять месяцев отстреляли годовой лимит боеприпасов, потому что тогдашний командир, майор Штейнбок, любил наступать. Наниматель посчитал, ужаснулся и выкупил нас из контракта, чтоб мы уехали.

Он перевернул несколько страниц.

— А вот сорок первый. Второй разрыв. Тут интереснее.

— Что там?

— Там мы правильно отработали контракт, — сказал Эмиль Драгович, — и наниматель обанкротился. Мы получили сорок процентов и уехали в долг. Каттер после этого взял «Ganymede» в закладную, чтобы расплатиться с людьми. С тех пор мы платим сорок одну тысячу в месяц и будем платить ещё девять лет.

Каспар посмотрел на тетради.

— Господин Драгович.

— Эмиль.

— Эмиль. У вас двадцать два года выписок по расходу. Вы когда-нибудь считали, сколько подразделение получило трофеями за эти двадцать два года?

Драгович замер.

Потом медленно закрыл тетрадь.

— Нет, — сказал он. — Я считал только расход.

— Посчитайте приход.

— Зачем?

— Затем, что если приход за двадцать два года меньше, чем платежи по «Ganymede» за девять, — сказал Каспар, — то весь ваш бизнес устроен неправильно, и это можно доказать на бумаге.

Драгович сидел неподвижно секунд десять.

— Мальчик, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что ты сейчас предложил мне доказать, что я двадцать два года занимаюсь ерундой?

— Да.

— Хорошо, — сказал Эмиль Драгович. — Я посчитаю.

Он ушёл, унося тетради под мышкой, и Каспар слышал, как он бормочет что-то себе под нос уже на лестнице.

* * *

Прит Наранг водил Centurion CN9-A и почти не разговаривал.

Каспар подсел к нему в ангаре, когда тот один менял бронеплиту на левом борту — ту самую, которую снесли девятнадцатого января.

— Помочь?

— Не откажусь.

Плита весила сто десять килограммов и ставилась в неудобном месте. Работали молча минут сорок.

— Лея сказала, у тебя кредит на восемьсот тысяч, — сказал наконец Каспар.

— Было восемьсот. — Наранг затянул болт. — Сейчас девятьсот шестьдесят.

— Сколько лет платишь?

— Семь.

Каспар посчитал в уме и не стал озвучивать.

— Не считай, — сказал Наранг, не поворачиваясь. — Я сам посчитал в тридцать девятом. Я плачу четырнадцать процентов, у меня выходит десять шестьсот в месяц, а плачу я в среднем шесть. Разница капает. Я никогда его не закрою.

— И что?

— И ничего. — Он взял следующий болт. — Я работаю, ем, у меня есть койка и машина. Когда я умру, банк заберёт Centurion и закроет договор, и моей сестре на Гесперусе ничего не останется, но ей ничего и так не оставалось.

Он наконец обернулся.

— Ты сейчас думаешь, что с тобой так не будет.

— Я не думаю.

— Все думают, — сказал Прит Наранг. — Я тоже думал. У меня в двадцать три года была тетрадка и план на семь лет. — Он усмехнулся, впервые. — План, между прочим, был хороший. Просто в тридцать восьмом мне отстрелили руку у машины, ремонт стоил двести восемьдесят, и весь план кончился за одну неделю.

Он вернулся к плите.

— Ты, говорят, умный, — сказал он в металл. — Тогда запомни от меня одну вещь, я больше повторять не буду. План на семь лет — это не план. Это ставка. У тебя должен быть план на семь недель, а всё остальное — резерв на ремонт.

* * *

Юсуф Бей был единственным в подразделении, кто ничего не должен.

Ему было тридцать четыре, он водил казённый Firestarter FS9-H, получал две тысячи четыреста и не имел ни машины, ни кредита, ни закладной, ни вообще какого-либо имущества, кроме двух сумок.

Каспар долго не решался спросить и спросил в апреле, когда они стояли в одну смену.

— Юсуф. Можно личный вопрос?

— Про вариант «А»?

— Про вариант «А».

Бей засмеялся в эфире.

— Все спрашивают. Обычно к концу первого года. Ты продержался четыре месяца, это рекорд.

Он помолчал.

— Мне было двадцать два, — сказал он. — Академия Сарны, я оттуда родом. Кредит миллион сто. Я отходил три года на своём Vindicator, платил, не спал, считал каждый выстрел. В тридцать четвёртом на Уркумбе мне его сожгли. Целиком, до реактора. Я вышел с катапульты, а машина осталась в поле.

— Страховка?

— Страховка была на банк, — сказал Бей. — Банк получил своё и закрыл договор. Я остался ноль: ни долга, ни меха. И вот тут, Рейн, я две недели сидел и думал, и надумал.

— Что?

— Что мне никогда в жизни больше не было так легко, как в те две недели.

Он замолчал надолго.

— Я мог взять новый кредит, — сказал он потом. — Мне давали. Я посчитал и понял простую вещь: пилот со своей машиной получает восемь тысяч аренды и отдаёт двадцать две. Пилот без машины получает две четыреста и не отдаёт ничего. Формально я беднее. Фактически у меня в конце месяца остаётся тысяча девятьсот, а у тебя — минус шестнадцать восемьсот.

— У меня будет актив.

— У тебя будет актив, — согласился Юсуф Бей. — Через двадцать три года. Если ты доживёшь и если его не сожгут. — Он помолчал. — Я не отговариваю, Рейн. Я объясняю, почему я не завидую. Ты покупаешь будущее в рассрочку. Я его не покупаю совсем и трачу настоящее. Мы оба платим, просто разным.

— А если тебе однажды предложат машину?

— Бесплатно?

— Не бесплатно. В долю.

Бей помолчал.

— В долю — это другое, — сказал он наконец. — В долю — это не кредит. В долю я бы пошёл. — Он усмехнулся в эфире. — Ты меня сейчас вербуешь, что ли?

— Пока нет.

— «Пока», — повторил Юсуф Бей. — Ладно. Запомню.

* * *

Стефан Лоу держал подразделение в вертикальном положении, и никто, включая его самого, этого не осознавал.

Ему было тридцать семь, он водил Shadow Hawk SHD-2H, стрелял средне, ходил хорошо и обладал единственным по-настоящему редким талантом: он умел вовремя сказать глупость.

Когда Ферро орала на техников, Лоу говорил глупость. Когда после взрыва на элеваторе четыре дня никто не разговаривал за ужином, Лоу три вечера подряд рассказывал историю про свою тётку и таможню на Ирианe, всё длиннее и всё неправдоподобнее, пока на четвёртый вечер Марика Столл не сказала «да заткнись ты» — и все засмеялись, и стало можно жить дальше.

— Он у нас вместо капеллана, — объяснил Драгович. — Штатным расписанием не предусмотрен.

Марике Столл было двадцать три, она водила Locust LCT-1V, была самой быстрой в подразделении и самой безрассудной, и Каттер держал её на коротком поводке.

— Он мне не даёт работать, — жаловалась она Каспару. — Я разведчик. Разведчик должен ходить далеко.

— Разведчик должен возвращаться.

— Ты говоришь как он.

— Марика, у тебя двадцать тонн, средний лазер и два пулемёта. Что ты сделаешь, если встретишь что-нибудь сорокатонное?

— Убегу.

— На чём? У Locust сто тридцать, у Griffin восемьдесят шесть, но у Griffin PPC на пятьсот сорок. Ты будешь убегать по прямой в его секторе одиннадцать секунд.

Столл открыла рот.

Потом закрыла.

— Ты противный, — сказала она.

Но на следующей неделе она пришла к нему с картой и попросила показать, как он считает мёртвые зоны, и они просидели над этим три вечера.

* * *

Ответ Ирины Хоффман пришёл двенадцатого апреля.

Класс «B», сто семнадцать слов.

«Рейн. По партии установлено. Изготовитель — предприятие Лиранского Содружества, приёмка государственная, 38-я неделя 3043. Партия отгружена по гособоронзаказу, в пути следования утрачена: транспорт потерян при инциденте в системе Далкейт, 11-я неделя 3044. Груз застрахован, возмещение выплачено грузополучателю в полном объёме. Остатки партии перешли по суброгации к страховщику — Лиранскому страховому обществу, Танхаузер. Дальнейшее движение остатков по документам не прослеживается. Обращаю внимание: указанный страховщик является держателем портового полиса Хальденбрука (сведения из открытых источников, реестр MRB). Оценочное заключение по вашей форме не требуется. Настоятельно рекомендую прекратить самостоятельные запросы по данной теме и не использовать в них статус корреспондента банка. Хоффман.»

Каспар прочитал это стоя, в помещении станции ГИС, при прецепторе Крейге, и на одиннадцати словах остановился.

Остатки партии перешли по суброгации к страховщику — Лиранскому страховому обществу, Танхаузер.

* * *

Он вышел на улицу и сел на ступеньку прямо в снег.

Схема, которую он строил полтора месяца, была неверна.

Он считал, что местные обманывают далёкого страховщика: продают зерно дважды, выставляют убыток, получают возмещение. Схема сходилась и была логична.

В ней была одна дыра, которую он не замечал, потому что не искал: страховщик, которого обманывают одиннадцать лет подряд, рано или поздно присылает проверку. Любой страховщик. Это его работа.

Этот не прислал.

Ни разу за одиннадцать лет.

А теперь оказалось, что тот же страховщик владеет боеприпасами, которые лежали в лотке машины, стрелявшей по зерновому терминалу Хальденбрука.

Каспар сидел в снегу и пересобирал всё заново.

После налёта тридцать восьмого года ставка по портовому полису выросла. После сорок второго — с ноль пяти до одного и восьми процента. Страховая сумма — сто сорок миллионов. Разница — два миллиона шестьсот в год.

Выплата по взрыву элеватора — двадцать шесть миллионов сто, единовременно.

Прирост премии — два и шесть в год, бессрочно.

Десять лет — и выплата отбита. Двадцать — и это чистые двадцать шесть миллионов сверху.

И клиент никуда не уйдёт, потому что мир, который трижды за десять лет горел, не возьмёт ни один другой страховщик.

Это была не мошенническая схема против страховщика.

Это была бизнес-модель страховщика.

* * *

Он пошёл к Далии Ферро, потому что к Каттеру идти было нельзя, а больше идти было не к кому.

Она выслушала его в ангаре, сидя на ящике, и не перебила ни разу.

Потом сказала:

— Ты соображаешь, что ты сейчас сказал?

— Соображаю.

— Нет, — сказала Ферро. — Ты сказал не «страховщик мошенничает». Ты сказал «страховщик покупает налёты». — Она смотрела на него в упор. — То есть кто-то платит пиратам за то, чтобы они приходили сюда раз в четыре года. Боеприпасами, потому что деньгами не заплатишь: деньги видно. Так?

— Так.

— И сколько это стоит?

— Партия LRM-5 в двенадцать залпов — тысяч восемьдесят по каталогу, — сказал Каспар. — А для страховщика она стоит ноль, потому что он получил её по суброгации: он уже за неё заплатил чужим возмещением.

Далия Ферро очень медленно провела ладонью по лицу.

— Рейн, — сказала она. — Пойдём к Драговичу.

— Зачем?

— Затем, что у него девять тетрадей за двадцать два года, — сказала Ферро. — И потому что я служу здесь одиннадцать лет и помню одну вещь, которую все забыли.

— Какую?

— В сорок первом мы разорвали контракт, потому что наниматель обанкротился, — сказала Далия Ферро. — А банкротом его сделало страховое общество, которое отказало ему в выплате.

Она встала.

— Пойдём. Я хочу посмотреть, как это общество называлось.

Глава 6. Шестьсот тридцать

Эмиль Драгович пришёл к Каспару восьмого мая, в семь утра, не спав вторую ночь, и положил перед ним лист.

— Двадцать два года, — сказал он. — Тридцать один контракт. Всё, что подразделение получило трофеями и продало, — в ценах реализации, не по каталогу.

Внизу листа стояла цифра.

2 410 000.

— А теперь вторая, — сказал Драгович и перевернул лист.

4 428 000. Платежи по закладной «Ganymede» за оставшиеся девять лет.

— За двадцать два года мы взяли трофеями два миллиона четыреста, — сказал он очень ровно. — И за следующие девять отдадим за корабль вчетыре с половиной. Я двадцать два года записывал, сколько мы стреляем, и ни разу не записал, сколько приносим.

Он сел на койку и стал смотреть в стену.

— Эмиль.

— Не надо, — сказал Драгович. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что это не моя вина. Это правда. Просто мне пятьдесят три, и я только что узнал, что двадцать два года вёл не ту тетрадь.

* * *

Далия Ферро нашла название страховщика в тот же день.

Оно лежало в четвёртой тетради Драговича, на странице за сорок первый год, вписанное между расходом боеприпасов и списанием двух гусеничных лент: «Наниматель не платит с 09.41. Причина — отказ страховщика в выплате по договору перевозки. Страховщик — ЛСО.»

ЛСО. Лиранское страховое общество.

Каттер выслушал их обоих молча.

Потом сказал:

— Далия, ты мне двенадцать лет говорила, что нас тогда обанкротил дурак-наниматель.

— Я так думала.

— А теперь?

— Теперь я думаю, — сказала Далия Ферро, — что нас обанкротила компания, которая через четыре года после этого написала полис для мира, где мы сейчас стоим, и вписала туда пункт про то, что наличие роты снижает ставку.

Каттер долго молчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Записи Драговича я забираю в сейф. Тетрадь Рейна тоже. Больше ничего не меняется: сидим до июня сорок шестого.

— Каттер...

— Я сказал, ничего не меняется, — повторил майор Рой Каттер и посмотрел на них. — Кроме одного. С понедельника начинаем учения. Полным составом, два раза в неделю. Мы четыре года не тренировались, потому что не могли себе позволить топливо. Теперь можем: у нас сто восемьдесят тысяч от Вирты.

— С чего вдруг? — спросила Ферро.

— С того, — сказал Каттер, — что если Рейн прав, то к нам однажды придут. И придут не за зерном.

* * *

Переделку Каспар придумал в апреле и три недели не решался предложить.

Устройство его машины было простое и безжалостное. Wasp WSP-1A: двадцать тонн, один средний лазер в правой руке — двести семьдесят метров, — одна пусковая SRM-2 с тонной боекомплекта, тоже двести семьдесят, шесть прыжковых двигателей на сто восемьдесят метров, две с половиной тонны брони, что для двадцати тонн почти предел.

Лучший стрелок выпуска на дальних дистанциях имел радиус поражения двести семьдесят метров.

А в ремонтном отсеке «Ganymede» с января лежала пусковая LRM-5, снятая с Vindicator, и её никуда нельзя было поставить, потому что ни на одной машине подразделения не было под неё свободной массы.

— Нет, — сказала Лея Тонг, когда он изложил.

— Вы даже не посчитали.

— Я посчитала в январе, — сказала Лея. — В тот же день, когда её привезли. Я всегда считаю, куда что можно поставить, это моя работа. — Она вытерла руки. — SRM-2 весит тонну, к ней тонна боекомплекта — итого две. LRM-5 весит две тонны, к ней тонна — итого три. Тебе не хватает тонны, а на двадцатитонной машине лишней тонны не бывает. Ты можешь взять её из брони или из прыжковых. Больше неоткуда.

— Значит, из прыжковых.

— Значит, из брони, ты хотел сказать? — Лея повернулась. — Нет? Хорошо, что нет. Броню я тебе резать не дам, у тебя её сорок единиц на всю машину, ты и так ходишь в жестянке.

— Прыжковых шесть, — сказал Каспар. — Каждый весит полтонны. Снимаем два — экономим тонну. Прыжок падает со ста восьмидесяти до ста двадцати.

Лея молчала.

— Это очень много, — сказала она наконец. — Сто восемьдесят — это через реку. Сто двадцать — это через забор.

— Я знаю.

— И ты теряешь SRM. Насовсем. У LRM-5 минимальная дистанция сто восемьдесят метров: ближе она не встаёт на курс. То есть внутри ста восьмидесяти у тебя останется один средний лазер и всё. — Она смотрела на него. — Ты понимаешь, что ты будешь голый в ближнем бою? Совсем? У тебя двадцать тонн, Каспар. К тебе кто угодно подойдёт на сто.

— А если не подойдёт?

— Что?

— Шестьсот тридцать метров, — сказал Каспар. — Максимальная дальность LRM-5. Сейчас у меня двести семьдесят. Я получаю в два и три десятых раза больше радиуса и двадцать четыре залпа по пять ракет.

Лея Тонг села на ящик и долго тёрла переносицу.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказала она. — Ты берёшь разведчик и превращаешь его в маленькую артиллерию, которая не умеет убегать.

— Я беру разведчик, который не умеет драться, и делаю из него то, что я умею.

* * *

Каттер согласился за одиннадцать минут и поставил условие.

— Пусковая стоит семьдесят тысяч по прейскуранту. Твоя доля в трофее — сорок две пятьсот. — Он писал на бумаге. — Ты берёшь долю железом вместо денег, и разницу — двадцать семь пятьсот — мы вычитаем из твоего довольствия по три тысячи в месяц.

— То есть я девять месяцев живу без карманных денег.

— То есть ты девять месяцев живёшь без карманных денег и с дальностью шестьсот тридцать, — сказал Каттер. — Работы Тонг сделает силами подразделения, это я тебе дарю. Точнее, это я дарю себе: мне нужна в роте хоть одна машина, которая достаёт дальше Ферро.

Он подписал наряд.

— И, Рейн. Если ты через месяц скажешь, что зря, я тебе верну SRM обратно и ничего не скажу.

* * *

Работали одиннадцать дней.

Снять два прыжковых двигателя из шести оказалось несложно; сложно было пересчитать балансировку, потому что мех с шестью соплами и мех с четырьмя приземляются по-разному, и Лея трижды переделывала настройки гироскопа.

Пусковую ставили в правый торс, на место SRM-2, но она была вдвое больше и не влезала: пришлось резать внутреннюю переборку и переносить два теплоотвода.

Марья Хейккинен и Ристо Ланкинен работали вместе с ними — это шло им в зачёт по программе, — и на девятый день Марья сделала то, чего не сделал никто: предложила вывести лоток боепитания не вниз, как на Vindicator, а вбок, через технический люк.

— У вас с этой стороны рука, — сказала она. — Если лоток снизу, вы при перезарядке в поле будете подставлять руку под лебёдку. У нас на элеваторе так же было с транспортёром Т-9, там мужику палец оторвало.

Лея посмотрела на схему.

— Она права, — сказала она. — Переделываем.

Марья Хейккинен покраснела до ушей и весь остаток вечера молчала.

* * *

Первое учение провели двенадцатого мая на плато к востоку от порта.

Каттер разделил роту: трое против четверых.

«Синие»: сам Каттер на Warhammer WHM-6R — семьдесят тонн, два PPC, из которых правый теперь трофейный, — Прит Наранг на Centurion CN9-A и Юсуф Бей на Firestarter FS9-H.

«Красные»: Далия Ферро на Rifleman RFL-3N с наконец исправным вторым контуром, Стефан Лоу на Shadow Hawk SHD-2H, Марика Столл на Locust LCT-1V и Каспар.

Сто девяносто тонн против ста семидесяти. Условия: сорок минут, площадка шесть на четыре километра, зачёт по системе учебной регистрации.

Ортис со своими десятью сидел на гряде и смотрел, потому что пехоту в учение не включили, и это его отдельно бесило.

* * *

Первые двенадцать минут Каспар не стрелял.

Он поднялся на восточный гребень — не на самый верх, а на два метра ниже, чтобы не торчать силуэтом, — и разложил на планшете дистанции.

Шестьсот тридцать.

Он смотрел на эту цифру и не верил ей. Всю жизнь его рабочая дистанция была чужой: он умел считать её для Griffin, для Trebuchet, для Phoenix Hawk — для машин, которые ему давали на день и забирали вечером. Теперь она была его.

В четырнадцать минут Centurion Наранга вышел из-за складок в пятистах восьмидесяти.

Каспар дал залп.

Пять ракет ушли с характерным чмоканьем, которого у SRM не было, и через две с половиной секунды легли: три попадания, два мимо. Система зарегистрировала повреждение левого борта.

— Это ещё что?! — Наранг в эфире.

— Рейн, — сказал Лоу с явным удовольствием. — Он теперь достаёт.

Каспар дал второй залп с шестисот десяти. Потом третий, сместившись на сорок метров вдоль гребня.

К девятнадцатой минуте Centurion был выведен из боя.

* * *

К двадцать третьей его убил Юсуф Бей.

Firestarter FS9-H — тридцать пять тонн, шесть прыжковых на сто восемьдесят метров, четыре огнемёта, два средних лазера, два пулемёта. Бей зашёл с юга, по руслу, которое Каспар отметил на карте как проходимое, но посчитал длинным.

Оно оказалось длинным ровно настолько, чтобы Бей прошёл его за четыре минуты и вышел в ста семидесяти метрах.

Сто семьдесят.

Каспар нажал на пусковую и не получил ничего: система блокировала пуск, потому что цель находилась внутри минимальной дистанции.

Он развернулся и пошёл — и обнаружил вторую половину сделки, которую заключил одиннадцать дней назад. Четыре прыжковых вместо шести. Сто двадцать метров вместо ста восьмидесяти. Он прыгнул на гребень и не долетел до перегиба тридцать метров, сел на открытом склоне и оказался ровно там, где Бею было удобно.

Дальше было двадцать секунд.

Средний лазер против двух средних лазеров, четырёх огнемётов и тридцати пяти тонн. Огнемёт не пробивает броню — огнемёт греет. Система показала ему рост температуры быстрее, чем он успел развернуться второй раз, и на шестнадцатой секунде отметила отключение реактора, а на двадцатой — поражение кабины.

— Готов, — сказал Бей в эфир, без злорадства. — Рейн, извини. Ты стоял очень удобно.

* * *

На разборе Каттер повесил на переборку схему.

— Рейн. Пятнадцать минут работы, две машины повреждены, одна выведена. Это лучший результат по огню за учение. — Он ткнул пальцем. — И одна из худших смертей, которые я видел за тридцать лет.

— Согласен.

— Не соглашайся, а слушай. Ты выстроил себе идеальную позицию для шестисот тридцати и не выстроил ни одного пути отхода для ста семидесяти. Ты знал, что у тебя нет ближнего боя. Ты сам это выбрал. И при этом ты сел на гребень, с которого есть ровно один спуск, и этот спуск ты потерял, когда снял два прыжковых.

— Я думал, что успею уйти по гребню.

— На девяноста семи километрах в час от Firestarter, который делает девяносто семь же и прыгает на сто восемьдесят? — Каттер покачал головой. — Нет, Рейн. Ты теперь не разведчик. Ты огневая точка. Огневая точка не уходит от угрозы — она стоит там, где до неё не дойдут, и её кто-то прикрывает.

Он обвёл на схеме две отметки.

— Столл. Где ты была?

— В четырёх километрах, — честно сказала Марика.

— В четырёх километрах, — повторил Каттер. — А Рейн стоял один, и его съели за двадцать секунд. Со следующего учения работаете парой. Он не сходит с точки, ты не отходишь дальше километра. Ясно?

— Ясно, — сказала Столл без всякого восторга.

— Марика.

— Что?

— Он на пятнадцать минут выключил Centurion, — сказал Каттер. — Один. Если ты его прикроешь, он на сорок минут выключит роту. Подумай об этом, прежде чем кривиться.

* * *

Ортис поймал Каспара вечером у аппарели.

— Пилот. Двадцать секунд.

— Знаю.

— Не знаешь. — Сержант сел на ящик. — Твой Бей зашёл по руслу, потому что решил, что там пройдёт. Он угадал. А теперь представь, что вместо Бея там иду я с десятью людьми. Я не угадываю. Я туда с вечера отправляю двоих, они лежат и смотрят, и в шесть утра я знаю про это русло всё: где сыпется, где вода, где тебя видно с гребня.

— И?

— И тебе нужен не второй мех, — сказал Микаэль Ортис. — Тебе нужны глаза. Мех — плохие глаза: он большой, он греется, его видно. Человек с биноклем в кустах — хорошие глаза, он ничего не стоит и живёт две недели на консервах.

Каспар посмотрел на него.

— Сержант, а вам за восемь лет хоть раз давали работать так, как вы хотите?

— Ни разу, — сказал Ортис.

— Тогда давайте попробуем. У меня со следующей недели три ночные смены.

* * *

Пришли они в ночь на двадцать девятое мая, в три ноль восемь.

Марья Хейккинен к тому времени два месяца обслуживала пассивную сеть терминала вместе с Ланкиненом и сделала одну маленькую вещь, о которой не доложила никому, потому что считала её очевидной: перенесла два датчика с ограды на крыши зернохранилищ, где выше и меньше пыли.

Именно они и сработали.

— Северо-восток, — Марика Столл на посту терминала. — Две отметки, идут быстро. Дистанция три двести. Не тормозят.

— Состав? — Каттер.

— Один средний, тридцать пять. Второй... не пойму, лёгкий, но быстрее меня.

— На воздушной подушке, — сказал Каспар. Он стоял на юго-западном углу, там же, где в январе. — Скорость сто сорок с лишним — это не мех.

— Что делают?

— Ничего, — сказала Столл. — Идут по дуге. Обходят периметр с востока.

Каттер молчал три секунды.

— Это разведка, — сказал он. — Всем: не преследовать. Столл, веди на дистанции, не приближайся. Рейн, ты на юго-западе, стой. Ферро, Лоу — на терминал.

* * *

Каспар развернул на коленях планшет.

Они шли по дуге вокруг периметра, с востока на юг, на дистанции от двух до трёх километров. Не приближались, не стреляли, не поворачивали к терминалу.

Они обходили.

Он посмотрел на карту и на линию их движения и понял простую вещь: если продолжить дугу, она замкнётся, и замкнётся она через юго-западный сектор, где стоял он.

Дальше он посчитал.

Дуга радиусом два восемьсот. Скорость среднего меха — судя по докладу Столл, около восьмидесяти. Значит, до его сектора — семь минут. Ховер идёт быстрее и уйдёт вперёд.

Единственное место, где дуга проходит через открытое поле без укрытий, — между старой водонапорной башней и линией зернохранилищ. Ширина прохода — четыреста метров. Расстояние от его точки до середины прохода — пятьсот девяносто.

Шестьсот тридцать.

— Каттер, — сказал он в эфир. — Прошу разрешения сместиться на двести метров на юго-восток.

— Зачем?

— Затем, что они через шесть минут пройдут через створ у водонапорной башни, и это единственное место, где я их достаю.

Пауза.

— Разрешаю, — сказал Каттер. — Один залп. Один, Рейн. Потом отходишь к ангарам, не ждёшь результата.

— Понял.

* * *

Он вышел на точку за четыре минуты и встал за бетонным основанием старой насосной, так, что над ним торчали только голова и правое плечо.

Ховер прошёл первым — низкий, быстрый, размытый, — и ушёл за зернохранилища раньше, чем Каспар успел бы что-нибудь сделать.

Средний вышел через сорок секунд.

Тридцать пять тонн, коробчатый корпус, короткие ноги, характерная широкая голова с двумя блоками оптики. Идёт ровно, не таясь.

Jenner JR7-D.

Машина Синдиката Драконис. Четыре средних лазера и пусковая SRM-4. Семьдесят пять шагом, сто девятнадцать бегом.

За девятьсот световых лет от ближайшего мира Синдиката.

Каспар взял упреждение на боковую скорость — цель шла поперёк, слева направо, километров восемьдесят в час, дистанция пятьсот девяносто, время подлёта ракет чуть больше двух секунд, значит, вынос точки прицеливания метров на сорок пять вперёд, — и дал залп.

Пять ракет.

Он не стал смотреть. Он развернулся и пошёл к ангарам, как было приказано.

Результат ему сообщила Столл через минуту, восторженным голосом:

— Два попадания! Он присел! Правая нога, он хромает!

— Не приближайся.

— Да не приближаюсь я!

Jenner ушёл на северо-восток, в пойму, вместе с ховером. Преследовать Каттер запретил.

* * *

То, что они оставили, нашли утром.

Ортис вышел со своими на рассвете и прочесал линию их движения — не потому, что приказали, а потому, что Каспар накануне сказал ему одну фразу: «Они шли ровно и не таясь. Люди так ходят, когда работают, а не когда прячутся».

В четырёх точках по дуге, на равном расстоянии друг от друга, в грунт были воткнуты короткие серые штыри с плоской головкой.

Ланкинен опознал их за десять секунд.

— Приводные маяки, — сказал он. — Посадочные. Такие ставят, когда сажают тяжёлый борт вне оборудованной площадки. Четыре штуки — это створ и две боковые.

— Дальность?

— Метров восемьсот от штыря. Работают на приём, спят, пока их не запросят с орбиты.

Каттер стоял над четвёртым штырём очень долго.

— Пятая точка должна быть, — сказал он наконец. — Четыре маяка — это неполный комплект. Нужен пятый, центральный.

— Пятый в поле не нашли, — сказал Ортис.

— Значит, он не в поле, — сказал Каспар.

Все посмотрели на него.

— Створ у них с северо-востока, — сказал он и повернул планшет. — Продолжите линию через четыре точки — она приходит не в поле. Она приходит в порт. Пятый маяк должен стоять внутри периметра.

Тишина стояла секунд восемь.

— Кто-то поставил его там за нас, — сказала Далия Ферро.

Глава 7. Пятый маяк

Периметр космопорта Хальденбрука прочёсывали три дня и ничего не нашли.

Ортис вывел всех десятерых и разбил территорию на квадраты по сто метров. Ланкинен с Марьей Хейккинен обошли ту же территорию с портативным приёмником, настроенным на диапазон посадочных маяков, и обошли дважды: днём и ночью, потому что ночью меньше помех от портового оборудования.

Восемь складов, три посадочные площадки, диспетчерская вышка, топливный парк, ремонтные боксы, водонапорная башня, четыре километра ограды, две трансформаторные будки и куча металлолома у восточного угла, лежащая там с тридцать девятого года.

Ничего.

— Его тут нет, — сказал Ортис на четвёртое утро. Он не спал две ночи и был этим доволен, потому что наконец занимался своим делом. — Либо он не работает, либо мы ищем не то.

— Он не может не работать, — сказал Ланкинен. — Приводной маяк спит, пока его не запросят, но он всё равно раз в сутки выходит на короткий контроль. Мы бы его поймали.

Каспар сидел на ящике и смотрел на схему порта, разрисованную квадратами.

— Значит, второе, — сказал он. — Мы ищем не то.

* * *

Он думал об этом всю следующую смену, шесть часов, стоя на юго-западном углу и глядя в темноту.

Логика была такая.

Все четыре маяка в поле воткнуты в грунт. Серые штыри с плоской головкой, спрятанные ровно настолько, чтобы их не заметил случайный человек, и не более. Их поставили ночью, за одну ходку, двумя машинами. Это диверсия.

Пятый должен стоять внутри охраняемого периметра, куда две машины не заходили и зайти не могли.

Значит, пятый ставили не они. Значит, его ставил кто-то, кто и так находится внутри.

А человек, который уже внутри, не будет втыкать в грунт серый штырь. Ему это незачем и это опасно: любой обход, любой техник, любая собака.

Каспар смотрел в темноту и думал: что бы сделал я?

Ответ пришёл в четвёртом часу, и от него стало холодно.

Я бы ничего не ставил.

Я бы взял то, что здесь уже стоит, и поменял бы настройку.

* * *

В шесть утра он поднял Ланкинена.

— Ристо. Что в порту излучает штатно?

Ланкинен, не проснувшись, начал перечислять:

— Диспетчерский комплекс. Курсоглиссадная система, она одна, на первой площадке. Приводная радиостанция дальнего привода. Ограничительные огни. Метеостанция. Ретранслятор портовой связи. Ещё маркерный маяк на водонапорной, он с семидесятых, его никто не выключал, потому что не знают, где выключатель.

— Стоп. Маркерный маяк.

— Ну да. — Ланкинен сел на койке. — Стоит на башне. Работает на приём и на передачу. Когда борт заходит на посадку, он ему подсказывает створ.

— Он на балансе порта?

— Он в реестре навигационного оборудования, с инвентарным номером, с годовой поверкой и с журналом обслуживания, — сказал Ристо Ланкинен и наконец окончательно проснулся. — О господи.

* * *

Водонапорную башню обесточили в семь сорок и полезли наверх втроём: Ланкинен, Марья и Каспар.

Маркерный маяк оказался серым ящиком сорок на шестьдесят, притянутым к площадке четырьмя болтами, с антенной-штырём и с наклейкой поверки, действительной до августа сорок шестого.

Ланкинен вскрыл кожух и минут пять молча смотрел внутрь.

— Ну? — сказал Каспар.

— Ничего не подкладывали, — сказал Ланкинен. — Всё родное. Плата шестьдесят четвёртого года, конденсаторы вздутые, паяно на заводе. — Он подсоединил тестер. — Меняли не железо. Меняли настройку.

— Какую?

— Рабочую частоту и код опознавания. — Ланкинен показал экран. — Смотри. По формуляру он должен работать на портовой частоте, код опознавания — «ХБР». По факту он работает вот на этой, и код у него — четыре цифры без буквенного префикса.

— Что это значит?

— Это значит, — сказал Ристо Ланкинен, — что для любого борта, заходящего на портовую систему, этого маяка не существует. Он молчит. А для того, кто знает частоту и код, он выдаёт центральный створ посадочной площадки с точностью до двух метров.

Марья Хейккинен смотрела на ящик и не говорила ничего.

* * *

Журнал обслуживания навигационного оборудования порта велся в электронном виде и хранился четыре года.

Каспару его показали через Вирту, за подписью Каттера, официальным запросом, на который ушли сутки: майор впервые с апреля сделал что-то по этой линии сам и сделал это громко, через администрацию, чтобы всё было в бумагах.

Запись нашлась на второй минуте.

«27.12.3044, 04:12. Оборудование: маяк маркерный, инв. № 08-114, водонапорная башня. Работы: регламентная проверка параметров, коррекция по результатам. Исполнитель: Хейккинен Т., техник 2 разряда, допуск НВ-3.»

Двадцать седьмое декабря сорок четвёртого. За четыре дня до того, как «Ganymede» сел на Хальденбрук.

Хейккинен Т.

Тимо Хейккинен, двадцати трёх лет, рядовой планетарной милиции, убит девятнадцатого января на посту номер четыре.

* * *

Марья читала эту строчку одиннадцать раз.

Каспар считал.

— Он не техник, — сказала она наконец. Голос у неё был совершенно ровный. — Он никогда не был техником. Он в милиции служил, у него срочная была, он в пятнадцать лет школу бросил.

— В журнале написано «техник второго разряда, допуск НВ-3».

— Значит, в журнале написана неправда.

— Марья.

— Не надо, — сказала она. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Что мой брат мёртв, что он не может ничего объяснить и что это очень удобно. Я не дура, господин Рейн, я одиннадцать лет работаю в мастерских.

Она сложила руки на столе, чтобы они не дрожали.

— Я хочу знать одно. Вы будете это проверять или вы это уже решили?

— Я буду это проверять, — сказал Каспар.

* * *

Проверка заняла два дня и опять состояла из сведения двух документов, которые никто никогда не клал рядом.

Первый: журнал обслуживания навигационного оборудования, где 27 декабря в 04:12 стоял Хейккинен Т.

Второй: постовая ведомость планетарной милиции за декабрь. Обычная бумажная ведомость, которую подписывает разводящий, и в которой у Хейккинена Т. с двадцать шестого по двадцать восьмое декабря стоял наряд на объекте «Тельт-3» — насосной станции в сорока одном километре к северу от порта.

Разводящий подписал. Смена сдана, смена принята.

Сорок один километр по зимней дороге — это полтора часа в одну сторону.

Третий документ Каспар нашёл сам, уже от жадности: пропускной журнал портовой проходной. Хейккинен Т. в декабре сорок четвёртого проходил через проходную дважды: третьего и одиннадцатого. Двадцать седьмого — нет.

Он положил три листа перед Каттером.

— Человека внесли в журнал, — сказал он. — Не пустили и не привозили. Внесли. Кто-то с правом редактирования взял мёртвую... — Он поправился. — Взял тогда ещё живую фамилию рядового милиции, у которого нет ни допуска, ни разряда, и подписал ею работу, которую делал сам.

— Почему именно его?

— Не знаю. Может быть, наугад. Может быть, потому что он с северного терминала и его в порту никто не знает в лицо.

Каттер смотрел на три листа очень долго.

— А через три недели, — сказал он, — этого рядового убивают на посту номер четыре во время налёта.

— Да.

— Ты хочешь сказать, что его убрали?

— Я хочу сказать, что не знаю, — сказал Каспар. — Он был на открытом и не успел уйти. Так гибнут постоянно. Я не буду делать из этого вывод, у меня нет ни одного основания.

— Правильно, — сказал Рой Каттер. — Не делай.

* * *

Настройку маяка сбросили в ночь на девятое июня.

Ланкинен обнаружил это в шесть утра, при контрольном замере: маркерный маяк на водонапорной башне работал на портовой частоте с кодом «ХБР», ровно как записано в формуляре.

— Дистанционно, — сказал он. — У него есть служебный канал для перепрошивки, я его вчера смотрел. Кто-то зашёл и вернул как было.

— Когда?

— По внутреннему счётчику — в два сорок.

Каттер собрал всех в кают-компании в семь.

— Значит, так, — сказал он. — Мы четыре дня лазили по башне, вчера сделали официальный запрос через администрацию, а сегодня ночью маяк вернули в норму. Это не совпадение. Кто-то очень внимательно смотрит, чем мы заняты.

— Мы всё сфотографировали, — сказала Ферро. — И параметры сняли, и журнал у нас на руках.

— У нас на руках фотографии ящика на башне, — сказал Каттер. — Любой юрист скажет, что мы сами могли перенастроить его и сфотографировать. Мы наёмники, Далия. Нам верят до тех пор, пока нам не нужно, чтобы поверили.

Он оглядел кают-компанию.

— Поэтому теперь по-другому. Всё, что мы делаем дальше, мы делаем открыто и в бумагах. Ортис.

— Здесь.

— Твой взвод снимается с внутренней охраны. С понедельника ты работаешь наружу: четыре точки наблюдения за пределами периметра, по два человека, сменами. Пиши мне, что нужно.

Ортис моргнул.

— Мне нужно двенадцать спальников, двенадцать комплектов оптики и разрешение не отвечать на вопросы портовой охраны.

— Пиши.

— Господин майор, — сказал Ортис очень серьёзно, — я восемь лет прошу дать мне работать наружу.

— Я знаю, — сказал Каттер. — Работай.

* * *

— Второе, — продолжил майор. — Дежурство меняем. С сегодняшнего дня на каждом посту не одна машина, а две, и одна из них всегда лёгкая.

— У нас семь машин и два поста, — сказала Ферро. — Это по четыре смены в сутки на человека.

— Это по четыре смены в сутки на человека, — согласился Каттер. — Топливо у нас есть, деньги Вирты я потрачу на это, и мне за это ещё придётся объясняться. Далия, я тридцать лет в деле. Я не знаю, придут ли они. Я знаю, что если придут, то придут на площадку с готовым створом, и до площадки им будет девятьсот метров.

Он повернулся к схеме.

— Столл, Рейн — пара. Ферро, Бей — пара. Лоу, Наранг — пара. Я хожу третьим и затыкаю дыры.

— А техника? — спросил Драгович.

— Техника рассредоточивается, — сказал Каттер. — Эмиль, я не хочу, чтобы четыре единицы стояли в одном парке. Один Vedette — на терминал, второй — к южным зернохранилищам, Scorpion — в порт, ховер — свободный.

Драгович кивнул и записал.

— И третье, — сказал майор. — Мы четыре месяца тренировались раз в неделю. Теперь три раза. Я хочу, чтобы к августу вы работали парами так, чтобы я мог за это не переживать.

* * *

Пара со Столл поначалу не работала совсем.

Проблема была не в тактике. Проблема была в том, что Марика Столл двадцати трёх лет от роду четыре года ходила разведчиком в одиночку и физически не умела ждать.

— Ты стоишь, — говорила она в эфир на третьем учении. — Ты просто стоишь. Двадцать минут. Мне скучно.

— Мне тоже.

— Тебе не скучно, ты считаешь.

— Я считаю, — согласился Каспар. — Марика, посмотри на своей карте квадрат три-эф.

— Смотрю.

— Что там?

— Овраг. Кустарник. Не пройдёт ничего тяжелее сорока тонн.

— А что стоит в квадрате три-джи?

Пауза.

— Ты, — сказала Столл.

— Я. На пятистах восьмидесяти от выхода из оврага. — Каспар смотрел в прицел. — Всё, что вылезет из три-эф, попадает в мою дальность и не попадает в свою. Мне не надо туда идти. Мне надо, чтобы кто-то загнал их в овраг.

Долгая пауза.

— То есть я загонщик, — сказала Марика Столл.

— Ты быстрее всех в роте на пятьдесят километров в час. Ты единственная, кто может заставить кого-то бежать туда, куда ему не надо.

Ещё пауза.

— Ладно, — сказала Столл совсем другим голосом. — А если он не побежит?

— Тогда ты вернёшься, и мы придумаем второе.

* * *

На шестом учении, двадцать первого июня, это сработало.

«Синие» — Каттер, Лоу и Наранг — заходили с востока, и Каттер на семидесятитонном Warhammer вёл их в лоб, потому что при двух PPC на пятьсот сорок метров он мог себе позволить идти в лоб на что угодно, кроме Ферро.

Столл вышла ему во фланг на ста двадцати девяти километрах в час, всадила в бок Наранга всё, что у неё было, — средний лазер и два пулемёта, то есть почти ничего, — и ушла на юг.

Наранг развернулся за ней.

Лоу пошёл прикрывать Наранга.

Каттер остался один в двухстах метрах впереди своей пары и обнаружил это через восемь секунд.

За эти восемь секунд Каспар с шестисот двадцати положил в него два залпа LRM-5, а Ферро с пятисот сорока — четыре снаряда AC/5 и два больших лазера с исправным вторым контуром.

Warhammer WHM-6R не разваливается от такого. Warhammer WHM-6R разворачивается и убивает того, кто это сделал.

Он развернулся на Ферро, потому что Ферро сделала больнее, и на этом всё кончилось: пока он разбирал Rifleman, Каспар положил ещё четыре залпа ему в спину, где брони меньше, и система зарегистрировала критическое поражение центральной секции.

— Ах ты ж, — сказал майор Рой Каттер в эфир, с искренним удовольствием. — Столл!

— Я!

— Ты укусила Наранга и убежала.

— Так Рейн сказал.

— Рейн сказал правильно, — сказал Каттер. — Разбор в девятнадцать. Всем спасибо, это первое учение за четыре года, где я умер.

* * *

Вечером в ангаре Лея Тонг проверяла лоток боепитания на его машине — тот самый, выведенный вбок по предложению Марьи.

— Двадцать четыре залпа, — сказала она. — Ты сегодня отработал шесть. На учении. Учебные ракеты дешевле боевых втрое, но они не бесплатные.

— Сколько?

— За шесть залпов — тысяча восемьсот. С тебя вычтут.

Каспар засмеялся — первый раз, кажется, за месяц.

— У меня уже вычитают три тысячи в месяц за пусковую.

— Значит, будет четыре восемьсот. — Лея вылезла из-под лотка. — Рейн.

— Да.

— Ты сегодня убил Каттера.

— Его убила Ферро. Я стрелял в спину.

— Ты его убил, — сказала Лея Тонг. — Он развернулся на неё, потому что она сделала больнее. Это ты рассчитал?

Каспар помолчал.

— Да, — сказал он.

Лея посмотрела на него, вытерла руки о ветошь и села на ящик рядом.

— Знаешь, что мне в этом не нравится? — сказала она.

— Что?

— Что ты рассчитал не машину, — сказала она. — Ты рассчитал человека. Ты знал, что он развернётся на того, кто сделает больнее, потому что он всегда так делает, и ты это заметил за полгода.

— Это плохо?

— Это очень хорошо, — сказала Лея. — И это первое, что мне в тебе не нравится.

Она встала и пошла к верстаку.

— Ложись спать. У тебя теперь четыре смены в сутки.

* * *

Ортис вывел первые две наблюдательные пары наружу двадцать третьего июня.

Точку номер один он поставил на гряде в шести километрах к северо-востоку, в кустарнике поймы, — там, куда ушли Jenner и ховер в мае.

Точку номер два — на старом элеваторе в четырнадцати километрах к югу, заброшенном с тридцать шестого года.

Точки три и четыре — на дорогах.

Люди уходили на трое суток с консервами, спальниками и оптикой, лежали и смотрели, и раз в двенадцать часов передавали одно слово по узкому каналу: «пусто».

Двадцать девятого июня с точки номер два пришло не «пусто».

Пришло: «Три борта. Высоко. Не садятся».

Каттер поднял всех в четыре утра.

Глава 8. Три с половиной тонны

Тревога в четыре утра двадцать девятого июня продолжалась пять часов и кончилась ничем.

Три отметки на высокой орбите оказались двумя.

Точнее, официально их с самого начала было две: грузовые корабли «Аальто» и «Мереке», зафрахтованные торговым домом «Хальденбрук-Корн» под вывоз зерна урожая сорок четвёртого года, прибывшие на девять суток раньше расписания в связи с изменением маршрута. Всё зарегистрировано, всё оплачено, всё в порядке.

Barlow's Dragoons к этому моменту стояли в полной боевой сорок минут: семь машин на позициях, четыре единицы техники рассредоточены, взвод Ортиса на четырёх точках, «Ganymede» на прогреве.

Лукас Вейде приехал в порт лично к девяти и был очень доброжелателен.

— Я вас понимаю, — сказал он Каттеру. — Правда понимаю. У вас работа такая — дуть на воду. — Он улыбнулся. — Просто в следующий раз, может быть, позвоните мне? У меня расписание подходов на столе лежит.

— Позвоню, — сказал Каттер.

— И ещё. — Вейде посмотрел на прогретый «Ganymede». — Порт выставит счёт за час работы вашего корабля на площадке в режиме готовности. Это тариф, я его не устанавливаю, он в приложении к договору стоянки.

— Сколько?

— Одиннадцать тысяч четыреста.

* * *

Каспар нашёл третий борт через два дня.

Он не искал специально. Он второй месяц вёл привычку, которую завёл ещё на Нью-Олимпии: раз в неделю выписывал в тетрадь всё, что публиковалось в открытом доступе, и складывал одно с другим.

Портовая администрация публиковала суточную сводку движения — какие борта заходили, какие уходили, с какой массой. Это лежало на стенде у проходной, в двух экземплярах, для грузчиков и экспедиторов.

Станция гиперимпульсной связи вела собственный журнал радиообмена — не содержание, а сам факт: время, направление, длительность. Прецептор Крейг вывешивал ежемесячную сводку на стенке в приёмном зале, потому что этого требовал устав, и потому что за одиннадцать лет её никто ни разу не читал.

Каспар положил рядом два листа за двадцать девятое июня.

По сводке порта в этот день заходили два борта.

По журналу станции в этот день три раза шёл запрос курсоглиссадной системы с трёх разных бортовых кодов. Два кода принадлежали «Аальто» и «Мереке». Третий не принадлежал никому.

Третий запрашивал систему в четыре двенадцать, в семь ноль шесть и в пятнадцать сорок, а в шестнадцать двадцать девять ушёл.

Одиннадцать часов на высокой орбите, три запроса створа и ни одной строчки в портовой сводке.

Он показал это Каттеру и Ферро.

— Он мерил заход, — сказал Каттер.

— Он мерил заход три раза, — сказал Каспар. — С разных углов. Так проверяют посадку на необорудованную площадку.

* * *

Первого июля Каттер собрал технику.

Не в кают-компании — в парке, у машин, потому что Эмиль Драгович отказался говорить о своей работе где-либо ещё.

Их было одиннадцать человек. Два экипажа Vedette по четыре, Хайме Вега со своим Scorpion, где сидели трое, и Тули Ямамото, водитель ховера, который считался разведывательным и использовался как автобус.

— Эмиль, — сказал Каттер. — Ты двадцать два года просишь меня заниматься техникой всерьёз. Занимайся.

Драгович снял шапку, подумал и надел обратно.

— Господин майор, — сказал он. — Тогда я скажу всё, и вам не понравится.

— Говори.

— Мы четыре года используем технику неправильно, — сказал Эмиль Драгович. — Мы её катаем.

* * *

Он подошёл к своему Vedette и хлопнул ладонью по борту.

— Пятьдесят тонн. AC/5 в башне, пятьсот сорок метров, двадцать снарядов на тонну. Пулемёт. Пятьдесят четыре шагом, восемьдесят шесть на бегу. Броня — три с половиной тонны.

Он обвёл всех взглядом.

— У Рейна на двадцати тоннах — две с половиной. У Ферро на шестидесяти — двенадцать. У меня на пятидесяти — три с половиной. Не потому что мы бедные. Потому что мы танк.

— Почему тогда AC/5 такой же, как у меха? — спросил кто-то.

— Потому что орудию всё равно, на чём стоять, — сказал Драгович. — В этом весь фокус, ребята. Мы возим то же оружие, что и мех, а стоим вчетверо дешевле, потому что не платим тоннами за ноги, гироскоп и вертикального человека в кабине. Ferro сегодня стоит пять миллионов шестьсот. Я стою четыреста тридцать тысяч. Стреляем мы почти одинаково.

Он помолчал.

— А теперь плохое. Три с половиной тонны — это пятьдесят шесть единиц брони на всю машину. Один снаряд AC/20 снимает двадцать. Три попадания — и меня нет. Второе: у меня нет ног. У меня гусеница, и она снаружи. Одно попадание в ходовую — и я неподвижная железная коробка, в которой сидят четверо. Третье: я не разворачиваю корпус отдельно от таза. У меня башня и корпус, и если противник зашёл мне в борт, я поворачиваю башню, а борт остаётся бортом.

— К чему ты ведёшь? — спросил Каттер.

— К тому, что танк в чистом поле — это дорогой способ похоронить четверых, — сказал Драгович. — А танк в окопе — это другое оружие.

* * *

Он привёл их к южным зернохранилищам, где за три дня до этого его экипаж что-то копал, и все думали, что от скуки.

Это был не окоп. Это была аппарель.

Пологий въезд, ведущий в вырытый в мёрзлом грунте карман, и в кармане — Vedette, поставленный так, что над бруствером торчала только башня с орудием.

— Вот, — сказал Эмиль Драгович. — Смотрите, что изменилось.

Он загибал пальцы.

— Первое. Из пятидесяти шести единиц брони противнику доступны примерно двенадцать — лоб башни. Всё остальное в земле. Второе, и это главное: у меня больше нет ходовой. Она в яме. В неё нельзя попасть. Танк в окопе нельзя обездвижить, потому что он уже неподвижен. Третье: меня видно с восьмисот метров, а не с трёх тысяч, потому что торчит башня, а не машина.

— А если тебя обойдут? — спросил Юсуф Бей.

— Тогда я труп, — сказал Драгович спокойно. — Окоп смотрит в одну сторону. Поэтому окопов должно быть три, и я должен уметь переезжать между ними за две минуты, и поэтому я третий день копаю, а не отдыхаю.

Он повернулся к Каттеру.

— Мне нужно, господин майор, три вещи. Экскаватор на неделю — я его выпрошу у Марьи через мастерские терминала. Разрешение копать за периметром — это к Вирте. И реперы.

— Что?

— Реперы, — сказал Драгович. — Колышки. Я забиваю в поле перед каждым окопом колышки на известных дистанциях: триста, четыреста, пятьсот, пятьсот сорок. Днём я их промеряю рулеткой один раз. Ночью мой наводчик видит колышек и знает дистанцию до метра, не запрашивая дальномер и не выдавая себя.

Каспар, стоявший в стороне, поднял голову.

— Эмиль.

— Что?

— Я третий год делаю то же самое, — сказал он. — Только в голове и по карте.

— Ну так это одно и то же ремесло, — сказал Эмиль Драгович. — Просто у тебя оно называется стрелковой подготовкой, а у меня — инженерным оборудованием позиции. И у меня оно дешевле, потому что колышек стоит два к-била.

* * *

Vedette номер два восстанавливали одиннадцать дней.

Гусеницу и ведущее колесо ей разбили девятнадцатого января, и с тех пор она стояла в парке под брезентом, потому что комплект ходовой стоил девяносто четыре тысячи и Каттер не мог его подписать.

Теперь у него были деньги Вирты.

Командиром Vedette-2 была Нина Кос, двадцати семи лет, механик по образованию, попавшая в подразделение четыре года назад из портовой охраны на Тапиоке. Она все эти пять месяцев ходила пешком, злилась и ежедневно приходила в парк смотреть на свою машину под брезентом.

Когда брезент сняли, она молча обошла её три раза и сказала:

— Ну наконец.

Работали все: экипажи обеих машин, Лея с техниками, Ланкинен, Марья и Каспар, который к июлю в ремонтном отсеке был уже своим.

На шестой день Хенрик Ват, заряжающий из экипажа Драговича, притащил гармошку.

— Ты умеешь? — спросил Каспар.

— Плохо, — честно сказал Ват. Ему было двадцать четыре, он был из той же деревни, что Драгович, в семидесяти километрах от порта, и попал сюда потому, что Драгович его привёл. — Я четыре вещи умею. Три весёлые и одну не очень.

Играл он действительно плохо, но в ремонтном отсеке в июле это никого не смущало.

* * *

Совместное учение — мехи, техника, пехота — провели двенадцатого июля, и оно оказалось лучшим, что подразделение сделало за год.

Каттер поставил задачу: удержать южные зернохранилища против сборной группы. За «противника» пошли Каттер на Warhammer, Лоу на Shadow Hawk и ховер Ямамото, изображающий лёгкую технику.

Оборонялись все остальные.

Драгович врылся в три точки. Кос — в две. Вега со своим двадцатипятитонным Scorpion, у которого была AC/5 и средний лазер, встал в подвижный резерв. Ортис положил своих десятерых в кустарник и в дренажную канаву. Ферро с Беем работали парой на восточном фланге, Столл висела впереди в трёх километрах, а Каспар встал за линией зернохранилищ, откуда не видел вообще ничего.

И вот тут случилось то, ради чего Каттер три недели гонял их на учения.

— Рейн, — сказал Драгович по общей связи на восемнадцатой минуте. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— У меня орудие достаёт на пятьсот сорок. У тебя ракеты — на шестьсот тридцать. Я сижу в яме и вижу створ шириной четыреста метров. Ты стоишь за складами и не видишь ничего.

— Верно.

— А если я тебе буду говорить дистанцию по своим колышкам?

Каспар замер.

— Эмиль, — сказал он через две секунды. — У вас сколько колышков?

— Двенадцать. Три ряда по четыре.

— Дайте мне их координаты. Точные.

* * *

Они переделали всю оборону за одиннадцать минут, прямо посреди учения.

Драгович передал координаты своих реперов. Каспар нанёс их на планшет и получил то, чего у него никогда в жизни не было: готовую, промеренную рулеткой сетку на местности, которую он сам не видит.

Дальше стало просто.

Танк в окопе видит створ и молчит. Танк называет колышек: «третий-левый». Каспар, стоящий в семистах метрах позади, за складами, знает, что третий-левый — это точка с координатами, до которой от него пятьсот девяносто, и кладёт туда пять ракет по навесной, не видя цели вообще.

На двадцать шестой минуте так вывели из боя ховер Ямамото.

На тридцать первой Каттер понял, что происходит, и в эфире стало интересно.

— Драгович!

— Я, господин майор.

— Ты наводишь Рейна?

— Так точно.

— По колышкам?

— По колышкам.

Долгая пауза.

— Далия, — сказал майор Рой Каттер очень задумчиво. — Я тридцать лет вожу роту и первый раз слышу, как пятидесятитонный Vedette работает передовым наблюдателем для двадцатитонного Wasp.

— И как? — спросила Ферро.

— Мне это очень не нравится, — сказал Каттер, — потому что я сейчас в этом створе.

* * *

На разборе он сказал прямым текстом.

— Я тридцать лет считал технику приложением к мехам. Она у меня охраняла периметр, возила пехоту и стояла там, где не хотелось стоять машинам. Сегодня Драгович сделал единственную вещь, которая в моей роте по-настоящему новая за десять лет.

Он повернулся к схеме.

— С сегодняшнего дня работаем так. Техника — в подготовленных позициях, минимум по три на экипаж, с реперами. Пехота — снаружи, глаза. Мехи — резерв и огонь. Рейн — навесной огонь по чужой наводке, потому что он единственный, у кого дальность больше, чем зона видимости.

Он посмотрел на Драговича.

— Эмиль. Сколько тебе надо на полное оборудование позиций по обоим объектам?

— Три недели и экскаватор.

— Две недели, — сказал Каттер. — И экскаватор.

* * *

Пришли они в ночь на двадцать шестое июля, в час сорок, и пришли не туда, где их ждали.

Точка номер два Ортиса, стоявшая на заброшенном элеваторе в четырнадцати километрах к югу, дала одно слово в узкий канал: «Двое. Быстро. На вас».

Через сорок секунд — второе: «Пехота. Много».

— Что значит много? — спросил Каттер.

— Тридцать, — сказал в эфир голос Ортиса, который сидел на этой точке лично. — Может, сорок. Они на бортах у ховеров и с них соскакивают.

* * *

Это был не налёт на терминал и не штурм порта.

Это была проба.

Две машины на воздушной подушке — тридцать пять тонн каждая, пусковые SRM, скорость под сто сорок — вышли на южные зернохранилища с юго-запада, высадили пехоту в трёхстах метрах от ограды и пошли вдоль периметра, работая ракетами по складам.

Никакого зерна они увезти не могли: у них не было ни грузовиков, ни времени.

Они смотрели, за сколько к южным силосам придут мехи.

* * *

Мехи туда не пришли.

К южным силосам пришла автопушка.

Драгович сидел в третьей позиции, самой западной, вырытой шесть дней назад, и над бруствером у него торчала только башня. Первую машину он поймал на четвёртом колышке — пятьсот метров — и повёл её тремя снарядами подряд.

Ховер на ста сорока километрах в час — трудная цель. Ховер, у которого разрушена юбка воздушной подушки, — это тридцать пять тонн, которые с размаху ложатся на грунт.

Второй снаряд попал в кормовую часть.

— Есть, — сказал наводчик Пабло Реаль, и в его голосе не было ни капли торжества, только сосредоточенность. — Он сел. Сел, командир, он на брюхе.

— Второй? — спросил Драгович.

— Второй уходит вправо, за силосы.

— Не бей. Пусть уходит. Рейн!

— Здесь, — сказал Каспар. Он стоял в восьмистах метрах позади, за линией складов, и не видел ничего, кроме бетона.

— Второй-правый колышек. Он идёт мимо него.

Каспар посмотрел на планшет.

Второй-правый: пятьсот семьдесят от его точки, азимут двести четыре.

Он дал залп по пустому месту.

* * *

Пять ракет LRM-5 на пятистах семидесяти метрах ложатся в круг диаметром метров тридцать.

Ховер на ста сорока проходит тридцать метров за три четверти секунды.

Каспар промахнулся первым залпом, вторым и третьим.

Четвёртым — попал.

— Есть! — заорал Реаль. — Есть, он крутится!

— Не крутится, — сказал Драгович спокойно. — У него рули побило. Он уходит по прямой. Рейн, пятый-правый.

Каспар положил пятый залп в пятый-правый.

Ховер ушёл. Он ушёл повреждённым, с потерей хода, но ушёл — на юг, в темноту, и Каттер снова запретил преследование.

* * *

Пехоту разбирал Ортис.

Тридцать с лишним человек в поле против десяти в подготовленных позициях — арифметика была не в его пользу, и он ни разу не попытался вступить во встречный бой.

Он сделал другое: он подпустил их к ограде и дал по ним из двух точек перекрёстным огнём, а потом навёл на скопление у ограды Scorpion Хайме Веги, который вышел из-за силоса на семьдесят метров и отработал средним лазером и AC/5 в упор.

Двадцатипятитонная машина в упор по пехоте в чистом поле — это то, ради чего пехота никогда не выходит в чистое поле.

Они отошли за одиннадцать минут, унося своих.

* * *

Хенрик Ват погиб в час пятьдесят восемь.

Ракета SRM с первого ховера — того, который уже сел на брюхо и который все считали выведенным, — прошла над бруствером третьей позиции и попала в лобовую часть башни Vedette номер один.

Три с половиной тонны брони. Двенадцать доступных единиц на лбу башни.

Кумулятивная струя прошла внутрь.

Драгович получил ожог левой руки и осколок в бедро. Наводчик Реаль — контузию. Механик-водитель Ким Сорса — ничего, он сидел ниже.

Хенрик Ват, двадцати четырёх лет, заряжающий, сидел справа от казённика, и его убило сразу.

* * *

Хиеронимус Пал возился с Драговичем сорок минут и вытащил осколок, и всё это время Драгович молчал.

Потом сказал:

— Я его привёл.

— Эмиль, — сказал Каттер.

— Я его привёл, — повторил Драгович. — Он в деревне работал на элеваторе и получал четыреста в месяц. Я приехал в отпуск в сорок первом, и он спросил, и я сказал: приходи, у нас платят тысячу двести.

Он смотрел в переборку.

— Тысяча двести, — сказал он. — Господин майор, я двадцать два года записывал расход боеприпасов и ни разу не записал вот это.

* * *

Похоронили Вата двадцать восьмого июля на кладбище посёлка при терминале, потому что его деревня была в семидесяти километрах, а транспорт стоил денег, и потому что Драгович попросил положить его тут, среди тех, кто погиб при взрыве элеватора.

Пришли все тридцать человек подразделения. Пришла Марья Хейккинен с половиной мастерских. Пришла Вирта — одна, без сопровождения, в том же шерстяном жакете, постояла в стороне и уехала, ни с кем не заговорив.

Вечером в кают-компании было очень тихо.

Потом Стефан Лоу начал рассказывать про свою тётку и таможню на Ирианe.

— Хватит, — сказала Марика Столл на четвёртой минуте.

— Не хватит, — сказал Лоу и продолжил.

На восьмой минуте Юсуф Бей засмеялся, и стало можно жить дальше.

* * *

Итоги подводили тридцатого.

Противник: одна машина на воздушной подушке уничтожена и брошена на месте, вторая повреждена и ушла, потери в пехоте — не менее шести человек, тел не оставили.

Barlow's Dragoons: один убитый, трое раненых, из них один тяжёлый. Vedette номер один — пробитие башни, ремонт около сорока тысяч.

Брошенный ховер лежал в тысяче ста метрах за периметром и был совершенно определённо вне объекта охраны.

Тридцать пять тонн, две пусковые SRM, силовая установка на воздушной подушке в рабочем состоянии.

— Реализуемая, — сказал Каттер, глядя на него в бинокль, — тысяч триста, если Вирта опять подпишет лицензию.

— Она подпишет, — сказал Каспар.

— Почему?

— Потому что за полгода она получила зарегистрированный мех и обученных техников и не потратила ни к-била сверх контракта, — сказал Каспар. — Ей выгодно, чтобы мы здесь ловили технику. Каждая наша железка на её балансе — это её ставка по полису.

Каттер опустил бинокль.

— А знаешь, что мне в этом не нравится?

— Что?

— Что кому-то на Танхаузере, — сказал майор Рой Каттер, — за последние полгода эта планета подешевела на два разбитых корпуса и, кажется, начала выходить из-под контроля.

Глава 9. Аудитор

Трофейный ховер притащили в парк второго августа, и в этот день Тули Ямамото впервые за шесть лет заговорил на общем собрании.

До этого он был водителем ховеркара, который числился разведывательным, а использовался как автобус. Ему было сорок четыре года, он молчал, курил у аппарели и возил людей в порт и обратно, и половина подразделения считала, что он вольнонаёмный шофёр.

— Господин майор, — сказал Ямамото. — Я прошу эту машину себе.

Каттер поднял голову.

— Тули, ты понимаешь, что она вооружённая?

— Понимаю.

— Ты водил вооружённую?

— Одиннадцать лет, — сказал Тули Ямамото. — На Кваманду. Транспортная компания «Тайхэйо», грузовые ховеры сорок пять тонн, потом охранные, тридцать пять, с пусковыми. Мы гоняли караваны через Прибрежную пустошь, где грабят. У меня две тысячи двести часов на воздушной подушке, из них четыреста под огнём.

В кают-компании стало тихо.

— И почему ты шесть лет молчал? — спросил Драгович.

— Потому что у нас не было ховера, — сказал Ямамото. — Что мне было говорить? «У меня две тысячи часов, дайте мне автобус»?

* * *

Трофей был тридцать пять тонн — Ланкинен опознал его как местную переделку периферийной постройки на базе чего-то лиранского, — с двумя пусковыми SRM-6, силовой установкой в рабочем состоянии и разорванной юбкой воздушной подушки на левом борту.

Юбка — это то, из-за чего ховеры не любят.

— Она не бронируется, — объяснял Ямамото, водя по ней рукой. — Физически. Это резинокордная оболочка, которая держит подушку. Она рвётся от осколка, от камня, от куска бетона. Три с половиной тонны брони у Эмиля — это броня. У меня броня две с половиной, и вот это, — он хлопнул по юбке, — вообще не броня.

— Тогда зачем эта машина нужна? — спросила Марика Столл.

— За сто сорок километров в час, — сказал Ямамото. — Я быстрее тебя на десять. Я быстрее любого меха, кроме двух-трёх во всей Внутренней Сфере. Я хожу по воде, по льду, по болоту и по пахоте, мне не нужны дороги. — Он выпрямился. — И я умираю от одной ракеты. Это, барышня, сделка. Как у вас всех.

* * *

Спорили три дня.

Драгович был против.

— Юбка — восемьдесят шесть тысяч. Подвесная система — двадцать. Пусковые надо снимать и ставить нормальные крепления, там кустарщина, — ещё тридцать. Сто сорок тысяч в машину, которую убивают камнем.

— А продать?

— Продать — триста, если Вирта подпишет лицензию, — сказал Драгович. — Триста тысяч, господин майор, это семь месяцев платежа по «Ganymede».

Каттер молчал долго.

— Эмиль. Ты прав по деньгам.

— Значит, продаём.

— Не продаём.

Драгович посмотрел на него.

— У нас семь мехов и три единицы техники на два объекта, и все они, кроме твоих окопов, медленные, — сказал Каттер. — Если они придут на площадку с готовым створом, у меня будет девятьсот метров и четыре минуты. Мне будет нужно одно: чтобы кто-нибудь дошёл туда раньше всех и хотя бы посмотрел. Столл дойдёт на двадцать секунд позже. Тули — раньше.

Он подписал наряд.

— И, Эмиль. Я знаю, что ты прав по деньгам. Я это записываю в журнал: возражение командира технической группы, отклонено под мою ответственность. Если я ошибся, у тебя будет бумага.

Драгович хмыкнул, но записать заставил.

* * *

Нина Кос забрала себе одну из двух пусковых SRM-6 и никого не спросила.

Каспар обнаружил это на пятый день, зайдя в парк: Кос лежала на башне своего Vedette номер два, наполовину внутри, и вокруг были разложены крепления.

— Что вы делаете?

— Ставлю пусковую, — сказала Кос, не вылезая.

— Куда?

— На башню, слева от люка. — Она вылезла, села, вытерла лоб. — У меня AC/5, пятьсот сорок метров. Это хорошо. И у меня нет ничего на сто метров вообще. Двадцать шестого пехота вышла к ограде, а я сидела в окопе и смотрела, потому что автопушкой по людям в семидесяти метрах я только свой же силос разнесу.

— А масса?

— SRM-6 с креплением — три тонны, тонна боекомплекта, итого четыре. — Она сказала это без запинки. — Снимаю две тонны брони с кормы и полторы с борта. В окопе они мне не нужны, у меня там земля.

Каспар помолчал.

— А если обойдут?

— Если меня обойдут, я труп с бронёй и труп без брони, — сказала Нина Кос. — Эмиль это сам сказал.

Она была механиком по образованию — четыре года техникума на Тапиоке, потом портовая охрана, потом Barlow's Dragoons — и единственным человеком в подразделении, кроме Леи, кто умел не только чинить, но и переделывать.

— Кос.

— Что?

— Когда закончите, покажете расчёт? Не потому что проверяю. Мне интересно, как вы считали смещение центра тяжести с башней.

Нина Кос посмотрела на него сверху.

— Покажу, — сказала она. — Ты первый за четыре года, кто спросил.

* * *

Юсуф Бей начал работать с Ортисом в августе, и это была идея Ортиса.

— Мне нужен твой Firestarter, — сказал сержант напрямую.

— Зачем?

— Потому что четыре огнемёта — единственное в этой роте, что убивает пехоту. Автопушка по людям в поле — дорого и неточно. Средний лазер — по одному за раз. Пулемёт хорош, но их два и патронов мало. А огнемёт накрывает площадь.

Бей долго молчал.

Потом сказал:

— Нет.

— Юсуф.

— Я объясню один раз, и больше не буду.

Он сел на ящик у аппарели.

— Тридцать четвёртый год, Уркумбе. Нас послали разбирать деревню, в которой сидели то ли партизаны, то ли крестьяне с оружием, и никто не мог сказать точно. У меня в звене был человек на Firestarter. Его звали Сесар.

Он смотрел в бетон.

— Он работал двадцать минут. Я стоял в двухстах метрах и прикрывал. — Бей поднял голову. — Сержант, я не буду рассказывать, что я слышал. Скажу одно: у горящего человека есть звук, и я его узнаю до сих пор, через одиннадцать лет, если рядом что-нибудь шипит.

Ортис не отвёл глаза.

— Понял, — сказал он.

— Я не отказываюсь работать с тобой. Я отказываюсь работать огнемётом по людям. У меня два средних лазера и два пулемёта, и вот ими — сколько надо.

— Этого мало.

— Этого мало, — согласился Бей. — Значит, будем думать, как обойтись малым.

Они думали три недели и придумали.

* * *

Придумали простое: огнемёт по местности вместо огнемёта по людям.

Бей проходил над предполагаемым скоплением на прыжковых — сто восемьдесят метров одним прыжком — и работал не по цепи, а по кустарнику, по сухой траве, по камышу поймы, поджигая полосу поперёк направления движения.

Пехота не горела. Пехота останавливалась, потому что перед ней стоял огонь и дым, а тепловая картинка за огнём становилась бесполезной для обеих сторон. Ортис свою местность знал наизусть и в дыму работал лучше противника.

— Это, между прочим, из устава, — сказал он после первой пробы. — Раздел восьмой, огневое заграждение. Просто в уставе не написано, что для этого можно взять мех.

— В уставе много чего не написано, — сказал Бей.

Каспар, стоявший в стороне, спросил потом:

— Юсуф. Почему ты вообще пошёл на Firestarter?

Бей засмеялся.

— Потому что его никто не хочет. Тридцать пять тонн, четыре огнемёта, ни одного нормального ствола. Пилоты его презирают, Каттер шесть лет не может никому его навязать. — Он развёл руками. — А это значит, что у меня его не отберут. Я человек без машины, Рейн. Единственное, что я могу — сесть в ту, которую никто не просит, и стать в ней незаменимым.

* * *

Марика Столл пришла к Каспару шестнадцатого августа с картой и села напротив.

— Учи, — сказала она.

— Что учить?

— То, что ты делаешь. Я четыре года ходила разведчиком и три недели работаю с тобой в паре, и вижу, что ты знаешь про местность больше меня, хотя я по ней бегаю, а ты стоишь.

— Ладно. Первое задание. Вот квадрат. Где я не смогу тебя достать?

Столл посмотрела на карту.

— Везде, где дальше шестисот тридцати.

— Неправильно.

— Почему?

— Потому что дальность — только одно из трёх. Второе — видимость. Третье — время. — Он взял карандаш. — Здесь до тебя пятьсот двадцать, я достаю. Но между нами гребень, и я тебя не вижу, значит, не достаю. А здесь до тебя четыреста, я вижу, но ты идёшь сто двадцать девять километров в час, это тридцать шесть метров в секунду, а ракете лететь две секунды. За две секунды ты уходишь на семьдесят два метра. Значит, я стреляю не в тебя, а в точку, где ты будешь. И если ты повернёшь — я мажу.

Столл смотрела на карту.

— То есть меня спасает не скорость, — сказала она медленно. — Меня спасает то, что я непредсказуема.

— Тебя спасает то, что ты меняешь направление чаще, чем раз в две секунды. А ты этого не делаешь. Ты бегаешь очень быстро и очень прямо.

Марика Столл открыла рот. Потом закрыла.

— Покажи, — сказала она.

Они просидели над картой четыре часа, и на следующем учении она впервые за четыре года прошла свой участок зигзагом, потеряв двадцать процентов скорости и получив взамен то, что Каспар не попал в неё ни разу из шести залпов.

— Мне не нравится, — сказала она в эфир после. — Это медленно и глупо выглядит.

— Зато ты жива.

— Это я поняла. Мне всё равно не нравится.

* * *

Бертиль Хаас прилетел двадцать первого августа коммерческим рейсом, один, с двумя одинаковыми чемоданами.

Ему было около сорока пяти. Серый костюм, серое пальто не по здешней погоде. Аудитор департамента урегулирования убытков Лиранского страхового общества, Танхаузер.

Он поселился в единственной гостинице посёлка и начал работать на следующее утро в восемь ноль-ноль.

Он работал одиннадцать дней и опросил тридцать одного человека.

Он был вежлив, точен, никуда не спешил и никого не перебивал. Приносил свой чай в термосе, чтобы не обременять, и уходил ровно тогда, когда получал то, за чем пришёл.

Каттер после первого разговора вышел и сказал Ферро одну фразу:

— Я его боюсь больше, чем всех, с кем воевал.

* * *

С Каспаром Хаас разговаривал на девятый день, сорок минут.

— Пилот Рейн. Двадцать лет, Институт Эллисона, тридцать восьмое место. Wasp WSP-1A, модифицирован в мае: снята пусковая SRM-2 и два прыжковых двигателя, установлена пусковая LRM-5 с трофейной машины. — Он читал не с планшета, а с бумаги. — Модификация внесена в судовой журнал подразделения и не внесена в реестр MRB. Формально ваша машина сейчас не соответствует своей регистрационной карточке.

— Это нарушение?

— Это несоответствие, — сказал Хаас. — Нарушением оно становится, если по данной машине предъявляется страховая претензия. Тогда страховщик вправе указать, что застрахован был WSP-1A в заводской конфигурации.

Он аккуратно перевернул лист.

— Отмечаю это не для того, чтобы вам угрожать. Ваша машина — залог Кредитного дома Донегала, полис по залогу выписан не нами, и вам полезно знать, что вы сделали. Уведомите свой банк. Это будет стоить страховой доплаты и снимет риск.

Каспар несколько секунд молчал.

— Спасибо, — сказал он и понял, что говорит искренне.

— Не за что, — сказал Бертиль Хаас. — Я не ваш противник, пилот Рейн. Я ничей не противник. Я привожу документы в соответствие с фактами.

* * *

Дальше он задал одиннадцать вопросов, и все были простые.

О ночи девятнадцатого января: где стоял, что видел, сколько раз стрелял, с какого расстояния.

О ночи двадцать шестого июля: где стоял, кто наводил, сколько израсходовал.

Об оценке трофейного Vindicator: кто проводил, по какой методике, есть ли формальная квалификация.

На последнем Каспар положил на стол карточку корреспондента Кредитного дома Донегала.

Хаас взял её, посмотрел, вернул.

— Хорошо, это упрощает. — Он что-то отметил. — Последний вопрос, и он единственный, который мне действительно интересен.

— Слушаю.

— Вы приобретали в земельном управлении топографический лист сорок четыре-Б, а в портовой администрации и земельном управлении — годовые отчёты за одиннадцать лет. — Хаас поднял глаза. Глаза у него были спокойные и очень внимательные. — Зачем?

В кают-компании стало тихо, хотя, кроме них, там не было никого.

— Я внештатный оценщик банка, — сказал Каспар. — Банк интересуется региональными рынками.

Хаас кивнул.

— Вы говорили это же господину Вейде в апреле. Он мне передал, слово в слово. Он вам поверил.

Пауза.

— Я не поверил, — сказал Бертиль Хаас, — но у меня нет никакого мандата это выяснять, поэтому запишу как есть. Спасибо, пилот Рейн, вы мне очень помогли.

* * *

Пятого сентября он поехал к портовым мастерским и осмотрел зарегистрированный корпус Vindicator VND-1R, стоявший теперь в закрытом боксе под инвентарным номером планетарной администрации.

Осмотр занял три часа. Заключение он вручил Вирте лично.

— Пункт четыре-два-семь предусматривает понижающий коэффициент при наличии у страхователя боевой машины класса BattleMech, зарегистрированной и находящейся на балансе. Я обязан установить, соответствует ли объект определению машины.

— И?

— Объект имеет корпус, реактор, гироскоп, кабину и обе опорные конечности. Объект не имеет верхних конечностей, вооружения, брони по девяти секциям и системы наведения. Он не способен передвигаться, поскольку отсутствуют приводы стабилизации. Он не способен применять оружие, поскольку оружия нет.

Аннели Вирта смотрела на него молча.

— Я вынужден отметить, — продолжал Хаас, — что в пункте четыре-два-семь отсутствует определение боевой машины. Договор ссылается на реестр MRB, а реестр регистрирует по факту наличия шасси с силовой установкой. Формально ваш объект соответствует.

Он закрыл папку.

— Поэтому коэффициент ноль двадцать девять я подтверждаю. И одновременно направляю в головной офис предложение внести в типовой договор определение боевой машины, включающее вооружение и подвижность. С будущими договорами так не пройдёт.

— Это не трюк, — сказала Вирта.

— Это очень хороший трюк, госпожа казначей, — сказал Хаас. — Я тринадцать лет в департаменте урегулирования и вижу его впервые. Кто придумал?

Вирта помолчала секунду.

— Я, — сказала она.

Хаас посмотрел на неё, и на его лице впервые за одиннадцать дней появилось что-то похожее на выражение.

— Нет, — сказал он мягко. — Но я запишу, что вы.

* * *

Главное он сказал в последний день, тринадцатого сентября, на общей встрече с Каттером и Виртой.

— Теперь о том, зачем я приезжал. Два инцидента с активным огневым противодействием за восемь месяцев. Это много. Это очень много для объекта с историей раз в четыре года.

— Мы отбили оба, — сказал Каттер.

— Вы отбили оба, — согласился Хаас. — И в обоих случаях вели огонь за пределами охраняемого периметра. Девятнадцатого января — на восьмистах метрах. Двадцать шестого июля — на тысяче ста, при этом преследование не велось, что я отмечаю положительно.

Он открыл папку.

— Раздел девятый портового полиса, пункт четыре. Читаю: страховщик освобождается от выплаты в части убытков, возникших вследствие действий привлечённых страхователем сил охраны, выходящих за пределы, необходимые для непосредственной защиты застрахованного объекта.

Он положил лист.

— Я не утверждаю, что вы вышли за эти пределы. Я утверждаю, что вопрос теперь стоит.

Каттер очень медленно откинулся на спинку.

— Господин Хаас. Правильно ли я понимаю: если мы будем отбиваться слишком хорошо, у нанимателя аннулируют выплату?

— Вы понимаете правильно по форме и неправильно по существу, — сказал Хаас. — Оговорка существует не для того, чтобы карать за успех. Она существует потому, что охрана, которая ходит за противником, провоцирует эскалацию, а эскалация повышает вероятность крупного убытка. Это стандартная оговорка. Она в любом полисе любого страховщика.

— И что нам делать?

— Обороняться в пределах объекта и подробно документировать каждое действие. — Он застёгивал портфель. — Господин Каттер, я скажу вещь, которую говорю всем и в которую никто не верит. Мне лично выгодно, чтобы вы работали хорошо: убыток стоит моему обществу денег. Но у меня есть договор, в договоре написано то, что написано, и я не имею права толковать его шире.

Он встал.

— Всего доброго. Мне жаль вашего заряжающего.

Он вышел.

Через полторы минуты Аннели Вирта сказала в тишину:

— Господин Каттер. Я тридцать один год веду этот бюджет. Мне впервые в жизни хочется с кем-нибудь объединиться.

* * *

Каспар сидел ночью в кают-компании с тетрадью и выписывал.

Тридцать первый год — контракт разорван нанимателем на шестом месяце, «по соглашению сторон», после перерасхода боеприпасов.

Сорок первый год — наниматель обанкротился после отказа ЛСО в выплате.

Оговорка раздела 9 п. 4 — освобождение страховщика при «выходе за пределы необходимой защиты».

Он посмотрел на эти три строки и приписал четвёртую:

Подразделение, которое воюет хорошо, стоит нанимателю его страховки. Значит, наниматель заинтересован в подразделении, которое воюет плохо. Значит, рейтинг «С» — не недостаток. Это требование.

Он подчеркнул это дважды.

Потом посидел ещё минуту и приписал внизу, мелко:

Barlow's Dragoons наняли именно потому, что мы такие.

* * *

Лея Тонг нашла его там в половине третьего.

Она пришла из ремонтного отсека, в комбинезоне, с руками по локоть в чёрном, села напротив и минуты две ничего не говорила.

— Ты это уже кому-нибудь показывал? — спросила она наконец, глядя на тетрадь.

— Нет.

— Не показывай Драговичу, — сказала Лея. — Он двадцать два года считает, что подразделению просто не везёт. Если он прочитает, что нас берут за то, что мы плохие, он этого не переживёт.

Каспар закрыл тетрадь.

— Лея.

— Что?

— Я устал.

Она посмотрела на него — по-настоящему посмотрела, впервые за восемь месяцев не как старший техник на пилота.

— Знаю, — сказала она.

Она встала, обошла стол и остановилась рядом. От неё пахло горячим металлом и той дешёвой мазью, которой техники смазывают ссадины на костяшках.

— Восемь месяцев, — сказала Лея Тонг.

— Восемь месяцев.

— Я заметила в марте.

— Я в феврале.

— Врёшь, — сказала она. — В январе.

Она положила ладонь ему на затылок — так же, как в марте у ангара, только на этот раз не убрала.

— У тебя смена в шесть, — сказала она.

— В шесть.

— Значит, у нас три часа, — сказала Лея Тонг. — Пойдём. У меня в отсеке есть дверь, которая запирается. Единственная на этом корабле.

Глава 10. Проба

К октябрю подразделение работало так, как не работало, по словам Драговича, никогда за двадцать два года.

Три учения в неделю. Четыре наблюдательные точки Ортиса снаружи, со сменой раз в трое суток. Девять подготовленных позиций для техники — по три на экипаж, с реперами, промеренными рулеткой и занесёнными в общую сетку. Ховер Ямамото на новой юбке, с одной пусковой SRM-6 вместо двух, потому что вторую забрала Кос.

Первое полное ночное учение всей системой провели одиннадцатого октября, в тумане, при первом мокром снеге.

Оно шло так.

Ортис с точки номер один даёт направление и примерную массу: «два средних, идут с северо-востока, скорость около восьмидесяти».

Ямамото на ста сорока километрах в час выходит на пересекающий курс в трёх километрах, смотрит и уходит, не вступая: «два меха, один сорок пять, один тридцать пять, второй прыжковый».

Столл висит впереди зигзагом, заставляя их сместиться к югу — туда, где на карте единственный проход между поймой и грядой.

Драгович в окопе молчит до последнего и называет колышек: «третий-левый».

Каспар, стоящий в восьмистах метрах позади, за складами, не видит ничего вообще и кладёт пять ракет в точку с известными координатами.

Ферро и Бей стоят в резерве и не двигаются, пока Каттер не скажет.

— Двадцать восемь минут, — сказал майор на разборе. — Из них двадцать один — до первого выстрела. Мне это нравится, потому что двадцать один минуту мы знали, где противник, а он не знал, где мы.

Он оглядел кают-компанию.

— Я тридцать лет вожу роту. Я вам скажу неприятное: если бы у меня в тридцать первом было вот это, Штейнбок бы не разорил контракт, а я не брал бы «Ganymede» в закладную.

* * *

Письмо от Ирины Хоффман пришло семнадцатого октября, класс «В», и было длинным по её меркам — двести десять слов, восемьдесят четыре к-била.

«Рейн. Договор 44-0838. Просроченная задолженность на 01.10.3045 — 226 400 к-билов основного долга по графику плюс 31 200 неустойки. Договор в категории наблюдения одиннадцать месяцев.

Предложение банка: реструктуризация. Просроченное капитализируется в тело, срок продлевается с 276 до 336 платежей, ставка пересматривается с 12 до 13,5 годовых. Новый ежемесячный платёж — 26 400. Договор выходит из категории наблюдения, неустойка списывается.

Альтернатива: добровольная реализация залога. Оценочная стоимость вашей машины с учётом модификации и состояния — 1 260 000 – 1 340 000. После погашения остаётся отрицательное сальдо порядка 900 000, которое подлежит уплате на общих основаниях без обеспечения. Не рекомендую.

Срок ответа — шестьдесят суток с даты получения. Хоффман.»

* * *

Каспар считал сорок минут и получил то, что и ожидал.

Двадцать шесть тысяч четыреста в месяц против двадцати двух четырёхсот.

Его чистый доход — пять тысяч шестьсот, минус три тысячи вычета за пусковую. Две шестьсот.

Реструктуризация делала его платёж на четыре тысячи больше и продлевала срок на пять лет. Списывалась только неустойка — тридцать одна тысяча. За это он отдавал банку шестьдесят дополнительных платежей по двадцать шесть четыреста, то есть миллион пятьсот восемьдесят четыре тысячи.

Он выписал это на лист и пошёл к Бею.

— Юсуф. У тебя когда-нибудь предлагали реструктуризацию?

— Дважды, — сказал Бей. — В тридцать втором и в тридцать третьем.

— И?

— И я оба раза соглашался, потому что боялся цифры «просрочено». — Он пожал плечами. — Рейн, я тебе объясню, как это работает, за десять секунд. Банку не нужны твои деньги сейчас. Банку нужно, чтобы твой договор в отчётности стоял в графе «нормальный». За это он готов дать тебе всё что угодно, кроме одного: он не уменьшит сумму. Никогда.

— То есть отказаться?

— То есть посчитать, — сказал Юсуф Бей. — Ты же считаешь.

* * *

Ответ он писал четыре дня и уложил в девяносто восемь слов.

«Хоффман. Реструктуризацию отклоняю. Списание неустойки 31 200 против дополнительных 60 платежей по 26 400 — это плюс 1 584 000 в пользу банка, я это посчитал. Реализацию залога отклоняю по вашей же рекомендации.

Встречное: заморозка начисления неустойки на 12 месяцев без изменения тела, ставки и срока. Со своей стороны предлагаю расширенную работу по второй линии — не разовые оценки, а региональный обзор. Здесь есть, что писать: страховой рынок Периферийной марки устроен интереснее, чем указано в ваших справочниках. Готов представить материал по вашей форме. Р.»

Ответ пришёл через семь недель и был короче.

«Заморозка неустойки на 12 месяцев согласована. Условие: обзор по Хальденбруку в полном объёме, официально, за подписью, срок — до окончания вашего контракта. Оплата 40 000 по факту приёмки. Отдельно: с этого момента вы работаете по мандату, а не по карточке. Мандат прилагается. Пользуйтесь им аккуратно — он делает вас заметным. Хоффман.»

* * *

Мандат представлял собой лист плотной бумаги с гербом Кредитного дома Донегала, двумя подписями и печатью, и в нём было написано, что податель сего уполномочен запрашивать сведения, относящиеся к оценке залогового и страхового обеспечения, в интересах банка.

Каспар держал его в руках и понимал две вещи одновременно.

Первая: теперь он может задавать вопросы официально.

Вторая: теперь всем видно, кто их задаёт.

* * *

Стефан Лоу рассказал ему про себя в конце октября, случайно, в наряде.

Они стояли парой — Лоу временно вместо Столл, у которой была смена в порту, — и на четвёртом часу ночной смены Лоу вдруг сказал в эфир:

— Рейн. Ты знаешь, почему я никогда не иду старшим?

— Нет.

— Каттер предлагал шесть раз. Последний — в марте.

— И?

— И я отказался шесть раз. — Пауза. — В тридцать восьмом я водил звено. Три машины, я четвёртый, в подразделении на Эстри, не в этом. Мы шли по дороге, и мне доложили движение справа, в лесополосе. Я решил, что это гражданские, потому что там была деревня, и приказал не стрелять и обходить.

Он замолчал надолго.

— Это были не гражданские, — сказал он наконец. — Они пропустили меня и взяли двоих замыкающих. Я потерял двух человек, потому что не захотел рискнуть стрельбой по деревне.

— Ты решил правильно.

— Может быть, — сказал Стефан Лоу. — Проблема не в этом. Проблема в том, что через две недели была похожая ситуация, и я приказал стрелять. И там были гражданские. Четверо.

Тишина в эфире.

— Вот после этого я больше не хожу старшим, — сказал Лоу. — Не потому что боюсь ошибиться. Потому что я один раз ошибся в обе стороны за месяц и понял, что решения не бывает. Есть только цена, и её платят другие люди. Я не могу этим распоряжаться. Я хороший пилот, я вожу машину лучше, чем Наранг, лучше, чем Бей, и почти так же, как Столл. Я просто не буду решать за живых.

— А шутить про тётку?

— А шутить про тётку могу, — сказал Лоу совсем другим голосом. — Это тоже работа, между прочим. У меня в звене был человек, который умел это делать, а я не умел, и вот его убили, и после него никто три месяца не разговаривал.

* * *

Лея Тонг двенадцать лет работала с одними и теми же семью машинами и не уходила, хотя её звали трижды.

Она рассказала это Каспару в её отсеке, за той самой единственной запирающейся дверью, в ноябре, когда за бортом шёл снег и «Ganymede» скрипел от перепада температур.

— Первый раз звали в тридцать шестом, на Тапиоку, на завод, — сказала она. — Второй — в сороковом, в ремонтное управление на Галатее. Третий — в прошлом году, сюда же, в Лиранскую гвардию, старшим по бригаде.

— И почему нет?

— Потому что на заводе я буду делать одну операцию из четырёхсот, — сказала Лея. — Хорошо, чисто, за нормальные деньги. И никогда не увижу машину целиком.

Она лежала на спине и смотрела в переборку.

— Я знаю про эти семь корпусов всё. Я знаю, что у Warhammer Каттера левый привод плеча идёт на четверть секунды позже правого с тридцать девятого года, и что он под это подстроился и уже не замечает. Я знаю, что у Ферро греется второй контур, и знала это за два года до того, как ей поставили новый. Я знаю, что твой Wasp после переделки садится с креном в полтора градуса влево и что ты этого не чувствуешь, потому что ты не чувствуешь полутора градусов.

— Я не чувствую?

— Никто не чувствует, — сказала она. — Гироскоп компенсирует. Но привод левого голеностопа у тебя изнашивается на восемь процентов быстрее правого, и через два года я тебе его поменяю, а ты так и не поймёшь зачем.

Она повернула голову.

— Вот это я умею. Больше ничего. И если я уйду, здесь этого не будет знать никто.

— Это не причина оставаться.

— Это единственная причина, которая у меня есть, — сказала Лея Тонг. — Ты хочешь спросить про Тобиаса.

— Нет.

— Спроси, тебе легче станет.

— Не хочу.

Она помолчала.

— Я ему написала в сентябре, — сказала она. — Первый раз честно. Он ответил через шесть недель, три строчки. Написал, что понял ещё в сорок втором и что не сердится. — Она усмехнулась. — Знаешь, что самое паршивое? Он действительно не сердится. Он хороший человек, и я его когда-то любила, и мне двенадцать лет было удобно про это не думать.

* * *

Бункеровка «Ganymede» была назначена на двадцать второе ноября.

Десантный корабль класса Union расходует реакционную массу на посадку и взлёт, а стоя на грунте — понемногу на поддержание систем. За одиннадцать месяцев стоянки с двумя подъёмами по тревоге запас надо пополнять, и пополняли его из портового хранилища по контракту, по тарифу, установленному, разумеется, портовой администрацией.

Заправка шла шесть часов, четыреста тонн, по двум линиям.

За двадцать минут до начала Лея Тонг спустилась на грунт с ящиком, села на корточки у соединения и открыла пробоотборный кран.

— Что она делает? — спросила Марья Хейккинен, которая была в тот день на «Ganymede» по программе.

— Берёт пробу, — сказал Ланкинен.

— Зачем? Топливо портовое, оно сертифицировано.

— Спроси у неё.

Марья спросила.

Лея, не поднимая головы, сказала:

— Двенадцать лет беру. Из каждой партии, в каждом порту. Плотность, проводимость, механические примеси, вода. Двадцать минут.

— И хоть раз что-нибудь находили?

— Три раза, — сказала Лея Тонг. — В тридцать седьмом — воду, четыре процента, на Ирианe. В сорок первом — не то топливо, перепутали линии. В сорок третьем — ничего, просто плотность плавала, оказалось, что у них насос гнал воздух.

Она подняла пробирку на свет.

И перестала говорить.

* * *

— Так, — сказала она через пять секунд. — Ристо. Иди сюда. Марья, отойди на десять шагов.

В пробирке была муть.

Не грязь и не вода. Тонкая серая взвесь, которая не оседала и, если пробирку покачать, шла завихрениями.

Ланкинен посмотрел на свет, потом поставил пробирку на ящик и очень медленно выпрямился.

— Это абразив, — сказал он.

— Это абразив, — согласилась Лея.

— Что значит абразив? — спросила Марья.

— Это значит, — сказал Ристо Ланкинен, — что если пропустить через насосы четыреста тонн вот этого, то на выходе не будет насосов.

* * *

Работали до вечера.

Лея взяла пробы из обеих линий, из портового резервуара номер три, из отстойника и из промежуточного бака насосной станции. Ланкинен принёс из мастерских терминала микроскоп, за которым Марья ездила в порт на ховере.

К шести вечера картина была такая.

В резервуаре номер три — чисто.

В отстойнике — чисто.

В промежуточном баке насосной — концентрация ноль двенадцать процента по массе.

В обеих линиях у борта — та же концентрация.

— То есть, — сказал Каттер очень медленно, — оно попало в линию после отстойника.

— Оно попало в промежуточный бак, — сказала Лея. — Между отстойником и линиями других точек нет.

— Что это за вещество?

— Корунд, — сказал Ланкинен. — Или что-то похожее. Абразивный порошок, из тех, что идут на пескоструй. На терминале его два мешка стоит в мастерской, я сам им работаю. Мешок пятьдесят килограммов, стоит четыреста к-билов.

— Сколько его нужно?

— На четыреста тонн при ноль двенадцати — примерно четыреста восемьдесят килограммов. — Ланкинен посчитал в блокноте. — Десять мешков. Четыре тысячи к-билов.

Каттер сел на ящик.

— Четыре тысячи, — повторил он.

— Господин майор, — сказала Лея Тонг. — Я вам объясню, что было бы дальше, чтобы вы понимали масштаб. Абразив идёт по всему тракту. Он убивает подкачивающие насосы, он убивает магистральные, он садится в топливной арматуре и в форсунках. Мы бы этого не заметили: на грунте расход маленький, всё работает.

— А потом?

— А потом мы бы взлетали, — сказала она. — В июне сорок шестого, по окончании контракта. На взлёте расход максимальный, и вот там всё бы и произошло — на восьмидесятой секунде подъёма, когда деваться уже некуда.

Тишина стояла долго.

— Двести пятьдесят четыре года кораблю, — сказал наконец Драгович. — Ремонт такого масштаба — это не ремонт. Это списание.

— Это не списание, — сказал Каттер. — Это тридцать человек.

* * *

Журнала не было.

Система учёта операций насосной станции портового топливного парка «находилась на регламентном обслуживании» с двадцать первого ноября с восемнадцати ноль-ноль до двадцать второго с ноль двух ноль-ноль. Восемь часов. Заявка на обслуживание подписана начальником службы, работы выполнены подрядчиком, акт есть.

— Красиво, — сказала Ферро.

— Слишком красиво, — сказал Каспар.

Он развернул на столе схему топливного парка, которую утром получил в портовой администрации — официально, предъявив мандат Кредитного дома Донегала, и на выдачу ушло сорок минут вместо четырнадцати дней.

— Смотрите. Промежуточный бак насосной. Объём — шестьдесят кубов. Заполняется из отстойника, отдаёт в линии. Чтобы получить ноль двенадцать процента в четырёхстах тоннах, надо всыпать в него полтонны порошка и перемешать.

— Не перемешать, — сказала Лея. — Он сам перемешается, там циркуляция.

— Хорошо, всыпать. Полтонны — это десять мешков по пятьдесят. Один человек за один заход столько не унесёт. Значит, либо их было несколько, либо он ходил несколько раз, либо привёз на чём-то.

— На чём-то, — сказал Ортис от двери.

Он вошёл, не снимая мокрой куртки, и положил на стол планшет.

— Точка номер три. Дорога на топливный парк. Мои сидят там с июня. — Он развернул. — Ночь на двадцать второе. Ноль двадцать одна. Один грузовой электрокар, портовый, с погашенными огнями, идёт к насосной. В ноль пятьдесят четыре выходит обратно.

— Номер?

— Записали, — сказал Микаэль Ортис. — Мои записывают всё. Восемь лет, знаете ли, тренировался.

* * *

Кара звали Оскар Лунд, ему было пятьдесят два года, он двадцать девять лет работал в топливном парке порта, и его взяли на третий день, двадцать пятого ноября.

Взяли не Barlow's Dragoons — брать людей на планете они права не имели. Взяла портовая охрана по заявлению казначея Вирты, которую Каттер поднял в шесть утра и которой выложил всё, включая пробирку.

Вирта слушала одиннадцать минут и не задала ни одного вопроса. Потом сняла трубку.

Каспара и Ортиса пустили присутствовать при опросе — по мандату банка, что было натяжкой, и Вирта эту натяжку подписала лично.

Лунд не запирался ни минуты.

— Девять тысяч, — сказал он. — Половину вперёд.

— Кто?

— Не знаю.

— Оскар.

— Я правда не знаю! — Он был испуган не за себя, и это было видно. — Он подошёл ко мне в посёлке, в баре, восемнадцатого. Один раз. Сказал: десять мешков корунда в промежуточный бак в ночь на двадцать второе. Дал четыре пятьсот. Сказал, вторую половину через месяц, у того же бармена.

— Как выглядел?

— Обычно. Лет сорок. — Лунд потёр лицо. — Не наш он. Говорил не по-нашему.

— В смысле?

— В смысле выговор, — сказал Лунд. — У нас так не говорят. Он гласные тянет. Как... как господин Хаас говорил, вот. Который летом приезжал.

Ортис не изменился в лице. Каспар — тоже, но ему это стоило усилия.

— Ещё что-нибудь?

— Он знал, — сказал Оскар Лунд. — Вот это меня и напугало, поэтому я и взял, я подумал — раз он знает, значит, это уже решено, значит, лучше я. Он мне сказал точно: заправка будет двадцать второго, четыреста тонн, по двум линиям. За четыре дня до заявки.

— А заявку кто подавал?

— Портовая администрация, — сказал Лунд. — Как всегда.

* * *

Его увезли в тот же вечер.

Портовая охрана оформила задержание, передала в планетарную милицию, милиция — в окружной суд в Каакко, за четыреста километров. Через одиннадцать дней пришло уведомление: подозреваемый Лунд О. скончался в предварительном заключении, острая сердечная недостаточность, пятьдесят два года, вскрытие проведено, признаков насильственной смерти не обнаружено.

Аннели Вирта прислала это уведомление Каттеру лично, без сопроводительного текста.

Через час она приехала сама.

— Я тридцать один год веду этот бюджет, — сказала она, стоя в кают-компании «Ganymede» в мокром пальто и не садясь. — Я знала, что у нас воруют. Все бюджеты воруют, это неприятно и это терпимо.

Она посмотрела на Каттера.

— Я не знала, что у нас убивают.

— Госпожа казначей...

— Я не закончила. — Она достала из сумки папку. — Здесь копии всего, что я нашла за неделю. Заявки на бункеровку за одиннадцать лет. Регламентные обслуживания системы учёта на насосной за одиннадцать лет — их было семь, и четыре пришлись на ночи перед крупными событиями. Переписка портовой администрации с Танхаузером, ту часть, что проходит через мой аппарат.

Она положила папку на стол.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала Аннели Вирта. — Я казначей. Я умею считать. Кому это отдавать — я не знаю, потому что суд в Каакко, а Каакко — это порт, а порт — это Вейде.

Каспар посмотрел на Каттера.

Каттер посмотрел в стол и молчал секунд пятнадцать.

— У Рейна есть мандат банка, — сказал он наконец. — Банк не сидит на этой планете, у банка нет здесь ни одного интереса, кроме одной двадцатитонной машины в залоге. Это единственный канал, который отсюда выходит и который никому здесь не принадлежит.

Он поднял голову.

— Госпожа Вирта, я восемь месяцев запрещал ему этим заниматься. Я был прав по всем правилам, которые знаю. — Он подвинул к себе папку. — Продолжайте, Рейн. Пишите свой обзор. Пишите его подробно.

* * *

«Ganymede» перегнали на запасную площадку в четырёх километрах от порта первого декабря.

Это стоило подразделению двадцати восьми тысяч за подготовку грунта, лишило корабль портового электропитания и заставило Ортиса растянуть охрану ещё на одну точку.

Каттер подписал наряд не глядя.

— Всё равно нас теперь будут убивать не топливом, — сказал он.

— А чем?

— Тем, чем убивают наёмников, — сказал майор Рой Каттер. — Деньгами. Только у них это займёт время, а у нас до июня семь месяцев. Успеем.

Глава 11. Ложный створ

Новый год встречали на «Ganymede», на запасной площадке в четырёх километрах от порта, при минус двадцати восьми и без портового электропитания.

Хиеронимус Пал третью неделю копил и в ночь на первое января выставил на стол то, что в подразделении потом вспоминали два года: запечённого местного гуся, четыре килограмма, добытого у Марьи Хейккинен через мастерские терминала по бартеру за перебранный редуктор.

— Двадцать два года ем твою стряпню, — сказал Драгович, — и первый раз не могу пожаловаться.

— Значит, я разучился, — сказал Пал.

Хенрику Вату налили отдельно и поставили стакан на его место, и никто не стал ничего говорить, потому что говорить было не о чем.

Ямамото принёс из посёлка две бутылки настойки на местной ягоде и объяснил, что она называется «морошковой» только потому, что тут не растёт ничего другого.

Стефан Лоу рассказал про тётку и таможню на Ирианe новую версию, в которой тётка была уже не тёткой, а двоюродной бабкой, и Марика Столл на четвёртой минуте кинула в него хлебом.

Ортис к полуночи ушёл проверять точки. Он ходил проверять точки в любую погоду и в любой праздник, и его люди уже не удивлялись.

Лея Тонг сидела рядом с Каспаром, и это никого в подразделении не удивляло тоже — с ноября знали все, и никто ни разу об этом не пошутил, что само по себе было формой одобрения.

— За что пьём? — спросил Каттер.

— За шесть месяцев, — сказала Далия Ферро. — Двадцать девятого июня мы отсюда улетаем.

* * *

Обзор для Кредитного дома Донегала Каспар писал с декабря по февраль и написал сорок одну страницу.

Он писал его не как обвинение, а как то, чем он и был: оценку регионального страхового рынка. Три брошюры за одиннадцать лет, сведённые в балансовое уравнение. Пункт четыре-два-семь и коэффициенты. Раздел девятый, пункт четыре. История двух разорванных контрактов. Партия LRM-5 с кодом военной приёмки, перешедшая по суброгации. Пробы топлива с концентрациями по четырём точкам. Копии Вирты — заявки на бункеровку и семь регламентных обслуживаний системы учёта за одиннадцать лет.

Ни одного вывода он не сформулировал.

— Почему? — спросила Марья Хейккинен, которой он дал прочитать черновик, потому что половина документов пришла через неё.

— Потому что вывод сделает тот, кто читает, — сказал Каспар. — Если я напишу «страховщик организует налёты», это будет моё мнение, и его можно оспорить. Если я напишу двадцать две цифры и не напишу ничего, оспаривать нечего.

Марья долго молчала.

— У вас там про Тимо на четырнадцатой странице, — сказала она наконец.

— Да.

— Три абзаца. Журнал обслуживания, постовая ведомость, пропускной журнал. И всё.

— И всё.

— Спасибо, — сказала Марья Хейккинен. — Я боялась, что вы напишете, что его убили. Я так думаю, но я не знаю. А в бумаге должно быть то, что знаешь.

* * *

Прецептор Йохан Крейг нарушил устав шестнадцатого февраля, в первый раз за одиннадцать лет.

Он пришёл на запасную площадку сам, пешком, четыре километра по морозу, в своём белом с серым, и попросил Каттера выйти.

— Я не имею права раскрывать содержание и адресатов сообщений, — сказал он. — Поэтому я ничего не скажу.

— Хорошо, — сказал Каттер.

— Я скажу другое. Я одиннадцать лет веду журнал радиообмена и вывешиваю ежемесячную сводку в приёмном зале, потому что этого требует устав. — Крейг смотрел мимо. — Сводка за февраль будет вывешена первого марта. В ней будет отмечено, что за период с одиннадцатого по шестнадцатое февраля объём исходящего трафика класса «А» с Хальденбрука превысил среднемесячный в девять раз.

Каттер молчал.

— Второе, — сказал прецептор. — Я обязан регистрировать запросы курсоглиссадной системы. Пятнадцатого февраля в двадцать два сорок и шестнадцатого в ноль четыре двенадцать зарегистрированы два запроса с бортовых кодов, не значащихся в расписании подходов.

— Двух кораблей?

— Я этого не говорил, — сказал Йохан Крейг. — Я перечислил содержание документов, которые через две недели будут висеть на стене в открытом доступе. Всего доброго, господин Каттер.

Он повернулся и пошёл обратно, четыре километра пешком.

* * *

Каттер собрал всех через сорок минут.

— Они на подходе, — сказал он. — Два борта, неопознанные, третьи-четвёртые сутки. Разгрузка на подготовленный створ.

Он развернул схему.

— Створ идёт с северо-востока на площадку номер один порта. Это девятьсот метров от периметра. Они сядут прямо у нас на пороге, выгрузятся за сорок минут и через час будут в порту. У нас семь машин, три единицы техники, ховер и десять человек пехоты.

— Сколько у них? — спросил Наранг.

— В сорок втором было от девяти до двенадцати машин с двух бортов, — сказала Ферро. — Считай столько же. Плюс техника, плюс пехота.

Тишина.

— Я вам скажу прямо, — сказал Рой Каттер. — В открытом поле мы проигрываем. Не «трудно» — проигрываем. Триста десять тонн против пятисот с лишним, на ровной местности, при их выборе времени и места.

— Значит, не даём им выбрать место, — сказал Каспар.

Все повернулись.

* * *

Он развернул на столе топографический лист сорок четыре-Б, который купил год назад за двенадцать к-билов.

— Маркерный маяк на водонапорной башне, — сказал он. — В июне мы сняли его рабочую частоту и код. Ланкинен записал. Восьмого июня они его сбросили в норму, но частоту и код не меняли — им незачем, они считают, что мы просто нашли ящик и не поняли.

— Ты хочешь его включить, — сказала Лея.

— Я хочу его включить и сдвинуть, — сказал Каспар.

Он положил палец на карту.

— Смотрите. Створ, который они мерили в июне, ведёт на первую площадку порта. Если я сдвину его на девять градусов к северу и уведу опорную точку на четырнадцать километров, то заход выведет их сюда.

Драгович посмотрел и присвистнул.

Точка была на старом озёрном дне — плоской белой равнине в четырнадцати километрах к северу от порта, за поймой Тельта.

— Сядут они там нормально, — сказал Каспар. — Дно твёрдое, солончак, оно держит что угодно, потому что там нет торфа. Это единственное сухое место в радиусе десяти километров, и с воздуха оно выглядит идеально.

— А выйти? — спросил Каттер.

— А выйти оттуда, — сказал Каспар, — можно ровно в одном месте.

Он провёл карандашом.

— Со всех сторон озёрное дно окружено поймой. Торфяник под мёрзлой коркой. Корка в феврале держит сорок сантиметров и выдерживает человека, ховер и, наверное, двадцать тонн. Пятьдесят она не выдержит. Семьдесят провалится сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Ортис знает, — сказал Каспар. — Его люди сидят на второй точке с июня и три раза за зиму проваливались.

— Дважды, — сказал Ортис от двери. — Третий раз я сам, и я никому не рассказывал.

— И единственный выход, — продолжал Каспар, — вот эта насыпь. Старая дорога на озёрные промыслы, построена в две тысячи девятьсот сороковых, отсыпана камнем. Длина три двести, ширина в горловине шестьсот метров.

Он поднял голову.

— Шестьсот метров. Три с половиной километра. По одному.

* * *

Спорили два часа, и первым сломался Драгович.

— Господин майор, я против ховера был против, и я был не прав, — сказал он. — А тут я за. Я за, потому что я эту насыпь могу оборудовать за неделю и потому что мне впервые за двадцать два года предлагают стрелять в тех, кто идёт по коридору, а не по полю.

— Реперы?

— Двадцать четыре штуки, — сказал Эмиль Драгович. — Три ряда по восемь. Я их промеряю рулеткой, я их вобью в мёрзлый камень, и я забью их так, чтобы с воздуха они выглядели как вешки дорожников.

Ферро была против.

— Четырнадцать километров от объекта охраны, — сказала она. — Четырнадцать, Каттер. Не восемьсот метров. Хаас нам за восемьсот метров вежливо объяснил, что вопрос стоит. За четырнадцать километров он нам объяснит, что выплаты не будет вообще.

— Не будет, — сказал Каттер.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал майор. — Это значит, что если они дойдут до порта и сожгут его, страховщик заплатит двадцать шесть миллионов, а если мы их остановим в четырнадцати километрах, он не заплатит ничего. Ни за что. Даже за то, что мы всё-таки не уберегли.

Он посмотрел на карту.

— И это значит, что решать не мне.

* * *

Аннели Вирта приехала на запасную площадку двадцать первого февраля в семь утра.

Каттер выложил ей всё: створ, маяк, озёрное дно, насыпь, шестьсот метров, три с половиной километра. Двадцать две минуты.

Потом сказал:

— Госпожа казначей. Если мы делаем так, ваш полис не работает. Совсем. Ни по одному эпизоду. Раздел девятый, пункт четыре: мы выходим за пределы, необходимые для непосредственной защиты застрахованного объекта, и выходим на четырнадцать километров.

— А если не делаете?

— Если не делаем, — сказал Каттер, — они выгружаются в девятистах метрах от ограды, и через час у вас горит порт. Мы будем драться. Мы, скорее всего, погибнем. И вы получите двадцать шесть миллионов.

Вирта сидела в шерстяном жакете, в холодной кают-компании, и смотрела в стол.

— Сколько людей в порту ночью? — спросила она.

— Сорок один, — сказал Каттер. — Плюс посёлок в двух километрах, там шестьсот.

— А если вы их остановите на насыпи?

— Тогда порт цел, посёлок цел, и вы не получаете ни к-била, — сказал Каттер. — И платите нам по контракту из бюджета. Миллион семьсот двадцать восемь, из которых восемьсот шестьдесят четыре ещё не выплачены.

Аннели Вирта считала полторы минуты.

Потом достала из сумки бумагу — обычную, планетарного бланка, — и ручку.

— Диктуйте формулировку, — сказала она. — Вы наёмник, вы знаете, как это пишется, чтобы потом стояло в суде.

— Госпожа Вирта...

— Господин Каттер, — сказала казначей, не поднимая головы. — Я тридцать один год считаю этот бюджет. Двадцать шесть миллионов — это одиннадцать лет расходов на здравоохранение третьего континента. Я это очень хорошо понимаю. — Она наконец посмотрела на него. — А ещё я тридцать один год езжу на работу через посёлок, где шестьсот человек, и половину из них знаю по имени.

Она подвинула к нему бумагу.

— Диктуйте.

* * *

Документ занял одиннадцать строк и был подписан в восемь сорок утра двадцать первого февраля три тысячи сорок шестого года.

«Настоящим планетарная администрация Хальденбрука в лице казначея А. Вирты предписывает подразделению „Barlow's Dragoons“ (контракт от 26.04.3044) осуществить упреждающие оборонительные действия за пределами периметров объектов охраны, в районе старого озёрного дна и насыпной дороги (лист 44-Б, кв. 12-14), с целью недопущения выхода противника к объектам. Администрация уведомлена подразделением о том, что данные действия могут повлечь отказ страховщика в выплате возмещения по портовому полису в полном объёме, и принимает эти последствия на себя. Ответственность за решение несёт подписавшее лицо.»

Каттер прочитал, сложил и убрал во внутренний карман.

— Копию Рейну, — сказал он. — Он отправит её на Галатею в банк. Оттуда её никто не достанет.

* * *

Маяк переключили в ночь на двадцать четвёртое.

Работали втроём на башне: Ланкинен, Марья и Лея. Ланкинен ввёл частоту и код, записанные в июне. Марья пересчитала опорную точку створа — она делала это трижды и трижды сама себя проверяла, потому что ошибка в одну десятую градуса на четырнадцати километрах давала промах в двадцать пять метров.

— Если они запросят с орбиты и получат несоответствие с тем, что мерили в июне, они поймут, — сказала Лея.

— Не получат, — сказал Ланкинен. — Маяк отдаёт то, что в него зашито. Сравнивать не с чем: у них нет второго источника. Если бы был, они бы не мерили заход три раза.

Четыре полевых маяка Ортис снял и переставил в ночь на двадцать пятое, вручную, двумя парами, за шесть часов. Он поставил их так, чтобы створ сходился на озёрном дне, и на всякий случай воткнул в старые лунки одинаковые серые штыри, выточенные Марьей из обрезка трубы.

— Зачем? — спросил Каспар.

— Затем, что если кто-то из них знает старые точки и посмотрит, — сказал Ортис, — он увидит штырь и не полезет проверять.

* * *

Драгович оборудовал насыпь за девять дней.

Три позиции для Vedette-1 в северной части — там, где горловина, — и две для Vedette-2 в средней. Scorpion Веги в подвижном резерве за перегибом. Двадцать четыре репера, вбитых в мёрзлый камень отсыпки и промеренных лазерной рулеткой по одному, ночами, при минус двадцати.

Каспар получил их координаты и трое суток пересчитывал в собственную сетку — сорок минут на каждый репер, потому что стрелять он собирался вслепую, из-за перегиба, и ошибка в десять метров означала промах.

Ортис положил своих десятерых по обеим сторонам насыпи, в тростнике поймы, в двух точках, и предупредил каждого: не стрелять ни при каких условиях, пока он не скажет.

Ямамото поставил ховер за седьмым километром, на твёрдом, с одной задачей: смотреть.

Бей стоял в резерве.

Ферро с Каттером — за горловиной, в двух километрах, на обратном скате, где их не было видно вообще.

Столл — впереди, одна, потому что только она могла уйти.

Каспар встал за перегибом насыпи, в семистах метрах от горловины, и не видел ничего, кроме снега.

* * *

Они сели двадцать восьмого февраля в четыре двенадцать утра.

Ямамото увидел это первым и передал одно слово: «Два».

Потом, через минуту:

— Первый — Union. Круглый, семьдесят с чем-то метров. Второй меньше, длинный, на четырёх опорах. Оба на дне, оба в створе, до горловины от них три двести.

— Сели ровно? — спросил Каттер.

— Как по линейке, — сказал Тули Ямамото. — Господин майор, они сели точно в наш створ. Точность метров десять.

В эфире несколько секунд было тихо.

— Ланкинен, — сказал Каттер.

— Слышу.

— Передай Марье, что она пересчитала правильно.

* * *

Разгрузка началась в четыре тридцать одну и шла сорок минут.

Ямамото считал вслух, ровным голосом человека, который одиннадцать лет ходил через Прибрежную пустошь.

— С Union: первый — тяжёлый, за шестьдесят, точно не скажу. Второй тяжёлый. Третий средний, прыжковый. Четвёртый, пятый — средние. Шестой лёгкий, быстрый... это Jenner, я его в мае видел, он хромал, теперь не хромает. Седьмой лёгкий. Восьмой средний.

— Восемь, — сказал Каттер.

— Со второго борта техника. Три... четыре гусеничных. Два на подушке. И пехота, много, они с бортов сходят колоннами.

— Сколько пехоты?

— Сотня, — сказал Ямамото. — Может, полторы.

Пауза.

— Господин майор, — сказал он через минуту. — Ещё две единицы с малого борта. Не мехи. Не техника.

— Что?

— Аэрокосмические, — сказал Тули Ямамото. — Два истребителя.

* * *

В эфире стало очень тихо.

У Barlow's Dragoons не было ни одной зенитной установки. Не было и никогда не планировалось: рота с рейтингом «С» на гарнизонном контракте не покупает противовоздушную оборону, потому что она стоит как половина роты и потому что за одиннадцать лет никто на Хальденбруке не видел ни одного боевого самолёта.

— Каттер, — сказала Ферро. — Что делаем?

Майор не отвечал восемь секунд.

— Ничего не меняем, — сказал он наконец. — План тот же. Они выйдут на насыпь, потому что больше некуда, и на насыпи мы будем работать. Просто теперь у нас над головой будет ещё и это.

— Они нас разберут с воздуха.

— Разберут, — согласился Каттер. — Только не сразу. Рейн.

— Здесь.

— Ты один в этой роте, кто вообще когда-нибудь думал про воздух. Я твоё дело читал, там за сорок второй год стоит зачёт по стрельбе по воздушным целям, и стоит он один на весь поток.

Каспар смотрел в белую пустоту перед собой, за которой в семистах метрах начиналась горловина, и вспоминал бетонный оголовок трубы над каналом, планшет на коленях у Ксении Барсуковой и её голос: «Ты не можешь в меня попасть. Это не хвастовство, это арифметика».

— Двести пятьдесят метров в секунду, — сказал он в эфир. — На боевом заходе. Три с половиной секунды в зоне поражения, если у тебя дальность шестьсот тридцать.

— И что это значит? — спросил Каттер.

— Это значит, что попасть в него можно только тогда, когда он идёт на тебя, — сказал Каспар. — Когда он идёт мимо, у него угловая скорость больше, чем скорость доворота корпуса. Никто из нас его не проведёт. Но на боевом заходе он летит по прямой, и последние четыре секунды он не может передумать.

— И кто-то должен быть той целью, на которую он заходит.

— Да, — сказал Каспар.

Пауза длилась долго.

— Ямамото, — сказал майор Рой Каттер. — Твоя машина самая быстрая и самая заметная. Сколько ты продержишься под истребителем?

— Пока он не попадёт, — сказал Тули Ямамото. — Один раз.

— Понял. Не ты.

Каттер выдохнул в микрофон.

— Значит, я, — сказал он. — Семьдесят тонн, самая жирная отметка на поле. Они пойдут на меня. Рейн, Ферро — вы будете стрелять по тем, кто идёт на меня.

— Каттер, — сказала Ферро.

— Далия, у меня двенадцать тонн брони, у Рейна две с половиной, а у тебя двенадцать, но ты нужна на насыпи. — Он говорил спокойно, как о наряде на кухню. — Это не героизм, это распределение массы. Работаем.

В пять одиннадцать первая машина противника вышла на насыпь.

Глава 12. Шестьсот метров

05:11.

Первым на насыпь вышел Jenner JR7-D — тот самый, который в мае ушёл хромая, а теперь не хромал.

За ним второй лёгкий, двадцатипятитонный, коробчатый, Ямамото его не опознал.

Они шли быстро, налегке, разведкой, и через четыре минуты прошли горловину, миновали первую позицию Драговича в шестидесяти метрах и ушли на юг, к порту.

Никто не выстрелил.

— Пропустили, — сказал Драгович в эфир очень ровно.

— Пропустили, — подтвердил Каттер. — Столл.

— Здесь.

— Они твои. Двое на одну. Не убивай, задержи. Мне нужно, чтобы они тридцать минут не смотрели назад.

Пауза в две секунды.

— Поняла, — сказала Марика Столл.

* * *

05:38.

Основная колонна втянулась на насыпь тремя группами.

Ямамото считал с седьмого километра, лёжа на твёрдом за перегибом, с ховером, заглушённым до состояния мебели.

— Головная: два средних. За ними тяжёлый, шестьдесят с чем-то, идёт медленно. Потом техника, четыре гусеничных в колонну. Потом второй тяжёлый — этот большой, семьдесят точно. Замыкают два средних и пехота, много пехоты, они идут по обочине насыпи цепочкой.

— Ширина строя? — спросил Каттер.

— Какая ширина, — сказал Ямамото. — Насыпь шестьсот метров, они идут по двое, по трое. По бокам — пойма, они на неё не суются.

— Голова где?

— Голова у второго репера третьего ряда.

Каттер выдохнул.

— Эмиль. Твой.

* * *

05:39.

Vedette номер один стоял в аппарели так, что над бруствером торчала только башня.

Наводчик Пабло Реаль работал по третьему-левому.

Первый снаряд AC/5 лёг в правый борт головного среднего меха с пятисот двадцати метров — дистанции, промеренной лазерной рулеткой девять дней назад и вбитой в мёрзлый камень колышком.

Второй — туда же.

— Есть, — сказал Реаль.

Одновременно с ним открыла Кос из средней позиции, и Vega со своим двадцатипятитонным Scorpion вышел из-за перегиба на секунду, отработал и ушёл обратно.

Головной мех остановился.

Это была ошибка, и она стоила противнику всей операции: на трёхкилометровой насыпи шириной шестьсот метров остановившаяся головная машина — это пробка.

* * *

05:41.

Каспар не видел ничего.

Он стоял за перегибом в семистах метрах от горловины, в снегу, среди мёрзлого тростника, и перед ним была белая пустота.

На планшете у него была сетка из двадцати четырёх точек.

— Третий-левый, — сказал Драгович.

Каспар положил пять ракет в третий-левый — точку с известными координатами, до которой от него было пятьсот девяносто, азимут двести одиннадцать.

— Перелёт метров двадцать, — сказал Драгович через три секунды. — Возьми короче.

— Понял.

— Четвёртый-центральный.

Пять ракет в четвёртый-центральный.

— Хорошо. Ещё туда же.

Он работал так двадцать минут, ни разу не увидев противника.

Это было странное, ни на что не похожее ощущение: он сидел в тёплой кабине, смотрел в белое, слушал в наушниках чужой спокойный голос, называющий номера колышков, и каждые сорок секунд отправлял пять ракет в снег.

Двадцать четыре залпа в лотке.

Он считал каждый.

* * *

05:52.

Первым в пойму полез шестидесятитонный.

Это было понятно: колонна встала, спереди пробка, сзади давят, а слева — плоское белое поле, которое выглядит как поле.

Он сошёл с насыпи и прошёл четырнадцать метров.

Мёрзлая корка торфяника держит сорок сантиметров. Она выносит человека. Она выносит ховер. Она, как выяснилось, выносит двадцать тонн.

Шестьдесят она не вынесла.

Ямамото описал это одной фразой:

— Он провалился по грудь, господин майор. Он стоит в яме и стреляет.

— Стреляет?

— Стреляет. Он не убит, он застрял.

Каттер подумал две секунды.

— Ортис.

— Здесь.

— Он твой.

* * *

06:05.

Столл к этому времени вела свой бой уже пятьдесят минут и была ещё жива.

Двое против одной, оба быстрее её по огню и один — Jenner — с четырьмя средними лазерами против её одного.

Она не приняла ни одного боя.

Она делала ровно то, чему её три месяца учил Каспар и что ей не нравилось: шла зигзагом, теряя двадцать процентов скорости, меняя направление чаще, чем раз в две секунды, и уводила их на юго-восток, к зернохранилищам, где знала каждый угол, а они не знали ничего.

На сорок четвёртой минуте двадцатипятитонный срезал угол между двумя силосами, чтобы её перехватить, и вышел в семидесяти метрах от неё.

Средний лазер Locust LCT-1V даёт пять единиц урона. Два пулемёта — почти ничего.

Она разрядила в него всё, что было, четыре раза подряд, в упор, в одно и то же место на левом борту, и он загорелся.

— Один готов! — заорала она в эфир.

— Столл, отходи.

— Второй за мной!

— Столл, отходи!

Она отошла. Jenner шёл за ней ещё двадцать минут и не догнал, потому что Locust быстрее на десять километров в час, и потом ушёл на север — к своим, потому что в эфире у своих начиналось нехорошее.

* * *

06:12.

Истребители пришли парой, с севера, на малой высоте.

Первый прошёл над насыпью, не стреляя.

— Смотрят, — сказал Ямамото.

Второй заход был через две минуты, и он был боевым.

Он шёл на Vedette Нины Кос.

— Кос, уходи!

Она не успела. Танк в аппарели не уходит: он там именно затем, чтобы не уходить. Она успела развернуть башню и дать одну очередь в пустоту, и после этого ракеты легли по позиции, и Vedette номер два перестал существовать как боевая единица.

Кос вытащили через сорок минут — с переломом обеих ног и живую, потому что она сидела в командирском кресле, а оно левее.

Механик-водитель и наводчик погибли.

* * *

06:18.

— Рейн, — сказал Каттер.

— Здесь.

— Ты говорил, что попасть в него можно только тогда, когда он идёт на тебя.

— Да.

— Объясни ещё раз. Коротко.

Каспар говорил двадцать секунд.

— Когда он идёт мимо, угловая скорость больше, чем скорость доворота корпуса. Никто из нас его не проведёт. Когда он идёт на вас, угловая скорость почти ноль: он не смещается, он растёт. Тогда попасть можно. И на боевом заходе последние четыре секунды он не может отвернуть — ему не хватит радиуса.

— То есть стрелять должен тот, на кого он заходит.

— Да.

— И этот человек должен стоять и ждать.

— Да.

Пауза.

— Хорошо, — сказал майор Рой Каттер. — У меня два PPC на пятьсот сорок. Проблема одна: ночью я его не увижу, пока он не сядет мне на голову. Я не пойму дистанцию.

— Я пойму, — сказал Каспар.

— Ты его видишь?

— Я вижу его на фоне неба сбоку, — сказал Каспар. — Я стою в девятистах метрах от вас и под углом. Для меня он идёт поперёк, и это плохо для стрельбы и хорошо для измерения. Я буду называть вам дистанцию.

* * *

06:21.

Каттер вышел на открытое место в двухстах метрах перед горловиной — семьдесят тонн, самая крупная отметка на всём поле, — и встал.

— Готов, — сказал он.

— Он разворачивается, — сказал Каспар. — Идёт на вас с северо-запада. Высота метров двести.

— Дистанция?

— Тысяча восемьсот. Тысяча пятьсот. Тысяча двести.

Голос у Каспара был ровный, потому что он ничего не чувствовал, кроме счёта; всё остальное отключилось.

— Девятьсот. Восемьсот. Семьсот.

— Вижу его, — сказал Каттер.

— Шестьсот. Ждите.

— Жду.

— Пятьсот сорок. Огонь.

Два PPC ушли одновременно.

На семидесяти тоннах два PPC — это двадцать единиц тепла в один момент, и Warhammer WHM-6R ушёл в жёлтое сразу.

Первый разряд прошёл мимо.

Второй попал в носовую часть.

Истребитель не взорвался. Он просто перестал слушаться — на двухстах пятидесяти метрах в секунду, на высоте двухсот метров, — и лёг на крыло, и через полторы секунды ушёл в пойму, и в пойме встал столб огня и мёрзлого торфа.

— Есть, — сказал Тули Ямамото.

Второй истребитель после этого больше ни разу не заходил на цель.

Он ходил вдоль насыпи поперёк, стрелял с большого угла, попадал редко и достать его было нельзя.

— Он теперь ничего нам не сделает, — сказал Каттер, отходя за перегиб и глядя на тепловую шкалу. — И мы ему тоже. Ничья.

* * *

06:30.

Сержант Микаэль Ортис делал это восемь лет в голове и один раз в жизни.

Шестидесятитонная машина стояла в торфянике по грудь, в четырнадцати метрах от края насыпи, и стреляла оттуда по всему, что видела, и видела она много, потому что была выше всех.

У неё не было ног. Ноги были в яме.

— Двенадцать человек, сорок секунд, шесть килограммов, — сказал Ортис своим по узкому каналу. — У меня десять. Значит, пятьдесят секунд.

Он подвёл их по корке — по той самой, которая держит человека, — с двух сторон, из тростника.

Четверо от первой группы вышли к корпусу. Двое ставили заряд на плечевое сочленение — не на колено, колена не было, оно было под торфом. Двое прикрывали. Остальные шесть работали по оптике: дым, трассеры, всё, что заставляет машину крутить головой.

Она крутила головой пятьдесят четыре секунды.

Потом заряд сработал, и правая рука вместе с орудием ушла в торф, и через минуту экипаж — там был один человек — откинул фонарь и поднял руки.

Ортис потерял троих.

Рядовые Ясс, Ковач и Мбете. Двоих убил пулемёт, одного — собственный заряд, поставленный слишком быстро.

— Трое из двенадцати, если повезёт, — сказал Микаэль Ортис вечером, ни к кому не обращаясь. — Я это восемь лет говорил вслух. Я думал, я к этому готов.

* * *

06:45.

Прит Наранг погиб на седьмой минуте контратаки, которой не должно было быть.

Колонна на насыпи к этому времени стояла двадцать минут, и её ломало: головная машина не двигалась, вторая горела, шестидесятитонный сидел в торфе, техника не могла обойти. Тогда семидесятитонный из середины пошёл вперёд, обходя своих по краю насыпи, и вышел на горловину.

Семьдесят тонн против Vedette Драговича — это одно попадание.

Каттер приказал Ферро и Наrangу закрыть горловину.

Rifleman RFL-3N Ферро работал с пятисот сорока — два AC/5 и два больших лазера с исправным вторым контуром. Centurion CN9-A Наранга подошёл на триста и работал AC/10 и средними лазерами, потому что у Centurion нет ничего на пятьсот сорок.

Он должен был отойти после третьего залпа.

Он не отошёл.

Каспар слышал в эфире:

— Наранг, назад!

— Сейчас.

— Наранг!

— Ещё один.

Семидесятитонный отработал по нему всем сразу с двухсот двадцати метров.

Centurion CN9-A потерял левый борт целиком, вместе с боекомплектом автопушки, и боекомплект сдетонировал.

* * *

07:10.

Они начали отходить в семь ноль восемь.

Это было решение здравого человека: восемь машин, из которых две уничтожены, одна брошена в торфянике, одна повреждена; техника не прошла ни метра дальше первого километра; истребитель потерян; пехота залегла и не может подняться, потому что по обочинам сидит кто-то, кого не видно.

Они отошли на озёрное дно, погрузились за пятьдесят минут и ушли.

Никто их не преследовал. Приказа Каттер не давал, и никто не спросил.

* * *

07:40.

Тишина после боя устроена так, что первые минуты её не замечаешь.

Каспар сидел в кабине, за перегибом, в семистах метрах от горловины, и смотрел на белое поле, которое так и не увидел за два с половиной часа ни разу.

Лоток был пуст.

Двадцать четыре залпа. Он выпустил все.

Он ни разу не видел цели.

— Рейн, — сказал в эфире голос Драговича.

— Здесь.

— Ты знаешь, сколько ты сделал?

— Двадцать четыре залпа.

— Я не про это, — сказал Эмиль Драгович. — Головной средний, которого я остановил на пятьсот двадцати, — он встал, потому что я в него попал дважды. А потом на него легли твои ракеты, четыре раза по третьему-левому. Он с места больше не сдвинулся вообще. Всё, что было дальше, было потому, что он там стоял.

Пауза.

— Ты сегодня выиграл этот бой, — сказал Драгович, — и ты его не видел.

* * *

Итоги считали до вечера, потому что раненых было больше, чем рук.

Противник. Две боевые машины уничтожены на насыпи. Одна брошена в торфянике (шестьдесят тонн, экипаж сдался). Одна повреждена и вывезена. Один аэрокосмический истребитель уничтожен. Два гусеничных транспортёра сожжены и брошены. Убитыми в пехоте — не менее сорока, тела не вывезли, потому что не смогли.

Barlow's Dragoons. Погибли: пилот Прит Наранг, тридцати восьми лет. Командир Scorpion Хайме Вега и его наводчик — прямое попадание с воздуха на четвёртом часу. Механик-водитель и наводчик Vedette номер два. Рядовые пехотного взвода Ясс, Ковач и Мбете.

Восемь человек.

Ранены: Нина Кос (обе ноги), Пабло Реаль (контузия, вторая за год), четверо пехотинцев, Тули Ямамото (осколки в плечо, работал до конца боя и не доложил).

Техника: Vedette номер два уничтожен, Scorpion уничтожен, ховер повреждён.

Машины: Centurion CN9-A — уничтожен. Warhammer WHM-6R — тяжёлые повреждения брони и правого привода. Locust LCT-1V — потеря половины бронирования. Rifleman RFL-3N — повреждения левого борта. Wasp WSP-1A — без повреждений: по нему за два с половиной часа не выстрелили ни разу, потому что его не видели.

* * *

Хиеронимус Пал работал двадцать два часа подряд и уснул сидя.

Каттер к вечеру не мог говорить: он охрип, командуя без перерыва, и Пал в промежутке между операциями сунул ему что-то и сказал молчать до утра.

Лея Тонг обошла все машины по очереди и составила список работ на четыреста двадцать тысяч.

Ортис до темноты ходил по обочине насыпи со своими семерыми и собирал.

— Что ты ищешь? — спросил его Каспар.

— Ничего, — сказал Микаэль Ортис. — Я не ищу. Я забираю своих. Их трое, и они лежат в трёх разных местах, и я не хочу, чтобы это делал кто-то другой.

* * *

Тела Наранга не нашли.

Детонация боекомплекта автопушки в левом борту Centurion CN9-A не оставляет ничего, что можно похоронить, и все это знали, но искали до темноты всё равно.

Вечером Каспар сидел в кают-компании «Ganymede» и смотрел в стол.

Драгович принёс тетрадь — не свою старую, с расходом, а новую, начатую в мае.

— Наранг, П., — сказал он. — Centurion CN9-A. Кредит — девятьсот шестьдесят тысяч под четырнадцать. Залог — машина. Машины больше нет.

— Значит, страховка закроет.

— Страховка закроет банку, — сказал Драгович. — А сестре на Гесперусе не останется ничего, потому что при полной утрате залога сверх покрытия ещё и остаётся хвост. Он мне это сам говорил в тридцать девятом. Он это знал восемь лет и всё равно каждый месяц платил.

Он положил тетрадь.

— Я записал, — сказал Эмиль Драгович. — Я теперь это записываю.

* * *

Аннели Вирта приехала в девять вечера.

Она обошла раненых, поговорила с Палом, постояла у того, что осталось от Scorpion, и только потом села в кают-компании напротив Каттера.

— Порт цел, — сказала она. — Посёлок цел. Терминал цел. Сорок один человек в ночной смене и шестьсот в посёлке живы.

— Восемь моих — нет, — сказал Каттер.

— Восемь ваших — нет, — согласилась Вирта. — Я это понимаю ровно настолько, насколько может понимать человек, который никогда не был на войне и который подписал бумагу.

Она положила на стол конверт.

— Второе. Это уведомление, которое пришло мне сегодня в шестнадцать сорок, через два часа после того, как я отправила в Танхаузер предварительное донесение об инциденте.

Каттер вскрыл.

Внутри было одиннадцать строк на бланке Лиранского страхового общества, департамент урегулирования убытков.

«Настоящим уведомляем: по факту событий 28.02.3046 на территории Хальденбрука страховщиком инициирована процедура проверки соблюдения страхователем условий раздела 9 портового полиса. До завершения проверки все выплаты по договору приостановлены. Ориентировочный срок — 9 месяцев. Исполнитель — Б. Хаас.»

— Два часа, — сказал Каттер.

— Два часа, — сказала Аннели Вирта. — Господин Каттер, я тридцать один год веду этот бюджет. Я знаю, сколько по времени согласуется хоть что-нибудь в страховой компании. Двухчасовой ответ на донесение не пишется за два часа.

Она забрала конверт обратно.

— Он был написан заранее, — сказала она.

Глава 13. Опись

Первые четыре дня марта на насыпь не выходил никто, кроме Ортиса.

Он забирал своих трое суток. Потом ещё двое суток забирал чужих — сорок один человек противника, оставшихся в тростнике по обочинам, — и делал это сам с семью оставшимися, потому что планетарная милиция прислала двоих и оба к вечеру первого дня были не в состоянии работать.

— Их надо похоронить, — сказал он Каттеру. — Не потому что они хорошие. Потому что весной тут будет вода, а в четырёх километрах ниже по Тельту стоит водозабор посёлка.

Их похоронили в общей могиле на краю озёрного дна, и Ортис поставил столб с числом «41» и без единого имени, потому что имён не было.

* * *

Опись Каспар начал пятого марта и вёл девятнадцать дней.

Это была первая в его жизни работа, к которой он оказался полностью готов.

Он ходил по насыпи и по озёрному дну с планшетом, лазерной рулеткой, фонарём и набором щупов, залезал внутрь всего, что нашлось, и заполнял таблицу, которую придумала для него Марта Веласкес три года назад в четвёртом ангаре Института Эллисона.

Не «что это». А «что из этого можно вывезти, за сколько времени и во сколько это обойдётся».

К двадцать четвёртому марта опись занимала двадцать восемь страниц.

* * *

Позиция 1. Средняя машина, пятьдесят пять тонн, уничтожена на насыпи в районе третьего репера. Пожар, детонация боекомплекта в правом торсе. Реактор повреждён неустранимо. Годное: гироскоп (состояние удовлетворительное), приводы обеих ног, семь теплоотводов, кабельные жгуты. Расчётная реализация — сто девяносто тысяч.

Позиция 2. Средняя машина, сорок пять тонн, уничтожена в районе шестого репера. Обширные повреждения корпуса, кабина вскрыта. Реактор цел, наработка по клейму девятнадцать тысяч. Годное: реактор в сборе, гироскоп, левая рука полностью, пусковая SRM-6, броневые плиты — четыре и одна десятая тонны, годные к перестановке. Расчётная реализация — четыреста двадцать тысяч.

Позиция 3. Тяжёлая машина, шестьдесят тонн. Dragon DRG-1N.

На этой позиции Каспар писал полтора дня.

* * *

Dragon стоял в торфянике в четырнадцати метрах от края насыпи, погружённый по нижний край центральной секции, наклонённый вперёд на одиннадцать градусов.

Правой руки не было. Её оторвало зарядом Ортиса вместе с автопушкой AC/5 и утопило где-то рядом.

Всё остальное было цело.

Реактор — наработка двадцать две тысячи восемьсот, в пределах ресурса экранировки. Гироскоп не задет: машина не падала, она села. Пусковая LRM-10 в левом торсе — целая, с лотком, в котором оставалось девять залпов. Два средних лазера — целые. Кабина не вскрывалась, пилот вышел сам. Броня повреждена по правому борту и по спине, левый борт нетронут.

Ноги в торфе. Состояние неизвестно.

— Сколько? — спросил Каттер, когда Каспар доложил.

— По каталогу в полной комплектации — четыре миллиона четыреста.

— Реализуемая?

— Вот это, — сказал Каспар, — я вам сейчас объясню, и вам не понравится.

* * *

Он разложил на столе три листа.

— Первое: его надо вынуть. Шестьдесят тонн в торфянике. Просто зацепить и тянуть нельзя: тросом мы оторвём ему что-нибудь, а зацепиться, кроме плечевых узлов, не за что. Нужна выстилка — брёвна или щиты, — по которой можно подвести тягач, и лебёдка с усилием минимум в сорок тонн.

— У нас есть?

— У нас нет. У терминала есть экскаватор и два трактора, и Марья говорит, что даст. Выстилка — это шпальник со старых промыслов, он лежит в восьми километрах, его надо перевезти. Работа — двенадцать дней, восемь человек, при условии, что до середины апреля не начнётся оттепель.

— А если начнётся?

— Если начнётся, — сказал Каспар, — корка сойдёт, и мы не подведём туда ничего вообще до июля.

Каттер потёр лицо.

— Второе?

— Второе: если мы его вынем, мы получим шестьдесят тонн, которые не ходят. Ноги неизвестно в каком состоянии, правой руки нет, автопушка в торфе. Восстановление до ходового — я считал по трём вариантам — от девятисот тысяч до миллиона четырёхсот и от восьми месяцев.

— А продать как есть?

— Как есть, — сказал Каспар, — на Хальденбруке его не купит никто, потому что здесь нет покупателей на боевую технику. На Галатее за него дадут от миллиона ста до миллиона трёхсот. При условии, что мы его туда довезём.

— «Ganymede» довезёт.

— «Ganymede» довезёт, — согласился Каспар. — Если Вирта подпишет экспортную лицензию.

* * *

Вирта не подписала.

Она приехала двадцать шестого марта, без предупреждения, одна, и в кают-компании «Ganymede» просидела молча минуты полторы, прежде чем начать.

— Я не подпишу лицензию, — сказала она. — И не заплачу вторую половину контракта.

Каттер не пошевелился.

— Восемьсот шестьдесят четыре тысячи, — сказал он.

— Восемьсот шестьдесят четыре тысячи, — согласилась Аннели Вирта. — Господин Каттер, я не буду вам врать, изворачиваться и просить понимания. Я объясню цифры, и вы сами всё поймёте, потому что вы тридцать лет в деле.

Она положила на стол лист.

— Годовой консолидированный бюджет Хальденбрука — двадцать два миллиона. Из них четыре миллиона восемьсот — это плановые поступления от страховых возмещений по трём договорам. Это не резерв и не подарок, это строка доходной части, она стоит там девять лет подряд, и на неё расписаны расходы.

Она провела пальцем.

— Двадцатого марта Лиранское страховое общество приостановило выплаты не только по портовому полису, но и по двум остальным. Формулировка: до завершения проверки по разделу девятому. Основание: единый страхователь.

— Все три, — сказал Каттер.

— Все три, — сказала Вирта. — Четыре миллиона восемьсот из двадцати двух. Двадцать два процента доходной части, вынутые в марте, когда расходы за первый квартал уже произведены.

Она подняла глаза.

— Я вчера подписала приостановку выплат по семнадцати статьям. Среди них — довольствие планетарной милиции за апрель. Среди них — закупка топлива для отопления больницы в Каакко. Я не могу заплатить вам восемьсот шестьдесят четыре тысячи. У меня их физически нет.

* * *

Молчание было долгим.

— А лицензия? — спросил наконец Каттер. — Лицензия ничего вам не стоит.

— Лицензия стоит мне всего, — сказала Вирта.

Она достала второй лист.

— Двадцать второго марта я получила это. Уведомление департамента урегулирования: страховщик рассматривает вопрос о применении раздела девятого не только к событиям двадцать восьмого февраля, но и ретроспективно, к событиям девятнадцатого января и двадцать шестого июля, «в связи с выявленной практикой ведения огня за пределами объектов охраны».

— Ретроспективно.

— Ретроспективно, — сказала Аннели Вирта. — Если они это проведут, планетарная администрация должна будет вернуть возмещение по взрыву элеватора. Двадцать шесть миллионов сто. Это больше годового бюджета.

Она положила лист.

— Господин Каттер, я не подпишу вам экспортную лицензию на боевую технику, вывезенную с поля, где вы вели огонь в четырнадцати километрах от объекта охраны, потому что моя подпись на этой лицензии — это моё письменное подтверждение того, что вы там были и что я об этом знала.

— У вас есть бумага от двадцать первого февраля, — сказал Каспар. — Вы её подписали сами.

— Есть, — сказала Вирта. — И она у вас, и вы отправили копию в банк на Галатею, и я этому рада, потому что это единственный экземпляр, до которого здесь не дотянутся. — Она посмотрела на него. — Молодой человек, я эту бумагу подписала и от неё не отказываюсь. Я вам её подтвержу под присягой где угодно. Но я не буду добавлять к ней вторую по собственной воле, пока идёт проверка. Разница между «я приняла решение» и «я системно вывожу с планеты трофеи» — это разница между отставкой и тюрьмой.

* * *

Каттер считал вслух, потому что скрывать было нечего и не от кого.

— Платёж по «Ganymede» — сорок одна тысяча в месяц. Жалованья — восемнадцать. Довольствие — семь. Ремонтный фонд после двадцать восьмого февраля надо не четыре, а сорок, потому что у меня Warhammer без правого привода, Rifleman с разбитым бортом и ноль единиц исправной техники, кроме одного Vedette.

Он писал на бумаге.

— Приход: девяносто шесть тысяч в месяц по контракту, из которых нам не платят.

Он подчеркнул.

— Итого: с апреля я не могу платить ни жалованье, ни закладную. Закладную я не плачу второй месяц — банк даёт три, потом описывает корабль.

— Три месяца, — сказала Ферро.

— До конца июня, — сказал Рой Каттер. — Ровно до окончания контракта. Красиво получается.

* * *

Вирта уехала в одиннадцатом часу.

У аппарели она остановилась и сказала Каттеру, не оборачиваясь:

— Я подпишу вам одну бумагу, которая ничего не стоит и которая, может быть, чего-нибудь стоит.

— Какую?

— Отзыв о выполнении контракта, — сказала Аннели Вирта. — В реестр MRB. Полный, с описанием событий, с оценкой «отлично» и с моей подписью. Ваш рейтинг «С» после этого станет «В». Я тридцать один год веду бюджет, я знаю, что репутация в реестре — это единственный актив, который у вас есть и который нельзя описать за долги.

Она застегнула пальто.

— Это не оплата. Это всё, что у меня осталось.

* * *

Dragon вынимали с четвёртого по семнадцатое апреля.

Работали восемь человек: Ланкинен, Марья с двумя людьми из мастерских терминала, Драгович с Реалем, Ямамото и Каспар. Лея дала расчёты и не отходила от радиостанции, потому что была нужна на ремонте.

Схема была такая. Со старых промыслов в восьми километрах привезли шпальник — триста сорок брёвен, четырьмя рейсами на тракторе. Из них выложили по корке двойную выстилку в два бревна крест-накрест, шириной четыре метра, длиной сто сорок, от твёрдого края насыпи до машины.

По выстилке подвели экскаватор терминала, поставили его на аутригеры и закрепили за вбитые в мёрзлый камень насыпи анкеры.

Тянули лебёдкой в два блока, с усилием, которое Ланкинен считал трижды, потому что при усилии выше сорока пяти тонн срывало анкер, а при усилии ниже тридцати восьми машина не шла.

Она вышла из торфа на одиннадцатый день, за шесть часов, по двадцать-тридцать сантиметров за приём.

Ноги оказались целы. Торф — плохая среда для человека и хорошая для металла: он не даёт кислорода, и то, что в нём лежит, не ржавеет.

— Четыре тонны, — сказал Ланкинен, глядя на облепленные ноги. — Это только грязь. Отмоем — будет как новая.

Правую руку с автопушкой нашли на четырнадцатый день, щупами, в шести метрах от места. Автопушка AC/5 была цела. Ствол погнут в двух местах и подлежал замене, всё остальное — рабочее.

Двадцатого апреля шестьдесят тонн стояли на твёрдом краю насыпи, отмытые, наклонённые на подпорках, и на них было противно смотреть, потому что было понятно, что дальше делать нечего.

* * *

Каспар сидел на бревне выстилки и считал.

Марья Хейккинен села рядом.

— Красивая машина, — сказала она.

— Да.

— И что с ней будет?

— Ничего, — сказал Каспар. — Она будет тут стоять. Мы не можем её вывезти без лицензии, продать здесь некому, восстановить не на что.

— То есть вы её вытаскивали тринадцать дней зря?

Он подумал.

— Нет, — сказал он. — Мы её вытаскивали, потому что через год или через три здесь что-нибудь изменится, и тогда шестьдесят тонн, стоящих на твёрдом и отмытых, — это актив, а шестьдесят тонн в торфянике — это ничего. Она может ждать. Мы не можем.

Марья помолчала.

— Господин Рейн.

— Каспар.

— Каспар. — Она смотрела на машину. — Скажите честно. Вы её себе хотите?

Он молчал секунд десять.

— Да, — сказал он.

— Я так и подумала, — сказала Марья Хейккинен. — Вы её тринадцать дней вынимали, как будто она живая.

* * *

Отчёт для Кредитного дома Донегала он закончил двадцать девятого апреля.

Сорок девять страниц. Гиперимпульсной связью такое не отправляют: сорок две тысячи слов по сорок два к-била за сотню — это без малого восемнадцать тысяч.

Он отправил бумагу.

Двадцать шестого апреля с Хальденбрука уходил зерновоз «Мереке», и на нём летел торговый агент с Тарканы, которого Каспар нашёл через Марью, и которому заплатил четыреста к-билов за то, чтобы тот довёз запечатанный пакет до Галатеи и сдал в представительство Кредитного дома Донегала под расписку.

Класс «В», девяносто одно слово, ушло в тот же день:

«Хоффман. Обзор по Хальденбруку завершён, 49 страниц, отправлен бумагой с зерновозом „Мереке“, прибытие на Галатею ориентировочно 8–10 недель, получатель — представительство, курьер с распиской. Отдельно отправляю дубликат первых 14 страниц классом B в три приёма в течение мая, на случай утраты пакета. Предупреждаю: материал таков, что я не рекомендую хранить единственный экземпляр в одном месте. Наниматель приостановил платежи, страховщик приостановил выплаты, мой контракт заканчивается 29.06. Р.»

Прецептор Йохан Крейг принял, ввёл, посчитал.

— Тридцать восемь к-билов, — сказал он. И, не поднимая глаз: — Вы дошли до конца?

— До конца дошёл. До ответа — нет.

— За одиннадцать лет вы первый, кто дошёл хотя бы до конца, — сказал Крейг. — Приходите, если будет ответ. Мне по-прежнему интересно.

* * *

Письмо для Леи Тонг пришло девятого мая.

Не по гиперсвязи — обычной почтой, с тем же зерновозом, что и всё остальное, отправленное три месяца назад. Ремонтное управление Института Эллисона, Нью-Олимпия: предложение должности начальника участка силовых узлов, третий разряд с правом присвоения второго через год, оклад девять тысяч четыреста, служебное жильё.

Она прочитала его в отсеке, при Каспаре, и положила на верстак.

— Третий раз, — сказала она.

— Ты откажешься.

— Не знаю, — сказала Лея Тонг.

Она села на ящик и долго вытирала руки, которые были чистые.

— Раньше я отказывалась, потому что здесь семь машин, которые я знаю. — Она смотрела на свои руки. — Сейчас у меня Warhammer без правого привода, Rifleman с распоротым бортом, Locust без половины брони, один Vedette, ховер на честном слове и Centurion, которого нет. И подразделение, у которого нет денег ни на одну гайку.

— Каттер найдёт контракт.

— Каспар. — Она подняла голову. — Каттеру пятьдесят девять лет в декабре, и у него закладная на двести пятьдесят четыре года кораблю. Он не найдёт контракт. Он его будет искать, и это будет очень достойно, и я не хочу на это смотреть.

Каспар молчал.

— Ты не скажешь мне остаться? — спросила она.

Он думал долго, и это было хуже любого ответа.

— Нет, — сказал он наконец.

Лея кивнула.

— Правильно, — сказала она. — Ты бы соврал.

* * *

Кос выписали из лазарета шестого мая, на костылях, со сросшимися неправильно левой малой берцовой и правильно — всем остальным.

Хиеронимус Пал сказал, что через полгода она будет ходить, а через год — почти нормально, и что водить танк это ей не помешает, потому что в танке ногами почти не работают.

— Почти, — сказала Нина Кос.

— Почти, — согласился Пал.

Она первым делом попросила отвезти её к тому, что осталось от Vedette номер два, и её отвезли, и она полтора часа сидела рядом на ящике и смотрела.

Потом сказала:

— Пусковую снимите. Она целая.

— Кос, машины нет.

— Пусковая целая, — повторила Нина Кос. — Значит, снимите и положите. Машина будет.

* * *

Каттер собрал всех двенадцатого мая в кают-компании и говорил семь минут.

— Двадцать девятого июня контракт заканчивается. Второй половины оплаты не будет: у нанимателя нет денег, и это правда, а не отговорка. Закладную по «Ganymede» я не плачу третий месяц. Банк даёт три и потом описывает корабль. Значит, в июле его описывают.

Тишина.

— Я не могу выплатить вам жалованье за апрель, май и июнь, — сказал майор Рой Каттер. — Я его должен: восемнадцать тысяч в месяц на всех, пятьдесят четыре тысячи. Я не могу выплатить подъёмные семьям Наранга, Веги, Ясса, Ковача, Мбете, Вата и экипажу Кос — это ещё сто пять тысяч по нашим же внутренним нормам.

Он положил руки на стол.

— У Barlow's Dragoons на счетах девятнадцать тысяч четыреста к-билов.

Кто-то в дальнем конце кают-компании выдохнул.

— Я приму решение до конца мая, — сказал Каттер. — Я его вам скажу первым, а не в реестр. Пока — работаем.

Он встал и вышел, и никто не сказал ему ни слова вслед, и это было хуже всего.

* * *

Каспар догнал его на второй палубе.

— Господин майор.

— Что?

— У нас на насыпи стоит опись на двадцать восемь страниц, — сказал Каспар. — Две разбитые машины, шестидесятитонный Dragon, два транспортёра, разбитый истребитель, четыре с лишним тонны годной брони и три реактора, из которых два живые.

— И ни одной экспортной лицензии.

— Пока ни одной, — сказал Каспар. — Но реализуемая стоимость всего этого при наличии лицензии — от двух миллионов ста до двух миллионов шестисот.

Каттер остановился.

— Ты к чему?

— К тому, что у подразделения нет денег и есть имущество на два с половиной миллиона, которое нельзя ни продать, ни вывезти, — сказал Каспар. — И к тому, что таких ситуаций в наёмном деле, наверное, было тысячи, и кто-то же их как-то решал.

Рой Каттер посмотрел на него.

— Их решали одним способом, — сказал он. — Подразделение расформировывалось, и имущество делили между теми, кому оно было должно. Это называется «расчёт натурой». Так закрылись, Рейн, примерно все, о ком ты никогда не слышал.

Глава 14. Второй разряд

Ответ Ирины Хоффман пришёл двадцать первого мая, классом «В», на дубликат первых четырнадцати страниц, отправленный в начале месяца.

Он был длиной в сорок одно слово и стоил ей семнадцать к-билов.

«Рейн. Материал получен. Немедленно прекратите отправку дубликатов классом B по открытому каналу. Ждите бумажный пакет, не дублируйте. Ничего не предпринимайте, никому не показывайте, из подразделения не отлучайтесь. С вами свяжутся. Хоффман.»

Каспар прочитал это трижды в приёмном зале станции гиперимпульсной связи.

— Что-то не так? — спросил прецептор Крейг.

— Наоборот, — сказал Каспар. — Она первый раз за три года написала мне что-то, кроме цифр.

* * *

Связались через одиннадцать дней.

Первого июня в порт Хальденбрука вошёл коммерческий борт с Тарканы, и с него сошёл человек с одним чемоданом, который представился как Вилем Ноак, региональный уполномоченный Кредитного дома Донегала по Периферийной марке.

Ему было тридцать с небольшим, он был в дешёвом пальто, говорил быстро и в первые же десять минут произвёл на всех впечатление мелкого клерка.

Впечатление держалось до того момента, пока он не открыл чемодан.

— Так, — сказал Ноак, раскладывая на столе кают-компании «Ganymede» четыре папки. — У меня трое суток, я не выспался, поэтому давайте по существу. Господин Каттер, госпожа Вирта, господин Рейн. Я приехал не разбираться, кто прав. Я приехал закрыть сделку.

— Какую? — спросил Каттер.

— Ту, которую написал ваш пилот на сорок девятой странице, — сказал Вилем Ноак. — Он, между прочим, не знает, что её написал. Он там просто перечислил, что нельзя сделать. Из этого перечисления единственный работающий вариант выводится за четыре минуты, и я его вывел ещё в шаттле.

* * *

Он развернул первую папку.

— Проблема формулируется так. Есть имущество на два с половиной миллиона, лежащее в четырнадцати километрах от объекта охраны. Его нельзя вывезти без экспортной лицензии. Лицензию подписывает госпожа Вирта. Госпожа Вирта не подписывает, потому что её подпись на вывозе трофеев наёмным подразделением — это письменное признание того, что подразделение вело бой вне периметра.

— Именно, — сказала Вирта.

— Верно, — согласился Ноак. — А теперь смотрите, что меняется, если заявителем будет не подразделение.

Он выложил лист.

— Кредитный дом Донегала принимает имущество Barlow's Dragoons в счёт погашения обязательств подразделения. Не покупает — принимает взыскание. Это стандартная банковская операция, у неё есть форма, номер и одиннадцать тысяч прецедентов в год по всему Содружеству.

— И что?

— И то, что после этого экспортную лицензию запрашивает лиранское финансовое учреждение на вывоз имущества, обращённого в погашение задолженности, — сказал Вилем Ноак. — Госпожа казначей, вы подписываете не боевой эпизод. Вы подписываете строчку в реестре взысканий. Их у вас за прошлый год прошло сорок семь: три трактора, элеваторное оборудование, чья-то квартира в Каакко.

Аннели Вирта сидела очень прямо.

— Это, — сказала она наконец, — совершенно бесстыдно.

— Это абсолютно законно, — сказал Ноак.

— Я знаю, что законно. Я говорю, что бесстыдно. — Она помолчала и вдруг коротко засмеялась — второй раз за полтора года, что её знали в подразделении. — Господин Ноак, а откуда, простите, у банка обязательства Barlow's Dragoons? Мы им должны, а не вы.

— Оттуда, — сказал Ноак, — что вчера вечером я выкупил у Драговича, Ортиса, Тонг и ещё девятнадцати человек их требования к подразделению по невыплаченному жалованью и подъёмным. Сто пятьдесят девять тысяч, я заплатил номиналом, наличными, без дисконта, все двадцать два человека расписались.

Он посмотрел на Каттера.

— Теперь ваше подразделение должно банку. И банк обращает взыскание на имущество. Всё сходится.

* * *

Каттер молчал секунд двадцать.

— Вы заплатили моим людям, — сказал он.

— Полностью и вперёд, — сказал Ноак. — Господин Каттер, не смотрите на меня так. Это не благотворительность. Мне нужно было основание, а основание стоит сто пятьдесят девять тысяч. Оно у меня теперь есть на бумаге с двадцатью двумя подписями.

— А зачем это банку вообще?

Вилем Ноак закрыл первую папку и открыл вторую.

— Вот это интересный вопрос, — сказал он, — и я на него отвечу, потому что мне разрешили.

* * *

Вторая папка была тонкая.

— Кредитный дом Донегала два года ведёт внутреннюю работу по одному вопросу, — сказал Ноак. — Вопрос звучит так: почему в Периферийной марке за последние одиннадцать лет по нашему портфелю страховых залогов убыточность в два и три раза выше, чем в остальном Содружестве, при сопоставимой аварийности.

Он положил ладонь на папку.

— У нас было девять эпизодов. Ни одного связного описания механизма. Мы знали, что нас где-то стригут, и не понимали где.

Он поднял глаза на Каспара.

— А потом двадцатилетний внештатный оценщик, которого мы посадили на два миллиона сорок и о котором никто в головном офисе не помнил, прислал сорок девять страниц, в которых написано ровно одно: три брошюры по восемь к-билов не сходятся на три процента, и вот выписки за одиннадцать лет.

— Он не написал вывода, — сказала Вирта.

— Он не написал вывода, — согласился Ноак. — Госпожа казначей, это лучшее, что в нём есть. Если бы он написал вывод, у нас был бы документ с мнением. А так у нас документ с цифрами, и мнение придётся составлять суду.

* * *

Экспортную лицензию Аннели Вирта подписала третьего июня в одиннадцать двадцать.

Она подписала её на бланке реестра взысканий, номер сорок восемь за текущий год, между лицензией на вывоз списанного элеваторного транспортёра и лицензией на вывоз чьего-то автомобиля.

Подписав, она сняла очки и минуты две сидела молча.

— Тридцать один год, — сказала она. — Я думала, что знаю все способы, которыми в этом бюджете можно что-нибудь провести.

— Госпожа Вирта, — сказал Ноак. — Хотите совет от человека, который этим живёт?

— Хочу.

— Заведите себе на будущее в штате юриста, который умеет читать полисы, — сказал Вилем Ноак. — Одного. Оклад тысяч восемь. Он вам за первый же год отобьётся раз в сорок. Вас одиннадцать лет обували на конструкциях, которые студент второго курса разбирает за вечер, и обували не потому, что вы глупая, а потому, что вы одна и вас тридцать один год никто не подстраховывал.

* * *

Оценку имущества проводили пятого и шестого июня, и проводил её Каспар, а Ноак проверял.

Это заняло два дня, потому что опись была готова с апреля, и потому что Ноак читал её с карандашом и придирался к каждой строке.

— Позиция два, реактор, наработка девятнадцать тысяч. Вы пишете «состояние удовлетворительное». На основании чего?

— Клеймо, визуальный осмотр экранировки, отсутствие следов перегрева на кожухе.

— Тепловой стенд?

— На Хальденбруке нет теплового стенда.

— Значит, пишите: «состояние по косвенным признакам удовлетворительное, стендовые испытания не проводились». — Ноак черкнул. — Рейн, вас не за красоту слога держат. Вас держат за то, что вам можно верить. Как только вы напишете одну строчку, которую не сможете защитить, вам перестанут верить целиком.

Итоговое заключение он подписал шестого вечером.

Общая оценка лота: 1 940 000 к-билов по состоянию на месте, до вывоза, с учётом расходов на транспортировку и рисков реализации.

Банк платил один миллион пятьсот сорок тысяч наличными немедленно и брал на себя вывоз, восстановление и продажу.

— Четыреста тысяч дисконта, — сказал Каттер.

— Двадцать процентов за то, что деньги вы получаете завтра, а я их верну года через полтора, если верну, — сказал Ноак. — Господин Каттер, я могу предложить вам второй вариант: банк финансирует вывоз, вы остаётесь совладельцем, делим выручку пополам через восемнадцать месяцев.

Каттер посмотрел на него очень внимательно.

— И сколько тогда получится?

— Тысяч по девятьсот на каждого, — сказал Ноак. — Может, по миллиону.

— Через восемнадцать месяцев.

— Через восемнадцать.

— У меня подразделение развалится через восемнадцать дней, — сказал майор Рой Каттер. — Беру наличные.

* * *

Деньги пришли восьмого июня.

Каттер считал распределение три дня, с Драговичем и с Ноаком в качестве наблюдателя, и вывесил результат в кают-компании на бумаге, как вывешивают списки.

Приход: 1 540 000.

Обязательства:

Требования, выкупленные банком (жалованье за апрель–июнь, подъёмные семьям погибших) — 159 000. Погашено банку.

Долг поставщикам и мастерским терминала за ремонт — 118 400. Оплачено.

Просроченные платежи по закладной «Ganymede», три месяца — 123 000. Оплачено.

Дополнительные подъёмные семьям погибших сверх внутренних норм, по решению командира, — 210 000. По тридцать тысяч на семью, семь семей.

Компенсация Н. Кос за увечье — 40 000.

Остаток к распределению: 889 600.

* * *

— Теперь второе, — сказал Каттер на общем сборе двенадцатого июня. — «Ganymede».

Он говорил хрипло — голос после февраля не восстановился до конца.

— Остаток по закладной — четыре миллиона четыреста двадцать восемь тысяч на девять лет. Восемьсот девяносто тысяч его не спасают. Их хватит на двадцать один месяц платежей, если мы всё отдадим в корабль и не будем есть.

Он оглядел кают-компанию.

— Я двенадцать лет платил за этот корабль. Я взял его в закладную в сорок первом, чтобы расплатиться с людьми, когда наниматель обанкротился. Я его люблю, он двести пятьдесят четыре года летает, и он единственная причина, по которой мы вообще были подразделением, а не четырьмя пилотами с чемоданами.

Он положил руки на стол.

— Я его отдаю.

Тишина.

— Господин Ноак вчера договорился с держателем закладной, — сказал Каттер. — Я передаю корабль добровольно, до описи. Взамен с меня снимают личное поручительство. Это значит, что после передачи я никому ничего не должен и вы никому ничего не должны, и ни один банк во Внутренней Сфере не придёт к вашим семьям.

Он помолчал.

— Восемьсот восемьдесят девять тысяч шестьсот делятся между вами.

* * *

Делили по формуле, которую Драгович и Каттер писали два вечера: базовая доля плюс год за выслугу плюс коэффициент за должность.

Эмиль Драгович, двадцать два года — 82 000.

Далия Ферро, одиннадцать лет — 68 000.

Лея Тонг, двенадцать лет — 71 000.

Микаэль Ортис, четыре года, командир взвода — 54 000.

Хиеронимус Пал, девять лет, врач и кок — 58 000.

Стефан Лоу — 51 000. Юсуф Бей — 47 000. Марика Столл — 39 000. Тули Ямамото — 44 000. Нина Кос — 41 000 сверх компенсации.

И так далее, двадцать два человека.

Каспар Рейн, полтора года, младший в подразделении — 24 000.

Себе Каттер не выделил ничего.

Драгович обнаружил это на второй день, когда сверял, и устроил в кают-компании единственный за полтора года настоящий скандал, в результате которого Каттеру силой вписали шестьдесят тысяч, и он расписался, глядя в сторону.

* * *

Свидетельства Лея Тонг выдавала пятнадцатого июня.

Это была её идея, и она к ней готовилась две недели: договорилась с Виртой, чтобы планетарная администрация признала документ, отпечатала бланки в типографии посёлка за свой счёт и заставила Ланкинена и Марью сдать полный зачёт — восемь часов теории и двенадцать практики, без всяких скидок.

Ристо Ланкинен сдал на второй разряд.

Марья Хейккинен сдала на второй разряд.

— По программе положено три, — сказала Лея, вручая. — Третий — это когда ты понимаешь, что делаешь. Второй — это когда ты понимаешь, чего нельзя делать. Вам обоим второй, и я это отстояла, потому что вы за полтора года не сломали ничего, а половина техников, которых я знала, ломает на первом году.

Марья держала бумажку двумя руками и молчала.

— Марья, — сказала Лея Тонг. — Скажите что-нибудь, а то я сейчас сама расплачусь.

— Я в мастерских одиннадцать лет, — сказала Марья Хейккинен. — Мне ни разу ничего не давали.

— Теперь дали.

— Тут ваша подпись, — сказала Марья. — И печать администрации. Это же настоящее?

— Это настоящее, — сказала Лея. — И оно останется, когда мы улетим. Ради этого я его и выбивала.

Ланкинен пожал всем руки и ушёл, а потом вернулся через полчаса, потому что забыл сказать спасибо, и сказал это очень длинно и сбивчиво.

* * *

Вечером пятнадцатого июня в кают-компании «Ganymede» произошло то, что потом все называли просто «пятнадцатое».

Никто это не планировал.

Хиеронимус Пал с утра сказал, что раз уж всё равно всё кончается, то у него в холодном отсеке лежит то, что он берёг на неизвестно какой случай, и что случай, видимо, наступил.

Ямамото притащил из посёлка шесть бутылок морошковой.

Марья и Ланкинен пришли со всеми мастерскими терминала — четырнадцать человек.

Вирта приехала и осталась до одиннадцати, и в какой-то момент Драгович налил ей, и она выпила, и после этого рассказала историю про бюджетную комиссию тридцать девятого года, от которой Ортис смеялся так, что уронил стул.

Нина Кос впервые прошла через всю кают-компанию без костылей, держась за спинки, и села, и все сделали вид, что не смотрели, а потом Бей всё-таки хлопнул, и хлопнули все.

Стефан Лоу рассказал про тётку и таможню на Ирианe.

— Двадцать два года, — сказал Драгович. — Двадцать два года, и в первый раз мы никому ничего не должны.

— Мы должны, — сказал Каттер. — Мы должны семерым.

— Мы им заплатили, — сказал Эмиль Драгович. — Заплатить — это не то же самое, что не быть должным. Но это то, что можно сделать.

Он поднял стакан.

— За тех, кто на бумаге, — сказал он.

Хенрику Вату, Приту Нарангу, Хайме Веге, рядовым Яссу, Ковачу и Мбете, механику-водителю и наводчику второго Vedette налили отдельно и поставили в ряд, и весь вечер никто не сдвинул эти стаканы.

Марика Столл в половине первого влезла на стол и объявила, что она за полтора года научилась двум вещам: ходить зигзагом и не орать в эфир, — и что первому её научил Рейн, а второму никто, она сама.

— Ты орёшь в эфир, — сказал Каттер.

— Я ору реже!

— Это правда, — согласился майор. — Она орёт реже.

* * *

Каспар вышел на аппарель во втором часу, потому что внутри было слишком много воздуха.

Ночь была тёплая — впервые за полтора года на этой планете по-настоящему тёплая, — и пахло не зерновой пылью, а мокрой землёй.

Через минуту вышел Вилем Ноак с двумя стаканами.

— Держите. Я вас искал.

— Зачем?

— Затем, что завтра я улетаю и должен передать вам два сообщения, — сказал Ноак. — Первое: госпожа Хоффман велела сказать, что заморозка неустойки продлена ещё на двенадцать месяцев без вашей просьбы.

— Почему?

— Понятия не имею, — сказал Ноак. — Я спросил. Она ответила: «Потому что он не написал вывода».

Он отпил.

— Второе. Ваш обзор ушёл на Галатею, оттуда — в головной офис, и в головном офисе он лежит на столе у человека, который два года не мог понять, почему у него дыра в портфеле. — Ноак посмотрел на него. — Рейн, я не буду вам обещать судов и разоблачений. Скорее всего, ничего не будет: банк не станет воевать со страховщиком публично, банк тихо перестанет с ним работать и перепишет условия. Это скучно и это единственное, что реально происходит.

— Понятно.

— Не грустите, — сказал Вилем Ноак. — Одиннадцать лет никто не мог даже сформулировать. Вы сформулировали за полтора года на двадцать восемь брошюр общей стоимостью двести шестьдесят к-билов. Это, знаете ли, хорошая карьера для двадцати одного года.

* * *

— Господин Ноак.

— Что?

— Позиция три в описи, — сказал Каспар. — Dragon DRG-1N.

Ноак посмотрел на него поверх стакана.

— Шестьдесят тонн, — сказал он. — Оценка на месте — семьсот восемьдесят тысяч, банк принял по этой цене. После вывоза, восстановления и продажи на Галатее банк рассчитывает получить за неё миллион двести — миллион четыреста.

— А если её никто не вывезет и не восстановит?

— То есть?

— То есть, — сказал Каспар, — если у банка появится покупатель прямо здесь, сегодня, по балансовой стоимости, без расходов на транспортировку, без восемнадцати месяцев ожидания и без риска реализации.

Вилем Ноак очень медленно опустил стакан.

— Рейн, — сказал он. — У вас двадцать четыре тысячи.

— У меня двадцать четыре тысячи, машина в залоге, бессрочный статус вашего корреспондента и сорок девять страниц, за которые мне ещё не заплатили сорок тысяч по договору.

— И вы хотите шестьдесят тонн.

— Я хочу шестьдесят тонн, — сказал Каспар Рейн. — И я знаю про эту машину больше, чем знает кто-либо во Внутренней Сфере, потому что я тринадцать дней вынимал её из торфяника и составлял на неё опись.

Ноак смотрел на него секунд десять.

Потом засмеялся — коротко, устало и вполне искренне.

— Господи, — сказал он. — Хоффман меня предупреждала.

— О чём?

— Что вы обязательно попросите что-нибудь на последней странице, — сказал Вилем Ноак. — Она сказала: он всегда просит ровно то, что ему нужно, и никогда — больше. Садитесь, Рейн. Будем считать.

Глава 15. Восемьдесят тонн

Считали до пяти утра.

Вилем Ноак пил чай, курил в приоткрытый люк аппарели и разбирал предложение Каспара так, как разбирают заявку от постороннего человека, — то есть придирчиво и с явным удовольствием.

— Так. Балансовая стоимость позиции три — семьсот восемьдесят тысяч. Это оценка на месте, в текущем состоянии, до вывоза.

— Да.

— Банк планирует вывезти её на Галатею, восстановить и продать за миллион двести — миллион четыреста. Расходы: транспортировка восьмидесяти тонн с учётом того, что она не ходит и её надо грузить платформой, — сто девяносто. Восстановление — от девятисот. Срок — восемнадцать месяцев. Риск реализации — процентов двадцать пять.

Ноак посчитал в блокноте.

— Чистыми банк рассчитывает получить сто десять — сто пятьдесят тысяч сверх балансовой. За восемнадцать месяцев, при полном риске.

— Скверная сделка, — сказал Каспар.

— Отвратительная, — согласился Ноак. — Мы её принимаем, потому что альтернатива — оставить шестьдесят тонн стоять в поле. — Он отложил карандаш. — Ну, говорите.

— Я покупаю её по балансу, сегодня, — сказал Каспар. — Семьсот восемьдесят. Шестьдесят тысяч первым взносом, остальное в кредит.

— У вас нет шестидесяти.

— У меня двадцать четыре и сорок тысяч по договору за обзор, которые вы мне ещё не выплатили. Итого шестьдесят четыре.

Ноак хмыкнул.

— Дальше.

— Дальше банк не платит за транспортировку — сто девяносто тысяч экономии. Не платит за восстановление — от девятисот. Не ждёт восемнадцать месяцев. Не несёт риска реализации, потому что реализация состоялась сегодня. — Каспар положил ладонь на стол. — Вместо неликвидного железа в поле у вас кредитный договор, обеспеченный этим же железом, с человеком, чья кредитная история у вас перед глазами за три года.

— Кредитная история у вас паршивая. Просрочка двести двадцать шесть тысяч.

— Просрочка при доходе пять шестьсот и платеже двадцать две четыреста, — сказал Каспар. — Это не история неплатежей. Это история арифметики, которую вы сами мне и посчитали в сорок четвёртом.

Вилем Ноак долго смотрел в блокнот.

— А чем вы будете платить? — спросил он наконец.

— Тем же, чем платил бы за неё банк, — сказал Каспар. — Ничем, пока она не ходит. Мне нужен восемнадцатимесячный период только процентов, без тела.

Условия он записал на обороте описи, и Ноак четыре раза заставлял его переписать формулировки.

Цена: 780 000 к-билов, по балансовой оценке, в состоянии «как есть, где есть».

Первый взнос: 64 000 (24 000 наличными + зачёт 40 000 по договору на обзор).

Кредит: 716 000 под 12% годовых.

Первые 18 месяцев — только проценты, 7 160 в месяц. Далее — стандартный график на 20 лет.

Обеспечение: сама машина; вторичный залог не устанавливается.

Особые условия: машина остаётся на Хальденбруке до восстановления до ходового состояния. Банк не несёт расходов по хранению, охране и восстановлению. Заёмщик обязан ежеквартально представлять банку отчёт о состоянии объекта залога по установленной форме.

Отдельно: статус внештатного корреспондента сохраняется бессрочно; ставка за осмотр повышается с трёх до четырёх тысяч.

— Последний пункт зачем? — спросил Каспар.

— Затем, что я его вписал, а не вы, — сказал Ноак. — Рейн, банк не благотворительная контора, но и не идиоты. Вы за полтора года сделали для нас работу, за которую в головном офисе платят по двести тысяч консультантам, и не попросили ни к-била сверху. Тысяча в надбавку — это дешёвый способ сделать вид, что мы заметили.

Он подписал в пять двадцать утра шестнадцатого июня.

Итог Каспар посчитал в тот же день, сидя на аппарели, и цифра ему не понравилась и понравилась одновременно.

Обязательства:

Договор 44-0838 (Wasp WSP-1A): тело 2 040 000, просроченное 226 400, неустойка 31 200 — заморожена.

Договор нового номера (Dragon DRG-1N): 716 000.

Итого: 2 982 400 к-билов.

Активы:

Wasp WSP-1A, ходовой, модифицированный, оценка 1 260 000.

Dragon DRG-1N, неходовой, шестьдесят тонн, оценка 780 000.

Итого: 2 040 000.

Он приехал на Хальденбрук девятнадцать месяцев назад, должный два миллиона сорок тысяч и владеющий одной двадцатитонной машиной.

Он уезжал должный почти три миллиона и владеющий восемьюдесятью тоннами.

Отрицательное сальдо выросло с семисот восьмидесяти тысяч до девятисот сорока двух.

— Ты стал беднее, — сказала Лея, когда он показал.

— Я стал вчетверо тяжелее, — сказал Каспар.

Куда девать шестьдесят тонн, решилось за один разговор.

Марья Хейккинен выслушала предложение, посмотрела на Ланкинена, потом на бумагу и сказала:

— Бокс номер четыре в портовых мастерских. Там сейчас стоит корпус Vindicator администрации. Места хватит на обе.

— Марья, это на годы.

— Я знаю, что на годы.

— Я не смогу платить вам нормально. Я вообще ничего не смогу платить первые полтора года.

— Господин Рейн, — сказала Марья Хейккинен. — Каспар. Я одиннадцать лет работаю в мастерских терминала за тысячу сто в месяц. Две недели назад мне первый раз в жизни дали бумагу с печатью. — Она положила ладонь на договор. — Вы предлагаете мне шестьдесят тонн, за которые я отвечаю. Мне. Я даже не спрашиваю про деньги.

— Про деньги надо спрашивать всегда.

— Хорошо, — сказала она. — Сколько?

— Две тысячи в месяц вам и две Ристо, — сказал Каспар. — С июля сорок восьмого, когда у меня закончится период только процентов и появится хоть что-то. До этого — ничего, и я не знаю, когда до этого дойдёт.

Ланкинен пожал плечами.

— Я всё равно на этой планете, — сказал он. — И мне интересно её собрать.

Договор хранения и восстановления составили на четырёх страницах, и составлял его Каспар с той же тщательностью, с какой год назад читал контракт Ковача.

Ежемесячный фотоотчёт. Полный доступ Каспара к объекту в любое время. Право Марьи и Ланкинена вести восстановление в свободном режиме, из тех запчастей, какие удастся достать, с обязательной фиксацией каждой операции. Запрет на любые модификации без письменного согласования. Право на вознаграждение с июля сорок восьмого.

И отдельный пункт, который Каспар вписал сам и на котором Марья споткнулась.

«В случае гибели заказчика имущество, за вычетом требований залогодержателя, переходит исполнителям в равных долях.»

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что я наёмник и еду на войну, — сказал Каспар. — А вы будете три года вкладывать в это руки. Если меня убьют, банк заберёт своё и продаст остаток. Я не хочу, чтобы вы три года собирали чужой лом.

Марья Хейккинен долго молчала.

— В мастерских так не пишут, — сказала она наконец.

— Знаю.

— В мастерских вообще ничего не пишут. — Она взяла ручку. — Где расписаться?

Двадцать девятого июня три тысячи сорок шестого года контракт Barlow's Dragoons с планетарной администрацией Хальденбрука был исполнен и закрыт.

Аннели Вирта подписала акт приёмки в девять утра и вместе с ним — отзыв в реестр MRB на четырёх страницах.

Она читала его вслух, потому что Каттер попросил.

Там было про девятнадцатое января, про двадцать шестое июля, про двадцать восьмое февраля. Про восемь погибших. Про то, что подразделение выполнило задачу, объекты не пострадали, гражданских потерь нет. Про то, что решение о действиях вне периметра принято планетарной администрацией, а не подразделением, и что администрация несёт за него полную ответственность.

И одна строчка, из-за которой Драгович вышел из кают-компании и вернулся через пять минут:

«За двадцать два года работы в бюджетной сфере я не встречала подрядчика, который выполнил бы обязательства в объёме, превышающем оплаченный.»

Рейтинг в реестре MRB был изменён с «С» на «В» тем же числом.

Передача «Ganymede» состоялась первого июля.

Представитель держателя закладной прилетел за неделю, всё проверил, всё принял и вёл себя настолько тактично, насколько это возможно, когда у человека забирают то, что он двенадцать лет выкупал.

Каттер сдавал корабль сам, по описи, палуба за палубой, шесть часов.

На третьей палубе, в шестой ячейке, стоял Wasp WSP-1A с косым швом на левом бедре — единственная машина, ещё не сведённая на грунт.

— Твоя, — сказал Каттер. — Своди.

Каспар свёл.

Когда он спустился по аппарели и обернулся, майор Рой Каттер стоял наверху, у люка, и смотрел не на него, а вдоль борта — туда, где под слоем двадцати одной заплаты угадывалась надпись «GANYMED» с отвалившейся последней буквой.

Он стоял так минуты три.

Потом спустился, отдал представителю ключ-карту и больше на корабль не оглядывался ни разу.

Расходились в течение двух недель, и расходились не так, как расходятся разорившиеся.

Эмиль Драгович и Нина Кос остались на Хальденбруке.

Аннели Вирта сделала им предложение сама, за неделю до закрытия контракта, и предложение было такое: планетарная администрация создаёт собственное подразделение обороны объектов. Штат — двадцать человек. Начальник — Драгович. Заместитель и командир технической группы — Кос. Материальная база — корпус Vindicator на балансе, два второразрядных техника, восемь подготовленных позиций с реперами, оставшиеся от подразделения, и бюджет, который Вирта выбьет из совета, потому что после двадцать восьмого февраля совет ей теперь не откажет ни в чём.

— Двадцать два года я просил, чтобы техникой занимались всерьёз, — сказал Драгович. — Мне пятьдесят четыре. Двадцать человек — это меньше, чем было, и это первый раз, когда всё зависит от меня.

— А тебе? — спросил Каспар у Кос.

— А мне сказали, что через год я буду почти нормально ходить, — сказала Нина Кос. — Значит, через год я буду сидеть в танке. А танк надо сначала купить. Значит, я год буду выбивать из совета деньги на танк. — Она пожала плечами. — Я мечтала об этом с двадцати лет, если честно.

Она забрала с собой снятую с уничтоженного Vedette пусковую SRM-6, аккуратно смазанную и завёрнутую в брезент.

Микаэль Ортис улетел на Галатею восьмого июля с отзывом Вирты, в котором отдельным абзацем описывалось, как десять человек взяли шестидесятитонную машину за пятьдесят четыре секунды.

— С этой бумагой меня возьмут куда угодно, — сказал он. — С этой бумагой меня, может быть, даже послушают.

— Возьмут и не послушают, — сказал Каспар.

— Возьмут и не послушают, — согласился Микаэль Ортис. — Но восемь лет я вообще не мог показать ничего, кроме собственного голоса. Теперь у меня четыре страницы за подписью казначея планеты. Это разница.

Хиеронимус Пал уехал к дочери на Кобург, объявив, что двадцать два года кормил людей, которых лечил, и что теперь намерен два месяца ничего не делать, а потом видно будет.

Стефан Лоу взял место в маленьком отряде на Тапиоке. Рядовым пилотом, без должности, как всегда.

Марика Столл уехала на Галатею вместе с Ортисом, потому что ей был двадцать четвёртый год и потому что у неё впервые в жизни было сорок тысяч к-билов.

— Я куплю себе машину, — объявила она.

— На сорок тысяч?

— Ну, часть машины, — сказала Столл. — Каспар. Ты мне будешь считать, если я найду что-нибудь?

— Пришли мне формуляр и три фотографии, — сказал Каспар. — Клеймо реактора крупно, бедренные сборки и швы по несущим балкам. Я тебе скажу, что ты нашла.

— А если ты будешь занят?

— Марика, — сказал он, — я внештатный оценщик банка. Мне за это платят четыре тысячи. Тебе — бесплатно.

Тули Ямамото остался с ховером.

Ховер по разделу оказался его: Каттер провёл его как компенсацию за ранение и за то, что Ямамото работал восемь часов с осколками в плече и не доложил. Машина была повреждена, но ходила, и Ямамото объявил, что поедет на ней своим ходом до Каакко, продаст и решит.

Через два дня он сообщил, что передумал, и что четыреста часов под огнём — это, оказывается, то, чего ему не хватало все шесть лет, и что он идёт к Драговичу в планетарное подразделение.

Далия Ферро получила предложение восемнадцатого июля.

MacKinnon's Hussars, усиленный полк, два батальона и приданная авиагруппа, набор пилотов со своими машинами. Контракт на восемнадцать месяцев с продлением, направление — граница Синдиката Драконис и Федеративного Содружества.

— Восемьсот за тонну, — сказала она.

Каспар поднял голову.

— За тонну?

— За тонну в месяц. — Ферро усмехнулась. — Ты полтора года считал, что надбавку назначают от машины. Её назначают от контракта, а машину меряют тоннами.

Она загнула пальцы.

— Гарнизон в конторе рейтинга «С» — двести пятьдесят за тонну. В полку «А» — четыреста. Сопровождение и кадровая — пятьсот. Объектовый рейд — восемьсот. Планетарный штурм — тысяча.

— То есть у вас шестьдесят тонн на восемьсот.

— Сорок восемь тысяч надбавки, — сказала Далия Ферро. — Плюс жалованье. Наниматель платит не за тонны, Рейн. Он платит за вероятность, что ты не привезёшь машину домой, а тонны — это просто то, чем считают.

— А Каттер платил мне четыре восемьсот за двадцать тонн.

— Каттер платил двести сорок за тонну при рыночных двухстах пятидесяти, — сказала Ферро. — Почти по рынку, между прочим. Просто рынок гарнизона — это дно, а ты подписался туда, имея на руках четыреста к-билов.

— Возьми меня, — сказал Каспар.

Ферро посмотрела на него.

— Я уже, — сказала она. — Я отправила им твоё имя одиннадцатого. Мне ответили вчера.

Ответ MacKinnon's Hussars лежал у неё в кармане и был на четверть страницы.

«Пилот К. Рейн, Wasp WSP-1A (модиф.), Институт Эллисона 3044, 38/398. Принят условно, с испытательным сроком 6 мес. Класс контракта — объектовый рейд. Надбавка владельцу — 800 к-билов за тонну (20 т = 16 000). Жалованье — 14 000. Удержание за место и обслуживание палубы — 1 200. Ремонт и боекомплект — полностью за счёт подразделения. Явка: Галатея, третий терминал, до 20.09.3046.»

Шестнадцать тысяч плюс четырнадцать минус тысяча двести.

Двадцать восемь тысяч восемьсот.

Каспар посчитал это трижды, потому что первые два раза не поверил.

Платёж по первому договору — двадцать две четыреста.

Шесть тысяч четыреста в плюс.

Он сидел с карандашом и смотрел на эту цифру, и она была первой в его жизни, которая оставалась после платежа.

— Шесть четыреста, — сказал он вслух.

— Что?

— Впервые за два года у меня сходится, — сказал Каспар. — Если ничего не случится.

Далия Ферро посмотрела на него с искренним сочувствием.

— Рейн. Ты идёшь на объектовые рейды. Там всегда что-нибудь случается, за это и платят восемьсот за тонну вместо двухсот пятидесяти.

Она была права, и он это знал, и всё равно три дня носил этот листок в кармане.

Оставался второй договор. Семь тысяч сто шестьдесят в месяц процентами за шестьдесят тонн, лежащие в четвёртом боксе портовых мастерских в девятистах световых годах отсюда.

С ними баланс оставался положительным — на семьсот шестьдесят к-билов.

Но это был минус, который он выбрал сам.

— И что ты будешь делать?

— То же, что и здесь, — сказал Каспар. — Ждать, пока кто-нибудь бросит на поле что-нибудь тяжёлое.

Юсуфа Бея он нашёл двадцатого июля, за день до отлёта, в пустом парке.

Бей сидел на ящике, курил и смотрел на бетон, где полтора года стоял Firestarter FS9-H, который ему не принадлежал и который вместе со всем остальным ушёл в счёт погашения.

— Тебе куда? — спросил Каспар.

— Не знаю, — сказал Бей. — У меня сорок семь тысяч и никаких обязательств. Первый раз в жизни могу вообще ничего не делать полгода.

— И?

— И мне это не нравится, — честно сказал Юсуф Бей. — Оказывается, я привык.

Каспар сел рядом.

— У меня в четвёртом боксе портовых мастерских стоит шестьдесят тонн, — сказал он.

— Знаю.

— Она не ходит. У неё нет правой руки, погнут ствол автопушки, разбита броня по правому борту и по спине. Восстановление — от девятисот тысяч и от восьми месяцев. У меня нет девятисот тысяч и не будет ещё года три.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что ты в апреле сорок пятого сказал одну вещь, — сказал Каспар. — Что в долю ты бы пошёл, потому что в долю — это не кредит.

Бей очень медленно повернул голову.

— Я не предлагаю тебе сейчас, — сказал Каспар. — Мне нечего предлагать. У меня одна ходовая машина, в которой сижу я, и одна лежачая, за которую я плачу семь тысяч сто шестьдесят в месяц процентами. Я предлагаю тебе запомнить.

— Что запомнить?

— Что когда она встанет на ноги, — сказал Каспар Рейн, — я приду к тебе первому. Не как к наёмному пилоту. В долю: треть машины твоя, треть моя, треть банка, пока банк не выплачен.

Юсуф Бей курил и молчал секунд двадцать.

— Ты понимаешь, что это может быть через пять лет? — сказал он.

— Понимаю.

— И что я к тому времени могу быть где угодно.

— Поэтому я и говорю сейчас, — сказал Каспар. — Чтобы ты знал, что тебя будут искать.

Бей затушил сигарету о бетон, поднялся и посмотрел на него сверху.

— Рейн, — сказал он. — Я тридцать пять лет прожил и три раза остался без всего. Мне никто ни разу не говорил, что меня будут искать.

Он протянул руку.

— Ищи, — сказал Юсуф Бей.

Эпилог. Строка девять

Лея Тонг улетела с Хальденбрука двадцать четвёртого июля три тысячи сорок шестого года.

Собиралась она сорок минут. За двенадцать лет у неё накопилось два вещевых мешка, набор инструмента, который она купила ещё на Тапиоке в тридцать четвёртом, и фотография в жёсткой рамке.

Рамку она положила сверху, не заворачивая.

— Ты ему написала? — спросил Каспар.

— Написала, — сказала Лея. — Что прилечу на Галатею в октябре и заеду. Не жить. Заехать.

— И он?

— Он ответил, что будет рад. — Она затянула ремень на мешке. — Он всегда рад, в этом и была проблема все двенадцать лет.

Они стояли в пустом ремонтном отсеке портовых мастерских, куда перенесли то, что не влезло на «Ganymede», и где в четвёртом боксе стояли рядом два неходячих корпуса — регистрационный Vindicator планетарной администрации и его Dragon.

— Институт Эллисона, — сказала Лея. — Начальник участка силовых узлов. Девять тысяч четыреста, служебное жильё, тридцать два человека в подчинении. Я буду ходить в чистом.

— Тебе понравится.

— Мне не понравится, — сказала Лея Тонг. — Мне будет очень удобно, и это разные вещи.

Она застегнула второй мешок.

— Там кто-нибудь есть, кого я должна знать? — спросила она, не оборачиваясь. — В Институте. Ты там три года прожил.

Каспар молчал ровно две секунды.

— Нет, — сказал он.

Лея выпрямилась и посмотрела на него.

— Ладно, — сказала она.

Это было всё, что она сказала об этом, и всё, что она когда-либо об этом скажет, и он потом много раз думал, что лучше бы она разозлилась.

* * *

У трапа она поставила мешки и повернулась.

— Каспар. Я тебе скажу одну вещь, и не спорь, потому что я старше на двадцать лет и потому что я права.

— Говори.

— Ты за полтора года собрал вокруг себя двадцать человек, — сказала Лея Тонг. — Ты этого не заметил, потому что ты считал железо. Драгович показывает тебе тетради, которые не показывал Каттеру. Ортис берёт тебя в мишени, а он восемь лет ни с кем не разговаривал. Столл просит у тебя разрешения купить машину, а ей двадцать четыре и она никого в жизни ни о чём не просила. Бей сказал тебе «ищи», и я слышала, как он это сказал.

— И что?

— И то, что тебе двадцать один год, и ты сейчас поедешь в полк на две тысячи человек, где ты будешь никто, — сказала она. — Тебя там будут два года учить, что твоё дело — стоять там, куда поставили. Не разучись за это время делать то, что ты делал здесь.

— Что я делал здесь?

— Ты приходил к людям и спрашивал, как они считают, — сказала Лея. — Это всё. Больше ты ничего не делал.

Она взяла мешки.

— Не провожай до люка, — сказала она. — Терпеть не могу.

* * *

Рой Каттер уехал последним, четырнадцатого августа.

Вирта предложила ему место — консультант планетарного подразделения обороны, восемь тысяч в месяц, жильё, бессрочно.

Он отказался в тот же день.

— Госпожа казначей, у вас начальником подразделения будет Эмиль Драгович, — сказал он. — Ему пятьдесят четыре, и это его первое собственное командование за всю жизнь. Если рядом с ним посадить меня, он двадцать лет будет спрашивать моего мнения, потому что двадцать два года так делал. И у вас будет не Драгович, а плохая копия Barlow's Dragoons.

— Тогда что вы будете делать?

— То же, что все, — сказал Каттер. — Поеду на Галатею и встану у доски.

Каспар был при этом разговоре и потом три дня к нему возвращался.

— Господин майор.

— Я больше не майор, Рейн. Подразделения нет, звания нет. Я гражданский, пятидесяти восьми лет, с шестьюдесятью тысячами и без корабля.

— Вы тридцать лет водили роту.

— И это ровно то, чего мне не простят, — сказал Рой Каттер спокойно. — Пилотов берут в любом возрасте, пока руки держат. Командиров без подразделения не берут никогда, потому что командир в чужой роте — это заноза. Мне предложат место рядового пилота у человека вдвое моложе, и я его возьму, и это будет правильно.

Он усмехнулся.

— Знаешь, что смешно? Я двенадцать лет спал плохо из-за сорока одной тысячи в месяц. Позавчера я первый раз с сорок первого года проспал восемь часов подряд.

* * *

На Галатею Каспар прилетел одиннадцатого сентября три тысячи сорок шестого года.

Дождь шёл.

Перевозка одной двадцатитонной машины с Хальденбрука обошлась в пятьдесят одну тысячу — на четыре меньше, чем два года назад с Нью-Олимпии, потому что маршрут был короче. Он заплатил из своей доли и из первых двух гонораров за осмотры, которые сделал по дороге, на пересадочных станциях, по мандату банка.

Бокс двести четырнадцать, четвёртый ряд, триста сорок в неделю, оплата вперёд за четыре недели.

Он расплатился и пошёл в наёмный зал.

* * *

Тот же бывший терминал прибытия. Те же тридцатиметровые потолки, тот же сквозняк, тот же гул.

Он прошёл вдоль бумажной доски по восточной стене — не потому, что искал контракт, а потому, что не мог иначе.

Восемь с половиной тысяч арендной ставки за двадцатитонник — четыре объявления. Два года подтверждённого опыта.

У него было полтора года подтверждённого опыта и три боя.

Он свернул к северной стене, где висела вторая доска, на которую он за две прошлые жизни на этой планете ни разу не смотрел.

Технический персонал.

Карточки от руки, сто с лишним, в четыре колонки. Механики, электрики, оружейники, специалисты по силовым узлам.

Он читал их подряд, потому что читал подряд всё.

В третьей колонке, четырнадцатая сверху, свежая, приколотая недавно — бумага ещё не отсырела:

ВЕЛАСКЕС М., техник 3 разряда, допуск к силовым узлам НВ-1. Институт Эллисона, Нью-Олимпия, 3044–3046. Ищет место в наёмном подразделении. Опыт: учебный парк 120 корпусов. Оплата по договорённости.

Ниже был номер комнаты в общежитии для прибывающих, в трёх кварталах от порта.

Каспар стоял перед доской минуты полторы.

Потом достал из внутреннего кармана пластиковую карточку с двумястами семьюдесятью шестью строчками, посмотрел на неё, не читая, и убрал обратно.

У него было одиннадцать тысяч дохода в месяц, обязательства на два миллиона девятьсот восемьдесят две тысячи, одна ходовая машина в боксе двести четырнадцать, шестьдесят тонн в четвёртом боксе портовых мастерских за девятьсот световых лет отсюда и явка в MacKinnon's Hussars до двадцатого сентября.

Он не мог позволить себе техника.

Он переписал номер комнаты на обороте платёжной карточки и пошёл к выходу.

* * *

Заседание правления департамента урегулирования убытков Лиранского страхового общества состоялось в Танхаузере восьмого октября три тысячи сорок шестого года.

Присутствовали семеро.

Вопрос девять повестки — «Хальденбрук, Периферийная марка. Портовый полис, полис зернового терминала, полис объектов планетарной администрации. Итоги проверки по разделу 9».

Докладывал Бертиль Хаас, аудитор.

Он докладывал одиннадцать минут, без единой бумаги в руках, потому что помнил всё.

— Рекомендация департамента: выплатить в полном объёме по всем трём договорам. Двадцать шесть миллионов сто по портовому, четыре двести по терминалу, один шестьсот по объектам администрации. Итого тридцать один миллион девятьсот.

Кто-то на дальнем конце стола сказал:

— У нас есть основания по девять-четыре.

— У нас есть формальные основания по девять-четыре, — сказал Хаас. — Я их сам и установил. Огонь вёлся в четырнадцати километрах от объекта охраны.

— Тогда почему выплата?

— Потому что решение о ведении огня вне периметра принято страхователем письменно, за подписью казначея, двадцать первого февраля, — сказал Хаас. — И потому что копия этого документа находится не на Хальденбруке.

Он сделал паузу.

— Она находится в Кредитном доме Донегала, вместе с материалом на сорок девять страниц, содержащим сводные данные из трёх открытых источников за одиннадцать лет, копии заявок на бункеровку, протоколы регламентных обслуживаний системы учёта, результаты лабораторных проб реакционной массы по четырём точкам и сведения о движении партии боеприпасов, перешедшей нам по суброгации.

В зале стало тихо.

— Если мы отказываем, — сказал Бертиль Хаас, — страхователь идёт в суд. В суде мы обязаны обосновывать применение раздела девять пункта четыре. Раздел девять пункт четыре присутствует в одиннадцати тысячах четырёхстах действующих договоров общества. Судебное толкование этой оговорки будет создано один раз и навсегда.

— То есть мы платим тридцать два миллиона, чтобы не судиться.

— Мы платим тридцать два миллиона, чтобы никто не читал раздел девять вслух, — сказал Хаас.

* * *

Голосовали в шестнадцать сорок.

Пятеро за, один против, один воздержался.

Дополнительно, по представлению департамента, приняли три решения.

Первое: внести в типовой договор определение боевой машины класса BattleMech, включающее наличие вооружения и способность к самостоятельному передвижению.

Второе: прекратить приём новых договоров по Периферийной марке до пересмотра тарифной политики региона. Действующие — доводить до истечения без пролонгации.

Третье: провести внутреннюю ревизию портфеля региона за одиннадцать лет.

— И последнее, — сказал председательствующий, закрывая папку. — Источник.

— Пилот наёмного подразделения, — сказал Хаас. — Двадцать один год. Внештатный оценщик Кредитного дома Донегала. Фамилия Рейн.

— Что с ним делать?

Бертиль Хаас поднял глаза.

— Ничего, — сказал он.

— Обоснуйте.

— Он не знает ничего, чего не знали бы вы, — сказал Хаас. — Он купил в открытой продаже три брошюры общей стоимостью двадцать четыре к-била в год и сложил их на одном столе. Это может сделать кто угодно. Он просто первый за одиннадцать лет, кто это сделал.

— И он сделает это снова.

— Обязательно, — сказал Бертиль Хаас. — Он теперь этим живёт. — Он закрыл свою папку тоже. — Господа, если вы хотите совет от человека, который тринадцать лет ездит по таким планетам: гораздо дешевле привести дела в порядок, чем гоняться за теми, кто умеет читать. Читать умеют всё больше людей. Это, к сожалению, необратимо.

* * *

В протоколе заседания правления департамента урегулирования убытков Лиранского страхового общества от восьмого октября три тысячи сорок шестого года это выглядело как строка девять:

«9. Хальденбрук (Периферийная марка). Проверку по разделу 9 завершить. Произвести выплаты по договорам № 4471-П, 4471-Т, 4471-А в полном объёме — 31 900 000 к-билов. Утвердить изменения в типовой договор (п. 4.2.7). Приостановить приём новых договоров по региону. Ответственный — Б. Хаас.»

Ниже шла строка десять — о продлении аренды помещений архива на Танхаузере, — и на неё ушло сорок минут, потому что арендодателей было двое и оба предлагали разные условия.

* * *

Двадцатого сентября три тысячи сорок шестого года в третьем терминале порта Галатея-Сити пилот Каспар Рейн, двадцати одного года, поднялся по аппарели десантного корабля MacKinnon's Hussars вместе со своим Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, с косым швом на левом бедре.

В левом внутреннем кармане у него лежала пластиковая карточка с двумястами семьюдесятью шестью строчками, из которых двадцать три были помечены как исполненные частично и ни одна — полностью.

На обороте карандашом был записан номер комнаты в общежитии для прибывающих.