Зелёная кровь. Собачий вальс

Пролог

...Стояли звери около двери,

В них стреляли, они умирали...

Стишок маленького мальчика,

записанный Стругацкими

Пролог

Астра раскрыла сумочку и вынула короткий плетеный поводок из отличной кожи – представительный поводок, для выходов в свет. Шек насмешливо следил за ней.

– Нечего делать такую мину, – сказала Астра, пытаясь остаться серьезной. – С собакой без поводка… с двоесущным без поводка – меня туда просто не пустят. Его охрана остановит.

– Мне перекинуться, да? – спросил Шек так же насмешливо. – И тогда они нас пустят. Ты на меня намордник наденешь? Чтобы они сразу увидели, что я безопасный?

– Шектар, не спорь, – Астра поправила бляху СБ на ошейнике Шека, таком же представительном, тоже кожаном, темном, с элегантным тиснением. – Мне надо было не слушать вас и идти одной. Ты, милый – табельное оружие Службы Безопасности, мне, вообще-то, не полагаешься…

– Ошейник – все равно, что кейс, – хмыкнул Шек. – Чтобы порода сразу бросалась в глаза… А вообще мне тут не нравится. Запах не нравится. Давай, я тебе сейчас расскажу, пока могу.

Астра окинула взглядом фешенебельный небоскреб, где располагался официальный офис партии «Страна людей». Парковку, сияющую черным и серебряным лаком лимузинов, парадный подъезд, весь в вазонах висячих роз и настороженных глазах видеокамер, стеклянную будку охраны… Астре, пожалуй, тоже не очень нравилось – и она кивнула псу.

– Пахнет деньгами, – констатировал Шек. – Но это, наверное, и ты чуешь. Это такой запах, что им все пропитывается; все, что так пахнет – стоит дорого, меня так учили. А еще пахнет падалью. Заметно. Вот отсюда, тут, вот здесь – от вон той машины и к самому входу в дом. Я бы мог взять след, если бы с Аллином был, а не с тобой.

– Думаешь, среди них мертвяк? – Астра рассматривала автомобиль, известный всему городу лимузин с синими номерами «Страны людей». – Прямо-таки в личной свите Самого?

– Я чую, – сказал Шек, и его губы приоткрыли клыки. До этого он издали еще мог бы сойти за крепкого невысокого парня в странной одежде – но оскал мгновенно выдал зверя: все его подвижное и жёсткое носатое лицо изменилось, ноздри раздулись, он напрягся, сделавшись очень похожим на собственную Младшую Ипостась, то есть, на принюхивающуюся ищейку. – Я чую падаль, меня учили отслеживать и уничтожать падаль, а ты без пистолета. Меня учили не пускать человека без пистолета туда, где прячется мертвяк. Пойдем домой. Сюда я вернусь с Аллином.

– Дружище, нам надо, – Астра погладила пса по голове и плечу, пристегнув поводок. – Перекидывайся, Шектар. Мы там пройдем, все разнюхаем – и в моем журнале будет бомба…

– Бомба? – Шек шевельнул ушами, подвижными даже в человеческом облике. – Я не специалист по взрывчатке.

Астра рассмеялась, щелкнув его по носу.

– Бомба – значит сенсационная статья! А вы с Аллином истребите тут падаль уже потом.

Шек вздохнул и перекинулся, а Астра отследила потрясающий фокус трансформа. Ее каждый раз поражало это привычное чудо – сложнейший, происходящий на субмолекулярном уровне с очевидным нарушением классических законов физики процесс, который мужнин очаровательный пес вызывал быстро и непринужденно, будто чесал за ухом. Р-раз – и тело перетекло в другую ипостась, а Шек встряхнулся, ероша великолепную шкуру, черно-седую, «соль с перцем», снова вздохнул и решительно направился к подъезду, чуть натянув поводок. Астра пошла за ним, постукивая каблуками по глянцевитым фигурным плиткам двора.

Охранник в синей стильной форме вышел ей навстречу. Он вовсе не напоминал декоративную гору мышц, зато двигался, как профессиональный боец, выставив напоказ кобуру с автоматическим пистолетом.

– С собаками нельзя, – сказал он хмуро. – А с перевертышами – тем более.

– Журнал «Голос Города», – Астра улыбнулась. – Во-первых, господин Жаскер ждет нас сегодня в три часа, а во-вторых, пес, как вы можете убедиться, является штатной ищейкой СБ. На сотрудников СБ, двуногих или мохнатых, все равно, никакие запреты не распространяются… пока проект вашего шефа еще не принят.

Охранник поскучнел глазами, но освободил проход и, как только Астра и Шек прошли, тут же принялся говорить по мобильному телефону. Астра вошла в подъезд, в обширный прохладный холл, изысканно полутемный, остановилась у лифта. Шек сел у ее ноги; Астра чувствовала, что пес напряжен и нервозен.

– Не беспокойся, – шепнула Астра весело. – Пусть они беспокоятся.

Шек опустил нос к полу, повел им, словно отмечая пахучую дорожку, ведущую от двери к лифту – после поднял на Астру страдающие глаза. Ты видишь – это след, говорил его взгляд. Когда есть такой след, у проводника должно быть оружие. Давай вернемся?

– Надеюсь, господин Жаскер не так глуп, чтобы принимать журналиста с обученной ищейкой в обществе мертвяка, – прошептала Астра. – Все будет хорошо, не беспокойся.

Лифт распахнул зеркальное нутро, лифтер улыбнулся заученной улыбкой, Шек глухо зарычал – но Астра тронула его между ушей: «Тихо, еще рано». Лифт взмыл вверх; Шек и лифтер в диагонально-противоположных углах мрачно глядели друг на друга, не ожидая ничего доброго.

– Приехали, – сообщил лифтер с прорвавшимся облегчением.

Астра вышла на площадку пентхауса. Перед ней распахнулись дымчатые стеклянные двери – и она увидела фантастический зал, украшенный экзотическими растениями и пропитанный солнечным светом: одной стены не было вовсе, и ослепительные сентябрьские небеса сияли совсем рядом. Господин Жаскер, элегантный и гостеприимный, сидел в лайковом кресле на фоне небес и улыбался, как в рекламном ролике партии «Страна людей». Перед ним на стеклянном столике стоял кофейный прибор. Больше кресел в обозримом пространстве не оказалось.

Астра загляделась ровно на миг, но этого мига Шеку хватило, чтобы вырвать поводок из ее руки и стремительно рвануться вперед. Шек проанализировал ситуацию куда быстрее, чем его непрофессиональный проводник. Он должен был обрушиться на грудь господина Жаскера, штатно вцепившись в горло – но выстрел из зарослей розовых ядовитых олеандров отшвырнул пса в сторону.

Астра стояла, оцепенев, когда охранник, выйдя из цветущих кущ, еще дважды выстрелил в Шека; тело пса дергалось от попаданий, но он, похоже, был убит наповал первой же пулей.

– Ну вот, – услышала Астра телевизионный голос господина Жаскера. – Испортили ковер…

– Вы – мертвяк, – услышала она свой собственный голос, настолько спокойный, что сама поразилась. – То, что политкорректно называется «альтернативно мертвым». Я ошиблась. Я думала, что среди членов вашей партии есть состоятельные трупы, и что именно они субсидируют законопроект об ограничении прав Службы Безопасности. Я думала, что опытный пес чуял запах одного из ваших компаньонов – это не так. Ходячий труп – именно вы. Поэтому митинги так часто кончаются массовыми беспорядками. Вы не только зарабатываете популярность и деньги на смертях, вы ещё и кормитесь чужой болью, господин дохлый партийный лидер!

Жаскер задумчиво улыбнулся. На телеэкране его улыбка выглядела открытой и милой, вживую она оказалась еще милее, но от этой улыбки странным образом разило нестерпимой безнадежностью. Астре внезапно стало тошно, но не от него, а от самой себя, от собственной детской глупости и самонадеянности, от нелепых амбиций девчонки, возжаждавшей славы и рейтинга… Не послушалась Аллина, не послушалась Шека – дура, дура…

– Мне так жаль вашу собачку, – сказал Жаскер сердечно. – Это ведь ищейка вашего мужа, Астра? Он, кажется, оперативник СБ? Уверяю вас, у меня в мыслях не было лишать его боевого товарища, просто пес на меня кинулся, а идиоты-охранники стреляют на поражение…

Астра взглянула на Шека, лежащего на боку в луже крови, на его остановившиеся глаза и бок, разорванный пулями – и вдруг осознала, что он, действительно, мертв. Чудный зверь, добрый друг, мокрый нос под рукой, когда требуется поддержка и участие – и верный друг мужа, да, боевой товарищ, опытный ликвидатор, двадцать боевых операций… Ужасная тоска навалилась на сердце, перемалывая его в серую пыль.

– Вам больно, Астра? – Жаскер поднялся с кресла и сделал несколько шагов в ее сторону.

Астра вдруг с ужасом поняла, что он хочет подойти вплотную. Приобнять. Сказать что-нибудь утешительное. И тогда…

Она шарахнулась назад. Жаскер развел руками и сделал еще шаг. Астра уперлась спиной в стеклянную панель.

– Вы думаете о том, как будете смотреть в глаза мужу, который вас отговаривал? – сказал Жаскер печально. – Да? Или о том, как будете вспоминать вашего бедного песика?

Астра швырнула в него сумочкой. Все окружающее, а более того – все будущее показалось неотвратимым кошмаром, который наваливался на душу лавиной камней. Астра увидела протянутую к ней холеную руку с перстнем-печаткой на пальце – и определенно ощутила, как эта рука вытаскивает что-то у нее изнутри.

В этот-то чудовищный момент Астра, бесцельно блуждая взглядом в поисках помощи, увидела вдруг дивное синее небо. Лучезарное солнечное небо сентября, чистое, светлое и теплое, совсем рядом, от него ничто не отделяет и не отгораживает – и оно показалось Астре последним возможным убежищем. Астра увернулась от руки Жаскера, сделала только несколько торопливых шагов, длинный прыжок – и небо окружило ее со всех сторон…

Жаскер подошел к окну и посмотрел вниз. Тело Астры на брусчатке казалось с высоты крохотной сломанной куколкой, прилипшей к лужице вишневого варенья. Референт протянул оставшуюся на ковре сумочку. Жаскер усмехнулся и открыл ее.

– Пса сжечь, – приказал он подошедшему референту. – А девчонка… Девчонка оставила нам диктофон. Вот он. Можешь синтезировать предсмертное обращение бедняжки? В том духе, что она кончает с собой, чтобы привлечь внимание общественности… к коррупции в высших эшелонах власти, к примеру. Или к нарушению свободы печати? Или к тому, что наша партия, прийдя к власти, собирается отменить расстрелы без суда, ха-ха…

– Я понял, – сказал референт, пряча диктофон в карман. – Экзальтированная истеричка. Это они сожрут.

– Слегка свихнулась, живя с инквизитором, – улыбнулся Жаскер. – Каково женщине спать с убийцей? Вот так это и опишите. И покажете запись ее… последнего полета… с наших камер слежения. Никто девочку не принуждал и не подталкивал – она сама дверь с окном перепутала. Это будет отличным поводом не пускать журналистов из грязных газетенок на порог. Мало ли что!

Референт верноподданнически хихикнул.

– Да, пусть сменят ковер, – напомнил Жаскер. – Не выношу собачий запах!

Ищейка

Запах был вокруг, и Рамон очнулся от запаха.

Раньше, чем он открыл глаза, все это рухнуло на ноздри. Дикая боль, большая беда, кромешный ужас, а не запах. Отовсюду несло старыми неопрятными ранами, запекшейся кровью, выделениями усталых больных тел, прокисшей пищей, мочой – причем мочой бойцов разного возраста и ранга, неузнаваемой и недоброй химией, ржавым железом, пробитой электропроводкой – и отчего-то особенно сильно кошкой.

Кошка-то при чем, мутно подумал Рамон, с трудом выкарабкиваясь из какой-то тяжелой душной ваты. Кошка тут совершенно ни к чему. Это даже оскорбительно как-то, почти смешно: плен – и вдруг кошка.

Глупо.

Захотелось убедиться в собственном обонянии, захотелось облизнуть нос, и Рамон облизнул. Шершавый сухой язык царапнул мочку носа, тоже шершавую, сухую и горячую. Совсем мне плохо, подумал Рамон. Пить хочется. Как пить хочется.

И открыл глаза.

Глаза резанул белый искусственный свет. Над головой горела убойной мощи лампа без всякого подобия колпака или абажура. Голова, которая и так тяжело ныла, разболелась сильнее. Рамону хотелось лежать, но он сел и встряхнулся.

Тело гудело, как палками битое. А вокруг была клетка. Стальная ржавая решетка, цементный пол. Голый цемент и ржавое железо. Пять шагов вдоль, три – поперек. Вольер. Дверца, сваренная из кусков стальной арматуры, заперта на магнитный замок с пятью штифтами – такое Рамон уже видел.

Пустая клетка. В ней – только помятое ведро, пропахшее хлоркой, но даже через хлорку пронюхиваются следы многих, кто сидел в этой клетке до Рамона. Хотя, похоже, не все мочились в это ведро, многие нервно метили углы – просто от безысходности, надо полагать. По запаху очевидно.

Справа за решеткой – глухая стена. И сзади – стена. Впереди – дико освещенный коридор. А слева, решетка к решетке, еще один вольер. И в том, в соседнем – миска с водой. Полная миска воды, литра два. Рамон опять облизнул свой несчастный нос.

Младшей Ипостаси до воды ни за что не добраться. Никак. Разве попробовать Старшей?

Рамон старательно сосредоточился и мысленно рванулся в другую форму, рассудочно, как никогда. Младшая Ипостась не желала отступать, вокруг был кошмар, сплошной кошмар, сплошная опасность – инстинкт подсказывал, что сейчас нужна физическая сила, мускулы и нервы, а не хрупкое тело и универсальные голосовые связки. Если бы не жажда, от которой хотелось лечь и скулить, перекинуться бы не вышло вообще. Из-за жажды получилось с третьей попытки.

И Рамон сразу дернулся к решетке, чтобы протянуть сквозь нее руку – но тут глаза Старшей Ипостаси заметили то, что Младшая проигнорировала. Рядом с миской спала кошка.

Бред – кошка. Кот, конечно. Северная рысь. Крупный, тяжелый пятнистый зверь свернулся на брошенном на цемент куске войлока пушистым клубком, дремал так вальяжно и спокойно, будто его шкуру и не покрывали рубцы разной величины и давности. Рамон заметил на шее кота, выше ключицы, сгусток запекшейся крови, а на его плече отчетливо виднелась тщательно зализанная рана.

Кот показался Рамону меньше и легче него самого, но сложно предвиделось, как бы обернулись дела, если дошло бы до драки. От кота припахивало доминантом, чужими смертями. С ним стоило считаться хотя бы из вежливости. Не каждый бы принял это во внимание, подумал Рамон, но я-то и есть не каждый. Я приму. Я буду корректен, очень корректен. Я был при исполнении – и, в сущности, я до сих пор при исполнении. Я буду вести себя, как подобает.

Рамон вздохнул и облизал губы – язык Старшей Ипостаси до носа не доставал, это было мучительно. Хотел гавкнуть, спохватился, негромко окликнул:

– Эй, кот!

Ухо с кисточкой дернулось, но и только.

– Эй! Кот! Ты слышишь! – гаркнул Рамон в полный голос.

Из клубка высунулась лапа, потянулась и растопырилась, обнажив длинные желтоватые лезвия когтей, тут же ушедшие обратно в мех, как в ножны. Потом раскрылись глаза, две янтарных пуговицы – и страшная клыкастая розовая пасть в длинном вкусном зевке. Все показал, подумал Рамон. Все оружие продемонстрировал. Мило как...

Что с кошки возьмешь.

– Послушай, кот, – сказал Рамон с нервным вздохом. – Я очень пить хочу. Очень. Дай мне попить.

Кот выпрямился и принялся тянуться. Сперва он потянул спину, потом – передние лапы, потом – по одной – задние, и уже потом, когда потянулся как следует, перекинулся, не торопясь, плавным, текучим движением. И гибкое тело Старшей Ипостаси кота уселось на пол с совершенно не изменившейся ленивой хищной грацией.

Кот, выразительно не замечая Рамона или делая вид, что не замечает, рассеянно облизнул ладонь и расправил пальцами пышные бакенбарды.

Рамон бессознательно скульнул от жажды и ожидания. Кот вскинул на него золотистые глаза с фальшивым удивлением.

– Кот... – голос Рамона снова чуть не сорвался в скулеж и был удержан в приличных рамках только усилием воли. – Я так пить хочу. Я мог бы сам взять – когда ты спал.

На скуластом лице кота мелькнула тень надменной улыбки.

– Вежливый бобик, надо же... жажда мучает, да? – мурлыкнул он и скользнул взглядом по миске с водой. – Что, обколотый, да, бобик?

Нос Рамона сморщился сам собой, а верхняя губа вздернулась над клыками. Но он все-таки желал быть корректным, а потому вдохнул внутрь свое раздражение и сказал всего лишь хмуро:

– Меня подстрелили капсулой, наверное, со снотворным. Или с чем-то вроде, – и почесал бок, где место укола ещё зудело и ныло. – Внутри все сухо, совсем сухо, даже больно... Тебе что, воды жалко?

Кот в продолжение этой речи внимательно, с непроницаемым выражением, разглядывал темное пятнышко на бетоне, начесывая бакенбарды влажными пальцами. Потом мягко улегся на пол и снова потянулся.

– Вот что, – изрек, наконец. – Морду от решетки, бобик.

Рамон зарычал.

– Не заводись, – кот даже не счел нужным фыркнуть. – Просто – морду от решетки. Я поставлю миску.

Рамон сглотнул до боли в горле и сел на корточки, прижимаясь спиной к прутьям клетки с противоположной стороны и не сводя с воды глаз. Кот усмехнулся, неуловимо, еле заметно, как всегда усмехаются кошки, и, развалившись по полу животом, подтолкнул миску к решетке с Рамоновой стороны.

Рамон дернулся к воде едва ли не быстрее, чем кот успел убраться подальше. Потащил было миску к себе – но она не проходила между прутьями. Пришлось черпать воду горстями и хлебать из пригоршни. Кот, поджавшись в комок, обнимая колени, следил за каждым движением Рамона.

Как это прекрасно – вода! Как мы это не ценим, когда кругом полно воды! Когда можно съесть миску овсянки с мясом, напиться вволю и валяться на пузе, играть костью, отщипывать самые вкусные кусочки присохшего мяса и хряща, ни о чем не думая! И как худо, когда собственный язык превращается в наждак, а все внутри огнем горит...

Рамон с наслаждением облизал мокрую ладонь и посмотрел на кота нежно.

– Ты – славный зверь, – сказал прочувствованно. – От тебя хорошо пахнет, я уже привык.

Глаза кота сузились в щелочки.

– Забавный бобик, – пробормотал он. – Ну, пахнет от тебя тоже, положим, неплохо. Но это не помешает мне тебя убить, если что. Имей в виду.

Рамон не столько оскорбился, сколько удивился.

– Не знаю, убьешь или нет, – сказал он дружелюбно, не в силах отвлечься от вкуса воды, припахивающей котом, долго стоявшей в алюминиевой миске, тепловатой, но прекрасной, – только не понимаю – зачем тебе пытаться?

Кот задумчиво рассматривал собственную руку – длинный свежий шрам с тыльной стороны. Потом проговорил не спеша:

– Да ты что, еще не понял, где находишься, бобик?

Рамон снова принюхался. Теперь, когда жажда ушла, голова прояснилась, кроме запахов пришли звуки – такие же скверные, как и запахи. Вдалеке, будто за стеной, кто-то скулил, как больной щенок – скулеж моментами переходил в подвывание, а потом снова в скулеж. С другой стороны лаяли, вернее, взлаивали истерическим фальцетом, а потом кто-то расхохотался пронзительно и безумно, и смех оборвался визгом.

Сумасшедший дом какой-то, подумал Рамон, а вслух сказал:

– Приют для бродяг? Да?

Кот искоса взглянул на него. В громадных раскосых глазах впервые мелькнула капелька тепла.

– Бедный бобик, – протянул он с каким-то даже сожалением. – Ты домашний, да?

– Я служебный, – сказал Рамон. – Я из Службы Безопасности.

Кот вздохнул.

– Хоть об этом-то молчи, дурачок, – сказал он совсем тихо.

Его тон не особенно Рамону нравился. Не представлялось возможным хорошенько понюхать кота, а надо бы как следует нос ему обнюхать, виски, руки на сгибах локтей – а еще дельно бы весь низ нормально обнюхать. Из-за недостатка обонятельных данных Рамон чувствовал себя несколько скованно в суждениях. Кошачий запах, пропитывающий клетку, казался слишком абстрактным, в нем было слишком много усталости, злости и застарелой боли – а важные подробности как-то сгладились, нивелировались. Но если судить по этому общему запаху, кот родился не раньше Рамона. А может, и позже. А младший не должен так...

Распоряжаться? Командовать? А если он пытается предупредить? Откуда коту знать Кодекс Стаи? Они же анархисты, коты. И эгоисты. И нет у них ни совести, ни моральных устоев.

Рамон снова вспомнил, что собирался быть корректным. Хотел спросить, что кот имеет в виду – но тут где-то далеко хлопнула тяжелая дверь. Те, сумасшедшие, подняли такой гам, что в общем лае, вое и стонах Рамон не мог ничего разобрать.

Кот на миг насторожился, сжав кисти рук между коленями – но тут же развалился на своем войлоке в истомной расслабленной позе. Рамон не понял, что это значит: то ли ложная тревога, то ли не тревога для кота, то ли он демонстрирует нечто, непонятное для Рамона, не мыслящего жизни без Кодекса Стайной Чести, но очевидное для других – во всяком случае, поведение кота заставило сосредоточиться и напрячься.

– Что это? – спросил Рамон вполголоса.

– Ничего у них не бери, ничего не ешь, ничего не пей, – еле слышно шепнул кот, щурясь. – Молчи, молчи, молчи.

Рамон замолчал и сел в угол, окруженный глухими стенами. Он слышал голоса своих сородичей, но уж не голоса чужой Стаи – в них не было никакой общности, это само в уши лезло. Он никак не мог уловить смысла – только в одном из голосов слышалась такая безнадежная тоскливая боль, что у Рамона сердце заныло.

Что же с бедолагой делают, подумал Рамон, и мышцы на хребте напряглись, будто поднимали шерсть. И кто эти «они»? Неужели же...

В ноздри хлынул запах человека.

Этого Рамону особенно обнюхивать было ни к чему. Немолод, нечист, полупьян – и спиртное пьет так часто, что весь пропитался дрянными запахами перегара и разваливающегося тела. В несвежей одежде, от которой стиральным порошком не пахнет почти совсем, а дезодорантом абсолютно не пахнет. Для человека это нехорошо. С душой тоже нехорошо – гниет душа в грязи. Шаги сопровождает металлический лязг – тележка? Рамон все это тщательно изучил раньше, чем человек ввалился в видимый отрезок коридора, таща свою тележку за собой.

Рассматривать уже не хотелось. Все ясно.

Между тем человек подкатил тележку, на которой обнаружились бачки, пахнущие вроде бы дешевыми собачьими консервами, к клетке кота. Кот лежал вверх спиной, поджав ноги и руки под живот, не сменив Ипостась, не шевелясь, даже, кажется, не дыша – совсем на человека не реагируя.

Человек пнул решетку котовой клетки сапогом. Кот по-прежнему не шелохнулся.

– Ты! – гаркнул человек и снова пнул. – Ты, нечистая сила! Оборотень, мать твою... кысь-кысь! Подох, что ли...

Рамон нервно зевнул и случайно щелкнул зубами. Человек повернулся к нему:

– Что, тварь, ищейка, твою мать? Не сладко?

Глумливый тон оскорбил Рамона до глубины души. Пёс зарычал сквозь зубы – и человек дребезжаще захихикал:

– Что, бесово отродье, не любишь? Вот, этот-то сдох – и ты сдохнешь, если еще пасть разевать будешь... на хозяев...

У Рамона от ярости скулы свело. Кто тут Хозяин?! Вот этот, что ли?! Младшая Ипостась в глубине души кинулась на решетку, захлебываясь лаем и злобой – но Старшая, управляющая сейчас плотским естеством Рамона, осталась сидеть на месте, вздрагивая верхней губой, сжимая кулаки и молча.

Человек между тем откатил в сторону тележку, вытащил палку, лежавшую между бачками, нагнулся и ткнул кота.

Рамон и помыслить не мог, что чья-то Старшая Ипостась способна на такую чудовищную скорость реакции. Он почти не уследил, как тело кота развернулось стремительной пружиной, взлетело в воздух – и человек заорал, а невидимые псы завыли и залаяли пуще прежнего.

Рамон оторопел. Он только смотрел, как человек, подвывая и вопя, зажимает щеку и шею, бросив палку и забыв про все на свете, а кот удобно устроился на войлоке и не спеша вылизывает куски рваной кровавой плоти из-под ухоженных длинных когтей, почти не измененных трансформацией.

Шок. Просто шок.

Человек скверно ругался и плакал, а струйки крови текли между грязных узловатых пальцев.

– Гадина! – вопил он, грохоча сапогом по решетке и одновременно пытаясь вытереть разорванную щеку рукавом. – Оборотень поганый! Я ж тебя кормлю, адово ты отродье! А ты, твою мать...

– А я, – безмятежно промурлыкал кот, покосившись на окаменевшего Рамона, – я голоден, я не могу больше эту баланду жрать, у меня желудок болит, меня рвет. И я хочу на волю. И я вас всех ненавижу. Всех.

– Ну, погоди, – скрежетнул человек. Его рукав вымок насквозь, и пальцы слиплись от крови. – Я тебе еще припомню, тварь.

И побрел туда, откуда пришел, волоча за собой тележку. Псы будто взбесились, учуяв кровь – от их безумного концерта Рамона замутило. Ему хотелось скулить и метаться; он позавидовал котовой безмятежности и спросил сипло:

– Ты... что, просто так его подрал?

Кот облизнул губы и внимательно оглядел когти, странно смотревшиеся на тонких пальцах Старшей Ипостаси. Потом сказал, кратко, негромко и совершенно убийственно:

– Люди – отрава.

Рамон подошел поближе к решетке, пытаясь уложить в голове страшное слово. Ну, не все люди хороши, положим. Конечно, всем поголовно людям и рядом не встать с его Хозяином и даже вообще с любым Хозяином. Но все-таки с некоторыми людьми приятно находиться рядом. Вот Огюстер, человеческий вожак, когда встречался с Рамоном, по службе или случайно, всегда улыбался, протягивал руку понюхать, говорил: «Здорово, Рамон, славная, славная зверюга!» Или капитан Тео, непосредственный начальник, хоть с маленькой буквы, но все же хозяин, говорил, бывало: «А, Рамон, дружище! Хочешь печеньица? Хочешь, знаю...» – на что Рамон отворачивал нос и отвечал сурово и печально: «Для чутья вредно», – но печенье брал. Тео приносил бисквитное с сахарным песком, самое любимое, не что-нибудь... Люди из Службы Безопасности Рамона любили, он точно знал, что любили... и он им доверял и служил, отвечая любовью на любовь... а тут – «отрава»...

И ведь он сказал именно «люди», а не «мертвяки».

«Отрава». Тут уж не важно, кто сказал: кот, пес... хоть козел. Самое сильное словцо для всех двоесущных. Не как у людей «дерьмо», к примеру, потому что дерьмо – предмет простой, безопасный и подчас необходимый. Запах отбить, к примеру. И прекрасный носитель обонятельной информации, к тому же достоверный и подробный. А отрава – это изощренная подлость, это ложь, предательство, бессовестность вместе. Это ведь значит – ты доверяешь еде, а она тебя убивает.

Таким словом всуе не бросаются.

– Почему – «отрава»? – спросил Рамон.

Кот помолчал, думая о чем-то, очевидно, тоскливом и неприятном. Потом медленно проговорил:

– С крысой можно играть, да? Перед тем, как задушишь?

Вопрос слегка сбил Рамона с толку:

– Зачем? Хочешь съесть – задушил и ешь.

– А не с крысой? – кот его будто не слышал. – Со мной можно играть, перед тем, как убить? С тобой?

– Нас будут убивать? – тихо спросил Рамон. – Люди же собак и кошек не едят...

– Не едят, – Рамону опять померещилась неуловимая кошачья усмешка. – Поиграют, убьют и бросят. Люди, бобик – отрава, а ты жизни не знаешь.

– Меня коллеги будут искать, – сказал Рамон не столько коту, сколько самому себе. – И Хозяин. А когда найдет – и тебя выпустит отсюда. Мой Хозяин кошек тоже любит. У нас в доме живет одна кошка...

Кот разлегся на грязной подстилке, как на шикарном ковре, оперся подбородком на скрещенные руки. Его усмешка стала чуть заметнее – и много саркастичнее.

– Никакой Хозяин тут не найдет, – сказал он. – Ты не знаешь, а я знаю. Я знаю, чье это место. Любое настоящее живое существо даже близко подойти по доброй воле побрезгует. Я видел, что тут такое. Чуешь мертвечинку, а, бобик? И вообще... только собака будет так верить в сказки о Хозяевах, которые все могут и всегда помогают. Смешно.

Жестоко сказал. Тяжелая тоска будто только и ждала момента навалиться на Рамона всей своей душной тушей. У него даже горло дернулось – ах, как поодаль скулил какой-то замученный пес! И Рамон бы стал. Скулить, подвывать, оплакивать этот кошмар несвободы и жестокости. Очень хотелось.

Только передумал – вовремя вспомнилась важная и хорошая вещь.

Рамон уже хотел сказать коту, даже ухмыльнулся и открыл рот, но дверь стукнула снова, и запах, самый отвратительный из всего, что Рамону доводилось обонять, самый знакомый из угрожающих запахов, вполз в ноздри, вызвав мгновенный спазм гортани.

И сразу стало очень тихо. Лай, гам, скулеж – все умолкло. Запах и это ощущение вползающей внутрь хищной тянущей мерзости надавили на всех одновременно, втиснули звуки обратно в глотку, заставили сжаться в комок, дрожать от отвращения и ждать, когда минет эта тошная волна.

Рамон очень и очень хорошо их всех понимал. Никто из двоесущных не выносит мертвяков; многие не выносят до обморока. Сам Рамон со своим переутонченным чутьем на движущуюся падаль щенком тоже не выносил их почти до бесчувствия, но он был служебный пес, отлично натасканный на ликвидацию и обученный ментальным приемам, позволяющим закрыть сознание от вторжений. Он тщательно, как учили, выстроил защиту внутри своей головы. Запах мертвяка добирался через бедные ноздри до самого мозга, но гнусной силе его было не попасть в душу Рамона – пес чуял между ходячим трупом и собой невидимую стену и только старался не сбивать дыхания.

Конечно, ноздри до самой гортани, как всегда в таких случаях, огнем горели, но разум был ясен, а сердце наполняли те отвага и рассчитанная ненависть, к которым Рамон уже привык во время операций по зачистке.

Вот коту было плохо.

Кот забился в угол и сжался в комочек, шипя, обхватив голову руками. Когда Рамон это увидел, внутри него загорелась настоящая ярость. Он даже перекидываться не стал: встал в полный рост, скрестил руки на груди, изобразил, как смог, человеческое брезгливое презрение, чтобы мертвяк лучше понял. Стал ждать – и ждал не больше минуты.

Подошедший мертвяк был подтянутый и холеный. На отличный костюм он небрежно накинул синий рабочий халат – как плащ. На доведение трупной своей морды до светского лоска, вероятно, целое состояние потратил, так люди говорят, когда имеют в виду, что очень много денег заплачено. Несколько людей из обслуживающего персонала, чей запах за вонью мертвого Рамон почти не заметил, смотрели на тварь почтительно и подобострастно, как люди смотрят на начальство.

Люди – как всегда, подумал Рамон. Им и в голову не приходит, что их босс уже давно без души. Они не чуют. Люди ничего не чуют. Им вся эта парфюмерия, химия, жвачки, одеколончики нюх отбивают начисто. И что глаза у трупа пустые и мутные – люди тоже не видят. А после работы у них голова болит, или подташнивает, или раздражает все вокруг – но они думают, что это от пива или от дурной погоды. Так что мертвяк может ими питаться совершенно безнаказанно. Люди вообще не замечают, когда их убивают медленно.

Для них он – специалист по дрессировке двоесущных, не иначе. Они думают, мы его слушаемся. Они же, как говорит Тео, «простые люди». А для многих «простых людей» мы – оборотни, монстры, зеленая кровь, хотя кровь у нас такая же красная, как у них самих, а говорится просто так. Как про аристократов говорят «голубая кровь» – неправда, но красиво. Так вот, мы – оборотни, Хозяева – ведьмаки, чуть ли не лесные демоны в них вселились, посредники – фанатики и дураки, зато мертвяки – отличные ребята, свои в доску и всегда при деньгах. Смешно, но деньги в чужом кармане, даже если этими деньгами не собираются делиться, вызывают у многих людей уважение.

А Служба Безопасности, СБ – это хуже жандармерии, сволочи, которые мешают умным мужикам дела делать, измываются над невинными почем зря, в чужую жизнь лезут и со всякой нечистью возятся. Жандармы, те, по их мнению, все-таки арестовывают за дело, а ликвидаторы из Безопасности – просто так. Для развлечения. К тому же часто убивают без суда – вообще кошмар. А я – эта самая нечисть у ликвидаторов на побегушках. Простые люди верят в нечисть.

Но их босс вовсе не нечисть. Он деньги платит. И ничего плохого как будто не делает. Они даже экспертам не поверят – какой же он мертвяк, если у него сердце бьется и руки теплые и все такое! Для людей же гнилая душа не пахнет... Многие люди даже думают, что «мертвяк» – это просто ругательство. Что на самом деле нельзя дышать и ходить без души. Не могут в это поверить, потому что не чувствуют...

Все это промелькнуло в голове Рамона за какой-то миг – и он встретился взглядом с мертвяком. Тянущая боль волной прошла вдоль позвоночника, и сердце заныло.

– Ишь ты, – мертвяк растянул губы в стороны, изображая человеческую улыбку. – Это, значит, тот самый пес, да, Ник?

Ник, мужик громадный, с красной небритой мордой и брюхом, какое из всех тварей земных бывает только у людей и только от пива, загоготал и радостно сообщил:

– Точно, господин Битер. Шлялся вокруг комплекса, все вынюхивал, ребята его подстрелили и сюда привезли. Породистый, стерва. Не боится, смотрите-ка...

Мертвяк окинул Рамона оценивающим взглядом.

– Ах ты, какая славная собачка... Скажи ребятам, Ник – даю им по полкуска премии и ставлю по бутылке. Он действительно породистый... породистая ищейка эсбэшная... Сегодня вечером выставим против него Рыжую, смешно будет. Ты его... покорми, не забудь, – распорядился он, не торопясь. Люди вокруг него расплылись в улыбочках.

Я тебя порву, подумал Рамон. Как тряпку, в клочья порву, видит Небо. И ты больше никогда не встанешь – знаешь, что не встанешь, сам боишься. Потому и ненавидишь нас, что боишься. Потому и мучаешь. Понимаешь, что никакой кол, нож, разрывная пуля ликвидатора или могильный заступ так чисто, как наши клыки, тебя не уложит.

Он чуть не высказал все это вслух – но вспомнил слова кота: «Молчи, молчи, молчи», – и промолчал, только показал клыки и стиснул кулаки, врезав когти в ладони.

– Хорошие зубки, – констатировал мертвяк под одобрительные смешки. – Как сахарок. Если сегодня выживет, я придумаю, кому его показать... Ник, открой-ка мне кота.

Рамон в настоящем ужасе услышал, как щелкнуло магнитное реле, и увидел, как кот прижимается в угол спиной и беззвучно шипит навстречу мертвяку – безнадежная отчаянная отвага. А мертвяк преспокойно входит в вольер и протягивает руку к самому лицу кота, будто хочет погладить, приговаривая тем слащавым и холодным тоном, который обычно сопровождает у тварей кормежку живыми:

– Кисонька... это кто ж коготки-то выпускает на людей, а? Кто ж это у нас царапается? У кого давно неприятностей не было, а, киска?

Кот вжался в решетку изо всех сил – Рамон подумал, что у него на спине должны остаться синяки от решетки, и эта мысль сама собой выдернула Младшую Ипостась. Он кинулся на прутья клетки, уже не сдерживая себя, и от души вылаял ту злобу, которая перетекала через край.

Когда он гавкнул первый раз, мертвяк шарахнулся так, что не удержался на ногах. Кот, видимо, почуяв поддержку и собрав все силы, перекинулся и ринулся вперед. Будь ему хоть чуточку легче – когти прошлись бы по шее мертвяка, но ему было слишком плохо. Не успел буквально на миг.

Ник и еще один служитель с глазами мясника выволокли мертвяка из вольера чуть ли не за шиворот, а какой-то мелкий бесцветный третий захлопнул дверь клетки. Двое заколотили палками по решетке Рамона с воплями: «А ну фу! Заткнись, ублюдок!»Теперь, по крайней мере, никто из них не смеялся – Рамон гулко гавкнул еще пару раз и отошел в глубину клетки.

– Если бы эта паршивая кошка не приносила деньги, я бы из нее подушку набил, – процедил мертвяк, отряхиваясь. – Теперь к нему без электрошокера подходить нельзя. Надо было такого пса пока в отдельный бокс поместить, чтобы рысь с толку не сбивал. Но ничего, сегодня вечером эту шавку научат кошкам задницы вылизывать...

Его свита снова оживилась. Мертвяк пошел прочь, люди – следом. Некоторые оборачивались, чтобы потрясти кулаком. Рамон даже не зарычал в ответ от безмерного презрения.

Мертвяк не может оскорбить живого.

Тем временем кот подошел к решетке и сунул свой маленький плоский нос и пышные усы в клетку Рамона. Намек вышел исключительной прозрачности – Рамон понял и подбежал, виляя хвостом. Они впервые основательно, не спеша, обнюхались – уже как товарищи.

Кот оказался не очень здоров, полуголоден и чрезвычайно утомлен, но от него все-таки пахло чистым зверем, чистым, теплым зверем – и Рамон, втягивая этот чудесный запах, ощутил волну нежности, поднимающуюся со дна души. От избытка чувств и понимания он даже лизнул кота в глаз. Тот сморщился, отстранился и вернулся в Старшую Ипостась.

Рамон последовал его примеру – они оба просунули руки сквозь решетку и переплели пальцы, прижались друг к другу, насколько вышло, и легонько стукнулись лбами. Им обоим очень хотелось согреться.

– Мы выберемся отсюда, – сказал Рамон, ткнув кота носом в щеку.

– Да перестань ты тыкаться, – сказал кот устало. – Лучше погладь меня за ухом, осторожно... бобик...

Рамон высвободил руку и погладил пышную бакенбарду цвета соломы. Кот подался вперед и тихонько заурчал. Все-таки он младше, подумал Рамон. Я – главный. А кот – младше, легче, меньше ростом, и вот какие тонкие косточки... как у детеныша... Но отважный боец, сильный, молодчина, может уже считать себя в моей Стае...

В нашей Стае.

В нашей с Локкером Стае.

В Стае Локкера, в общем.

Рамон приподнял голову кота за подбородок. Кот томно приоткрыл сощуренные глаза, продолжая урчать.

– Мы с тобой – Стая, да? – спросил Рамон. – Стая, да, боец?

Кот нахмурился и высвободился классическим строптивым движением, мягко шлепнув Рамона по носу.

– Ну какая мы Стая, бобик? – усмехнулся он. – Какая Стая из пса с котом? Брось глупости болтать.

Но Рамон чуял, что сказано это от кошачьего упрямства и из принципа.

– Ладно, ладно, – сказал примирительно. Они оба уже осознали, что факт Стаи – это решенное дело. Кот даже потихоньку начинал ощущаться ментально. Но тут Рамон вспомнил слова мертвяка, которые поразили его и заставили задуматься – спросил:

– Кот... тот, дохлый, сказал «выстави его против Рыжей». Кто это – Рыжая? Как это – «выстави»?

Кот вздохнул.

– Да я ведь об этом уже битый час толкую, бобик. Собачьи бои – вот у них тут что. Собачьи бои – и тотализатор. И тебе драться уже нынче. Тебе принесут еду и воду – но в них будет наркотик, стимулятор, чтобы ты взбесился и боли не чувствовал. И не думал. Не ешь и не пей, если хочешь, чтобы Старшая Ипостась уцелела – а то она умрет раньше тебя. Я дам тебе своей еды... Твое счастье, что эта дрянь по первому разу хорошо работает только через желудок, а то они б тебя давно накололи...

Рамон содрогнулся.

– А ты? Откуда у тебя еда без отравы? И зачем им ты – ты же не пес...

Кот привалился головой к плечу Рамона мирным доверительным движением, которого его еще никогда не удостаивали кошки.

– Я, чтоб ты знал, и без наркоты порву любого пса... Ну, почти любого. Они это знают, держат меня для эффектных драк, выставляют против самых бешеных идиотов... вот и все. Хотя... есть и еще кое-что, но тебе, бобик, это знать ни к чему.

– Я – Рамон.

– А... я – Мэллу... но какая разница? Мы с тобой все равно умрем здесь. Только хочется умереть хорошо, разумно умереть, чтобы Старшая Ипостась свободной ушла на новые круги – а не как придушенная мышь...

Рамон дружески понюхал кота в ухо, отчего тот только поморщился.

– Все не так плохо, – сказал пес. – Я, значит, хорошо унюхал, прав был, тут вправду мертвяки, поэтому Хозяин, может быть, и не сможет сюда зайти. Допустим. Вряд ли, но допустим. Только в Службе Безопасности тоже станут меня разыскивать... правда. И еще есть Локкер. Он мой старый друг, и у нас надежный союз, он меня где угодно услышит. Он – вернее людей. Я тоже давно хотел сказать.

Мэллу приподнял брови.

– Он – пес, этот Локкер?

Рамон ухмыльнулся.

– Нет. Но это неважно. Тебе было бы смешно, наверное, если б ты узнал, что он за зверь – но он совершенно надежный товарищ. И я на него полагаюсь. На него всегда можно было положиться.

Мэллу зевнул.

– Спокойно... – мурлыкнул он. – Хорошо, когда спокойно. Я согрелся. Я поспать хочу. И ты поспи, бо... Рамон. Спать – лучшее, что тут можно делать. Только смени Ипостась, а то Старшая тебя простудит, если будешь лежать на бетоне в этом теле.

Рамон кивнул. Мэллу отошел от решетки, перекинулся, увернулся в пушистый клубок и задремал почти сразу же. Рамон невольно позавидовал кошкам, способным спать где угодно, сколько угодно и так уютно. Некоторое время он наблюдал, как Мэллу тихонько дышит, чуть подергивая ухом на резкие звуки. Потом перекинулся, долго устраивался, кружился, топтался на жестком холодном полу – наконец, улегся, положил голову на лапы и задумался.

И сквозь звуки и запахи неволи, угрозы и смерти мало-помалу просочился солнечный день из далекого-далекого прошлого...

Ветеринар, чужой Хозяин Бруно, открыл заднюю дверцу, и Рамон с Баськой выскочили на землю. Настроение у них было отличное – кто ж не любит ездить в машине! Можно сидеть, прижав к стеклу носы, смотреть, как все мелькает – дома, деревья, коровы, другие машины, которые попадаются по дороге – нюхать воздух, который попадает в салон через окно и пахнет лесом, маслом, бензином, плоской желтой штучкой, которая болтается на зеркальце заднего вида, железом, искусственной кожей, дезодорантом ветеринара...

Бруно – хороший дядька, как все, кто в Лиге работает. Уколы, правда, делать неприятно, даже Младшей Ипостаси – и то неприятно, хотя все знают – надо терпеть, а то чуму подцепишь. Так Бруно ведь тоже знает: собаки не любят уколов. Старается справиться побыстрее, а чтобы было легче, дает Баське кусочки сыра, а Рамону – бисквитное печенье. Рамон это печенье просто обожает. Когда жуешь печенье, про уколы как-то даже забываешь... А потом их выпускали играть во дворик клиники – а там заборчики для прыганья, лесенки, трубы, в которых можно ползать. Вообще весело.

А в город и обратно ездили на машине. Жалко, конечно, что у их Хозяина Хольвина оказались какие-то жутко важные дела в лесу, и он не смог поехать с ними, но даже несмотря на это было весело. Щенки, к примеру, видели, как какой-то пижон вез большую южную кошку, и очень душевно их обгавкали. А что кошка сделает – она же в другую сторону уехала! Уморища!

Встретили ветеринара Хозяин Хольвин, папа Джейсор и мама. Баська, натурально, сразу принялась вокруг мамы скакать – соскучилась, а Рамон только прижался к своему Хозяину на минутку, дал маме себя понюхать и сразу побежал от машины. Надо же узнать, какие тут новости пришли без них с сестрой.

Но он еще слышал, как ветеринар маме говорил:

– Хорошие у тебя дети, Ида. Прививки отлично перенесли, здоровенькие и сообразительные. Особенно – кобелек.

Да, я хороший, с удовольствием подумал Рамон. И у меня чутье. Я, когда в прятки играли, ему восемь раз ботинок нашел, и даже три раза – ключи. А Баська ключи совсем не нашла. От них ведь железом пахнет даже больше, чем руками, а в прятки в клинике вообще сложно играть. Там повсюду всякими лекарствами несет, будто специально, чтобы с толку сбить.

Но меня не собьешь, подумал Рамон и ухмыльнулся. У меня отличное чутье. Даже старый Трезор хвалил, не то что ветеринар. Вот сейчас, к примеру – пахнет чужим зверем. Откуда у нас тут чужой зверь? С ума сойти, как интересно.

Рамон принюхался. Нос Старшей Ипостаси не хотел расширяться, как полагается, но уж такой удивительный и сильный запах Рамон разнюхал на все сто. Зверь был еще тут. В саду был.

Рамон перемахнул через калитку прежде, чем мама успела на него гавкнуть. Сам знаю, что собакам в сад нельзя. Но я же в Старшей Ипостаси все-таки. И потом – я еще щенок. Я ничего не понимаю. Я маленький. Хозяева вот, к примеру, не сердятся. Улыбаются. Значит, можно.

Так, в случае чего, и скажу. И потом – надо же на зверя посмотреть. В жизни такого не нюхал.

Чужак, оказывается, тоже был в Старшей Ипостаси: для разговора удобно, а что он за зверь – непонятно. И он оказался не старше Рамона. И он сидел на траве в тени и жевал веточку.

Тогда Рамон принялся его разглядывать. Сущая невидаль.

А чужак не испугался – тоже стал разглядывать Рамона, будто Рамон невесть какое диво. Чужак был худенький и бледный, с длинной шеей, с длинными ногами, с вытянутым личиком, которое портили выдающиеся скулы, крупный горбатый нос и тяжелый подбородок, а украшали девчоночьи темные глаза в длинных загнутых ресницах. И его русые волосы лежали на плечах гривкой – как ему только мама позволяет? Так его блохи съедят... И потом, шкура у чужака была странная – будто куртка в бахроме, штаны в бахроме. А на ногах – высокие сапоги, с каблуками. Почти у всех зверей, которых Рамон видел, в Старшей Ипостаси на ногах получаются мягкие такие мокасины – у собак гладкие, у кошек мохнатые. Разве что у коз сапоги, но чтоб такие...

Рамон подошел, чтобы его обнюхать. Чужак возражать не стал, но сам не нюхался особенно и вообще был жутко церемонный, был какой-то медленный для настоящего щенка, что ли... А пахло от него совсем не щенком. Каким-то чудным существом – и что, кошкой?! Ой, правда – кошкой! Ну-ка, ну-ка – так и есть: и шея, и за ушами кошкой пахнет. Кошка ему уши вылизывала! Обалдеть!

– Ты что, кошкин сын, что ли? – удивился Рамон. – Вот уж не похож на котенка!

Чужак пожал плечами.

– Я и не котенок, – сказал он. – Просто тетя Манефа со мной дружит. Она меня кормила.

Ишь, как он про кошку, подумал Рамон. Кошка его кормила. Нет, до щенка ему далеко.

– От тебя еще молоком пахнет, – сказал Рамон высокомерно. – Ты чего, молоко пьешь? Ты маленький?

– Пью, – голос у чужака был спокойный, но не такой кроткий, как выражение лица. – Меня Хольвин угостил. А ты бы не стал?

– Стал бы, – сознался Рамон. – Вкусно. А почему у тебя затылок молоком пахнет? Ты что, голову, что ли, туда макал?

– Нет, – сказал чужак. – Не макал. Я не знаю, почему. Что у тебя за манера так обнюхиваться? Что ты так узнаёшь?

– Всё, – Рамон опять почувствовал себя круче и старше. – Я, например, знаю, почему ты такой тощий. Ты мяса давно не ел. От тебя совсем мясом не пахнет. И кровью... почти не пахнет. Только чуть-чуть... и странно как-то. Тебя чего, ранили?

– Это не меня, – сказал чужак грустно.

– Лучше бы Хозяин тебе мяса дал, – сказал Рамон.

– Я мяса не ем, – сказал чужак.

Рамон поразился так, что еще раз хорошенько чужака обнюхал. Просто для проверки – ведь наверняка врет. Не может настоящий зверь жить без мяса. Ноги протянешь.

Не козел же он, в конце концов! Вот уж чем от него точно не пахло – знаем мы, как пахнут козлята...

А чужак отстранялся и косился, будто ему не нравилось, что его нюхают. И мясом от него вообще не пахло.

– Что же ты ешь? – спросил Рамон, склонив голову на бок. – Одно молоко, что ли? Как сосунок? Или – одну траву, что ли?

– Нет. Вот еще. Я ем веточки.

– В смысле – грызешь?

– Ну, в смысле – сначала грызу, а потом съедаю. Ты мясо тоже сначала грызешь?

– Кости... но веточки... Ты что, хочешь сказать, что ты палки глотаешь?!

– Веточки, а не палки, – теперь у чужака сделался снисходительный вид. Рамон понял, почему: потому что Рамон никак не возьмет в толк то, что этот тип считает простой вещью. – Самые вкусные – ивовые. Молоденькие. Еще вот ольха... или, знаешь, свежие сосновые иголки, еще светленькие... а еще – вот это дерево. Яблоня.

Самое дикое, подумал Рамон, что не похоже на вранье. Так можно говорить только о еде. Но ведь невозможно...

– Как можно сосну грызть?! – пробормотал он потрясенно. – Она же колется! В нос! И горькая!

Чужак пожал плечами.

– Я же не спрашиваю, как можно мясо есть, – сказал он безумную вещь. – Мертвое. Вонючее. В крови. Которое раньше было живое.

У него на секундочку сделался такой неприязненный вид, что Рамон зарычал.

– Не кусайся, – сказал чужак. Миролюбиво.

– Почему? – сказал Рамон. – Ты драться не любишь?

– Не люблю. Я умею, ты не думай, меня папа учил. Просто не люблю. Мне папа говорил, драться можно только в двух случаях: когда нападают и из-за девочки. Но девочки я тут не вижу, а если ты нападешь... это будет нехорошо. Папа говорил: если нападают, надо убить. Или попытаться убить. А то тебя убьют.

Рамон задумчиво почесал бок и выкусил блоху. Чужак был серьезный парень. Но странный.

– Чего драться из-за девочки? – спросил Рамон с любопытством.

– Осенью. Девочкам сильные нравятся, – пояснил чужак.

Рамон усмехнулся. Сильные нравятся... тоже, новость. С сильными бороться интересно. А просто смотреть какой девочкам интерес?

– А играть? – спросил он.

Чужак улыбнулся. У него были крупные передние зубы, и совсем не было клыков.

– Хочешь играть? Давай. В пятнашки. Или – бодаться. Кто сильнее.

– Как это – бодаться?

– Это лучше – когда перекинемся, – сказал чужак.

Рамону стало интересно. Это уже была совсем новая игра, в новую игру всегда забавно поиграть. Он перекинулся кубарем, чужак – осторожно и не спеша. И стал таким зверем, что Рамон помимо воли заскакал вокруг, заливаясь лаем.

А чужак смотрел на него сверху вниз девчоночьими темными глазами в длинных ресницах, стоя на тонких длинных ногах, нагнув горбоносую голову с крохотными рожками, встряхивая коротенькой светлой гривкой. Рамон был городской щенок – он еще никогда в жизни не видел лосят...

Задремавшего Рамона разбудил запах сырого мяса.

Он еще глаза не успел открыть, как струя этого запаха выбила слюну из-под языка и сжала желудок голодным спазмом. Сколько ж я уже не ел, подумал Рамон. Вторые сутки голоден – только воду хлебал. Мясо!

Он открыл глаза, встряхнулся и сел. Мэллу, в Старшей Ипостаси, обхватив руками колени, сидел напротив и презрительно смотрел на него из-за решетки. Человек в пропотевшем ватнике, чья душа еще жила, но уже начала загнивать, ухмыляясь, стоял около клетки. Он держал в одной руке электрошокер, а в другой – большую миску, наполненную кусками сырого мяса, политого сырым яйцом.

Рамон бессознательно вильнул хвостом.

– Вот и умница, – ухмыльнулся человек еще шире, показывая желтые испорченные зубы. – На, лопай.

Он открыл маленькую дверцу у самого пола клетки, не сводя с Рамона глаз и напряженно ухмыляясь, и втолкнул миску внутрь. Миска проехалась по полу до самого носа Рамона – и он остановил ее лапой. Человек плеснул в другую миску воды из ведра, втолкнул и ее тоже, расплескивая воду, скривился в странной гримасе и ушел.

Рамон облизнулся – и тут же услышал ледяной голос Мэллу:

– Бобик, забыл, что тебе говорили?

От голоса растерялся и обернулся, капая на бетон с языка.

Верхняя губа кота дрогнула, не столько злобно, сколько пренебрежительно.

– Понюхай это мясо, дурак. Хорошенько понюхай, если у тебя есть какие-нибудь ноздри.

Рамон понюхал. Мясо восхитительно пахло, так пахло, что у Рамона голова закружилась – но тончайшее обоняние ищейки уловило еле заметный оттенок незнакомого химического запаха, который сознанию хотелось игнорировать изо всех сил.

Рамон заскулил, топчась на месте, и беспомощно взглянул на кота.

– Отрава, – сказал Мэллу. – Стимулятор, бобик. Чуешь?

Младшей Ипостаси было невыносимо плохо. Младшая Ипостась хотела забыть обо всем и впиться зубами в кусок мяса, она не могла думать о будущем, когда ее мучил голод. Рамону пришлось радикально с ней бороться – он перекинулся и отошел от миски.

– Ничего, – мурлыкнул Мэллу одобрительно. – Еще ничего. Еще есть какие-то мозги... а то вы же все безмозглые, псы. Вам лишь бы брюхо набить.

– Я же на службе, – хмуро сказал Рамон. – Я легко могу не есть... Просто я очень голодный сейчас, а это – мясо...

– Конечно, – сказал Мэллу. – В этой клетке до тебя жил один барбос... Я ему говорю – не жри, дурак, издохнешь, а он мне – заткнись, мол, кошка. Урод. Ну и все. Два боя выжил, только выл и на решетку кидался. А потом сдох, от заражения крови, наверное. Он не вылизывался, забывал. Спятил. Вонял напоследок, как падаль...

Рамон встал на четвереньки, опустил нос и понюхал бетонный пол.

– Я не чувствую.

– Давно, – сказал Мэллу безмятежно. – Потом его унесли жечь, а тут все вымыли хлоркой.

Рамон кивнул. Потом облизнулся и спросил:

– Что ж мне делать? Я же с голоду помру. У меня даже болит в животе... ты говорил, что мне надо будет драться – какой же я боец, голодный? Меня сытый с ног собьет.

Кот поднял миску, стоящую в углу своей клетки. Рамон потянулся носом. В миске лежали коричневые катышки дешевого корма для животных.

– На, погрызи, – усмехнулся Мэллу, поднося миску к решетке. – Я все равно столько съесть не могу... этой дряни. Обветривается.

Рамон, отгоняя от мыслей запах мяса, взял катышек двумя пальцами. Жесткий. Пахнет костной мукой, аптечными витаминами, жиром...

– Давай-давай, – фыркнул кот. – Привыкай. Только запить не забудь – а то заворот кишок будет.

Рамон зачерпнул горсть катышков, сунул один в рот и принялся жевать. Голод придал суррогатной жратве какой-то намек на вкус – проглотив один комок, Рамон набил рот остальными.

Мэллу задумчиво наблюдал.

Рамон съел довольно много, но не наелся, только почувствовал, как раздулся живот, будто его набили песком. Хотел попить, смыть привкус суррогатного жира с клыков – но наклонившись к воде, учуял тонкий и острый химический запах.

– Кот, – сказал с тоской. – Я пить не могу. Тут тоже... это...

Мэллу уже привычно подтолкнул ему свою миску.

– Смешные вы все-таки, – сказал он, глядя, как Рамон черпает воду пригоршней. – Смешные... Хорошо, что ты еще не жалкий. Слушай, если нажрался. За тобой придут через час. Отдыхай.

– Я никуда не пойду, – оскалился Рамон. – Я тут порву кого-нибудь.

– Лучше иди, – сказал Мэллу. – Они будут тебя шокерами в клетку на колесах загонять. Это больно.

Рамон вздохнул и сел.

– Молодец, – сказал кот. – Глупо выпендриваться зря. Надо думать, если хочешь пожить подольше. Слушай дальше. Драться тяжело. Там, в зале, всегда полно мертвяков или наполовину мертвяков. Не обращай внимания. Перекинься, как только клетку откроют. И постарайся сразу убить.

– Нашего товарища по несчастью?

– Да, дурак, да. Нашего полоумного товарища, обожравшегося наркотой. Иначе он тебя убьет. Не жди, не рычи, не лай, не нюхайся – я знаю, вы, полудурки, все так делаете. Будешь ждать – он кинется, и привет.

Слышать это было так дико, что хотелось по-щенячьи скулить с тоски. Кот понял и боднул его в плечо через решетку.

– Ты ведь не боишься, дурень, да? Жалеешь здешних бобиков? Жалеешь?

– Они мне ничего не сделали...

– Так сделают, – Мэллу снова боднулся. – Забудь свои дурацкие собачьи правила. Хочешь жить – забудь. Я бы никогда в жизни не стал так с тобой ласкаться, но ты мертвяка отогнал, когда он меня жрал, поэтому – я тебе начистоту говорю, как своему. Ты – ничего, я не хочу, чтоб тебя притащили за ноги в кровище, а завтра, если не сдохнешь, вмазали морфием в сердце. Мне, знаешь, тоже приятно пару лишних дней чуять зверя рядом, живого зверя, а не отравленное чучело...

Рамон кивнул. Он пытался привести в порядок и душу, и мысли. Так что, когда пришли люди с клеткой на колесиках, палками и шокерами, мысли Рамона и его душа были уже в полном порядке.

В состоянии спокойной готовности к чему угодно.

Он чувствовал себя не одиноким, а членом Стаи. Это хорошо и правильно. Это возвращало покой и уверенность в себе, даже если Стая в данном случае – беспринципный кот-одиночка.

И Рамон перекинулся, когда увидел людей. Стоял и смотрел, как они подгоняли клетку, как возились с замком – не рычал и не кидался. Берег силы и самообладание.

– Смотрите-ка, – заметил тот, с желтыми зубами и напряженной ухмылкой. – Жрать не стал. Даже не притронулся.

– С котом стакнулся, оборотень поганый, – расхохотался тот самый жирный красномордый Ник, который утром сопровождал мертвяка. – Гордый, скотина. Ничо, еще пожалеет.

Рамон перешел в передвижную клетку. Я тебе это припомню, думал он с тихой холодной злобой. Думаешь, можно терзать живых существ безнаказанно, да еще и в компании ходячего трупа? Ну-ну. Душа-то вот-вот загниет, а дальше – известно, куда приходят. Ты-то еще не знаешь, а я чую.

Я – оборотень – чую.

Клетку повезли по длинному коридору между клеток. Здешние псы бесновались, учуяв и увидев Рамона – чистенького новичка, а ему дико было смотреть на вздыбленные загривки и глаза, налитые кровью и бессмысленной злобой. Он и не смотрел. Его не бесил, а ужасал их запах – запах страданий, старых ран и безумия. Я – из Службы Безопасности, думал Рамон. Я должен выбраться отсюда и рассказать. И я должен поступить со здешними людьми по справедливости – а по справедливости они тоже должны мучиться, как эти бедолаги.

Он очень не хотел смотреть. Но когда кто-то распахнул дверь, окованную железом, из-за которой пахнуло относительно чистым воздухом, пылью и средством для натирания пола – Рамон случайно поднял глаза и встретился-таки взглядом со слезящимися глазами молодого пса сторожевой породы, одно ухо которого стояло торчком над располосованной мордой, а другое было разорвано в клочья.

И решил, что это зрелище надлежит накрепко запомнить. И за это надлежит расплатиться.

Зал, предназначенный для боев, тоже находился в подвале – но не в том подвале, где держали бойцов, а как-то напротив. Клетку втащили по пандусу наверх, провезли по короткому коридору, который чудесно пах уличным сквозняком – и снова проволокли по страшному тоннелю, цементному и обшарпанному, воняющему кровью, мочой и рваными ранами. Втолкнули в тесную конурку с металлической дверью. За дверью и обнаружилось...

Клетку выкатили. Рамон огляделся. Зал был не слишком велик и полон битком. Он насквозь пропитался запахом мертвечины, так что Рамон даже не мог сообразить, откуда несет сильнее. От этого мерзкого запаха першило в горле и шерсть вставала дыбом, а внутри носа горело так, будто воздух превратился в сплошной огонь. Рамон чихал и кашлял, пытаясь оценить обстановку; на то, чтобы сосредоточиться, понадобилась пара минут.

Круглая арена с дощатым покрытием в бурых пятнах была огорожена металлической сеткой в три, приблизительно, человеческих роста. За сеткой виднелись напряженные человеческие хари.

– Слышь, шавка, – сказал воняющий тухлым служитель, ткнув Рамона палкой в бок сквозь прутья подвижной клетки. – По сетке ток пущен, не вздумай кидаться.

Рамон даже не огрызнулся. На его уши свалился механический голос:

– Первый сегодняшний бой. Справа – кобель, ищейка, черной масти, кличка «Жандарм». Слева – сука, северная сторожевая, чепрачной масти, кличка «Рыжая». Оба – оборотни. Делайте ставки, господа.

Хари завыли и заревели. В их реве Рамон не разбирал ни одного членораздельного слова. Вдалеке – на другой стороне арены – хлопнула дверца.

Рамон не столько увидел, сколько учуял. И осознал то, что все это время как-то само собой пролетало мимо ушей и никак не могло уложиться в голове.

Теперь, когда вокруг души выстроилась сколько-нибудь годная защита, он мог чуять что-то, помимо мертвечины. Пахло неопрятными ранами и псиной. Пахло пыльной шерстью, слезящимися глазами, давней усталостью. Пахло болью и не рассуждающей злобой. И сквозь все это пробивался тонкий запах суки, любви, союза, родного.

Рамон в ужасе заметался по клетке. Он понял, он оценил всю подлость замысла мертвяка, всю человеческую подлость – теперь он был всей душой согласен с определением кота: «Отрава». Потому что невозможно было драться с сукой, насмерть драться с сукой. Невозможно было нарушить святейший закон собак – Кодекс Стаи, растворенный в крови, впитанный с молоком матери.

Рамон помнил предупреждение кота – только те циничные слова и помешали ему сейчас перекинуться и заорать через весь зал: «Сестра, одумайся, мы одной крови!» Но мысленный призыв был так отчаянно силен, что Рыжая ощутила: в ответ кинулась на решетку и хрипло, яростно залаяла.

Рамон смотрел, как она беснуется, и ощущал смертельный леденящий стыд.

Ударил гонг – и дверца клетки поднялась, а служители шарахнулись назад, за собственную стальную дверь. Вероятно, Рамону надлежало бы рвануться из клетки навстречу противнику – но он не видел противника и медлил, непонятно на что надеясь.

Только когда Рыжая – крупная, косматая, с черной полосой по спине и черной оскаленной мордой, на которой горели воспаленные полубезумные глаза – кинулась вперед и в три прыжка долетела до клетки Рамона, только тогда выскочил и он. Он ухмылялся и вилял хвостом, ему до сердечных спазм хотелось, чтобы Рыжая опомнилась, увидев эти попытки быть любезным и верным долгу.

Она не опомнилась. Рамон отскочил в сторону быстрее, чем за мгновение – но клыки Рыжей лязгнули в полусантиметре от его плеча. Дыхание Рыжей пахло химией и болью. Рамон прыгнул боком и поскакал по арене, как скакал бы, играя с подругой – уворачиваясь, а не нападая. Хари в зале орали и улюлюкали. Кто-то швырнул в Рамона банкой с недопитым пивом: «Фас, куси! Трус поганый!»– банка ударила его в бок и на миг отвлекла.

В этот миг Рыжая налетела на него, рванув клыками за шею. Рамон еле устоял на ногах – и только из-за этого они оба не врезались в сетку под током.

Рыжая хотела вцепиться и терзать – и будь Рамон хоть немного легче и мельче, ей бы это вполне удалось. Но Рамон был крупнее – и здоровее, несмотря на капсулу со снотворным и голодные сутки, проведенные взаперти. Кроме того, он мог действовать рассудочно – а разум Рыжей заметно мутился.

Рамон улучил момент – и стряхнул Рыжую с себя.

Она остановилась, глядя исподлобья, глухо рыча и облизывая окровавленную морду. Рамон снова ухмыльнулся, чувствуя, как кровь жжет плечо. Рыжая снова бросилась.

Рамон понимал, что она ненавидит его со страстной убийственной силой. Что для нее он – воплощение зла, до которого можно дотянуться и отомстить, хотя бы условно. И еще, когда Рыжая бросилась на него, скалясь в яростной усмешке, он понял – она считает его добычей, поставила на нем крест, собирается добить.

И встретил ее толчком плеча, усиленным всей массой тела.

Рыжая щелкнула клыками в воздухе и взвизгнула от боли и неожиданности. И Рамон резко подался вперед и еще раз изо всех сил толкнул ее грудью.

Рыжая завалилась на бок. Хари вопили и выли.

Рамон перекинулся в рывке, прижал Рыжую к скобленому дереву пола в пятнах крови – руками – и навалился на нее всем телом.

– Успокойся, а ну успокойся! – рявкнул он ей в самое ухо. – Приди в себя, дуреха!

По телу Рыжей прошла дрожь.

Рамон зарылся лицом в шкуру, воняющую старой болью:

– Ну перестань. Приди в себя. Слышишь?

Рыжая принюхалась. Потянулась носом к шее Рамона, потом прикоснулась к виску. Ее губы все еще подрагивали, но Рамон понял, что она уже не может не нюхать.

Потом она всхлипнула. Старшая Ипостась Рыжей проступила сквозь Младшую постепенно и с мучительной болью – Рыжая завизжала, перекидываясь.

Рамон, еще прижимая к полу ее руки, провел носом по ее щеке.

Что-то тяжелое стукнуло его в спину между лопаток, но значения это уже не имело. Рыжая оскалилась перед самым носом Рамона, хрипло прорычала сквозь клыки:

– Ну, добивай, чего ждешь! Сбил с ног – добивай!

– Кодекс, – сказал Рамон. Кровь все текла, и его тошнило. Он не слышал воплей сверху. – Ты помнишь Кодекс?

– Нет здесь Кодекса, нет! – огрызнулась Рыжая. Ее осунувшееся лицо казалось серым в мертвом свете, а глаза отсвечивали зеленым. Она все еще напрягала мускулы, но уже устала. – Только смерть!

Рамон прижал нос к ее виску и разнюхал ускользающий нежный щенячий запах, еле заметный под слоем боли и грязи. Тело Рыжей, натянутое, как струна, расслабилось.

– Ты хорошо пахнешь, – сказал Рамон ласково. – Кодекс есть везде, где есть мы. Мы не мертвые... и не люди.

Он уже успокоился, как успокаивался всегда, чувствуя собственную правоту. Разжал кулаки и встал на колени, еще успел увидеть, как Рыжая тоже начала подниматься с пола – и тут выше лопатки впилось горячее острие, и пала темнота...

Лось

Локкер отправился в путь затемно.

Ирис провожала его. Они молчали, но Локкер душой чувствовал тепло ее грусти. Она понимала, все понимала. По-другому никогда не бывает – любящие прощаются и расходятся, чтобы долго не встречаться, любящие прощаются и расходятся... порой – навсегда. Ирис была готова каждый год провожать возлюбленного, а потом думать о нем в долгих скитаниях и надеяться на новую встречу.

Она была не готова лишь к тому, что возлюбленный покинет ее сейчас, осенью, в пору счастья, всего через месяц после заключения союза любви и крови. Это ее печалило.

Это и его печалило. Локкер оборачивался, видел прекрасную горбоносую голову ее Младшей Ипостаси, ее встревоженные уши и ее глаза, повлажневшие от нежности и грусти. Он тоже все понимал. Он любил впервые, его сердце еще не окрепло в разлуках. Он боялся оставить подругу, с которой собирался странствовать вместе всю долгую зиму, а весной, перед летними путями, взглянуть на своих первенцев...

Вообще-то, может быть, и первенца. Хотя и желалось думать, что будут двойняшки, что все у них получится, как издревле велось у Блуждающего Народа.

Но...

Они перекинулись у кромки леса. Дальше простирались бурые поля, затянутые холодным туманом; над полями низко нависли тяжелые серые небеса. Вдоль полей мокрой лентой расстелилось шоссе. Ирис остановилась – Локкер понял, что она боится и брезгает идти дальше.

Взялись за руки. Ирис потерлась щекой о щеку Локкера. Локкер по-человечески прижался губами к ее переносице между бровей – и Ирис рассмеялась. Он тихо порадовался, что позабавил подругу глупой шалостью.

– Вернешься до снега? – спросила Ирис, поднимая чудесные глаза цвета самого темного агата, нимало не измененные трансформом. – Я не двинусь с места без тебя.

– Хочу вернуться, – сказал Локкер. – Слушай меня внутри. Слышишь, как хочу.

Ирис усмехнулась.

– Ревнуешь.

– Почему, нет, я же верю тебе, – возразил Локкер, но тут же фыркнул и отвернулся в сторону. – Ревную, – сознался, косясь и виновато улыбаясь. – Последний был достойным противником. Немножко ревную.

Ирис ответила нежным мечтательным взглядом. Последний был такого же роста и почти такого же телосложения, как и Локкер. И удар Локкера принял, пригнув голову к самой земле, не отступив ни на шаг. На несколько бесконечных секунд они просто замерли, будто сросшиеся скрещенными в фехтовальном парировании рогами – и уж потом стало понятно, что Локкер сильнее. И Локкер, вместо того, чтобы толкать вперед, гнул голову соперника к земле, ниже и ниже, вдавливая его морду носом, скулой, ухом в мох, истоптанный до болотной грязи...

– Глупости говоришь, – Ирис, улыбаясь, все еще видя внутренним оком неудачника, обтряхивающего грязь с головы, прильнула к Локкеру всем телом. – Я буду матерью твоих детей, а ты говоришь глупости, Победитель Трех Турниров. На сотни километров вокруг нет никого сильнее и отважнее тебя. И не дождаться мне новой травы, если лгу.

– Нет, нет, нет, не смей так говорить! Не бросайся страшными клятвами. Глупо – так, всуе.

– Во-первых, не всуе, а по делу... А во-вторых – что, Зеленый услышит?

– О, нелепая, нелепая девочка... дорогая нелепая девочка...

Они касались друг друга, впитывая родной запах, запоминая родной голос, но большая часть того, что нужно было сказать, говорилась молча. Ты останешься на этом берегу реки, только не переходи к Медвежьему хутору, только не отдаляйся от кромки болота. А ты не задерживайся в городе – нам нечего делать в городе, это опасно, это противно, если бы не твой старый друг, попавший в беду, я умоляла бы тебя не ходить туда... Милая, милая, люблю, люблю – еще в десяти Турнирах сражался бы за тебя, не хочу оставить тебя, но ему плохо, очень плохо, и никто ему не поможет без меня... Я знаю, Локкер, я чую, я слышу – наши души теперь одно, я согласна с тобой, ибо мы из Народа Бойцов за Честь...

И уже потом, с трудом заставив себя выпустить ее руки, усилием воли приказав себе не оборачиваться, чтобы еще раз взглянуть на нее, Локкер перекинулся снова и быстро пошел вдоль шоссе, туда, где, судя по белым стрелкам на синих табличках, располагался незнакомый ему город.

Этим ранним утром, когда шоссе было еще совсем пустынным, когда вокруг стояла тишина, нарушаемая только чистыми звуками живого мира, и ледок ранних заморозков сахарно хрустел под копытами – этим утром Локкер все еще жил лесом, любовью и сражениями. Он нес рога гордо, как пару боевых мечей. Они стоили того, его рога – ими любовались первые красавицы здешних мест – и ОНА... прекраснейшая из всех, мечта достойнейших, Ирис...

Победитель Трех Турниров – сказала ОНА.

Младшая Ипостась не приспособлена для человеческих улыбок – но в душе Локкер улыбался. Он вспоминал осенние серенады и призывные кличи. Ночные костры, белый мох, на котором брусника красна, как капельки крови. Громадные холодные звезды в шелковой черной реке. И ту поляну, окруженную черными елями в седых лишайниках, с утоптанной копытами травой – Ристалище, где три лосихи стояли и смотрели на поединки в свою честь.

Поклон-прицел, еще поклон. Выбрать точный угол удара – атака и защита вместе. Бросить себя вперед – живой таран в полтонны весом, сплошная любовь, гордость и отвага. В последний миг встретиться взглядом с соперником, уничтожить веселым презрением. Потом рога скрестятся клинками, с треском, будто ты сейчас на куски рассыплешься от этого удара – но копыта вросли в податливую землю, и ты стоишь тысячелетним валуном, нет силы, чтобы тебя сдвинуть... страха не существует, а на боль ты плевать хотел! А потом он подается назад, ты поддаешь рогами еще, напираешь, в струну вытягивая мышцы – и он снова подается, он отступает...

Это всего лишь турнирный противник. Неудачник, потерявший треть правого рога после твоего особенно изощренного удара, но выживший. Чужак, посягнувший на ЕЕ честь, на ЕЕ жизнь – будет убит. Вот о чем говорит это зрелище ЕЙ.

Ты победил троих, а больше не нашлось желающих – и подошел к НЕЙ, госпоже любви и красоты. И ОНА начала слышать твою душу и твои мысли даже раньше, чем союз был завершен, и к ней пришла любовь...

ОНА оценила. Твои рога отшвырнут в сторону волка, а копыто раздробит череп медведю... и проницательный разум Старшей Ипостаси придумает, как, в самом дурном случае, поступить с человеком.

Нет врага более подлого и жестокого, чем человек.

И сейчас ты направляешься прямо к нему в логово.

Так подумал Локкер, когда повстречал первый автомобиль. Сначала – этот раздражающий гул, шум мотора, шуршание колес, какие-то стуки... потом – ослепительный свет фар и мерзкий запах, ударивший в ноздри, тошнотворная вонь перегорелого бензина. И кто-то внутри этой вонючей, громыхающей железной коробки завопил: «Лось! Лось!»

Никогда не видели живого лося.

Наверное, прикидывают, каково мое мясо на вкус, подумал Локкер с отвращением. Лучше бы идти на двух ногах – людям сравнительно реже хочется убить того, кто похож на них внешне. Но короткий шаг и короткое дыхание Старшей Ипостаси не приспособлены к долгим переходам.

Ладно, рискну.

Чем светлее становилось, тем больше машин появлялось на шоссе. Локкер шел по обочине навстречу движению; автомобили гудели на него и мигали фарами, один тяжелый грузовик резко вильнул в сторону – и Локкер перемахнул через канаву, отделяющую шоссе от поля, чтобы не попасть под колеса.

Я действую людям на нервы, думал он. Они видят чуждое им живое существо, и многим из них хочется просто его убить. Или, по крайней мере, напугать. Может, они сами меня боятся.

Только мне от этого не легче.

Ближе к полудню Локкер вспомнил о том, что хорошо бы перекусить. Любовь не способствует набиванию брюха, сражения – тоже. Локкер в последнее время кормился от случая к случаю, Ирис смеялась, что любовный недуг оставил от него одну шкуру на костях. Но в полях нечего было съесть – овощи люди давно убрали, а жухлая трава не представляла ни малейшего интереса. Добравшись до зарослей ракиты и краснотала, растущих вдоль дороги, Локкер отщипнул веточку – но она была неприятна на вкус, будто вся насквозь пропиталась бензиновыми парами. Локкер печально вздохнул и решил не обращать на голод внимания. Перешел с шага на рысь.

Мутный солнечный свет еле просачивался через тяжелую гряду облаков, когда Локкер подошел к синей табличке, обозначающей въезд в населенный пункт – деревню Горбыли.

Шоссе делило деревню надвое. По обе его стороны стояли жилища людей, деревянные дома, выцветшие и потемневшие от времени и непогод, огороженные покосившимися заборами. Над штакетниками и ржавой сеткой, прибитой к столбам, виднелись плодовые деревья. Листья на них уже пожелтели и начали облетать, но ветки и кора, как Локкер знал точно, еще сохраняли совсем летний вкус.

Локкер опечалился. Он любил и сами яблоки, и яблоневые ветки, но не сомневался, что попробовать их здесь, чтобы чуточку утолить голод, не удастся.

Люди терпеть не могут, когда лоси портят яблони. А люди, населяющие деревню – хмурые и серые лицами, в ватниках и высоких сапогах – и без того показывали, насколько не рады видеть его тут. «Смотрите-ка! Лось, растак! – Ишь, из леса приволокся...»

Маленький ребенок, девочка лет пяти, в грязной оранжевой куртейке, неровно стриженная, с личиком и руками, красными от холода, восхищенно смотрела на него между рейками забора, потом протянула надкушенное яблоко. Локкер бы съел, он испытал настоящую признательность – но стоило ему нагнуться за угощением, как толстая женщина выскочила на крыльцо и пронзительно закричала:

– Дура, а ну пошла домой! Джем, взять его, взять!

Откуда-то из-за дома выскочил тощий кривоногий пес и с лаем кинулся на забор. Локкер пошел прочь. Он неплохо относился к собакам – недаром же Рамон был его старым и лучшим товарищем – и умел их понимать, но здешний бедолага, пестрый полукровка с глупой мордой, вряд ли даже умел перекидываться. Старшая Ипостась его души, похоже, просто не повзрослела – а может, это был какой-то умственный изъян, мешающий его главной сути приподняться над Зверем.

Но, как бы то ни было, пес оставался псом – и все деревенские псы забрехали из солидарности со своим собратом. Маленькая шавка, грязно-белая, с неопрятно свалявшейся шерстью, сунулась Локкеру почти под ноги, пытаясь укусить – но ему стоило только резко обернуться, как собаку унесло куда-то вглубь ближайшего двора. Неприятная Стая – не было среди этих собак двоесущных.

Несколько мужчин на автобусной остановке обсуждали Локкера с откровенным гастрономическим восхищением. Давнее правило – с горожанами, как говорят, бывает по-всякому, но для жителей деревни любые жители леса четко делятся на съедобных и несъедобных. Локкер знал, что для этих людей он – еда, особенно в нынешние непростые времена. Невольно ускорил шаги – и вдруг попал в струю потрясающего запаха, теплого знакомого запаха свежего хлеба.

В маленьком домишке, похожем на вагончик, снятый с колес, расположился магазин, и, судя по запаху, там продавали хлеб. Когда Локкер гостил у Хозяина, у Хольвина, его всегда угощали хлебом. Хлебом и молоком – это лучшая человеческая еда.

Локкер подошел поближе к магазину, задумавшись, почти проигнорировав кинувшихся врассыпную старух. Что я тут делаю, подумал он. Просто голоден – и что из того? Люди в таких местах не дают хлеба просто так, за него берут деньги. Где я возьму деньги?

Ощущение опасности вывело его из задумчивости. К магазину бежал человек с охотничьим ружьем, а с ним еще несколько безоружных. Локкер перекинулся, повернувшись к людям лицом.

Бегущие разочарованно замедлили шаг. Вопреки общим предрассудкам убитый двоесущный иногда все же остается в той Ипостаси, которую застигла смерть. Местные жители, как Локкер и ожидал, знали об этом – может быть, потому, что им уже случалось такое видеть. Так что не было у людей настоящей уверенности в том, что убийство принесет ожидаемые шкуру и мясо, и их совершенно не устраивал потенциальный труп почти такого же существа, как они сами, прямо посреди поселка. Старшую Ипостась двоесущных люди едят только в крайних случаях – в тех, когда и себе подобных ели бы.

Владелец ружья выругался в злобной досаде и крикнул:

– Убирайся в свой лес, гадина! Ишь, расплодились, зеленая кровь, чтоб вы сдохли! Оборотень поганый... – но он просто разочаровался. Может, надеялся сделать запас мяса на зиму.

Локкер чуть пожал плечами и побрел прочь. Собаки все лаяли, а запах хлеба унесло порывом ветра.

Он перекидывался, подходя к населенным пунктам, проходил их на двух ногах и вновь возвращался в Младшую Ипостась, когда человеческие дома оставались позади. Шел очень быстро, больше нигде не останавливаясь и не замедляя шаг. Хотел добраться до города засветло – шестьдесят километров, сказал Хольвин.

Шестьдесят километров – не самый короткий и легкий, но, в сущности, нормальный дневной переход.

Но смены Ипостаси и нервное напряжение отняли очень много сил, и к тому же Локкер был голоден. Засветло он не успел – нынче уже довольно рано темнело.

Когда над темным шоссе появились целые гирлянды фонарей, а вдали замаячило широко разлившееся море острого желтого огня, Локкер понял, что здесь нужно перекинуться в последний раз. Что делать в городе зверю?

А что вообще делать в городе двоесущному?

Локкер уже собирался перекинуться, но не успел – на него с откровенным восторгом уставились два лохматых молодых человека, ждущих на пустой автобусной остановке рядом с собственными рюкзаками:

– Нет, ну ничего себе! Смотри, Берни, лось!

– Крутой лосяра... сохатый... Ох, и рога же... Не боится, здорово!

Они разом схватились за рюкзаки, но в движениях этих людей ничего угрожающего не было. Локкер подошел поближе и увидал, как названный Берни достал из кармашка на рюкзаке плоскую серебристую коробочку с круглым стеклянным глазом. Знакомая вещица – фотоаппарат. Такое уже случалось видеть, у Хольвина, у его товарищей из Лиги. Всем известно, зачем человеку это надо.

Хочет изображение Локкера себе. На память. Лестно.

Локкер улыбнулся про себя и остановился в живописной позе Победителя Трех Турниров, высоко вскинув голову, красиво развернув рога. Гостям из Лиги так очень нравилось.

Щелкнуло. Вспыхнул и снова вспыхнул яркий свет.

– Вот чудной зверь! Прямо тебе позирует, ручной, что ли?

– Жаль, вечер, света мало... лось, лось, подойди под фонарь, а?

Они не отнимут много времени, подумал Локкер и вошел в желтый холодный луч. Фотограф восхищенно ахнул и щелкнул еще несколько раз; его приятель, наконец, нашел в рюкзаке то, что искал – мятую бумажную пачку с печеньем, уже на две трети пустую.

– Эй, лосяра! Красавец! Ты печенье ешь? – и сделал несколько шагов вперед.

– Ты полегче все-таки, – сказал Берни, опуская фотоаппарат. – У них осенью гон, они того, бывает, бесятся ни с того, ни с сего...

Его тон, встревоженный, но не перепуганный, вытащил Локкерову Старшую Ипостась. Берни еще раз щелкнул и вспыхнул, делая изображение смены сущностей. Его товарищ присвистнул:

– Ничего себе, а?! Перевертыш! Лось-перевертыш! Ах ты, зеленая кровь...

– Ты печенья-то дай ему, – сказал Берни и улыбнулся. – А то показываешь и не даешь... я б на его месте обиделся.

– Спасибо, – сказал Локкер смущенно. – Я голодный.

Товарищ Берни еще более смущенно протянул пачку, не подходя особенно близко:

– Держи, трескай...

Локкер взял. Берни щелкнул и это.

– Тебе спасибо, лосяра... классные кадры, народ обзавидуется. Знаешь, я лосей-перевертышей только по телевизору видел разок, и то, говорили, что уникальный, мол, фильм. Даже не мечтал сделать такие фотки...

Локкер улыбнулся. Печенье было сладкое, пахло ванилью. Чтобы накормить лося, потребовалось бы пачек тридцать такого печенья, но для того, чтобы лось набрался спокойствия и храбрости для путешествия по городу, хватило и тех кусочков, которые остались у людей с фотоаппаратом.

Людям явно хотелось его потрогать, но они не посмели, а Локкер по застенчивости своей натуры не стал предлагать. Но когда подошел автобус, и людям, и зверю было одинаково жаль расстаться.

Новым знакомым Локкера все-таки надо было ехать, они долго ждали – и им пришлось втащить внутрь рюкзаки. Потом автобус поехал, а они махали в маленькое окошко. Локкер проводил их взглядом и пошел дальше. У него потеплело на сердце.

Эти молодые мужчины не были Хозяевами, конечно. Но что-то от Хозяев в них чувствовалось – может, веселая отвага? Или любопытство? Приятная встреча.

Потом Локкер шел по шоссе до тех пор, пока на него не рявкнул человек в сером, с металлическими бляшками, перепоясанный кобурой:

– Эй, хиппи! Тебе говорю, длинный – куда прешься по проезжей части?! Под колеса захотел?!

Локкер виновато улыбнулся, чуть пожав плечами. Этот человек тоже не враг. Он всего лишь не хочет, чтобы с Локкером случилась беда. Следует выполнить то, что он требует – перейти на полосу асфальта, приподнятую над шоссе и огороженную поребриком.

Вообще-то доброжелатель не обязан быть вежливым. Хиппи – это бранное слово? Раньше никто не называл Локкера так.

Локкер послушался серого, поднялся на поребрик и пошел дальше. Город постепенно оказался не впереди, а вокруг. Локкер впервые очутился в этом странном месте, впервые видел его своими глазами – не так уж это было и приятно.

Очень много шума. Чуткие уши Локкера различали целую реку резких звуков; он никак не мог разобраться, какие из звуков опасны, а к каким нужно притерпеться, потому нервничал. От резкого металлического скрежета шарахнулся в сторону, подумав, что так может скрежетать только смертельная угроза – а оказалось, что ничего особенного: два вагончика на стальных колесах едут по рельсам, как электричка-коротышка, скрежещут на поворотах. Всюду только и слышишь гул машин, шелест колес по асфальту, скрип, вой неживого металла, свист электричества, протяжные звенящие стоны мертвой материи, движимой электрическим ветром... всюду горят холодные пронзительные огни, бездушный свет лезет в глаза, режет мозг. По серым ячейкам электрических сот с уханьем проносятся ослепительные световые волны, дико-красные, жутко-синие... тяжело дышать от бензиновых паров.

Локкер мотал головой, пытаясь избавиться от ноющей боли в висках, и брел в отчаянии, почти наугад. Красные круги загораживали путь, чтобы множество машин могло промчаться мимо по своей асфальтовой реке; зеленые круги изображали память о живом, память о лесе и лете – открывали дорогу. Локкер шел вместе с людьми, которые куда-то торопились, громко говорили и пили из жестяных банок что-то с запахом таким резким, что хотелось отвернуться и чихнуть. Многие пускали изо рта ядовитый дым. Ожидая, пока можно будет перейти дорогу, Локкер стоял рядом с молодыми мужчинами, вдыхающими эту едкую вонь – кто-то выдохнул струю дыма в его сторону и рассмеялся, когда Локкер поспешно отпрянул.

От города хотелось спрятаться. Убежать в какое-нибудь тихое уютное место, лечь на пожухлую траву среди высоких кустов, полежать, поджав под себя колени, подумать в покое... Локкер невольно оглядывался в поисках такого места, но не мог его найти. С огромных светящихся полотнищ, стоящих на бетонных ногах, громадные буквы вопили в самые глаза: «Не пропустите грандиозную распродажу!», «Вы будете счастливы с нами!», «Не теряйте времени, покупайте телевизор нового поколения!» – Локкер не помнил, что такое телевизор, и не знал, что такое распродажа. Рядом с буквами изгибались нарисованные человеческие женщины – их нагие тела не были прикрыты ни шкурой, ни одеждой; везде мелькали голые, в позах гона, освещенные теплым светом, оранжевые и розовые, рядом с яркой всякой всячиной. На узких полосках земли, не закованной в асфальт, росли скорченные полумертвые деревья. Всюду выли машины, всюду толпились люди, всюду грохотал и ослеплял светом город; из дверей очень светлого и очень большого магазина взревела оглушительная человеческая музыка. Локкер потихоньку выбивался из сил; вдобавок моросил дождь, Старшей Ипостаси было холодно.

Его поманил темный двор: из широкой арки потянуло прохладным ветром и запахом дремлющих растений. Локкер вошел. Во дворе оказалось сумеречно и пустынно; горели два желтых фонаря на столбах и маленькие фонарики над входами в дом, но все они почти не разгоняли вечерние тени. Здесь стояло много машин, но их тупорылые туши, темные и неподвижные, не выглядели так отвратительно, как движущиеся автомобили на улице. К тому же в заросшее деревьями пространство уличный шум доходил глухо и не так болезненно. Локкер успокоился. Около арки рос большой куст ольхи. Локкер непроизвольно отломил веточку и стал ее жевать.

И тут все его тело содрогнулось от неожиданной тянущей боли, а свежий ветерок моментально насквозь пропитался мертвечиной. Женщина-труп, чья отвратительная вонь смешивалась с таким же отвратительным запахом человеческой химии, одетая в лисьи шкурки и в шапке из лисьей шкурки, шла к Локкеру, растягивая в улыбке резиновые губы.

Локкер в ужасе кинулся обратно на улицу. Люди с фотоаппаратом забылись. Локкер впервые видел ходячего мертвеца так близко – это оказалось куда хуже и волков, и медведей, и людей. Он сразу вспомнил все, что знал о Службе Безопасности, и окончательно осознал, почему лесные звери называют город страшным местом. Понял и еще одну важную вещь.

Рамон не просто попал в дрянную историю. Он попал в смертельную западню. Страх Рамона, который передавался Локкеру во сне, пах мертвецами.

Моего друга-пса, моего лучшего друга могут просто выпить. Высосать. Вот что звало меня сюда, в этот город, будь он проклят.

Локкер собрался с силами. Не годиться паниковать и шарахаться бесцельно и испуганно, как потерянный лосенок. Надо думать.

Надо было заставить себя поехать с Хольвином на машине. Хотя с этим-то уже ничего не поделаешь. Теперь надо искать кого-нибудь, кто может подсказать и объяснить.

Искать пришлось недолго. У ярко освещенного входа в магазинчик с надписью «24 часа», на мокром лоскуте картона сидел грязный пятнистый барбос непонятной породы. Одно его ухо торчало вверх, второе лихо загибалось вперед, как козырек кепки; на ухмыляющейся обаятельной морде было написано: «Люди добрые, помогите бедному голодному зверю, кто чем может!» Молодая женщина, вышедшая из магазина, бросила псу сосиску. Попрошайка хамкнул ее на лету, проглотил и дружелюбно завилял хвостом.

Локкер только головой мотнул. Для умирающего с голоду пес был слишком упитанный.

В обстановке бедняжка тоже ориентировался неплохо для истощенного. Унюхав Локкера, он склонил голову набок и уставился, дурашливо приоткрыв пасть. Локкер подумал, что пес сейчас будет брехать, но тот перекинулся.

Прохожие с бранью отскочили в стороны. Пожилая женщина с большой сумкой, собиравшаяся было войти в магазин, с сердцем плюнула и повернула обратно. Плотный юноша замахнулся кулаком: «Пшел, гадина!» – хотя буквально только что присутствие собаки решительно никому не мешало.

Пес со смущенной ухмылкой на чумазой поцарапанной физиономии подошел к Локкеру и робко потянулся носом. Локкер подал руки и нагнулся, чтобы пес, в Старшей Ипостаси существо невысокое, достал до его носа и висков. Кругом принялись браниться уж слишком свирепо; пес почесал за ухом и сказал:

– Пошли отсюда, чудо-юдо. А то они драться начнут.

– Почему?

Пес быстрым шагом направился в переулок, поминутно оглядываясь, идет ли Локкер за ним. Локкер шел. Он по-прежнему недоумевал, но его новый знакомый продолжил разговор только в паре кварталов от магазина, на темной пустынной улочке.

– Ты откуда, такой удивительный? – спросил пес, обходя Локкера вокруг и снова принюхиваясь. – Вкусно пахнешь... то есть, не в смысле «вкусно», конечно, а приятно. Чисто-чисто-чисто.

– Если сравнить лес с городом, то в лесу чисто-чисто, – сказал Локкер.

– Ты из леса забрел! – восхитился пес и забегал кругами. – Елки-палки! Обалдеть! Нет, ну обалдеть! Нет, ну никто ж не поверит, если рассказать! Лесной, надо же! А ты – кто?

Локкер невольно улыбнулся.

– Лось.

Пес снова замер, уставившись, склонив голову набок и раскрыв рот.

– Ё... их же не бывает! Они же только в анекдотах...

Локкер удержался от обидного смешка и снова нагнулся, чтобы оказаться с псом нос к носу – собаки так лучше понимают. От собеседника сильно пахло псиной, но такие запахи Локкера уже давно не смущали. Он повторил:

– Послушай, почему люди так рассердились, когда ты перекинулся? Ты же им нравишься, они тебя даже кормят...

– Да... – пробормотал пес задумчиво. – Да... Не надо было Ипостась менять, это да... Меня теперь из этого магазина, как пить дать, выгонят... опять искать надо, где приютиться... Хотя... Может, Глициния и заступится... почти что Хозяйка... ничего. С людьми жить, знаешь ли, лось, – пес хихикнул, – лось! Так вот. Не у всех же настоящие Хозяева. Да Хозяев вообще немного совсем... А обычные люди обычно не любят, когда наш брат им показывает... второе Я, врубаешься? Люди больше любят глупых. Вот сидит дурачок и кушать хочет. Им и приятно – они снисходят, понимаешь. На высоте положения себя чувствуют. Вот и кормят. А теперь – все, лафа кончилась.

– В Старшей Ипостаси же удобнее общаться, – сказал Локкер. – Люди ведь только слова понимают...

Пес снова хихикнул и мелко зевнул.

– Да, точно. Вот и в анекдотах лоси такие, точно. Да какому человеку надо с тобой общаться, чудо? Человеку надо добреньким себя почувствовать, сильным, снисходительным. Человек, когда в дом берет собаку, он же себе игрушку берет или дополнительный замок на дверь. Кому надо болтать с игрушкой или с замком? Ты, между прочим, знаешь, что простые люди чаще всего себе маленьких берут? Совсем несмышленышей, которые себя не сознают, оборачиваться не умеют... знаешь?

– Как же человек научит звереныша перекидываться? – Локкер был глубоко поражен услышанным, так глубоко, что спина холодела. – Люди же по-другому чувствуют...

– Вот же чащоба! – нервно хохотнул пес. – Так ведь они и не учат! Кто так попал – тот пропал. Раб. Ему над Зверем не подняться, трындец. На всю жизнь дурачок. Калека... Хотя, чтоб ты знал, те, кто не оборачивается, живут меньше. Лет десять живут, максимум пятнадцать. Младшая Ипостась, если она без Старшей, изнашивается бы-ыстро...

Пес говорил много и скоро, будто хотел высказаться за долгое вынужденное молчание. Его суетливые нервные движения сказали Локкеру даже больше, чем слова: он чувствовал себя неприкаянным без Стаи и Хозяина, этот пес, он не мог даже поболтать лишний раз. Локкер торопился, но не мог перебить этого зверя из-за обыкновенной, уже установившейся, живой связи.

– Но ты очень умен, – сказал он даже. – Значит, ты не жил в доме у людей?

– Да нет, жил, – очень подвижные рыжеватые бровки пса печально приподнялись, обрисовав морщинки на лбу. – Только я жил уже большой. Уже самостоятельный был такой щенок. Маманя ж моя в подвале ощенилась, несчастная была сука, не повезло ей в жизни. Не Стая, а так, недоразумение... но я все-таки получил какое-никакое воспитание... настоящее, а не от людей.

– А где твоя Стая?

– А Зеленый знает... Давно дело было. Маманю мою застрелили, облава была на бездомных собак. Нас трое было – так где брат с сестрой, я понятия не имею. Их увезли куда-то, а скоро я их и слышать перестал в голове... может, убили, может, сами померли, может, где-то очень далеко – не знаю я. А меня, вот, подобрали. Я симпатичный был щенок, говорят...

– Ты сбежал?

– Да ладно. Какая собака сбежит? А Кодекс? Ты что?.. выгнали меня.

– За что?!

Пес раздражённо мотнул головой.

– Хватит уже. Что это мы все обо мне да обо мне... Ты ж ко мне зачем-то подошел, так говори, давай, зачем. Что тебе, лесному, надо тут?

Локкер помедлил, припоминая точно, и медленно, четко сказал:

– Я ищу Северное управление Службы Безопасности. Ты не знаешь, как туда пройти?

– Хорошее место, – кивнул пес. – Кормят. Слушай.

Дождь припустил сильнее, и пес встряхнулся... Лось приготовился слушать и запоминать.

Двое

Грей сидел на обледеневшей площадке у самых магазинных дверей и нюхал.

Около этого магазина ничем хорошим не пахло, даже наоборот – несло нестерпимой вонью, которой любят мазаться люди, чтобы отбить собственный запах, но из дверей чуточку дуло теплом, и это дуновение иногда задевало совершенно онемевший от холода живот. Зато из кафешки-вагончика шагах в тридцати великолепно пахло пирожками с ливером. Не то чтобы Грей любил пирожки – но сейчас запах любой еды наполнял рот слюной.На третий день голодухи съешь даже вареную картофелину!

Бродяга сказал бы, что сидеть на проходе неумно – надо подойти к кафешке и попросить кусочек пирожка. Но Грей не двигался с места. Во-первых, не дадут. Во-вторых – он совсем мокрый, а голодному и мокрому холодно. Всё тело ломит, шевелиться больно, всё болит, особенно – ноги, и невозможно поджать все ноги сразу – надо же на чем-то стоять.

А стоять Грей устал.

Покупатели сновали туда-сюда, чуть не наступая на хвост, и время от времени гадливо поглядывали – но Грей скорчил такую мину, что пинать его побаивались. Только морщились.

– Вот же мерзкая тварь! – с отвращением бросила толстая тетка. – Надо же, какая противная морда! Злой, наверное…

Ну и злой, подумал Грей и оскалился. Думаешь, у тебя морда очень приятная? Да ничего подобного! Воняет от тебя какой-то кислятиной, губной помадой, дешевым дезодорантом и жирными котлетами! И ты тоже злая, хоть и сытая! Думаешь, я не чую, как от тебя злостью несет? Вали-вали, пока не получила!

Хлипкий мужичок, который шел с ней вместе, толкнул Грея ногой – и тот огрызнулся так, что мужичок подскочил и завопил:

– Тут охрана есть или нет?!

Охране не нравится в дверях торчать, подумал Грей, но охранник все-таки вышел, постукивая дубинкой по ладони. Перекидываться страшно не хотелось – на смену формы тратится слишком много сил и тепла – но Грей перекинулся все-таки. Старшую Ипостась лупят сравнительно реже.

– Пшел отсюда, – лениво бросил охранник.

– Сам пшел! – огрызнулся Грей. – Улицы жалко?

– Ах ты, поганец! – удивился охранник. – Слышь, оборотень, я ща живодерку вызову!

– Что так – живодерку-то? – Грей пригнулся, сморщил нос и показал клыки так подробно, как только губа задралась. – Самому слабо? Ну давай! Давай, врежь – но имей в виду: я – бешеный!

Охранник сплюнул под ноги. Грей учуял запах его раздражения – и слабенький душок неуверенности, почти страха. Связываться ему неохота, ну-ну…

– Хочу тут сидеть – и буду, – хмуро буркнул Грей, чуточку снижая тон. – Никакой ты мне не командир, лучше отцепись.

Охранник замахнулся, Грей отпрянул и лязгнул зубами. Получилось довольно выразительно.

– Развелось тут! – рыкнул охранник с отвращением и ушел в тепло.

Звонить пошел, подумал Грей. В живодерку звонить. Приедут – застрелят. Но он меня все равно испугался. Трус несчастный!

Он вздохнул, съежился и побрел прочь. Идти на двух ногах было гораздо тяжелее и холоднее, чем трусить на четырех, и пришлось снова перекинуться. Прохожие шарахнулись в стороны: «У-у, зеленая кровь – спецкоманды на вас нет! Расплодилось тварей…» – Грей коротко злобно гавкнул в ответ.

Он протрусил мимо кафешки, от которой тянуло теплыми пирожками, потом – мимо ларька, от которого совершенно нестерпимо пахло колбасой. Проглотил слюну и невольно облизнулся – а носу и так было холодно. Лил ледяной дождь, асфальт заливала ледяная вода, лапы онемели, но не было сил выбирать дорогу. Люди уже давно должны были выключить воду с неба. Это нечестно.

Он отследил глазами даму, которая несла в сумке сосиски. Некоторое время шел за ней, потом отстал. Где берут еду? Бродяге уже давно дали бы кусочек – он обаятельный; на Грея только замахиваются: «А ну пшел вон, образина!» Ну и пусть. Просить унизительно. Он не умеет просить. Он не умеет нравиться. В конце концов, он просто не создан для того, чтобы им нравиться.

А мама говорила: «Людям верить нельзя. Люди – отрава. Они только и ждут, как бы сделать вам больно или украсть что-нибудь у вашего Хозяина. Ничего у них не берите, близко не подпускайте и очень тщательно нюхайте – от кого несет падалью, тот хуже всех». От кого несет падалью…

Вон от того, к примеру, несет – который вышел из машины и прется к входу в ресторан. Жрать пошел, злобно подумал Грей. Будет жрать, пока брюхо не треснет – а кому-нибудь голодному не даст ни кусочка. От обиды даже слезы на глаза навернулись. Из дверей ресторана несло теплом и едой – но Грей не стал останавливаться.

Он пробрел мимо зеркальной витрины, искоса взглянув на себя. Из стекла ответил мрачным взглядом мокрый, худущий, облезлый, долговязый щенок-подросток: морда осунулась, уши болтаются, полуголый живот такой раздутый, будто Грей съел целую кастрюлю супа – зато ребра выпирают сквозь скудную шерсть. Ужасная дворняга, так люди говорят. И по виду похоже, будто злой.

А он и есть злой. Он рано повзрослел.

С Бродягой встретились около входа в метро. Там было так тепло, что Грей даже стал дышать посвободнее; сухим теплом тянуло из-за тяжелых дверей и из вентиляционных решеток. Около такой решетки и остановились поболтать; в Старшей Ипостаси удалось даже прошмыгнуть в холл метрополитена, к билетным кассам. Контролерша покосилась на лохматых грязных пацанят, которые тщательно обнюхивали друг другу носы, уши и уголки губ, сморщилась – но ничего не сказала.

Бродяга улыбнулся. Его зубы блестели на темном лице, как кусочки сахара. Некоторые милы даже в таком виде, подумал Грей и натянуто усмехнулся в ответ.

– Наши сейчас на трамвайном кольце тусят, – сказал Бродяга. – Хочешь – пойдем. Там можно на люке спать. Люк такой есть, теплый – от него даже пар идет.

– Меня опять Шершавый выгонит, – отозвался Грей. – Он меня не любит. В прошлый раз чуть ухо не оторвал – а я сейчас драться не могу, я голодный.

– А в помойке порыться не судьба? – хмыкнул Бродяга. – Я в прошлый раз целый кусок курицы нашел, а уж кости, там, или хлеб засохший – это всегда попадается. Надо только внимательно нюхать.

– Мне не везет, – сказал Грей. – Я тут на днях кусок колбасы нашел, съел – и до сих пор живот болит. Все внутри будто воздухом надуто. Я больше не роюсь.

– С голоду подохнешь, – сказал Бродяга грустно. – Скоро зима, перед зимой надо есть, а то замерзнешь насмерть.

– Я и так замерзну насмерть, – Грей почесал за ухом. – У меня, кажется, блохи завелись. Кусаются. Оттаяли в тепле…

– Подумаешь, блохи! У всех блохи.

– У меня раньше не было.

Бродяга усмехнулся и толкнул Грея плечом. Он, похоже, считал, что прошлое Грея, его жизнь с людьми – скорее неудача, чем везение. Грей тоже так считал.

– Бродяжить привычка нужна, – сказал он печально. – Немного поживешь в квартире – и по улице холодно ходить, все чешется, устаешь…

– Зато тебя кормили, – заметил Бродяга. – Каждый день еду давали… с ума сойти!

– Кормили… Пока наш с мамой человек в больницу не уехал, даже хорошо кормили, я помню. Но и та, другая, кормила. Немного, невкусно – но кормила, было дело…Только лупила. Знаешь, неважно. Я все равно смылся бы.

– Глупо. Одно дело – выгнали, а другое – сам ушел. Вот Лончар сбежал – теперь жалеет. Да, лишнего шага не ступи – зато жрать давали от пуза…

– Знаешь, я пойду, – сказал Грей, которому вдруг начал надоедать разговор. – Мне играть не хочется. Мне полежать хочется, а еще поесть.

– Приходи на рынок, – пригласил Бродяга. – Там одна жрать дает. Обрезки от курицы, кости, там, хрящи…

– Мне не даст, – Грей вздохнул и почесал бок. – Ну, пока.

Бродяга пожал плечами и ушел. Грей постоял около касс, потом человеческие ноги устали стоять, и он сел на пол, думая, что в метро все-таки очень хорошо. Было бы чудесно остаться тут погреться, может быть, даже подремать, но контролерша, которая все присматривалась и присматривалась, в конце концов позвала из стеклянной будки жандарма.

Жандарм, от которого за версту несло пивом, соленой рыбой, чесноком и раздражением, круглый, упругий и розовый, подошел, брезгливо поджав нижнюю губу.

– Перевертыш, что ли? – спросил он у контролерши.

– Весь вестибюль псиной провонял, – начала контролерша так сварливо, что Грей подумал: «Будто я у нее изо рта кусок вытащил!» – Шляются тут! Гоняешь-гоняешь…

– Властям все равно, – равнодушно заметил жандарм, разглядывая Грея. – Дворняг отстреливать надо, а все это пущено на самотек – и вот, пожалуйста! Уже целые стаи бегают – пока кого-нибудь не порвут, спецкоманда не пошевелится… А ну пошел! – рявкнул он неожиданно и топнул на Грея ногой. – Пошел отсюда!

У Грея вздыбилась шерсть на загривке.

– Ты! – гавкнул он хрипло, сжав кулаки. – Тебя мало отстреливали с твоей мамашей! Ты от жратвы такой тупой или отроду?!

Жандарм побагровел, затрясся щеками и стал дергать кобуру с пистолетом. Контролерша заскочила в будку и принялась набирать телефонный номер.

– Ур-рроды! – Грей совсем сорвался на лай. – Да прр-ропали б вы прр-ропадом!

Жандарм справился с кобурой, но Грей перекинулся рывком и в три прыжка выскочил из холла – для бега собачьи лапы лучше человеческих ног. Что такое пистолет, он представлял себе хорошо, телом, кровью помнил. Памятью предков. Не ошибся бы, даже никогда не видя – а видел он достаточно.

Вряд ли человек стал бы палить в метро, думал Грей, удирая по улице, но все равно… немного осталось от шкуры, но совсем без шкуры нельзя. Будь он без пистолета, я бы ему показал! Трус несчастный… все люди – трусы. Чтобы меня не бояться, им нужен пистолет, им нужна палка – что-нибудь, чтобы делать больно, не слишком себя утруждая.

Мама была права: люди – отрава.

А дождь не утихал – и становилось все холоднее. Грей запыхался, перешел с бега на шаг – и сразу начал замерзать. Вечерело, загорались фонари. Ночь пахла дождём, бензиновыми парами, грязью городских мостовых и чадным запахом с кухонь. Всё кругом было холодным, мокрым и грязным, всюду стояли лужи. Грей очень устал, он задремывал на ходу, ему хотелось лечь и свернуться клубком, но стоило где-нибудь примоститься, как холод тут же снова поднимал его на ноги.

Наконец, Грей нашел закуток между стеной дома и трансформаторной будкой, где было сравнительно сухо и дуло поменьше, а потому казалось чуть теплее, чем везде. Он свернулся как можно плотнее, сунул нос под хвост и задние лапы разом и задремал. Во сне Грей смутно понимал, что замерзает, ему мерещился отвратительный запах движущейся падали, но не было сил поднять отяжелевшие веки.

Его разбудил резкий свист, стук – и жгучая боль в боку. Грей вскочил – и раньше учуял, чем увидел парочку молодых людей. Это от них несло мертвечиной – и у одного из них в руках был пейнтбольный пистолет. Они хохотали над Греем.

– О, смотри, проснулся!

– Надо было ему в башку стрелять…

– Собачка-собачка, хочешь косточку?

Грея затрясло от ярости. Он забыл осторожность; это тоже было больше, чем его личный опыт. Память крови, память родителей подсказали – судя по запаху живого трупа, перед ним враг, который должен быть уничтожен, уничтожен даже ценой жизни. Грей кинулся вперед без обычного щенячьего тявканья, молча – и молча, точно, будто его долго учили, подпрыгнул, чтобы впиться зубами в руку человека с пистолетом.

Он забыл, что еще маловат для подвигов.

Его ударили по голове рукоятью пистолета и отшвырнули в сторону. Грей встряхнулся, зарычал, дыбя шерсть – и кинулся бы снова, не останови его чьи-то руки, обхватившие его шею и грудь.

– Твоя шавка, что ли, ты, урод?! – завопил человек с пистолетом. – Я на тебя заяву напишу, чтоб твоего ублюдка пристрелили!

Грей рванулся изо всех сил. Человек мешал ему – и он нервно укусил руку, которая его удерживала. Приятель человека с пистолетом свистнул и захохотал снова:

– Ты, козлина! Твой придурок тебя сейчас сожрет!

– Убирайтесь отсюда, – негромко сказал тот, кто держал Грея. – Мне придется отпустить пса, чтобы вытащить удостоверение – но если вы вынудите меня это сделать, то я применю оружие. Не игрушечное.

Это произвело впечатление. Больше парочка в пререкания не вступала, сочтя за лучшее исчезнуть как можно скорее и тише. Грей дернулся еще – но больше не пытался кусаться.

Когда воняющие мертвечиной скрылись из виду, человек отпустил шею Грея и присел рядом на корточки.

Грей хмуро смотрел на него.

– Ты, значит, кусаешься? – спросил человек. Он оказался молод, но седоват, одет в короткую куртку полувоенного образца. – Так ты, старина, только кусаешься или еще и перекидываешься?

Грей поменял Ипостаси. «Хочешь поговорить, значит? – думал он и морщился. – Ну-ну. Давай поговорим. Я тебя и еще разок укушу. Будешь знать, как хвататься без спросу».

– Вставай с земли, – сказал человек. – Смотри, как трясёшься – простудишься.

– Не твое дело, – огрызнулся Грей, но поднялся. Ему и вправду было холодно – животу и ногам, зато голове, рядом с ухом, было горячо и больно. Голова теперь болела даже сильнее, чем подстреленный бок – бок просто тупо ныл, как ушибленный палкой.

Человек снял куртку и накинул Грею на плечи.

– Так теплее?

– Дурр-рак, – зарычал Грей. – У меня блохи.

Человек улыбнулся.

– Блох мы выведем. Пойдешь со мной? Давай, решайся. Поешь, помоешься, поспишь в тепле…

– Я кусаюсь, – буркнул Грей.

– Кусайся, – сказал человек и протянул руку к самому Грееву носу. – Хочешь кусаться? Я совершенно не возражаю. Давай покусаемся и пойдем.

Грей невольно усмехнулся и отвел нос в сторону. От человека пахло неплохо. Химией не пахло и спиртным не пахло, а пахло собаками, порохом, железом и спокойствием. Куртка у Грея на плечах тоже пахла спокойствием; Грей начал потихоньку согреваться.

– Ты интересный парень, – говорил человек между тем. – Мне кажется, или у тебя в родне есть кровные ищейки?

– Отец – ищейка, – ответил Грей нехотя. – А мама – бойцовой породы. Она завод охраняла, на блоке.

– Ага, – сказал человек. – Вот поэтому у тебя такая колоритная внешность… А мордой ты похож на отца, надо сказать. Настоящая ищейка, только уши великоваты и шея слишком мощная. Наверное, и нюх хороший…

– Не жалуюсь, – фыркнул Грей. Он уже почти не злился.

– А звать как, друг-перевертыш?

– Грей…

– Ну ладно, Грей, будем знакомы: я – Аллин. А теперь пойдем ужинать, а то я сейчас тоже замерзать начну.

Человек пошел – и Грей побрел за ним. Ужинать – это хорошо, думал он. Если не будешь меня больше хватать, я у тебя поем. А потом уйду.

Аллин купил в маленьком гастрономе на перекрестке свежего фарша и коробку овсяных хлопьев. Фарш благоухал сквозь бумагу и пакет так, что Грей чуть не захлебнулся слюной. «Неужели все мне? – думал он, сглатывая. – Не может быть. Котлеты будет жарить. Сам съест – а мне только кусочек бросит, попробовать». Но все равно не думать о фарше он не мог. Ладно, пусть маленький кусочек. Но настоящее мясо – а я голодный. Мужик, вроде, не такой плохой… ну, поглядим.

Так дошли до высотки, подъезды которой запирались на кодовые замки – и Аллин забрал свою куртку, чтобы вынуть ключи из кармана. Грей вошел за ним в подъезд – но в подъезде пахло вовсе не так хорошо, как можно было ожидать.

На лестничной клетке второго этажа курил угрюмый волосатый мужик, одетый в растянутые спортивные штаны и тельняшку. Увидев Грея, он побледнел и гаркнул на весь дом:

– А, чтоб ты сдох, зараза! У, зеленая кровь, гадина! Распустили страну, сволочи – скоро тварей будет больше, чем людей…

Грей глухо зарычал.

– Не обращай внимания, старина, – сказал Аллин насмешливо. – Дяденька так… не допил сегодня.

– О, ликвидатор пожаловал! – протянул мужик ненавидяще и сплюнул сквозь зубы, даже не делая вид, будто целится в пепельницу. – Новой ищейкой обзавелся, поди ж ты! Щас выводить будет… на чистую воду… с таким породистым кобелем, обалдеть…

– А что, Грей, – спросил Аллин ледяным голосом, – этот гражданин мертвечинкой не воняет, как думаешь?

Грей сморщил нос – и сосед тут же дунул навстречу сигаретным дымом:

– Ты, инквизитор! Убери шавку, а то я ее пришибу, клянусь Небом!

– Только дернись, – тихо сказал Аллин. – Только шевельнись – и я тебе гарантирую неприятности.

Мужик перекосился лицом, но смолчал. Грей усмехнулся.

– Аллин, – сказал он, невольно подделываясь под тон нового знакомца, – от этого дохлятиной особенно не разит. Перегаром больше. И страхом – он от ужаса чуть не обгадился.

– Твое счастье, что пока не дохлый, – бросил Аллин мужику и улыбнулся Грею. –Хорошее чутье, дружище, молодец, – сказал он и начал подниматься по лестнице.

– Думаешь, на тебя управы нет? – пробормотал мужик вдогонку, но Грей чуял, что это уже не злость, а попытка скрыть страх и досаду. – Инквизиция совсем распоясалась, тля…

Аллин чуть замедлил шаги.

– Ты о своей душе-то заботься, дорогуша, – сказал он через перила. – Как следует заботься, чтоб окончательно не завоняла. Голубей покорми, что ли… или котёнка возьми из приюта.

– Без твоих советов обойдусь, – огрызнулся мужик еще на полтона ниже. – Тоже еще дом… тьфу, свой ликвидатор в подъезде… развелось, к бесу – кирпичу негде упасть…

Грей раздраженно гавкнул вниз – и мужик нарочито медленно ушел в квартиру, грохнув дверью.

– Нам сюда, – сказал Аллин и отпер дверь.

***

Какой же он всё-таки безобразный, бедолага, подумал Аллин.

Милым щенкам проще живется на свете, как и симпатичным людям. Их подбирают сердобольные прохожие, они легко прибиваются к магазинам, кофеюшникам и заводским проходным, они в первую очередь попадают в благотворительные приюты. Милые щенки вызывают приступы восторга даже у собаконенавистников; когда, к примеру, Шек был мал, обкуренные гопники – и те сюсюкали вслед…

Милый щенок не пропадет, если не выйдет несчастного случая. Но этот псенок, злой и безобразный, замученный и облезлый – обречен. Ему и корки не кинут. А он еще и кусается…

Вероятно, чтобы из собственного горя почувствовать чужое, надо, чтобы кому-то было намного хуже, чем тебе. А ведь еще утром Аллин думал, что, вероятно, не будет другой собаки после Шека – и даже в мыслях не держал дворнягу.

Гены – важная вещь. Породистые ищейки – как люди-аристократы: разумны, нервны, чувствительны, обучаются легко и радостно, благородны и сильны духом. Не то чтобы дворняги были глупее – но их разум заточен по-другому: как выжить, а не как победить. Дворняги часто трусоваты, не рискуют зря; дворняги умеют подлизываться и лебезить, они бывают сверх меры доверчивы или сверх меры агрессивны, а хорошее чутье встречается у них так же редко, как абсолютный слух у людей.

Аллин всегда был предубежден. Может, из-за подспудной мысли, что пес-напарник – не столько друг, сколько живой рабочий инструмент, вроде идеального детектора общественной приемлемости… хотя к друзьям-профессионалам тоже предъявляются изрядные требования. Хороший пес – основа основ оперативной работы. Ошибаться нельзя – значит, пес должен быть такой, который не ошибается. Ошибка может стоить жизни – тебе или подозреваемому.

Зачем оперативнику СБ бесполезный пес? Диванная подушка? Домашний, что называется, компаньон? Сейчас, когда в портативном компьютере, встроенном в черепную коробку, висит программа, которую нельзя закрыть – Астру убили, убил мертвяк, и необходимо ликвидировать убийцу, иначе жизнь слишком напоминает затянувшуюся пытку.

Убийства, совершенные мертвяком, невозможно доказать. Мертвяк питается волей к жизни у живых людей, его близость может вынудить другого шагнуть из окна или спустить курок – причем неважно, к чьей голове приставлен ствол. И будь мертвяк действительно ходячим трупом, упырем, о каких рассказывают сказки – все было бы проще, но внешне с тварью все в порядке. И сердце бьется. И кровь движется в венах. И улыбается, и плачет, и ест, и гадит: оболочка – живая, смердит – душа. Люди этого смрада не замечают: они, оказавшись поблизости, просто вдруг, «ни с того, ни с сего», впадают в панику, ярость или смертельную тоску. Чуют вонь мертвой души и находят взаимосвязи между мертвяками и их жертвами только двоесущные.

Ищейки СБ, оружие СБ, Службы Безопасности живых. Аллин никогда особенно не углублялся ни в историю, ни в биологию, но Астра, бывало, принималась рассуждать о том, что мертвяки – это предел человеческой деградации, раковая опухоль мира, а двоесущные – придуманное миром противоядие. Недаром же первыми начали перекидываться именно собаки, симбионты человека, его ближайшие и верные союзники… Может быть. Аллина мало занимали философские вопросы. Его школьный друг спился, женившись на мертвячке; Аллин слишком часто видел, как люди «ни с того, ни с сего» убивают друг друга, как подростки кончают с собой, а старики сходят с ума. Когда он понял, что убийц и самоубийц часто подталкивает на край чужая злая воля – перешел из жандармерии в СБ: надеялся сделать мир чуточку лучше.

Выжечь мертвяков, как выжигают заразу. Если бы еще их число не увеличивалось от непонятных причин… В СБ он убедился окончательно: война идет, война. СБ воспринималась, как передний край обороны людей, обладающих душой. Живого человека, преступившего закон, мог освободить суд, его могли взять на поруки – для мертвяка существовала только пуля, которая в считанные секунды превращала видимость его живого тела в гнилое месиво. Сотрудники СБ не брали взяток, не позволяли звонков и прощаний, не впадали в сантименты. Мертвяк – не человек. Мертвяк – подделка под человека, паразит, чуждое существо, действительно напоминающее раковую клетку: в какой-то момент перестает быть частью живого мира и принимается яростно жрать и обращать в себе подобных всех, до кого может дотянуться.

Мертвяки на этой войне тоже пленных не брали. Аллин считал, что Астра погибла, как солдат. Но от этого не становилось легче.

Об Астре Аллин думал и думал, думал без конца, когда работал, когда пытался отдыхать. Астра существовала рядом с ним, как призрак, как тень фигуры и эхо голоса, не настолько настоящая, чтобы сделать его одиночество терпимым, но достаточно реальная, чтобы ни на минуту его не отпускать. И этот замкнутый круг вдруг порвал щенок.

Аллин достаточно общался с собаками, чтобы не воспринять щенячий раздраженный щипок, не пробивший рукава куртки, как настоящий укус. Зато общение началось с непосредственного контакта, и удалось хорошо рассмотреть дворняжку.

У полукровки оказались отличные рефлексы. Аллин отметил совсем неплохие зубы и приличные для голодавшего бедолаги мускулы. А темные раскосые глаза щенка и его взгляд, угрюмый не по возрасту и несколько даже надменный, Аллину неожиданно понравились.

У щенка была гордость и было самолюбие. За четверть часа, которая пришлась на дорогу до дома, Аллин успел понять, что Грей руки лизать не станет – и почувствовал приступ неожиданной нежности к щенку. Он планировал купить собачьих консервов, чтобы накормить бродяжку, а на следующий день позвонить в собачий приют и пристроить пса хоть как-нибудь – но немного пообщавшись с найденышем, Аллин купил свежего фарша и овсянки, чтобы угостить его по-настоящему, а планы насчет щенячьего будущего изрядно изменились.

Вот так приводишь щенка в квартиру – и там становится теплее.

Грей внимательно обнюхал коридор, потом – кушетку, на которой четыре месяца назад спал Шек. Ипостась не менял, но встал на колени и внюхивался самым тщательным образом. Только когда исследовал место Шека, пришел на кухню и остановился в дверях.

– Тот пес тут больше не живет, – сказал констатирующим отстраненным тоном. – Ты его прогнал?

– Его убили, Грей, – сказал Аллин. – Мертвяки убили.

– Я их ненавижу, – сказал Грей и подошел поближе. Его ноздри раздувались, он мелко зевнул и облизался. – Дохлятину. Ты вправду дашь мне поесть?

Каша варилась, но Аллин понял, что заставлять щенка столько ждать невозможно. Он развернул остатки сырого фарша и протянул шарик размером с картофелину Грею на ладони.

Грей фарш моментально слизнул и взглянул вопросительно. Аллин дал еще и еще – фарш исчез в мгновение ока. От вкуса мяса Грей, очевидно, почувствовал голод особенно остро – но заметно боялся продолжать просить.

Аллин снял кашу с огня и размешал. Грей наблюдал за ним с болезненным вниманием.

– Это для тебя, дружок, – сказал Аллин, выкладывая кашу в миску – и Грей тут же дернул миску к себе.

Он обжег пальцы – и миска упала на стол. Грей облизал брызги, облизался, сунул в кашу нос с губами, обжегся, дернулся, сунул пальцы, дернулся снова, но слизал с пальцев все, что умудрился зачерпнуть…

– Грей, дай ей остыть, – сказал Аллин.

Щенок пригнулся и лязгнул зубами. Его глаза блестели голодно и зло:

– Ты сказал – все это мое!

– Я тебя не обманываю, – сказал Аллин серьезно. – Все это – твое. Только дай ему остыть, иначе тебе будет больно. Хочешь, поставим миску на подоконник? Быстрее охладится…

– Не трогай! – рявкнул Грей, мелко дрожа от страха, раздражения и желания есть. – Ты мне отдал!

– Грей, – сказал Аллин раздельно и медленно, – Это все – твое. Ты это съешь. Я тебе это отдал и не отниму. Это – правда.

Грей перестал рычать. Он сел на табурет, придвинул миску поближе, чтобы охранять ее содержимое, но нервная дрожь потихоньку сходила на нет.

– Грей, ты хороший пес, – сказал Аллин, чуть улыбаясь. – Хороший Грей, все будет в порядке, сейчас ты поешь, потом мы тебя выкупаем и устроим на ночлег. Ты хороший, ты умный, все будет в порядке, дружище…

Грей смотрел в миску, а не на Аллина, но его уши, чересчур подвижные для человеческой формы, определенно нацелились на звук. Он начал дышать ровнее.

Аллин наблюдал за ним, вспоминая гурмана Шека, который тщательно обнюхивал пищу и никогда не позволял себе торопиться. А сравнивать-то нельзя, думал он грустно. Нельзя, нельзя… Шек понятия не имел, что такое голод и страх… Ну что, Грей, дружище, любопытно – что-то из тебя выйдет, когда успокоишься?

Породистых с детства учат вести себя похоже на людей. Из-за этого, общаясь с породистыми и хорошо обученными, можно забыть, что трансформы – не люди, совсем не люди. В этом правы ненавистники двоесущных – да, перевертыши другие, поэтому им легко можно отказать в разуме. Умница обученный пес во многом ведет себя, как восьми-десятилетний человеческий ребенок, в экстриме же большинство из них эмоционально напоминает человеческих трехлеток. Людям кажется, что это неправильно; людям хочется, чтобы взрослые звери вели себя, как взрослые человеческие особи. Особенности психики трансформов разрушают человеческие иллюзии, любители «красивой силы» разочаровываются и начинают раздражаться и презирать.

Люди всегда и во всем искали зеркало. То, что казалось им искаженным подобием, вызывало насмешку, презрение или ненависть. Вот трансформы – и есть искаженное подобие. Кажется, подспудно любой из них ждет, что человек рядом станет вести себя, как старший – но не как подонок.

Трансформы тоже разочаровываются, начинают ненавидеть и презирать.

А каша из миски мало-помалу убывала. Грей осторожно слизывал сверху слой, который успевал обветриваться, а Аллин досадовал на себя. Не годится псу, которого собираешься обучать, как ищейку, давать горячее. Болван.

Аллин ждал, как Грей поведет себя, когда насытится – а щенок успокоился и почти повеселел. Он даже подошел близко и напомнил:

– Ты обещал купаться. У меня блохи.

К удивлению Аллина, Грею понравилась ванна. Мало кто из псов по-настоящему любит человеческие водные процедуры, но Грей дал себя отмыть с заметным удовольствием, внимательно обнюхал флакон собачьего шампуня и с любопытством посмотрел на себя в зеркало.

– Аллин, смотри. У меня на голове кровь, она красная. А люди говорят – зеленая.

– Это шутка, Грей, – сказал Аллин. Псы знают, что такое «шутка», но невозможно объяснить трансформу, что такое человеческая идиома. У аристократов кровь голубая, у лесных жителей зеленая, так уж в фольклоре повелось со времен сказок об оборотнях. – Это пустяки… Давай намажем твою голову мазью? Чтобы перестала болеть…

Грей неожиданно зарычал и отстранился, хотя только что давал себя намыливать и поливать водой.

– Не делай мне больно!

– Больно не будет.

– Не трр-рогай! Будет!

– Ну что с тобой делать… Выпрыгивай.

Грей обтрясся, подняв тучу брызг. Вероятно, ему было приятно общаться словами, оттого он не менял форму – и тем забавнее выглядела его псевдоодежда. Шерсть не растет у большинства трансформов на шее, лице и ладонях, ноги кажутся обутыми, хотя, рассматривая ступню «мокасина», можно видеть подушечки пальцев, подушечки перед пальцами, вполне выделенную пятку и спрятанные под шерстью коготки. Гениталии и анус – не заметнее, чем у одетого человека или обычной собаки, а хвоста в Старшей, как они говорят, Ипостаси, нет вовсе. Руки вполне напоминали бы человеческие, если бы не форма когтей – правда, руки псов грубоваты, не сравнить с аристократической кистью обезьяны, к примеру…

Фену Грей не доверял; струя теплого воздуха, обсушивающего шкуру, понравилась ему только с третьей попытки. Обсохнув, он неожиданно оказался серебристо-серым, с рыжеватыми брыжами, темной головой и почти черным ремешком вдоль хребта. Еда и купание привели щенка в благодушное настроение; он даже выказал некоторое расположение к Аллину, позволив гладить себя по голове и чесать шею – только подальше от ушей.

– Я не люблю, когда хватают за уши, – сказал он сонно. – Это больно.

Аллин оценил состояние ушей, которым явно досталось немало, и кивнул. Грей, окончательно успокоившись, устроился спать на кушетке Шека, довольно долго крутился и вздыхал, но в конце концов задремал.

Аллин тоже лег спать. Он заснул неожиданно быстро и крепко, и ему приснился первый год в СБ. Крохотный Шек, только что поселившийся в доме, скучает и тоненько скулит по ночам – надо его успокоить, чтобы не разбудил Астру, подумал Аллин и сказал тихонько:

– Ну что ты, Шектарчик, все хорошо…

Неожиданно из темноты откликнулся реальный голосок реального двоесущного щенка:

– Я не Шектарчик, я Грей. У меня живот болит.

Аллин включил торшер и встал – дать Грею собачий порошок от желудочных колик, приласкать и, если так пойдет и дальше, вывести во двор. Он чувствовал абсолютное моральное облегчение от того, что в пустом вымороченном доме снова поселилось живое существо.

Грей слизал порошок и ткнулся в ладони сухим теплым носом. А обычно даже в трансформе он у псов холодный и влажный у ноздрей.

– Завтра тебя ветеринару покажу, – сказал Аллин.

– Нет! – тут же проснулся Грей. – Ветеринар убивает! Уколами!

Ах, ты ж, бесовщина, подумал Аллин.

– Я за ним прослежу, – сказал он, гладя щенка под подбородком. – Он не будет делать тебе уколы, только посмотрит. Хорошо?

– Не знаю, – пробормотал Грей, снова засыпая. – Там… видно будет…

Человек

Патрулирование затянулось.

Не просто объезжали свой район – сначала искали следы пропавшего пса, искали, искали, искали... Время от времени Сапфир или Весна начинали волноваться, тогда Феликс останавливал автомобиль, собак выпускали побегать и понюхать. Они бегали и нюхали, но это был их район, здесь Рамон постоянно ходил с патрульными, им пахло везде и нигде. Моросил дождь и еще больше сбивал с толку. Потом Сапфир учуял свежий след мертвяка, все отложили для погони и ликвидации, потом вызвали экспертов и труповозку, ждали, оформляли протокол, связывались с управлением – а думали о том, что товарища своего так и не нашли...

Потом объехали все сомнительные места. Заглянули в непотребную пивнушку на углу, но на этот раз там буянили сравнительно живые. Дали собакам пробежаться вдоль темной аллейки, но там обнаружились только обжимающиеся парочки.

Уже ближе к вечеру позвонили из жандармерии, вызвали на самоубийство – прыжок с высоты. Место происшествия псы обнюхивали долго и тщательно, следы смотрелись сомнительно. С лестничной площадки, рядом с квартирой самоубийцы и вниз, Сапфир отследил старый, двух-трехдневной давности, запах мертвяка; дом взяли на заметку, расписались в акте осмотра, напомнили жандармам, что информация обо всех контактах самоубийцы должна быть непременно отправлена в СБ...

Вернулись, когда уже не осталось сил на печальные мысли. Начинало темнеть. Собаки лежали под сиденьями автомобиля, положив морды на лапы – им не хотелось притворяться людьми, они устали. Ликвидаторы тоже устали до тошноты; Феликс нарушал устав, смоля в приоткрытое окно сигарету за сигаретой, Рональд бездумно смотрел на проплывающий мимо автомобиля город, медленно и розово расцветающий фонарями, вспыхивающий неоном. Дождь к вечеру усилился. Яркие огни отражались в мокром асфальте, как в паркете.

Капитан Тео, проводник Рамона, следователь-аналитик СБ, машинально чесал Сапфира за ухом и думал, что не стоило отпускать Рамона одного. Вообще не стоит отпускать псов одних – даже когда они уверяют, что это вроде прогулки: сбегать и нюхнуть, просто для очистки совести.

Ищейки не могут его учуять. Либо он убежал из квадрата патрулирования – увлекся преследованием или его увел интересный запах, либо его подстрелили и увезли на машине. Как бы то ни было, потерян пес.

Еще один пес потерян. Самые уязвимые сотрудники СБ и самые необходимые – ищейки. Без них вообще невозможно выйти на след мертвяка или определить степень поражения человека этой заразой. Они первыми бросаются в бой, кидаются на вооруженных гадов, в выломанные двери во время облав, без страха и сомнения. И в них же стреляют, прыскают слезоточивым или перечным газом, бьют током чуть ли не все подозреваемые. Их боятся, «оборотней из инквизиции», как вообще боятся почти всех двоесущных. Как бесов в старину.

Если в СБ обращаются по самым экстремальным делам, от ужаса или в депрессии, когда больше никто помочь не может, если ликвидаторов все-таки признают, хоть боятся, и называют инквизиторами – то псов СБ ненавидят безоговорочно.

А журналисты сплошь и рядом раздувают страсти и пишут о «собаках-убийцах»...

Феликс припарковал автомобиль опергруппы на стоянке около управления. Дождь уже лил как из ведра, люди натянули на форменные береты капюшоны. Рональд повел собак на псарню. Они шли понуро, даже близкий ужин их не воодушевлял, только при виде тети Гортензии, открывшей дверь на звонок, вяло завиляли хвостами, больше из вежливости.

– Я домой пойду, господин капитан? – спросил Феликс, снова вытащив пачку сигарет. – Что уж теперь...

– Иди, – хмуро сказал Тео. – Иди-иди, не жди. Мне нужно позвонить.

Дверь в управление оказалась не заперта, несмотря на то, что приемные часы давно закончились. В дежурной части толпились и галдели простые граждане; между ними мелькал голубой комбинезон медика. Арнольд, сегодняшний дежурный по району, возвышался над ними, как монумент. Голосила женщина.

– В чем дело? – спросил Тео, подходя, и тут же отвлек огонь на себя.

Женщина, немолодая, с увядшим осунувшимся лицом, бешеным, красным и мокрым от слез, с растрепавшимися волосами, кинулась к нему и затрясла кулаками перед его лицом:

– Убийца! Ты командуешь тут, да?! Чтоб вы все передохли, погань, инквизиторы адовы!

Тео мягко, насколько смог, отстранил ее руки, спросил у Арнольда через ее плечо:

– Кого у нее ликвиднули?

– Сына убили, сына! – выкрикнула женщина и зарыдала. Ярость на ее лице не смягчилась от слез. Пожилой мужчина и другая женщина, помоложе, обняли ее с двух сторон, но объятия эти выглядели, как попытка жесткого задержания. Девица, ярко накрашенная и злая, с розовым родимым пятном на щеке и стеклянной звездочкой страза в крыле носа, выпалила:

– Пес порвал, прямо на глазах! Гильберт был не мертвяк, ясно?! Сами вы...

Гражданские завопили вразнобой. Все лица одинаково выражали страх и злость, будто их владельцы сами хотели бы разорвать Тео с Арнольдом и врачом заодно в клочья, но боялись их оружия или будущего наказания за убийство. Друг на друга они не смотрели.

– Жалобу собираются писать, – сказал Арнольд безнадежно.

– Может, все-таки выпьем успокоительного и отдохнем? – устало сказал женщине медик, и Тео понял, что эту реплику он повторяет уже не второй и даже не десятый раз. Накрашенная девица ругнулась сквозь зубы. Женщина продолжала рыдать, сипло, уже без слез. Тео тронул медика за плечо:

– Старый?

– Ткани деструктурировались за полторы минуты. На глазах развалился, – сказал медик. – Разумеется, старый. Вы чувствуете? Никто не может слушать, никто не может думать. Родственники, соседи, все уже... под вопросом... Ее племянник покончил с собой две недели назад, ему только что исполнилось четырнадцать лет...

– Чья группа ликвидировала?

– Норма. Он ушел с отчетом к полковнику, сейчас выйдет, – сказал Арнольд. – Нам бы только десять минут еще продержаться... Нашли Рамона?

– Нет, – Тео увидел, что Норм и шеф экспертов торопливо спускаются с лестницы к стекляшке дежурного. – Пропал Рамон. Не знаю, что делать. Пойду посреднику позвоню. Вы уже продержались.

Увидев Норма, женщина запричитала с новой силой. Ее лицо выражало откровенную неистовую ярость, Тео порадовался, что у нее нет оружия. Особенность всех таких случаев – чувства родственников и знакомых ликвидированных мертвяков сродни не скорби и тоске по дорогому человеку, а бешенству наркоманов, у которых отняли дозу. В такие моменты люди не помнят, что все контакты с мертвяком причиняли сильную боль, что жизнь стала омерзительной – их несет состояние, похожее на ломки, тем более сильное, чем сильнее поражена душа.

Норм походя пожал Тео руку. Можно ничего не спрашивать: у его ищейки была сегодня сложная ликвидация, и он, похоже, понял, что лучшую ищейку Тео так и не нашли. Тео поднялся наверх, к своему кабинету.

Прошел мимо диспетчерской службы. Из-за двери доносились девичьи голоса:

– ...нет, этим занимается жандармерия... Нет, госпожа, этим занимается жандармерия...

– ...здравствуйте, Служба Безопасности, чем я могу вам помочь?..

– ...и давно вы страдаете депрессиями?..

– ...обратитесь, пожалуйста, к своему участковому врачу...

– ...да, Служба Безопасности, чем я могу вам помочь?..

Вот у кого, кроме собак, собачья работа, подумал Тео, отпирая кабинет. Все ипохондрики, все параноики, все обозленные соседи с манией свести счеты посредством доноса... Телефоны сутками не замолкают, но, как правило, о настоящих мертвяках граждане сообщают очень редко, больше – о собственных галлюцинациях. Слишком тонкая материя, рядом с мертвяком люди привыкают к постоянному оттоку энергии, делаются от него зависимы, помалкивают... Все всплывает только после ликвидации, самоубийства кого-то из жертв или внезапной вспышки немотивированной злобы, убийства, насилия...

Включил свет. Подвинул к себе телефон. Как не хочется, благие небеса, как не хочется... Сейчас будет всего...

Третий гудок. Четвертый. Пятый. Ты что, спишь, что ли? Или ушел в хлев, на псарню, в лес? Без телефона, конечно. Посредники в лес с электроникой не ходят. И в синтетике, по возможности, не ходят. И с оружием не ходят...

– Посредник Юго-Западной области слушает, – холодно отозвались из трубки. Прямо так и тянет общаться, услышав. Прелесть, какие мы любезные.

– Хольвин, это Тео. Мы Рамона потеряли...

– Я знаю.

Любопытно.

– Откуда?

– Рамон ушел вчера вечером. Ночью попал в беду. А ты мне только сейчас звонишь.

– Бес сумеречный, да откуда ты знаешь? Может, заодно знаешь, жив ли? И что вообще случилось? И почему ты знаешь, а мы...

– Тео, я завтра с утра буду в городе. Хотел быть раньше, но в лесу проблемы. Пока к вам пошел мой лось, он в курсе, он мне и рассказал. Этот лось и Рамон – друзья с детства, у них надежный ментальный контакт. Лось считает, что пес жив. Встречай, он знает адрес управления. Он все расскажет.

– Лось?! Хорошо, что у нас слоны не живут... Хольвин, послушай...

– Тео, у меня нет времени. Ты плохо поступил и с псом, и со мной, но отчитывать тебя тоже нет времени. Я сказал, лось должен вот-вот подойти по моим расчетам – он знает лучше меня и, может быть, за ночь что-нибудь изменится. А я приеду часам к семи-восьми, сорвусь, как только успокоятся Хранители. Завтра побеседуем.

– Что это за...

– Все, отбой.

Замечательно. Великолепно.

Посредники, разумеется, легко общаются с любыми живыми тварями из леса. С двоесущными лосями, к примеру. Лига Посредников для того и существует, чтобы общаться с животными, и с дикими в том числе. Хольвин, кроме прочего, как все посредники, ещё и Хозяин, особая порода. Возможно, подумал Тео, Хольвин прав, утверждая, что у Тео тоже есть кое-какие задатки Хозяина, но пока дальше служебных собак это не шло.

И потому неизвестно, получится ли побеседовать с лосем по душам... Ментальный контакт? У хищника и травоядного? У таких разных видов? Не знаю, не слыхал... поглядим.

Тео закрыл кабинет и прошел к выходу через опустевший холл. Арнольд играл в какую-то игру на телефоне, оторвался от нее, кивнул.

Тео вышел на улицу, захлопнув за собой дверь так, что щелкнул замок.

Лицо тут же хлестнул холодный ветер. Вечер, мокрый, дождливый, мглистый, тяжело лежал на городе. Сырая темень давила на виски. Фонарь у входа освещал скомканный грязный газон и темные лохмотья палой листвы. Резкий электрический свет втыкался в мозг иголками, и что-то мелко моросило сверху.

Паршиво, когда листья уже начали опадать, а снега еще и не предвидится, подумал Тео. Скорей бы кончалась осень, пусть лучше зима, чем эта нервотрепка. Слякоть, грязища, промозгло... Где тут искать лосей? И что делать лосям в городе?

И тут взгляд Тео зацепился за странную фигуру, которой, кажется, было совсем не место в такой обстановке. Высоченный, может, даже двухметрового роста, широкоплечий и широкогрудый долговязый парень с большими темными глазами и крупным горбатым носом на бледном лице, с мокрыми длинными волосами, в мокрой замшевой куртке с бахромой – этакий пижон – стоял под фонарем у стены управления, привалившись к ней плечом, и жевал березовый прутик. Так подался навстречу Тео, что стало очень понятно: ждал, и ждал лично его.

– Вы хотели что-то сказать? – спросил Тео, подходя. Замшу под дождем испортите, хотел добавить он, но тут вдруг сообразил, что это у парня не пижонский наряд, а трансформированная шкура. А живой шкуре дождь не грозит.

Сложно сказать, как приходит способность моментально узнавать любого зверя в человеческом обличье, даже в сумерках, но она, как правило, приходит, если любить трансформов и общаться с ними достаточно долго. Наверное, потому что у всех двоесущных, вне зависимости от вида, даже у диких псов, волков и медведей, взгляд нечеловечески чист. Может быть зол, хитер – особенно у кошачьих – льстив, глуповат... но никогда не бывает тупым или сальным. Да и сами глаза от человеческих отличаются, как правило – даже если зубов не видно, а по зубам почти всегда видно. Шкура иногда имитирует одежду очень здорово, но ни расстегнуть, ни снять ее зверь, разумеется, не может, это тоже отчасти заметно...

А зверь-то не хищный, подумал Тео. Попросту – вот и Хольвинов визитер. Добро пожаловать.

– Ты – Тео, да? – спросил трансформ. – Мне тебя... обдумывали.

Обыкновенное «ты» любого двоесущного любому человеку. Тео усмехнулся. Обдумывали... вот как. Хольвин, похоже, говорил правду о ментальном контакте. Редкое дело.

– Твой товарищ обдумывал? – спросил он, привычно, как псу, протягивая незнакомцу руку понюхать. – И что ты хочешь?

Нюхать лось не стал. Печально взглянул сверху вниз.

– Я Рамона ищу. Он мой друг, я скучаю и беспокоюсь. Хольвин говорил, что Рамон работал с тобой, а значит, должен был тебе сообщить, куда пошел. Сообщил?..

– Ты ведь лось, правильно? Я только что звонил Хольвину, и он сказал, что ты хочешь со мной поговорить о Рамоне...

Лось кивнул и бросил измусоленный прутик.

– Да. Хочу. Но ты не ответил.

– Это служебная информация, милый, – сказал Тео. – А ты у нас зверь штатский, к тому же еще и дикий. Как я могу тебе рассказывать?

– А как ты мог отпустить его одного? – тихо спросил лось. Не враждебно, но с горьким глубоким укором, от которого у Тео заныло сердце. – Ты же его знаешь. Он отважный до безрассудства. Зная, что его дело кому-то необходимо, он не щадит себя. Зачем ты его отпустил?

– Он хотел проверить одно место, относительно которого у нас никаких подозрений не было, – сказал Тео. – Я не думал, что там можно разнюхать что-то серьезное, и просто разрешил ему побегать вокруг, – добавил он и понял, что оправдывается.

– Да, – кивнул лось, сломал веточку какого-то кустарника, растущего на газоне у входа в Управление, и надкусил ее. – Я знаю. Ты сказал, что он – молодчина, хороший пес, что если что-нибудь обнаружится, это будет просто прекрасно, ты сказал, что вы все в него верите... поэтому он был готов умереть, чтобы оправдать доверие своих друзей-людей. Таковы все они, собаки. Ты наверняка все это знаешь. Почему же ты позволил ему уйти одному и почему вы его больше не ищете?

И несмотря на то, что человеку, как будто, смешно стыдиться зверя, Тео почувствовал, что просто сгорает от стыда. Лось смотрел на него влажными темными глазами, внимательно и скорбно – и от этого взгляда впору было сквозь землю провалиться.

– Ты где остановился? – спросил Тео.

– Здесь.

– То есть – как?.. здесь...

– Ну да. Здесь. До этого я шел, а тут остановился.

Ах, ну разумеется, подумал Тео. Это же трансформ, не используй человеческие идиомы, болван.

– Пойдем под крышу, холодно, – сказал он ласково. – Как я понимаю, этот прутик – твой единственный обед на сегодня, да? Что ты ешь?

– Веточки, – сказал лось. – Но ты не беспокойся. Я все понимаю. Я понимаю, что в городе нельзя. Я могу есть человеческую еду.

– Пирожки будешь? – Тео подтолкнул лося к входу. – С брусникой, не с мясом, не думай.

– Я не думаю про мясо, – сказал лось и пошел. – Ты – умный, и еще я тебя хорошо чувствую. Но ты лучше дай мне хлеба. Просто – хлеба. Очень хочется.

Нет, не поеду домой сегодня, подумал Тео. Перебьюсь. Что мне там делать, одному – сегодня точно никто из девочек не зайдет, никто не звонил. И лося будет негде разместить... трансформы же любят спать в виде зверя... И послушаем, что он знает. Так ли много, как Хольвин думает.

– Хлеба так хлеба, – сказал он вслух и улыбнулся. – Ну давай, пойдем.

Лось кивнул и встряхнулся – что очень смешно выглядит у всех трансформов в человеческом облике. Тео отстранился от брызг с его волос.

– Прости, – сказал лось. – Я давно тут стою. Сейчас сильный дождь прошел, только короткий.

– Да не извиняйся, нормально, – сказал Тео и нажал кнопку селектора на двери управления. – Да я это, снова я, – сказал в динамик раньше, чем Арнольд уставно осведомился о цели визита. – Захлопнул вот... Открывай, мне надо подняться к себе. У меня тут лось обозначился...

Дверь открылась мгновенно. Арнольд, видимо, еле удержался, чтобы не выскочить навстречу.

– Надо же! – закричал он через весь холл. – Никогда не видел лосей в городе!

Парочка ликвидаторов, сдавших дежурство, тоже притормозила взглянуть на такое диво. Лось, кажется, слегка смутился от такого внимания к своей особе – он ускорил шаги, звонко стуча по плиткам пола сапогами, не тише, чем стучал бы копытами, и привлекая к себе еще больше взглядов. У лестницы он остановился и вопросительно взглянул на Тео.

– Сейчас, сейчас, – сказал Тео. – Я насчет ужина, – и обратился уже к Арнольду. – Слушай, Налль, пока я гостя устраиваю... ты не в курсе, буфетчица не ушла?

– Вроде нет...

– Сделай доброе дело, пошли кого-нибудь из диспетчеров, пусть принесет в комнату отдыха хлеба, молока... ну еще чего-нибудь такого... типа веточек.

Арнольд прыснул и кивнул.

– Пойдем, старина, – сказал Тео лосю. Пса бы он потрепал по спине, но не знал, как на это отреагирует дикий зверь.

Лось пошел. От него исходило мягкое живое тепло вместе с запахом мокрой чистой шерсти и леса. Напряжен и встревожен, недоверчив, но пытается расслабиться, подумал Тео и очередной раз удивился неожиданному пониманию состояния едва знакомого зверя. А лось обернулся и встретился с Тео взглядом.

– Я опять тебя чувствую... внутри, – сказал он. – Ты учишься быть Хозяином?

Тео вздохнул.

– У меня маловато способностей, – ответил грустно. – Мне просто пришлось много работать с собаками. С твоим другом Рамоном вот... Славные псы ребята... Заходи сюда.

Лось вошел в распахнутую дверь – Тео померещилась мгновенная заминка, вроде страха перед ловушкой, но все равно вошел и огляделся так же тщательно, как псы обнюхиваются. Тео усмехнулся. Даже человеку беглое обследование этого места подсказало бы, что тут то и дело бывают двоесущные собаки и остаются надолго: обивка дивана и кресел хранила запах псины и собачьи шерстинки. Запах и шерсть оставили отнюдь не служебные псы – они предпочитали отдыхать на псарне, где уютнее и ближе к кухне. Зато тут частенько устраивали пожить бездомного бродягу, прежде чем удастся найти ему кров и Хозяина или Стаю – в управлении обосновалось много людей, обожающих собак. Длинные глубокие полосы содранной краски на дверном косяке говорили о том, что некогда в этом помещении точила когти случайная кошка. Среди ликвидаторов попадались люди с задатками Хозяев, как Тео и сильнее, чем Тео, так что попавший в беду трансформ всегда мог рассчитывать на помощь и приют не только в отделениях Лиги Посредников или в ветеринарной клинике, но и здесь. Правда, лосей, как и лесных животных вообще, тут, как правило, не бывало. Лесные животные избегали города и ничего не знали про СБ.

Лось покосился на фотообои, изображающие лето и берег лесного озера, и неловко сел в кресло, с трудом разместив свои длинные ноги. Его долговязая широкогрудая фигура казалась неуклюжей и неестественной в небольшой комнатушке с нарисованным лесом – он был создан для настоящего леса, для простора и воли, а не для того, чтобы ютиться в городской каморке.

– Неудобно тебе? – спросил Тео.

– Нет, я привык... я же гостил у Хольвина, у него в доме тоже был, – рассеянно сказал лось, прислушиваясь. – У Хольвина тоже есть такие... мебель. У него камин. Я огонь люблю. А тут тоже очень тепло. Спасибо.

В комнату впорхнула темноволосая девчушка из диспетчерской службы с пластиковым пакетом в руках. Как-то ее зовут так нежненько... Лобелия? Лилия?

– Ой, солнышко! – пискнула в восторге при виде лося. – Какой зверь чудесный! Шикарные же ресницы у вас, у оленей... Да какой же ты громадный, дружище... только не перекидывайся, милый, а то под тобой пол провалится! Хочешь кушать? Смотри.

Лось серьезно посмотрел, как она вынимает из пакета на стол буханку свежего хлеба, пачку крупной соли, коробки с молоком, прозрачный контейнер с пирожками и большой букет зеленого салата. Потом потянулся к хлебу, лицом, как потянулся бы мордой – девушка разломила буханку, посолила и протянула ему.

– Где ж вы так разжились? – спросил Тео, наблюдая, как лось ест хлеб. – В нашем буфете салата отродясь не бывало...

– Да меня девчонки отпустили в круглосуточный сбегать. Лоси у нас в городе – гости нечастые... и никто не знает толком, что вы любите, вот так, красавец. Вы, кажется, траву почти не едите...

– Я все ем, – сказал лось. – Я ужасно голодный. Ты мне очень помогла. Я тоже хотел бы вам помочь... наверное, я смогу.

– Многие считают, что Рамон... – Тео чуть замялся. – Что совсем пропал твой пес. Завтра Хольвин приедет, обещал, но если начистоту, то даже и от Хольвина пользы мало. А то место, которое Рамон ходил нюхать, мы уже триста раз обшарили – нет его там и не было. Наши собаки считают, что Рамона застрелили, а труп спрятали или уничтожили... ты прости, но надо ко всему быть готовым.

Девочка посмотрела на него укоризненно. Лось отщипнул половину салатного букета, съел и сказал со спокойной уверенностью:

– Собаки ошибаются. Им простительно, они же не Стая Рамона, просто коллеги. Вот его Стая знает, я разговаривал кое с кем. Баська знает, Ида с Джейсором, Тай... и я знаю. Он точно жив. И ему точно очень тяжело и плохо. А с сегодняшнего вечера еще и больно. Мне кажется, там, поблизости, мертвяки... те, что ходят...

– Два вопроса, – Тео уже чувствовал настоящий интерес. – Первый – почему тут ты, а не Баська или Тай. Пес бы, наверное, искал более эффективно...

– Я ему ближе сестры и брата, – сказал лось, чуть пожав плечами. – Я ему товарищ. У них связь крови, а меня он сам выбрал в компаньоны, мы чаще общались мыслями. Я знаю, ты думаешь, такому зверю, как я, никогда хищника не понять – но я многое чувствую. Я иначе, чем он, но не меньше чувствую.

– Второй вопрос. Что ты, собственно, можешь сообщить? Конкретно?.. Слушай, Лобелия, шла бы ты работать, а?

Девочка сделала вид, что не услышала. Лось задумался; потом неторопливо проговорил:

– Я знаю, как выглядит то место, которое Рамон видел снаружи, перед тем, как его заперли.

– Заперли?!

– Он в помещении за замком. Я чувствую несвободу.

– Замечательно! А еще?

– Там много хищных зверей. Собаки, но не Стая. Рысь. Кажется, я слышал волка. Но Рамон с ними не обнюхивался.

– Лобелия, вали отсюда! – рявкнул Тео.

– Я – Лилия... – шепотом поправила девчонка, не двинувшись с места.

– Какая разница... Ладно. Понял. Значит, маловато у нас времени, дружище. Кажется, я знаю, о чем ты говоришь – и очень мне это не нравится. Как я понимаю, ночью ты ориентироваться не можешь?

– Не могу, – сказал лось печально. – Я дневной. Ночью я почти не вижу.

– Ясно. Значит, завтра с утра все дела побоку – и будем искать место, которое Рамон видел снаружи. Если найдем – есть шанс застать его в живых.

– Капитан Тео, – взмолилась девчонка, – ну скажите, пожалуйста, о чем вы? Все так плохо?

– Лучше, чем смерть, – сказал Тео, избегая взгляда лося. – Собачьи бои.

– Как это? – спросил лось. – Собаки же ритуально не сражаются. Если и дерутся, то так, по пустяковым поводам... я бы это боями не назвал.

– Не о таких драках и речь, – сказал Тео мрачно. – Я имею в виду развлеченьице для полумертвых: стравить двух псов, или пса с волком, предположим, и делать ставки на победителя. На выжившего. Нервы они свои гнилые так щекочут, понимаешь? Или еще вариант – пес и человек. Тоже своего рода...

– Человек псу не спарринг-партнер, – сказал лось. – А волку тем более. Вряд ли кто-нибудь может этого не понять. У нас даже Старшая Ипостась сильнее человека на порядок.

– Да, – у Тео дернулась щека. – Но ты, милый, забываешь: у человека может быть нож, устройство для электрошока, меч, пистолет, наконец. А зверя можно накачать наркотой, чтобы двигался помедленнее. О поединках с человеком в равных условиях никто и не говорит. Дело ведь не в том, кто сильнее, а в том, чтобы заплативший деньги крутым себя почувствовал. И шкуру постелил в гостиной...

Лось положил кусок хлеба на стол. Тео отчетливо почувствовал, как внутри зверя с лязгом упали металлические створы, закрывающие душу от доверительных контактов. Мускулы лося напряглись, а бледное лицо с горбатым носом стало еще бледнее и превратилось в маску куда более неподвижную, чем лосиная морда. Вот этого еще не хватало.

– Ты же сам понимаешь, – начал Тео, но лось холодно перебил:

– Я все понимаю.

Тео подумал, что встать и уйти, чтобы отправиться на поиски друга в одиночку, лосю мешает только абсолютное незнакомство с городом и желание дождаться приезда Хольвина. Все осторожное общение, все симпатии, на которые лесной зверь пошел, как на компромисс, через внутренний протест – все рушилось.

Дикарь, подумал Тео грустно. Лес с городом не мирится. Горожане сами виноваты, да, но ведь не все же горожане – грязные подонки, в конце-то концов! Только как ему объяснить...

На помощь неожиданно пришла Лилия, которая и не подумала убраться к себе в диспетчерскую. И повела она себя самым невероятным образом: обошла стол, присела на корточки рядом с креслом и принялась гладить руки лося. Тот покосился с ледяным презрением, но Лилию это не смутило.

– Гады, – сказала она с неожиданной страстной силой. – Гады, ненавижу мертвяков! Я вместе с тобой туда пойду, мы с тобой по стенкам размажем эту дрянь. Хорошо у вас в лесу, чисто – а у нас вот завелись паразиты, никак не очистимся, ненавижу...

Лицо лося чуть оттаяло. Лилия взяла его руку и прижала к своей груди.

– Веришь, что я – как ты? Вот послушай.

Тео поразился: лось улыбнулся бледной тенью улыбки.

– Ты – Хозяйка?

– Ну что ты, зверь дорогой, какая же я Хозяйка! Я из дома сбежала, у меня отчим полумертвый, а ты говоришь... Я просто живых очень люблю, а в городе сложно живым, тяжело, все полудохлые, то и дело норовят себя убить или других... Попроси господина капитана, чтоб мне остаться. Я с вами пойду, мы вместе будем драться.

Лось вопросительно взглянул на Тео.

– Конечно, пусть остается, – согласился Тео поспешно. Интересные задатки у девчонки, думал он. Мало кто может вот так с диким зверем. У лося же звериная суть была уже на подходе; двоесущные – создания непредсказуемые, как граната без чеки, в любой момент могут рвануть... а взбешенный лось не так уж безопаснее волка. Отчаянная девчонка. Неужели вправду Хозяйка?

А Лилия тем временем уже уселась на ручку кресла, перебирала лосю волосы. Зверь смотрел на нее искоса, но вполне дружелюбно, а она ворковала:

– Я вот все думаю – как это лось умудрился подружиться с собакой... Ты жил в доме у Хольвина, да? Я его видела пару раз, знаю, что он – посредник между городом и лесом в северной области и настоящий Хозяин, но не разговаривала с ним никогда... он твой друг?

– Да, – сказал лось.

– Вы в лесу познакомились, да?

– Нет, – сказал лось с улыбкой, похожей на человеческую ностальгическую улыбку. – Я сам пришел к его дому. Я был совсем маленьким, а попал в большую беду... и Хольвин меня приютил.

– Хочешь молока? – Лилия налила молока в пластиковый стаканчик.

– Хочу. Все любят молоко... даже самые храбрые хищники. И все любят, когда их гладят, потому что это напоминает детство... мать напоминает. Не знаю, как у людей, а для нас это серьезно... мне Хольвин тогда тоже молока предложил... когда было очень страшно и грустно.

Лось взял стакан и понюхал, потом отпил глоточек и поставил.

– Что-то не так? – спросила Лилия.

– Не знаю. Оно не пахнет живым и на вкус неживое. То было другое, – лось грустно улыбнулся.

– Расскажешь?

– Я не умею рассказывать долго. И лучше бы спать в эту ночь. Когда спишь – лучше слышно Рамона.

– Ну хотя бы коротко?

Тео вышел. Лось снова доверял людям, не стоило разрушать эту хрупкую, трудно устанавливаемую связь. Девочка должна войти в состав опергруппы; нужно сказать ее коллегам, чтоб справлялись без нее... ишь ты, диспетчерша! И дело намечается серьезное...

Хорошо бы только убедить высшее начальство, что убийство двоесущных для забавы – дело серьезное. Впрочем, лось намекнул на мертвяков – это повод. А ребята пусть пока отдыхают... что там у них за лосиная былина, однако?

Лосёнок

Локкер почти ничего не знал об этой старой вражде – он был слишком мал, чтобы родители посчитали необходимым посвящать его в такие дела. Читать следы он еще только учился, поэтому не придал полоскам содранной коры на сосне особого значения – это же не волк нацарапал. И не понимал, отчего мама тревожится.

Правда, ее тревога заставляла его и его сестричку Лорис замирать и настораживать уши, как только рядом хрустнет ветка – но это был не страх, это было послушание. В уши не попадало ничего интересного: птичьи голоса, далекое печальное пение русалок, мышиное шуршание, жужжание пчел и шмелей над кипреем. Кипрей густо зарос старое пожарище с обгорелым пнем, в который когда-то давно, когда он еще был деревом, ударила молния – получился малиновый такой сладкий островок в зеленом лесу... Дался же этим жужжучим наш кипрей, думал Локкер, объедая соцветия. Вкусно – но не сжевать бы пчелу. Еще ужалит в язык... Локкер не любил тех, кто жужжит и кусается. Хорошо еще, что прошло время слепней – они кусаются ужасно больно – а пчелы и шмели вроде бы не нападают без нужды. Они кровь не пьют. Они просто тоже любят кипрей, как и Локкер. Им тоже сладко.

А Лорис хотела купаться. Отрывалась от цветов, тыкала Локкера в бок безрогой головкой, взбрыкивала – она могла и не перекидываться, чтобы объяснить. Близнецы и так прекрасно понимали друг друга – с взгляда, с жеста. Жарко. Хочется к реке. Рядом же река. Ладно бы мама кормилась – кругом кипрей, заросли ивняка, славное местечко для завтрака – но ведь она почти не ест. Встанет – и слушает, встанет – и слушает. Что слушает?

Мамины мысли обычно текли где-то рядом с мыслями близнецов. Если хорошенько сосредоточиться и захотеть – услышишь, что мама думает, а если мама захочет быть услышанной – если испугалась или сердится – тогда ее голос внутри головы громок и отчетлив. А сейчас ничего не слышно, кроме тепла. Может, мама думает о папе? О взрослых делах, для которых близнецы еще малы?

Локкер задумался, пережевывая цветы. Сфукнул с носа комара. Жара, действительно. В реке хорошо, ни комаров, ничего. Переплыть на тот берег, там осинник, гонять в пятнашки с Лорис между деревьями, потом осиновых веточек пожевать – и можно снова искупаться. В воде комары не кусают...

Локкер размышлял, ощипывая яркие соцветия, а сам как-то автоматически переместился на край поляны, где самый солнцепек. Тут, на кромке леса, росла земляника, но Младшей Ипостаси Локкера щипать землянику было невкусно, а перекидываться днем мама не велела. Жаль... Кстати с Лорис поболтали бы.

Он пребывал в безмятежных ленивых раздумьях, когда случилось... беда случилась.

Локкер услышал все одновременно, оно просто обрушилось на его уши – тяжелый топот, фырканье, звук большого зверя, которому больше не надо красться, потому что он уже подкрался близко, всхрап Лорис и резкий мамин приказ, прогремевший в голове, как гром из облаков: "Бегите! От реки, к болоту!"

Близнецы не умели не слушаться. Но уже на бегу Локкер успел обернуться.

Это был громадный, темно-бурый, почти черный, страшный зверь, с мордой, как сон, от которого просыпаешься в ужасе – и он дрался с мамой, он замахивался лапой в когтях, как черные клинки. Еще пара таких же страшных, но поменьше, выламывались из ивняка маме навстречу.

Ноги легко перенесли Локкера через мертвое дерево в ошметках серой коры, ноги сами несли его к болоту. Голова не хотела, голова хотела к маме, у Локкера уже росли рога, ему хотелось сражаться, несмотря на дикий ужас, ему было страшнее за маму, чем за себя – но ноги были послушнее головы. Ноги принадлежали Младшей Ипостаси целиком, а головой пыталась командовать Старшая – напрасно.

Локкер был зверь сейчас. Зверь слушает тело.

Но вторая часть души, тем не менее, заставила его обернуться еще раз, когда он услышал внутри головы крик сестренки – в первый и в последний раз в жизни. И Локкер увидел, как Лорис споткнулась о то самое мертвое дерево, как покатилась кубарем, как зверь, пыльный, мохнатый, издающий мерзкие звуки, подскочил и ударил сестренку лапой по шее.

А то, что Локкер услышал, этот хруст костей и мокрый треск, было так нестерпимо для Старшей Ипостаси, что она провалилась на дно души, погасла, как лучинка, на которую дунешь, пропала из виду. И дала Локкеру бежать, просто бежать, бежать теперь без оглядки, выровнять дыхание, смотреть вперед, бежать...

От красного кипрея, на котором лежала маленькая голова Лорис, оторванная от шеи.

Локкер немного опомнился, когда копыта почувствовали, как помягчала почва. Разум возвратился, дал оглядеться, дал увидеть траву-белоус, скорченные елки, поросшие лишайниками, ржавые пни... Вдалеке трещала сорока, где-то кудахтали кикиморы, но кикиморы не имели к Локкеру никакого отношения – они не стали бы есть Локкера... или отрывать его голову... даже если бы он пришел к самому сердцу болота, где они варят туман в больших медных котлах. Под копытами похлюпывало. Там, внизу, под кочками, уж наверное, жило немало всякой странной на вид твари – но до нее Локкеру тоже не было никакого дела.

Когда идешь по болоту – нельзя останавливаться. Ноги перенесут тебя через любую топь – но если ты не замедляешь шаг. Локкер перешел на рысь с панического галопа. Он трусил по зыбкой грязи, вздрагивая шкурой; слезы катились из его глаз, оставляя на бархатной шерстке морды черные дорожки, из уголков глаз его слезы пили мошки, кусались во влажную кожу – но это было не так больно, как думать о Лорис.

У меня больше нет сестренки. Мы жили вместе всегда. Мы, оказывается, уже были такие взрослые, что начали слышать мысли друг друга. Мы были – как настоящее Стадо. Уже почти большие. Может быть, следующей весной у мамы даже появились бы новые детки. А теперь...

А мама велела бежать к болоту и не успела сказать, что делать дальше. Ждать ее на болоте? Или сюда должен прийти папа? Нет, вообще-то не должен, папа с Лайном, со старшим братом, обходит владения, раньше конца августа не появится – а сейчас еще только июнь... А вдруг?

А где ждать? Болото большое. Такое большое болото – а Локкер маленький. Ему плохо одному, ему невыносимо думать о Лорис, ему хочется к маме, ему хочется еще поесть – а тут только белоус, жесткий и острый, которым можно порезать губы, но нельзя наесться, и елки с черными сухими сучьями в плесени и лишайниках вместо коры. Ему жарко, кусаются комары и слепни, хочется пить, а пить воду из болота не хочется... Лорис рассказывала, что один лосенок пил из болота и проглотил пиявку. Бр-р!

При мысли о сестренке слезы потекли еще сильнее. И пить хотелось так, будто Локкер ел не сочный кипрей, а сухой песок. Он слишком долго бежал по жаре, слишком устал и перепугался. Локкер вздохнул, поискал, нашел бочажок с ржавой водой и все-таки выпил водички, стараясь не думать о пиявках.

Было вкусно. И стало чуть-чуть спокойнее.

И Локкер побрел вглубь трясины, не обращая внимания на крохотных полупрозрачных призрачных существ, шарахавшихся из-под его копыт...

Солнце потихоньку перевалило за полдень и начало клониться к вечеру, когда Локкер вышел к воде. Вода была стоячая, просачивалась снизу; на ней лежала ряска, по ней бегали букашки на тонких ножках. Букашек ловили стрекозы, красивые создания, блестящие на солнце, как кусочки слюды. На берегу водоема рос камыш. Локкер принялся его выдергивать.

Камыш – вкусная вещь. На болоте, если поискать, можно найти чудесное угощение, куда лучше, чем в лесу. На мордочке Локкера высохли слезы и мысли прояснились мало-помалу. Он даже начал думать, что вся ужасная беда, которая случилась утром, ему просто почудилась. Померещилась. От страха и от жары. Бывает. Говорят, на таких вот пожарищах, как то, где они с сестренкой и мамой собирали кипрей, живет полуденница – выглядывает, невидимая, из-за стволов, когда рядом пасутся лоси, хихикает, наводит обманные грезы, спутывает сон с явью...

А вдруг и вправду ничего не было, размышлял Локкер, похрустывая камышом. Полуденница навела чару – я и убежал. А теперь мама с Лорис меня разыскивают. Зовут, может быть. Волнуются... Надо будет попросить маму – пусть наговорит мне новые Солнечные слова сегодня вечером. Защиту от наваждений и обманов. А то страшно.

А может, мне тоже надо пойти их поискать, подумал Локкер. Сказать, что тут есть такое местечко – камыш, ряска... Уговорить маму пойти искупаться. Жарко до невозможности.

Старшая Ипостась Локкера улыбалась, когда он доел последний камышовый корешок и выпрямился. Но тут вдруг из ряски вытянулась серая рука с длинными костлявыми пальцами. Локкер инстинктивно шарахнулся назад – безобидные-то они безобидные, а вот поймает за ножку и утащит под воду! За рукой показалась голова – маленькое, сморщенное серое личико в бородавках, уши врастопырку, пучок мокрых жестких волос на макушке, как перышки на луковице. Осклабилась щербатым ртом, потянулась, будто погладить хочет – а руки длинные-предлинные:

– Лосеночек, лосеночек...

Локкер решительно направился прочь. Бессмысленные существа кикиморы, что им надо – непонятно, ведут они себя подозрительно. Одно дело – когда идешь в Стаде и видишь, как они поодаль расселись на мертвых деревьях над трясиной в тумане и что-то там себе зачерпывают руками, а другое – когда вот такая совсем рядом руки тянет, а мамы нет. Ну их.

Вдруг они все-таки кормятся чужой жизнью? Отбирают у заблудившихся лосят, кладут в свой котел для тумана... Мама, может, и не знает, но можно спросить у папы.

Локкер, не торопясь, выбрался из самых топких мест и побрел по кромке болота. Лес молчал, болото было пустынно, даже птицы не перекликались. Небо стало белесым от зноя – все попрятались, всем было жарко. Ноги сами вывели Локкера к реке – от нее веяло чудесной свежестью, тяжело оказалось удержаться.

Локкер влетел в воду с разбегу, фыркая и мыча от восторга. Вода была медленная, слоистая – холодная снизу, теплая поверху, она приняла лосенка нежно, весело, всех кусачих тварей смыла со шкурки, зной смыла, усталость, остатки страха... Локкер плыл и чувствовал, как русалки касаются шкурки ласковыми холодными пальчиками – но кто из лосей боится русалок! А им тоже жарко – не поют больше свои грустные песни и над водой не показываются. Боятся, что солнце их сожжет, и превратятся они в мокрые черные коряги в зеленой тине...

Удовольствие от купания было испорчено только одиночеством. Когда Локкер выбирался на берег и отряхивался, ему отчетливо показалось, что мама с сестренкой сейчас выйдут из леса к нему навстречу.

Не вышли.

И идти на ту поляну в горелых пнях, где рос кипрей, вдруг стало нестерпимо страшно.

Оттуда Локкер бежал полчаса. Туда брел, пока не начала спадать дневная жара. Ему ужасно хотелось, чтобы мама встретила его по дороге, чтобы идти на ту поляну было не надо.

Не встретила.

И еще только подходя к несчастному месту, Локкер услышал, как жужжат мухи. Много-много мух. Мухи-могильщики. Жужжат и пьют кровь.

Кровь Лорис.

Локкеру стало холодно, а глаза снова заломило от слез. Это была не полуденница. Это была правда. Лорис убили медведи. У лосих бывает много детей – иногда даже шесть или восемь – а вырастают двое-трое. Это все знают. Лосят убивают медведи, если летом, а зимой – волки, рысь может прыгнуть с дерева и сломать шею, а росомаха – подстеречь на лежке. Лосенок может попасть в непролазную топь или изрезать себе ножки ледяной коркой – и пропасть. Это понятно.

Но почему – Лорис? Она же не еда! Мы же ее любили!

А мама?

Локкер тихонько, подобравшись и насторожив уши, подошел ближе. Около мертвого дерева так и лежала голова Лорис, которую облепили мухи. Ее растерзанное тельце обнаружилось поодаль – кровавая мешанина внутренностей, обломки костей и клочья содранной шкурки.

Они ее прямо тут съели, подумал Локкер, содрогаясь. Медведи. Ненавижу медведей. Вырасту и буду их убивать. Буду большой, больше любого медведя, высокий, сильный, с рогами, как заостренные колья – и буду убивать всех медведей, каких встречу. Копытом в лоб – и пусть их самих мухи едят!

Мама! Мамочка!

Панический мысленный вопль Локкера был так громок и отчаян, что мама должна была услышать даже на краю болота. И отозваться – она всегда отзывалась, если ее звали испуганные лосята. Тем более – так перепуганные, как Локкер сейчас. Насмерть. Но мама молчала. Вечный поток ее мыслей, медленная теплая река рядом с душой Локкера, иссяк. Их больше не было.

Локкер перепрыгнул через ствол, отгораживающий поляну от леса.

Поляну освещал солнечный поток, в котором медленно плавали пылинки. Кипрей был смят, вбит в землю копытами и залит кровью – от ее ужасного ржавого запаха у Локкера пересохло во рту и голова стала тяжелой, будто его крохотные рожки превратились в железные брусья. На горелом пне целая куча мух ела что-то белое с красным. В стороне валялась какая-то жужжащая мухами темная груда.

Локкер не посмел подойти, чтобы рассмотреть. Он и так все понял. Ему не хотелось подробностей.

Он, все-таки совсем еще маленький лосенок, остался в лесу один, совсем один, без мамы, без сестренки, без Стада – а папа со старшим братом так далеко, что никто бы не смог до них докричаться.

И здесь живут медведи, которые убивают лосей. И если Локкер им попадется...

То папа, вернувшись в начале осени, совсем никого не найдет. Как маленький лосенок сможет выжить в лесу один? В лесу, где все-все против него... даже мухи...

Хуже всего стало, когда на лес начали спускаться сумерки.

Солнце склонилось к земле, за деревья; протянулись длинные черные тени, посвежело. Дневные существа прятались по своим жилищам, чтобы не встречать ночь под открытым небом, только птицы распелись – время светлых ночей, птичьих концертов. Но что Локкеру до птиц?

Птицы не боятся тварей из Сумерек. Чего бояться птице? Вспорхнула и полетела. И от медведя улетела, и от волка... А что тебе делать, если ты лосенок?

Мамочка бы перекинулась и близнецам бы позволила. Развела бы костер, они бы легли к ней на колени с двух сторон. Она бы благословила их на ночь, прочла бы древнее заклинание лосей против Сумеречных существ: «Крадущемуся в ночи – нет крови и плоти у этого огня. Отец, охрани огонь, Мать, защити детей». А потом еще перебирала бы их волосы, рассказывала бы сказки, пока близнецы не заснут...

А теперь... Локкер не сможет разжечь костер – огнива у него нет, а перекинуться днем, чтоб поискать трут и кусочки кремня, было страшно. И сейчас перекидываться страшно. Старшей Ипостаси не место в момент опасности: она бегает медленнее, реагирует медленнее, она физически слабее... Старшая Ипостась – для бесед, для любви, для песен и сказок. Для покоя. Для боя – Младшая.

Локкер брел по темнеющему лесу, а в голове крутились ужасные истории, которые рассказывали старшие лосята у костра в зимние ночи, когда несколько семей сбивались в Стадо. Про ночных кровопийц, которые выпускают из земли длинные жала и втыкают их в ноги заблудившимся неудачникам. Про деревья-удавки, которые днем деревья как деревья, а как стемнеет, хватают ветвями за шею, душат и утаскивают в дупла. Про Глаза, которые высасывают душу, если в них посмотришь. И про Зеленого, у которого ни вида, ни формы, но который самый страшный и главный на свете и про которого и думать-то в сумерки опасно.

А думалось, как назло. Локкер опять начал тихонько плакать. Он думал, как ужасно больно бывает, когда тебя едят. И как потом наступает Пустота и Темень, что бы взрослые ни говорили о Высших Кругах, на которые уйдет твоя Старшая Ипостась, сбросив звериную плоть.

А между деревьями в мутной белесой мгле плыли неживые синие огоньки. Болота были совсем рядом; болотные твари засветили фонарики, блуждали по лесу, искали, кого бы заманить в трясину. Ну их совсем.

Локкер лег под куст, поджав ноги под живот. В уши лезли страшные шорохи Потемок. Локкер тряс ушами, чтобы их вытрясти и заснуть, но они лезли снова. Локкер думал, что он вот не видит в Сумерках, а хищные существа, для которых темнота – это дом родной, отлично видят. Видят его под кустом, как он шевелит ушами и пытается заснуть, а сами думают, какой он вкусный лосенок. Вот заснет – и съедим. Он и не проснется – так и уйдет в Пустоту во сне. И не сможет ни бодаться, ни бить копытами, чтобы защититься. Хороший получится ужин.

С этими мыслями Локкер встал.

Лучше идти, подумал он. Все равно, куда. Идти не так страшно, как лежать. Может, встречу лосей. Если знакомые, они меня примут, пока папа не вернется. А если незнакомые – вдруг согласятся, чтобы я поспал около их костра. А днем я уйду.

И потер мокрую от слез мордочку об переднее колено.

Потом он брел, куда глаза глядят. Глазам было плохо видно в полумраке, но потом взошла луна, Волчье Солнце, как говорила мама. В ее призрачном голубоватом свете Локкер разглядел, как ползет между стволов туман, как вихрится и сворачивается в бледные фигуры с мутными черепами вместо голов, с черными провалами ртов и глазниц. От туманных сущностей вреда не бывает. Они не едят лосят. Они только мерзко выглядят.

Локкеру вдруг показалось, что сверху кто-то тихонько дышит. Он содрогнулся всем телом, поднял голову – и увидел Глаза в черном переплетении веток. Глаза были желтые и злые, в них горели жестокость и голод. Они не хотели вытягивать из Локкера душу. У них был рот, полный клыков, которого Локкер не видел в темноте – и они хотели съесть Локкера этим ртом.

И усталая тоска вдруг сменилась в душе лосенка приступом внезапной отваги. Он уперся в землю, втянул шею в плечи, и, исподлобья глядя вверх, крикнул мысленно: «Ну, прыгай! У меня рога! Я тебя рогами!»

Глаза сощурились и погасли.

Локкер развернулся и бросился бежать.

Он дважды оступался и падал, ушибаясь о корни, а один раз налетел на ствол дерева плечом и расшиб кость до острой боли. Бежать во весь дух ночью было неудобно и страшно, но Глаза могли и передумать, спрыгнуть с дерева и погнаться следом. И Локкер бежал, пока вдруг не выскочил на открытое пространство.

Лес кончился.

Локкер стоял у дороги, покрытой асфальтом и затянутой туманом. За дорогой расстелилось широкое поле, над которым туман стоял, как медленная вода. А вдалеке из тумана вырастал Дом.

Здесь, на открытом месте, было гораздо светлее – и Локкер все хорошо рассмотрел. На острых башнях Дома горел лунный свет. Два окна наверху, под самой крышей, были ярко освещены. Дом ограждала высокая зубчатая стена, наполовину утонувшая в тумане, а на стене горели желтые фонари, и туман вокруг них казался желтым и густым.

Мама показывала Локкеру человеческое жилье, которого надо остерегаться. Люди убивают лосей и едят, а из шкур делают одежду. Люди даже отрезают лосям головы и прибивают на стены своих жилищ: думают, что это красиво – жить среди смерти. Но это был не обычный человеческий Дом. Локкер знал, что люди живут километрах, самое меньшее, в пятидесяти отсюда, за железной дорогой, а здесь – безлюдные места и ездят только их машины.

Значит, Дом принадлежит кому-то из Хозяев. Из посредников или лесников. А Хозяева никогда не едят лосят. Так говорил папа, а папа много знает про все вокруг. Из людей только Хозяева иногда могут прийти на помощь, говорил он. Хозяева в отличие от других людей еще не забыли, что они, как и все живое, родом из леса – а потому могут слышать призывы звериных душ. Общество таких, как мы, доставляет им удовольствие.

Иногда двоесущные становятся Хозяевам слугами или друзьями, говорил он. Локкер вспомнил все очень точно.

Он осторожно перешел шоссе, вздрагивая от стука собственных копыт об асфальт, и решительно направился к Дому. Он долго брел через поле и остановился только, когда услышал, как из-за стены заходятся лаем сторожевые собаки.

Локкер не знал, едят ли собаки лосят. На всякий случай следовало представить себе, что едят. Он решил постоять немного тут и посмотреть, что будет дальше.

Если они выскочат из ворот, думал он, я убегу к лесу. Собаки не живут в лесу, они не пойдут туда за мной. А убегу я очень даже просто.

Я быстро бегаю.

Стая так яростно лаяла и скакала на ворота, что оторвала Хольвина от монографии по психологии кошачьих, которую он читал. Он с досадой отложил книгу в сторону, встал с кресла и прислушался к собственной интуиции насчет происходящего за оградой. И тут же понял, что нет там никакого врага, никакой сумеречной сущности, а есть только маленькое живое существо с горячей кровью, не смеющее подойти близко.

Хольвин усмехнулся. Городская Стая... Казенный особняк, бывшая графская усадьба, громадный, как рыцарский замок, достался Хольвину по наследству от пожилого посредника, покинувшего мир сей всего пару месяцев назад. Переезжая сюда, новый владелец взял с собой Стаю, жившую при его городском доме – Хольвин воспитывал щенков для Службы Безопасности и для жандармерии – и теперь избалованные городские псы нервничают от близости леса. От Урлинга здесь осталась только кошка, но ей нет дела до таких пустяков, как лесные зверушки, перешедшие шоссе в страхе или от голода.

Я тоже – избалованное городское существо, подумал Хольвин. Но интересно, кто это сюда забрел. Пойти взглянуть...

В дверь кабинета поскреблись.

– Войди, войди, можно, – сказал Хольвин, улыбаясь.

Вошел Джейсор, его телохранитель и старый друг, любимый пес, которому позволялось бродить по дому. В Старшей Ипостаси он выглядел, как коренастый, крепко сбитый парень лет двадцати пяти, темноглазый, с обветренным остроносым лицом – в настоящий момент напряженным и озабоченным. Очень разумное и нервное лицо – не показывая клыков, с прикрытыми волосами кончиками подвижных ушей, Джейсор даже, пожалуй, сошел бы за человека.

– Слышь, Хозяин, – сказал он, подходя, – там, у ворот, зверь. Ребята волнуются. Трезор говорит – лось. Что такое – лось? Ты б сходил, а?

Хольвин трепанул его по спине и кивнул.

– Выйду, выйду. Лось, говоришь?

– Мне – с тобой? – спросил Джейсор, заглядывая Хозяину в глаза. – Опасный, небось, этот лось, а?

– Нет. Иди к ребятам. Скажи – пусть успокоятся.

Джейсор вздохнул и выскочил за дверь тем упругим деловитым полубегом, каким передвигаются все служебные собаки, отосланные по делу. Гам и лай во дворе смолкли через минуту.

Хольвин спустился по лестнице. Кошка лежала на тумбе средней площадки, щурясь, мельком взглянула на него и принялась вылизывать переднюю лапу между пальцами. Ее и вправду нимало не занимала вся эта суматоха. Хольвин походя погладил ее по спине, кошка сделала вид, что не обратила внимания.

Хольвин спустился во двор. Стая сидела и лежала на брусчатке, тряся языками, нервно позевывая и хахая. Щенки вскочили на ноги при его приближении, взрослые псы только повернули морды – Хольвин жестом приказал всем лежать, и Стая легла, тревожно и настороженно, едва касаясь брусчатки животами.

Хольвин вышел за ворота.

Забавная фигурка ростом с теленка, но гораздо милее, исполненная детской неуклюжей грации, замерла по колено в тумане шагах в семидесяти от ограды. Вся поза лосенка говорила о том, что он готов удрать в любую секунду – он стриг ушами, напрягся, искоса, как все, кто питается растениями, разглядывая подходящего.

Темные влажные глаза лосенка поблескивали в лунном свете агатами.

Хольвин был тронут.

– Лапушка, – сорвалось у него с языка само собой. – Иди сюда, иди, никто тебя не обидит. Не бойся.

Слова он сопроводил волной живого тепла, понятного всем двоесущным. Посыл этот отразился душой лосенка, Хольвин понял его страх, горе, усталость, ужасное для детеныша одиночество и отвагу отчаянья. Протянул руку – и лосенок, переступив тонкими ножками, подошел поближе, еще поближе – и ткнулся в ладонь Хозяина влажным бархатным носом.

Хольвин уговаривал его несколько минут. Собаки тебя не обидят, они просто удивились, растерялись, они никогда не видели лосей, вплетал Хольвин в струйки тепла, почесывая лосенка по холке с гривкой длинных жестких волос. Лосенок заглядывал в лицо вопросительно, недоверчиво – как это не видели, лосей все видели, лосей все знают, даже белки и зайцы, а уж собаки и подавно. Собаки лают, когда злятся. Нет, малыш, собаки никогда не были в лесу, не видели лесных зверей, думали, ты большой, страшный, хотели меня защищать, приготовились драться с ужасной тварью, улыбался Хольвин – и лосенок мало-помалу поверил. Побрел за Хольвином к воротам, правда, настороженно и тревожно, фыркая и шевеля ушами, медленно – но побрел. Хольвин так и шел рядом с ним, положив руку на его шею.

Потом было длинное опасное путешествие через двор. Псы поскуливали, посвистывали от волнения, капали на брусчатку слюной с высунутых языков, кто-то из молодых даже брехнул раз-другой – и лосенок вздрогнул всем телом, а Хольвин крикнул вслух и подчеркнуто строго, больше для лосенка, чем для щенка:

– Фу! Лежать!

Щенок пристыженно лег, а лосенок чуть успокоился и прошел еще десять шагов – до парадного входа в дом. Замялся перед лестницей, потом легко, в три скачка, взлетел на площадку и взглянул на Хольвина выжидающе.

– Молодец, молодец, – восхищенно сказал Хольвин, вспоминая свой давний детский восторг, который испытал, впервые увидев щенка. Сейчас Хозяин вновь ощущал нечто подобное. Их реакции непосредственны, думал Хольвин, их души чисты, они откровенны... их детеныши совершенно очаровательны.

К людям ничего из вышесказанного не подходит.

Хольвин думал, что лосенка может перепугать кошка, устроившаяся на лестнице, но кошка исчезла. Хольвин и лосенок без помех вошли сквозь широченную дверь в приемную – большой круглый зал с высоким сводом, где горел камин, а на полу лежал шерстяной ковер.

Лосенок потянулся к огню и лег. Хольвин присел рядом на корточки.

– Ты ведь уже большой, да? – спросил он, гладя лосенка по спине. – Ты знаешь Закон?

Лосенок смотрел влажно и серьезно, но ничего не предпринимал.

– Ты ведь умеешь перекидываться? – спросил Хольвин, добавляя в голос тепла. – Тебя мама учила перекидываться? Да?

Лосенок молчал и вздыхал. Хольвин подумал, что его усталость и страх так сильны, что Младшая Ипостась просто не выпустит Старшую. Ну что ж... еще успеется.

– Ты, наверное, любишь молоко? – сказал Хольвин, вставая. – Хочешь молока? Я принесу.

Лосенок снова вздохнул и стал смотреть в огонь. Надо дать ему опомниться, подумал Хольвин. Пусть передохнет. Огонь для лесных зверей – первая и последняя защита, так пусть малыш, наконец, почувствует себя в безопасности.

И Хозяин вышел, справиться у Вальмы, старой доброй беспородной суки, готовящей собакам еду, есть ли в доме молоко в достаточном количестве, чтобы напоить лосенка.

Локкер лежал на мягком, как чья-то шкура, в цветных пятнах. Рядом горел огонь – в специальной пещерке, выложенной ровными гладкими камнями. От огня хорошо пахло горящим деревом и дымом. В Доме было почти тихо – и Локкер раздумывал о здешних незнакомых звуках.

Во дворе бегали собаки – через окно было очень хорошо слышно, как они там чешутся, топают и все такое. Теперь они уже не обидят Локкера даже по секрету от Хозяина – Хозяин дверь закрыл, чтобы они не зашли. Правильно. Мало ли, что у них на уме...

Трещали дрова. Локкер загляделся на странную штуку – черная, глянцевая, большая, как ствол старого дерева, на ней – блестящий круг, как луна. На круге – три черных уса, растут из середины, и один тихонечко пошевеливается – дрыг, дрыг, дрыг... А откуда-то изнутри этой штуковины стучат тоненькие молоточки – цык-так, цык-так, а между стуками что-то тихонечко позванивает. Интересный предмет, шумит больше, чем иное живое существо, да еще так разнообразно – а ведь только Хозяин, наверное, знает, что он значит...

А тут еще ус дрыгнул – и внутри зазвенело тоненько, динь-дили-динь, бим-мм, бим-мм! Локкер чуть не подскочил – но ничего не шевелилось, только звенело, и он снова лег в тепло, поближе к пещерке для костра. Все в порядке. Какое-то развлечение для Хозяина – слушает, наверное, как оно звенит и цыкает. Приятно, если знать, что безопасно. Успокаивает и в сон клонит.

Пришел Хозяин, принес ведро с молоком. Поставил рядом.

– Попей и отдыхай, ладно?

Ладно. Локкер коснулся носом его руки. Приятно – от его тепла носу щекотно, а если он гладит, то щекочет шерстинки по хребту. Хорошо. Ты сильный и добрый, я понял.

Я тебе нравлюсь.

Но перекидываться не буду пока, ладно? Я тебя не боюсь, нет, но у тебя в доме живут... всякие разные. Я пока побуду так, на всякий случай.

Локкер сунул мордочку в ведро и стал пить молоко. Вообще-то, уже не очень свежее – наверное, на холоде у них стояло, чтобы не скисло – но вкусно. Локкер уже сто лет молока не пил. Пусть даже старое и холодное – все равно вещь!

Хозяин на него посмотрел – взгляд по шкуре прошел, как прохладный ветерок – и сказал:

– Ты, наверное, оставайся на ночь прямо здесь. Тебе тут нравится?

Локкер облизал молоко с губ и кивнул.

– Спи, если хочешь спать, – сказал Хозяин. – Я припоминаю, что вы, лоси, звери дневные?

Локкер кивнул еще раз. И посмотрел на ведро – молоко там еще осталось.

– Пей и спи, – сказал Хозяин. – Все устроится.

И ушел. Если бы Локкер еще не был таким усталым...

Он допил молоко и снова лег около огня. В пещерке горели толстые бревна, березовые – кора на них закрутилась в трубочки и рассыпалась, а им самим еще целую ночь догорать. От огня волнами шло тепло, грело бок. Локкер задремал – но вдруг услышал шорох живого существа.

Еле-еле слышный. А потом – как об подоконник ударились мягкие лапы.

Локкер вскочил. На подоконнике стояла большая рысь и смотрела на него. У нее были желтые глаза, как у той, в лесу.

Младшая Ипостась не может кричать и звать на помощь. Она может только драться. И Локкер, дрожа от усталости и смертной обиды – и здесь враги – набычился и нацелился рожками.

А рысь прыгнула с подоконника и очень красиво, прямо в полете, перекинулась, приземлившись уже на человеческие ноги. И Локкер первый раз в жизни увидел Старшую Ипостась страшных лесных Глаз – совсем молодая тетенька, вся в пятнистом меху, в кожаных шнурках с меховыми шариками, волосы с двух сторон закручены в рысьи кисточки. Глаза по-прежнему большие, желтые, раскосые – но лицо совсем не злое. И грустно улыбается.

Никто-никто из хищных зверей не нападет в Старшей Ипостаси. Локкер выпрямился, посмотрел на рысь с усталым удивлением, а она мягко подошла поближе.

– Храбрый лосенок, – сказала тихонько и нежно. – Ты бы меня победил, храбрый зверь. Ты молодец, кто не боится – тот имеет право жить...

Ее тон вдруг так ярко напомнил Локкеру маму, что Старшая Ипостась сама собой сменила Младшую – телу только и осталось, что подчиниться. И Локкер обхватил себя руками за плечи и отодвинулся, потому что хотелось ткнуться лицом ей в живот и заплакать.

А рысь присела рядом на корточки, сказала почти что маминым голосом:

– Меня зовут Манефа, маленький зверь. Теперь я буду тебя защищать. У меня котята были... помладше тебя... а теперь вот никого нет...

И Локкер не выдержал. Он все-таки обнял ее за шею и заплакал. И сказал:

– Тетя Манефа, у меня маму и сестричку медведи съели... а я – Локкер...

А она тыкалась носом ему в ухо и урчала – тепло, щекотно и совсем не страшно.

Хольвин слышал их голоса из приемной, сидя у себя в кабинете и пытаясь разыскать какую-нибудь дельную информацию о лосях в ветеринарном справочнике лесных копытных животных. Он уже собирался попросить какую-нибудь пожилую добрую суку присмотреть за малышом. Услыхав, что делает кошка, сперва здорово перепугался за малыша и хотел вмешаться, но потом передумал.

Кошки, если хотят ухаживать за детьми – чудесные мамаши. Вне зависимости от того, кто ребенок – котенок или птенец. Или вот лосенок, например. Слава Небесам, сиротку пристроили.

Пока кошка вылизывала и успокаивала лосенка в гостиной, рассказывая ему те сказки, которые кошки испокон веку рассказывают своим детенышам, и которые так поражали лосенка, что он не мог уснуть и слушал, невзирая на усталость, стая во дворе все никак не могла угомониться.

Щенки принюхивались к лосиным следам, втискивая носы между каменных плит и раздувая пыль в разные стороны. Псы постарше бегали туда-сюда вдоль ограды, втягивая тревожные запахи лесного тумана и холодного ветра – опасались, как бы еще какой зверь сюда не пришел. Только старик Трезор, вожак Стаи, и телохранители Хольвина, Джейсор и Крафт, не участвовали в общей суматохе, развалившись на газоне у парадного входа и наблюдая за упражнениями молодежи.

К ним время от времени подсовывались щенки – поделиться результатами исследований. Локкер слышал их голоса.

– Дед, а он хищный!

– Ну с чего ты взял? Нюхай хорошо.

– Я нюхал. Кровью пахнет.

– Охламон. Нюхай еще. Нюхай и думай.

Щенок мотал головой, выкусывал блоху и плелся назад. Его компания стучала когтями по брусчатке, трясла языками, обменивалась мыслями:

– Ну ничего уже не вынюхаешь! Все затоптали, гады...

– И кошка проходила... и Хозяин...

– Это не тем мясом пахнет, которое он ел. Это он по нему ходил – по мясу. Или – по крови.

– С ума сойти...

– Столько запахов притащил – шерсть дыбом встает... У тебя тоже встает?

– Встает.

– Ну вот...

– Не пихайся, я тебя съем!

– Только попробуй... Рр-р-р!

А небо тем временем уже начинало белесо светлеть. На востоке загорелась заря, голубые огни потускнели. Окно в кабинете Хольвина давно погасло, и большая часть обитателей дома тоже легла спать. Не спали лишь сторожа, и еще кое-кому из младших в стае не спалось от приступов жестокого любопытства.

Собаки вообще существа любопытные.

Локкер проснулся поздно и долго не мог понять, где это он находится. Он никогда раньше не ночевал под крышей – на лес было совсем не похоже.

В высокие окна ярко светило солнце – на мохнатое-пятнистое, которое тетя Манефа, добрая рысь, называла «ковер». Огонь догорел; в пещерке для костра лежал один пепел. Рядом никого не было.

Локкер встал, перекинулся на всякий случай и пошел к двери.

Дверь оказалась незапертой – открылась, когда Локкер толкнул ее головой. На лестнице тетя Манефа тоже не обнаружилась, пришлось спускаться одному. Внизу Локкер остановился.

Та дверь, в которую его вчера провел Хозяин, была закрыта – Локкер слышал, как за ней по камням бегают собаки. Зато в конце длинного коридора оказалась еще одна дверь, раскрытая, в приятное место, похожее на лес. И собак там не было.

Славно.

Локкер вышел туда, где под ветром шуршали листья и чирикали птицы. Местечко оказалось забавное. Деревья здесь росли какие-то незнакомые; много ярких цветов цвело между большими камнями, как на болотных кочках – и цветы были вроде бы ненастоящие. Травка оказалась коротенькая и мягкая, тоже какая-то ненастоящая, смешная травка, хоть на вкус ее пробуй.

Около двери, ведущей в дом, лежала большая куча сухой травы – мама называла это «сеном». Такие кучи лоси иногда видели на лугах неподалеку от деревень. Если очень голодно – даже съедобно. Иногда зимой лосята шалили – заметив в «сене» сухую ветку, вытаскивали ее оттуда, разбрасывая кучу в стороны. Мама сердилась, говорила: это люди себе собирают, им нужно, а вы балуетесь. Вам что, есть нечего? А Лорис кричала: «Нигде нет листиков, а эта с листиками! Мы хотим с листиками!», – и Локкер поддакивал.

От воспоминаний было сначала смешно, а потом грустно и захотелось плакать. Локкер печально обошел кучу «сена» кругом – веток было не видать. Поиск веток навел на мысли о еде, и Локкер подумал, что хорошо бы перекусить. Он попробовал на вкус цветы – может, сладкие, как кипрей, или сочные и горчат, как одуванчики – но оказалось, что трава травой, ничего особенного. Локкер подумал, что Хозяин держит тут такие цветы не для еды, а смотреть.

Локкер подошел к дереву. Дерево было невысокое и раскидистое. Локкер понюхал серебристо-зеленые мягкие листья и отломил веточку на пробу. Вот это было да! Один восторг, а не завтрак.

Локкер вздохнул и принялся, не торопясь, кормиться. Он успел съесть не так уж много – во всяком случае, не столько, чтобы наесться – как вдруг у него под самым ухом залаяли так, что он подскочил.

Громадный черный пес, впрочем, не собирался нападать – он перекинулся, став хмурым дядькой в грубой мохнатой куртке, мохнатых штанах и мокасинах. Локкер посмотрел на него – и тоже перекинулся, из вежливости.

Но пес не перестал сердиться.

– Ты чего это делаешь?! – прорычал он раздраженно. – Ты почему яблоню портишь, зараза рогатая?

Локкер растерялся.

– А это не едят? – спросил он виновато.

– Тебе козы сена принесли! – рявкнул пес. – Своего, между прочим. А ты тут деревья ломаешь!

У Локкера даже слезы на глаза навернулись. Ему было стыдно и невозможно сказать, что сено-то он летом и не ест – не любит траву, да еще и сухую. Получается, что его приютили, а он тут все делает не так... козы же не виноваты, что не знают про сено. Они же сами его едят постоянно, а с лесными зверями никогда не встречались. Им – что лоси, что олени, что – вообще коровы...

Пес хотел еще что-то сказать, но между ним и лосёнком вдруг ниоткуда возникла Манефа и выручила Локкера из беды.

– С чего это ты решаешь, что моему сыну можно, а что нельзя? – сказала она очень тихо, щурясь – и это почему-то было очень страшно. – Оставь его в покое. Пусть лосёнок кормится. Чем захочет. Ты понял?

Пес зарычал, оскалив страшные белые клыки, которые ничуть не изменились при смене Ипостасей.

– Кошка! А тебе какое дело?

Манефа стремительно махнула рукой – и на носу пса осталась крохотная красная точка. Он схватился за нос и гавкнул возмущённо и обиженно:

– Ты что, Манефа? Больно же!

Манефа облизнула коготь:

– Ты наказан. За то, что цепляешься к маленьким. А сено это пусть козы сами едят. Можно подумать, я не видела, как они яблони обдирали, пока сад без присмотра стоял! Ты что, не помнишь, как новые деревца Хольвин покупал в деревне?

– Кошачьи дети, – буркнул пес хмуро, отпустил нос и почесал в затылке.

– Козы мне не дети, – фыркнула Манефа.

– Простите, – робко сказал Локкер, высовываясь из-за её спины. – Я не знал, что яблоню есть нельзя. Она вкусная...

Он ожидал, что пес рассердится еще больше, но тот отчего-то расхохотался, а за ним рассмеялась и Манефа. Локкер сконфузился вконец.

– Ну да! – гавкнул пес, все еще смеясь. – Козы, небось, тоже думают, что она вкусная, рогатое племя! Ладно уж, пусть – на первый раз. Сказать Хольвину, чтоб сад закрывал…

И ушел туда, на каменный двор, оставив Локкера и Манефу одних.

Манефа угрожающе занесла руку – и Локкер зажмурился: думал, она и его сейчас кольнёт когтем в нос, чтоб не портил деревьев. Но кошка чуть-чуть шлёпнула его по лбу тёплой мягкой ладонью:

– Эх, ты, простофиля, – сказала она ласково. – Псу позволил собой командовать! Вот так его надо было – шлёпнуть по дурной голове, чтоб знал, как в чужие дела лезть.

– Я так не умею, – печально сознался Локкер.

– А тут у тебя что растёт, когда ты в Младшем Облике? – рассмеялась Манефа, потрепав его по голове. – Рога или нет? Меня ты чем хотел забодать? Вот и им покажи, чтобы не смели командовать лесным зверем. Ты же сильный, ты страшный – никого не бойся. И не огорчайся. Я тебе завтрак принесла. Как чувствовала, что псы всё перепутают. Не перекидывайся – там человеческая еда.

Локкер улыбнулся, все еще чуть-чуть конфузясь, и кивнул.

И Хольвин тоже улыбался, глядя на них в окно: ну вот, Манефа не уйдёт. Теперь уже точно не уйдёт: у неё появилась забота.

Кошки – лучшие мамаши, в том числе – и приёмные.

Посредник

Локкер очнулся от тревожного сна.

Серый и мутный предутренний свет сочился в окно, прикрытое зеленой шторой, и всю комнатушку красил в зеленое – только не в такое, как трава, а в болезненную зелень лишайников на сухой ели. За окном слабо урчал едва проснувшийся город. В комнатушке было тепло и душно; на диване прикорнула Лилия, молоденькая Хозяйка, не знающая, что она – Хозяйка, смешное существо, взлохмаченное, глазастое и на тоненьких ножках, как олененок. Тео не было. Нехорошо.

Не то чтобы Локкеру особенно хотелось видеть Тео. Конечно, он живой – других в Службе Безопасности быть и не может – и даже время от времени от него шло настоящее тепло... но он был слишком нервный и жестокий для Хозяина. Слишком нацелен на уничтожение, сильнее, чем на сохранение жизни – такие вещи здорово чувствуются. Будто важнее уничтожить банду мертвяков, устроивших где-то там незаконный притон, чем спасти Рамона. Неприятно. Но...

Он знает город. И все-таки, с оговорками, но – друг.

Локкер тронул Лилию за плечо.

Она просыпалась слишком долго, жмурилась, зевала и терла глаза кулаками. Потом стащила со спинки дивана китель, с трудом попала в рукава и сказала:

– Ну и мятая же я! Ужас... Псиной пахну, да?

– Ты сейчас пахнешь приятнее, чем вчера, – сказал Локкер. – Мы химии не любим. А псина – нормальный запах. Рамон, к примеру, всегда так пахнет.

Лилия прыснула.

– Хорошо, что у тебя на лице нет краски, – сказал Локкер. – Я видел человеческих женщин, у которых на лице, как у горных коз перед боем – слой грязи, только разноцветной и пахнет неживым. Зачем себя раскрашивать?

Лилия уже хохотала, уткнувшись носом в ладони. Потом подняла на Локкера веселые, совсем не сонные глаза.

– Пойдем кофе пить.

– Давай Тео найдем, – сказал Локкер. – Еда потом. Сначала узнаем, приехал ли Хольвин.

Ему очень хотелось видеть Хольвина. Подойти, положить голову на плечо, сказать, что все еще исправится, почувствовать себя в команде... Лилия неопределенно покрутила рукой в воздухе.

– Рано еще. Хольвин же за городом живет...

– У него машина. Она ездит быстро.

– Ладно, пойдем.

Вышли из комнаты отдыха. Прошли по длинному тусклому коридору, где Локкеру не нравилось и где сновали туда-сюда неприятные люди, которые кого-то разыскивали. Потом Лилия открыла дверь, и за дверью оказался крохотный закуток с жалюзи на узком окне, со столом для компьютера и грязным потеком на стене и части потолка. У компьютера обнаружился Тео с усталой и сосредоточенной миной. Может быть, он не спал или чуть-чуть подремал в компьютерном кресле.

– Хольвин еще не приехал? – спросил Локкер.

– Звонил, – сказал Тео. – Он как всегда. Ничего не объяснил, злится, раздражается. Сказал, что задержится... Лось, тебе Рамон снился?

– Да. Он жив, но ранен, – сказал Локкер, вспоминая, видел ли хоть раз Хольвина злым или раздраженным. Как всегда?

– Хорошо бы успеть до вечера. Иди сюда.

Локкер подошел. Лилия просунулась к нему подмышку, чтобы тоже видеть. Тео развернул к ним монитор.

– Вот карта Северного Района. Это тебе говорит что-нибудь?

Локкер внимательно посмотрел на экран, на кубики и брусочки, подписанные цифрами, на полоски с названиями улиц – и кивнул.

– Да. Это карта. Это город. Дома. Я понимаю. Мне Рамон рассказывал.

Тео вздохнул.

– Эх... я же не об этом. Ты можешь прикинуть по карте, где может находиться место... ну, то место, которое тебе снится?

Локкер удивился.

– Рамон же совсем не так это видел, – пояснил он терпеливо. – Он же видел все настоящее. Дома настоящие. Кусты акации. Стену, такую красную, грязную. Железную будку, на которой рожицы нарисованы. Он там все нюхал. Если попросить какую-нибудь собаку понюхать – я могу сравнить, что она скажет и что Рамон думал...

Тео снова вздохнул и почесал голову двумя руками. Локкер почувствовал, что у человека от долгого сидения и рассматривания все тело затекло – и Тео тут же непроизвольно потянулся.

– Ты устал, – сказал Локкер сочувственно.

– Наплевать, – буркнул Тео мрачно. – Я просто счастлив, что нам теперь, не знаю, сколько времени кататься по району и разыскивать эту твою стену с рожицами, грязную будку и дурацкую акацию. Шик-модерн! На это месяц уйдет!

– Это на будке были рожицы, – сказал Локкер убито.

– Один черт, – Тео махнул рукой. – Лилия, ну что ты тут торчишь? Хоть бы кофе принесла и плюшку какую-нибудь рабочему человеку.

И пустил по столу несколько монет. Лилия их поймала и ушла, а Тео снова вперился в экран и глубоко задумался. Локкер примостился на обшарпанном стуле рядом, стараясь не шуметь и не мешать ему думать.

Локкера ситуация тоже не радовала. Когда он шел в город, к сослуживцам Рамона, то представлял это совсем иначе: все будет в порядке, стоит лишь описать место, где твари держат взаперти его друга. Лосю ведь надо только сказать: «На восточном краю оврага, там, где коряга похожа на горбатую кикимору» или «На берегу в ельнике, рядом со старым пожарищем»– и он сразу поймет, какое место ты имеешь в виду. А тут – не живой мир, а сотни и сотни одинаковых серых домов, грязных стен, размалеванных железных будок, чахлых акаций...

Когда Тео и Лилия пили кофе, горький отвар со странным запахом, Локкер жевал пирожок с грибами, прекрасно пахнущий почти настоящим лесом, и пытался не впасть в отчаяние. Но получалось плохо.

Особенно плохо стало, когда собрались ликвидаторы и принялись спорить. Названия улиц и районов города Локкеру ничего не говорили, а люди, обсуждавшие с Тео план будущих действий, ему совсем не нравились. В них не было даже той малой тени Хозяина, которая чувствовалась в Тео, они бесцеремонно глазели на Локкера, громко говорили – и от двоих пахло тлеющим ядом.

Рамон когда-то Локкеру говорил, что люди из Службы Безопасности не должны оглушать себя наркотическими веществами, потому что это – самый верный путь постепенно убить душу. Но этот запрет, похоже, соблюдался не всеми. Если бы не Лилия, притулившаяся рядом и поглаживающая его руку, Локкеру было бы совсем плохо, но Лилию никто не слушал.

Грохот города за окнами уже давно слился в один тупой угрожающий гул. Локкеру казалось, что он так притерпелся к этим звукам, что не отличает один от другого – но вдруг из этой вязкой звуковой каши ярко выделился шум знакомых колес и гул знакомого мотора, и скрип тормозов одного-единственного автомобиля на свете.

Локкер встал, и на него все посмотрели.

– Приехал Хольвин, – сказал Локкер. – Я пойду к нему.

– Откуда ты знаешь? – спросил рыжий кудлатый ликвидатор.

Лучше бы Тео обсуждал положение с собаками, а не с людьми, подумал Локкер. Собаки сообразительнее. В этот момент на столе захрипел селектор: «Капитан Тео, приехал господин посредник и хочет вас видеть».

Локкер быстро спустился в холл, а за ним – Тео, Лилия и какие-то люди без имен. Хольвин стоял около стекляшки дежурного; у Локкера сразу стало легче на сердце.

Хозяин был хмур и небрит, одет в лесные сапоги, брезентовые штаны и старый ватник, в котором учил щенков – от одежды чудесно пахло его домом и лесом. К его ногам прижался Шаграт, новый телохранитель, ровесник Рамона, его родич и приятель. Вокруг, ухмыляясь и стуча хвостами, расселись несколько служебных псов.

А на руках у Хозяина, спрятав на его груди нос, обхватив его шею лапами, сидел маленький пушистый рысенок. На этого-то рысенка и уставился вопросительно Тео, спросив вместо приветствия:

– Хольвин, что это за страшный зверь?

– Во-первых, доброе утро, – сказал Хозяин.

– Доброе урбо, – фыркнул Тео. – Мы тебя часов в семь ждали, – но протянул руку, и Хозяин ее пожал. Рысенок вздохнул и крепче ухватился за его шею. – В нашем районе творится Небо знает что, дохлый криминал, трупаки – а ты развлекаешься?! – продолжал Тео возмущенно. – Откуда котенок?

– Скинь обороты, – сказал Хозяин.

Тео дунул на собственный нос и воздел руки. Хозяин дожидался. Тео дунул еще раз и сказал спокойно:

– Группа собралась. Нам очень нужен твой совет. Твой лось мается тут со вчерашнего вечера, он вправду на ментальной связи с псом. Мы же действительно ждали... а этот зверек – трансформ?

– Ненавижу это слово, – Хозяин погладил по голове сжавшегося в комок рысенка, улыбнулся и кивнул Локкеру, отчего лосю сразу стало тепло внутри, и повернулся к Тео. – Сделай милость, не называй двоесущных так. Они – не механизмы, а живые существа, не стоит применять к ним дурную урбанистическую терминологию.

– Хорошо. Двоесущный?

– Тео, – сказал Хозяин тихо, но с такой жаркой энергией под словами, что все псы повернули к нему головы, – этот маленький зверь – особый случай. Я сам сегодня с наслаждением ликвидировал бы кое-кого, хоть это и не в моей компетенции. Ты ведь прав насчет дохлого криминала в вашем районе. Его бы убили сегодня утром, этого котенка, если бы не случай и не добрый человек.

Вокруг начали собираться и люди. Тео озабоченно спросил:

– Им питались мертвяки?

– Нет, – сказал Хозяин. – Живые, так сказать. Не знаю только, долго ли такие души проживут.

– Ты что, – спросил Тео погасшим голосом, – сунулся в чужую квартиру? К живым? В частное жилище без ордера?

– Да, я сунулся, – сказал Хозяин чрезвычайно ровно. – Я сунулся, я предъявил удостоверение посредника, я в силу своих особых полномочий конфисковал у владельца квартиры охотничью лицензию... забрал оружие и ребенка. Ты считаешь это нарушением закона?

– Так, – Тео сел на окошечко дежурного, скрестив руки на груди. – Здорово. Теперь жалоб не оберешься. Мы и так Небо знает в каком положении, а тут еще будут вопить, что посредники чинят произвол. Ведь не Лиге же твоей разбираться, а нам... еще и в жандармерию напишут, наверное... Что там случилось?

Хозяин принялся сосредоточенно чесать рысенка за ухом. Все присутствующие собаки придвинулись ближе к его ногам, будто собирались от чего-то его защищать. Локкер подумал и тоже подошел ближе.

– Ты не ответил, – напомнил Тео.

– Он еще очень маленький, – сказал Хозяин. – И некий полудохлый охотничек в начале лета убил его мать, а его забрал в город. Чтобы поразвлекать свою самку и детенышей. Имя и адрес интересуют?

– Жену и детей, – сказал Тео. – Покорректнее чуток.

– Семью упыря.

– Поменьше эмоций.

– Это факты, а не эмоции.

– Хольвин, я прошу...

– Упыри держали его в вольере. Кормили чем попало – так что у него болит желудок. Он прелестный и теплый, упырям хотелось его тискать, он защищался. Тогда они остригли ему когти вместе с верхними фалангами пальцев. На руках и на ногах. Делал кто-то из тех ветеринаров, которые по объявлениям в газетах кого угодно убьют, кастрируют и искалечат. По меркам леса отсутствие когтей – это тяжкие увечья, как ты знаешь...

– Хольвин!

– Сегодня он прокусил упырихе ладонь. Они вызвали «скорую». А из него решили сделать шапку для старшего упыренка.

– Хольвин...

– Довольно, Тео. Ему повезло, что девчонка из «скорой» позвонила в Лигу. Просто пожалела живое существо, вот и позвонила. Не должна была. А теперь скажи, существует ли закон, карающий чем-нибудь серьезным издевательство над ребенком, которого сделали сиротой и калекой? Плюс – покушение на убийство.

Оперативники и ликвидаторы шептались. Лилия шмыгнула носом. Тео помолчал, буркнул мрачно:

– Выпить бы...

– Даже не думай, – сказал Хозяин. – Ты не ответил.

Тео поднял больные глаза.

– Хольвин... Мы максимум можем оштрафовать их за жестокое обращение с животным... на полторы сотни. При том условии, что они не станут поднимать шум по поводу твоего вторжения... Запиши мне адрес, поглядим.

– Интересно, что было бы, если бы кто-нибудь подстрелил упыриху, а упыренку отрезал бы пальцы и мучил бы в комнате, где на полу – кожа его матери...

– Хольвин, не перегибай, пожалуйста, ты же знаешь, что люди есть люди...

– Гниды они, а не люди. Глисты мира. Город лядов. Прости, Тео, но я с некоторых пор этот ваш город ненавижу. И закон заодно вместе с так называемой человеческой цивилизацией. Мудрейшие отцы народа делают все, чтобы остатки живого в человеке умерли окончательно. Почему измываться для забавы над беззащитным существом считается нормальным? Мертвяки милее зверей горожанам?

– Двоесущных боятся, – мрачно сказал Тео. – Ты же знаешь не хуже меня. Поэтому и отрицают упорно наличие разума у них. Зверей боятся, мертвяков – нет. И потом, звери с давних времен – просто расходный материал...

Локкер не выдержал и спросил:

– Почему? Разве людям не больно, когда их душами питаются? Мертвяку же нужно все время кормиться, он все новых и новых пожирает...

Хозяин потрепал его по плечу. Тео сглотнул.

– Милый ты мой зверюга, – сказал он уныло, – они давно привыкли, что их душами кто-нибудь да питается. Ведь родители питаются, учителя питаются, коллеги жрут почем зря – да и сами они друг друга жрут, аж хруст стоит... В детстве – больно, если кто не родился уже нечувствительным, такое тоже бывает. Потом некоторых так скручивает от боли, что они бегут в лес, во всяком случае – за город, кое-кто даже становится Хозяевами... но большинство привыкает. И даже начинают прикидывать, как бы от больного места – от души, то бишь – наконец избавиться и начать кушать других поаппетитнее. Ты разве не замечал – они же все в собственной злобе и тоске, как в коросте. Отчего, как думаешь?

– Не знаю, – сказал лось. – Я мало общался с людьми.

– Любопытно, Тео, – сказал Хозяин, – кто, по-твоему, виноват в предельной дурости закона, а? Это – инстинктивное поведение у отцов нации или оно считается разумом новой формации?

– Это, знаешь ли, еще не дурость, – вспыхнул Тео. – Вот когда Городской Совет или, еще лучше, Совет Президента, все-таки примет закон насчет гражданских прав для мертвяков, тогда действительно будет дурость. А ведь к тому все идет. Я в курсе, что ты ящик не смотришь. Напрасно, знаешь ли. Там то и дело выступает какой-нибудь высокоученый дядя и распространяется о том, что душа – предмет темный, исследованию не подлежит, а посему вред от людей, избавившихся от собственной души, научно не доказан. За зверей – так никто из телемальчиков не вступится. Они же – звери, а посему по меркам человеческим твари опасные и непредсказуемые, к тому же они денег не платят. А мертвяки – они просто альтернативно организованные граждане со странной аурой. В сущности, почти такие же граждане, как и все прочие, только часто посостоятельнее. Нас уже, знаешь ли, называют инквизиторами, охотниками на ведьм... в просвещенный нынешний век... А ваша Лига, как всегда, помалкивает. Вы же выше этого кабака телевизионного, лешаки, не пачкаетесь...

– Я приму к сведению, – сказал Хольвин. – Надо будет кое с кем поговорить... насчет телевизионного кабака.

Тем временем Лилия подошла к Хозяину поближе и осторожно погладила рысенка по спине. Тот обернулся, сердито посмотрел на нее раскосыми золотистыми глазами и зашипел.

– Не трогайте, барышня, – сказал Хозяин неприязненно. – Не навязывайте ему себя.

Локкер почувствовал, что Хольвин невольно ждет грубого ответа, Хольвин не любил человеческих женщин и не доверял им, но Лилия покраснела и потупилась.

– Я думала... – пролепетала она сквозь смущение, – господин Тео, можно, я скажу?..

– Говори, – сказал Тео и пожал плечами с видом полнейшего безразличия.

– Я только хотела... то есть, может, малыш захочет со мной посидеть, пока вы разыскиваете пса... Ведь может быть опасно брать на операцию такого крохотного зверя, да?

Хозяин усмехнулся. Рысенок смотрел на Лилию презрительно. Тео, судя по выражению его лица, ждал, подтвердятся ли его предположения насчет неожиданных способностей обычной диспетчерши.

– Так ведь там будет полно собак, – сказала Лилия увереннее, обращаясь вроде бы к Хозяину, но рысенок начал слушать очень внимательно. – Зачем рыси собаки? Если мы захотим – то и потом с ними познакомимся, правда? Выйдем – и понюхаем. А пока господин Хольвин и лось уничтожают ходячих мертвецов и отпускают собак на волю, мы выпьем молочка, съедим что-нибудь и будем играть.

Рысенок серьезно взглянул на Хозяина.

– Вы, барышня, с таким страшным зверем не справитесь, – сказал Хольвин уже совершенно для него. – Он вас съест.

– А я и не стану с ним бороться, – Лилия улыбнулась; рысенок решил-таки обнюхать ее руки. – Конечно, съест, если захочет, такой сильный и храбрый. Только, может быть, такой зверь больше любит крольчатину? Господин капитан, позвоните, чтобы нам дали собачий паек, мы оттуда все вкусное выберем, а потом пойдем со всеми знакомиться...

Рысенок внимательно обнюхал ее ладошку – и потерся об запястье подбородком и щекой. Лилия протянула руки, и Хольвин отдал ей зверька. Рысенок был, вероятно, тяжеловат для Лилии, но она улыбнулась и дала ему устроиться поудобнее – он обхватил ее шею искалеченными лапами и принялся с любопытством обнюхивать ее волосы и ухо. От девушки отчетливо несло живым теплом хозяйки; даже угрюмые ликвидаторы без всякого чутья каким-то образом это учуяли. Мрачный человек с зашитым рубцом на лбу неумело ухмыльнулся, как сторожевой пес.

Больше Лилию никто не одергивал. Уже не только Тео, Локкер и неизвестно как зовущийся рысенок, но даже и Хольвин убедился, что Лилия вполне Хозяйка, только совсем юная. А раз так, то ни к чему подвергать превратностям войны маленького бедолагу – куда спокойнее оставить его в тылу, под надежной защитой.

И можно вплотную заняться Рамоном. У него, конечно, больше шансов постоять за себя, чем у беспомощного одинокого малыша, но и он, похоже, не может справиться сам...

Все устроилось в четверть часа. Рысенок напился молока, съел кусочек сырого мяса и теперь спал на том же самом диване, где провел ночь Локкер. А автомобиль подали, и группа ликвидаторов курила у подъезда, и Лилия пошла поискать восходящую звезду сыска, ищейку-самородка, юного гения по имени Гарик, на которого возлагались некоторые надежды в нынешних поисках. «Свистни ушастого», – сказал капитан Тео.

Гарика ликвидаторы несколько месяцев назад подобрали на улице. Сперва хотели пристроить беспризорника в приют и дать объявление, что щенок отдается в хорошие руки, но вскоре выяснилось – нюх у щенка великолепный, редкостный для дворняжки. В боевых операциях Гарик еще не участвовал, по молодости и неопытности, но уже учился и делал поражающие успехи. Тео подумал, что его интуитивное чутье в таком необычном деле может оказаться перспективнее, чем тренированная хватка породистых ищеек – щенка решили попробовать в розыскной работе.

Гарик любил без памяти всех, кто работал в Управлении, не думая выбирать себе Хозяина, а потому, за неимением другого жилища, пока обитал в самом Управлении. Приучить юного бродяжку ночевать в комнате отдыха не получилось – спал он, где придется, поэтому следовало проверить все его любимые места. Лилия заглянула в буфет, потом – в дежурную часть. Дежурный сообщил, что видел Гарика в диспетчерской.

Там он и обнаружился.

Уморительный в своей Старшей Ипостаси не менее, чем в Младшей, щенок-подросток, услышав, как открывается дверь, подбежал и остановился напротив, склонив голову набок и раздувая ноздри тонкого острого носика. Крупные веснушки покрывали его бледную рожицу, в круглых глазах отчетливо читалось детское удивление. Действительно, ушастый – большие его уши торчали между взлохмаченных пегих волос – черных, русых и рыжеватых, прядями.

В довершение впечатления на его трансформированную шкуру в черных, белых и рыжих пятнах был наброшен форменный китель, а на голове красовался лихо заломленный форменный берет с Путеводной Звездой. Гарик держал в руках дамскую сумочку – и не выпустил ее, даже ткнувшись носом в щеку Лилии.

Она улыбалась, глядя, как он суетится вокруг, и ждала, когда можно будет заговорить. Всякий, кому доводилось общаться с собаками, знает, что разговаривать с ними можно только, когда они обонятельно изучат объект беседы. Потом погладила Гарика по голове.

– Ах! – потрясенно тявкнул Гарик, весь подрагивая от волнения, когда процедура приветствия, наконец, закончилась. – Ты пахнешь... ах, удивительно пахнешь! Лесным зверем, да? Неужели же лесным зверем?!

– У нас в гостях лось, – сказала Лилия. – Я знаю, что ты не видел и не чуял лосей раньше. Сегодня ты будешь работать вместе с ним. Рамона поедете искать. Пойдем?

– Гулять? – Гарик ухмыльнулся, подавшись вперед всем телом, будто готов был завилять хвостом даже в Старшей Ипостаси, у которой хвоста нет. Зачастил: – Пойдем погуляем. И поговорим. И я понюхаю. Я знаю Рамона, о нем знаю. Мне так жалко, что вчера не получилось! Он славный, славный парень, мы так играли, ах, ты бы видела! Пойдем! Пойдем еще поищем! – сбросил китель с плеч на спинку стула, кинул берет на стол и дернулся к дверям.

– Эй, Гарик! – крикнула Лобелия, полная девушка, одна из тех, с кем щенок играл до прихода Лилии. – Сумку-то отдай! Куда потащил!

Гарик обернулся. Его лицо сделалось умильно-лукавым.

– Я отдам. А ты мне отдай плюшечку. Мы договорились. Я ее выиграл.

Вокруг снова начали смеяться. Лобелия подошла, выхватила сумочку из рук Гарика и раскрыла ее.

– Не выиграл. Ты назвал не все. Тут еще трамвайный билет. Ты его не назвал. Не учуял – значит, проиграл.

Рыжеватые бровки Гарика приподнялись драматическим домиком.

– Я сказал! Ах, я же сказал! Я сказал – бумажка, маленькая бумажка, сказал – бумажка пахнет городом, пахнет чужими руками, ах, пахнет железом, пахнет монетами, пахнет электричеством. Пахнет типографской краской, ах, дешевой краской. Я назвал. Ты обманываешь. Жалеешь плюшечку, – добавил он горестно и облизнулся.

Женщины хохотали; маленькая кудрявая Астра вытирала слезы от смеха. Гарик укоризненно вздохнул:

– Я учуял! Я же не читал, ах, нет, я же только нюхал! Я выиграл... а ты – жадина.

Лобелия слушала, поджав губы. Астра, запыхавшись от смеха, еле выговорила:

– Он прав, дорогуша. Он говорил. Отдай ему плюшку, проиграла – расплачивайся.

Лобелия достала из сумочки плюшку в целлофановом пакетике и с сердцем протянула облизывающемуся Гарику. Тот деловито разорвал целлофан, вынул плюшку и с наслаждением ее съел под хохот диспетчеров. Потом взглянул на Лилию, снова облизнулся и сказал:

– Ну пойдем, все.

Лилия выпустила его в дверь. Ей было сложновато себе представить, что этот обаятельный охламон, молодая веселая дворняга без признаков серьезности настоящей ищейки – действительно вундеркинд сыскной службы. Зато это моментально принял Локкер.

– Ты и есть Гарик? – спросил он, нагибаясь и давая суетливому щенку себя обнюхать. – Тогда у нас получится.

И вслед за Хольвином и псами пошел к автомобилю – нерадостно, но безропотно. Лилия посмотрела, как грузится опергруппа, и пошла наверх, к рысенку, который мог в любой момент проснуться в одиночестве.

Рысь

Никто из людей никогда не заподозрил бы Мэллу в интересе к судьбе какой-то собаки, а пуще того – в беспокойстве о судьбе собаки. Впрочем, люди, приносящие бойцам еду и убирающие нечистоты, дружно считали, что кот вообще существо безмятежное и недалекое. Опасное, но недалекое.

Люди, которые много общаются с собаками, почти всегда недооценивают кошачий разум.

Когда служитель принес еду последний раз за этот день, он решил, что Мэллу дремлет. И кот именно так и выглядел – его золотистые очи на миг приоткрылись, а потом закрылись снова. Для людей кот все время дремал.

Для себя он думал.

В свои еще весьма молодые лета бойцовый кот успел очень много повидать. Ему случалось выживать в лесу и в городе. Он очень рано научился полагаться только на себя. В бою он убивал кого угодно, легко, с кошачьей элегантностью. Он выглядел независимым и равнодушным – и действительно, за бурными событиями не знал любви. Не успел.

Зато знал дружбу. Люди не верят в кошачью дружбу, как, впрочем, и в кошачью любовь – в особенности если идет речь о дружбе с собакой. Но даже до того, как в вольер по соседству швырнули молодого черного пса-ищейку, бесчувственного от наркотиков, у Мэллу был кое-какой опыт почти настоящего товарищества: старый бездомный пес по имени Тибальд.

Так что кота не впервой занимал пес. Правда, другой пес. Дурной бобик, нелепое, взбалмошное, как все псы, существо. Рамон. Теплый крупный зверь, издающий смешной запах, распустеха, проливающий воду вокруг миски во время питья. Самоотверженный охламон с кодексами, как все собаки. И, похоже, так же, как Тиб, испытывает при виде кошки что-то вроде эстетического наслаждения.

Его не вернули в клетку после боя, но из-за приступа обоюдной симпатии, вошедшей внутрь и растворившейся в крови, Мэллу чувствовал, что пес не убит, что его сердце где-то бьется – так же, как в свое время чувствовал вдалеке жизнь Тиба. И это ощущение необорванной жизни камнем лежало у кота на душе.

Лучше бы убили сразу. Будет страшно встретиться на ринге с ним... переделанным. Мэллу не прикоснулся к еде, тасуя в иллюзорной дремоте мрачные мысли.

В этом месте делалось все хуже. В последний месяц стало нестерпимо плохо. Владелец этого места, Битер, был, когда сюда попал Мэллу, еще живым – за прошедшие четыре месяца его душа умерла окончательно. Раньше Мэллу ненавидел и боялся его; теперь ужас, вызываемый Битером, был так тяжел, что лишал рассудка и сил. Раньше, в начале боевой карьеры, Мэллу казалось, что хуже, чем в лаборатории по нейрофизиологии трансформов, ему не будет нигде; теперь стало очевидно: жалкая жизнь в неволе с выпусканием пара во время боев нестерпима и тут. Тем более, если учесть Рамона...

О город, проклятый город... Нечего двоесущному делать в городе, жизнь у него ломается в городе – но рысь никто и не спрашивал...

Мэллу поймали и привезли в город, вернее, на чью-то пригородную виллу, безумные люди, которые называются «охотниками». Он, котенок-подросток, уже довольно давно ушедший от матери, чтобы учиться жить самостоятельно, и вполне способный выжить в лесу, гордый и отважный, был оскорблен, потрясен и перепуган, когда его впервые заперли в клетку. Целыми днями лежал и думал, как вырваться на волю, не мог ничего есть, беззвучно шипел, когда кто-то подходил близко к решетке – и удрал-таки, улучив момент, ударив человека лапой и оставив клочья шкуры на колючей проволоке забора. По улочкам городка сновали машины, это было мучительно страшно, хотелось спрятаться – и котенок не знал, куда. Роскошный парк обманул его издали сходством с лесом – но оказался совершенно мертвым местом; там не на кого было охотиться, там люди, свистящие и вопящие, устроили облаву на него самого. Мэллу сбежал из парка, потом, голодный и потерянный, преодолевая цепенящий ужас, бродил по городку, избегая людных мест, не понимая, как попасть обратно в лес. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы громадный бродячий пес с обвисшими мышцами и изуродованной шрамами мордой не вступил с ним разговор и не поделился ворованной едой.

Пса звали Тибальд. Полуищейка, полудворняга, он бродяжничал всю сознательную жизнь, но был существом общительным и незлобивым. Охотничий инстинкт отсутствовал у Тибальда напрочь. Юные звери – даже желторотые воробьята – вызывали у него умиленное любопытство, усиленное желанием помочь. Котенок старого бродягу очаровал – пес никогда не видел таких зверят, совсем не похожих на щенков. Расспросил, пожалел, приютил, а потом постепенно привык считать своим детенышем – не без тайной гордости.

В обществе пса прошло много сравнительно благополучного времени. Мэллу жил на чердаке дома, предназначенного на снос, охотясь на голубей, ворон и крыс, выходя прогуляться глубокой ночью. Тиб приносил ему сосиски, куски колбасы, куриные ножки – человеческую еду, которую воровал или выпрашивал. Старому псу безмерно льстило общество независимого лесного котенка, он любил Мэллу, как любил бы собственного детеныша, без малейшей примеси эгоизма. Мэллу спал на старом матрасе, который пес раздобыл для себя, ел пищу Тиба, в холодные зимние ночи Тиб грел его своим телом, пес учил его выживать в городе и рассказывал забавные истории – а котенок, слишком юный, чтобы суметь быть благодарным, иногда надолго уходил, заставляя пса сходить с ума от тревоги и тоски, посмеивался и ехидничал. Удивительно, сколько собака может простить кошке...

Вспоминая Тиба, Мэллу невольно усмехался про себя. Добрый был барбос, но уморительный. Периодически пытался этот Идиотский Святой Принцип Собачьей Чести вдолбить котенку в голову. Когда накатывало, воспитывал, как щенка, зануда.

– Старших, – говорил, – следует уважать, почитать и слушаться. Тогда они будут тебя любить.

А Мэллу вскидывал наглые золотистые глаза и спрашивал якобы наивно:

– К чему?

Старик раскрывал рот и склонял голову набок:

– Как это «к чему»?! Ты хочешь, чтобы тебя любили? Кормили и все такое?

– Ты меня и так любишь и кормишь, – говорил Мэллу. – А до других мне дела нет. А слушаться глупо. И делать, что скажут, глупо. Будешь слушаться – они велят из шкуры вылезти. Вот еще.

– Старшие умнее, – говорил этот дурень. – Они лучше жизнь знают.

Мэллу сладко зевал и тянул спинку.

– Тиб, мне спать хочется... Ты мне рыбки принесешь? Пожалуйста...– и бодал пса головой в плечо. – Я же маленький, Тибушка, я глупый, меня такие умные речи утомляют... почисти мне ушко, а? Чешется – и не достать...

До такой изысканной лести ни один щенок бы не додумался: пес таял, ухмылялся и был готов искать рыбу, чистить котенку уши, охранять и весь мир перевернуть ради его удовольствия. А Мэллу думал, что Тиб растяпистый, слабый от собственной предвзятости, и уважать его не за что. Как можно уважать того, кого можешь убить в любую минуту, а он даже не сообразит, что происходит? Тем более – как можно такого почитать и слушаться? Ловкому умному котенку? Смешно.

Такого можно только любить. И из любви снисходить. А из снисхождения прощать занудство и грубость, позволять все эти восторги с заискиваниями и даже изображать привязанность детеныша. Или, скажем, привязанность Члена Стаи, если пес захочет.

Именно так Мэллу и решил в дальнейшем относиться к тем собакам, которые ведут себя достойно – в его кошачьем понимании. И вот Рамон повел себя достойно.

Рамон был вежлив, насколько псы вообще это могут. Он сообразил, что к Мэллу надо прислушиваться – а это уже немало для скудных собачьих мозгов. И к тому же он продемонстрировал, что будет защищать Мэллу – а это совсем серьезно. Мэллу не желал теперь повторять ошибку, которую допустил, расставшись с Тибальдом.

Тогда Мэллу бросил Тиба без малейших колебаний. Он был еще слишком юн и слишком самоуверен, чтобы оценить преданность какого-то пса. Освоившись с миром людей, он решил, наконец, освободиться от докучливой опеки и нравоучений старого бродяги, выбраться из обжитой людьми местности, вернуться в лес и найти истинную любовь, ради которой кошки его вида и живут на свете.

Он был уже почти взрослый котенок.

Вспоминая то путешествие, Мэллу поджимал под себя лапы и прятал нос в мех. Лучше бы это забыть, совсем забыть. Одинокая дорога через поселки, провонявшие бензином и нечистотами, через автомобильные трассы и железнодорожные пути, по которым с ревом проносились человеческие механизмы, созданные на погибель живым существам, через пустые мертвые перелески, превращенные в помойки, бездушные и грязные – и чудовищное разочарование в конце пути.

Мэллу вышел к берегу реки, где жил раньше, и не узнал его. На месте его леса люди построили поселок городского типа и громадный комбинат по обработке древесины. Вода в реке умерла, и в ней больше не водилась рыба, которую Мэллу когда-то любил ловить. Трупы деревьев громоздились высокими штабелями. Лесопилка выла и гудела день и ночь, а бревна грузили в составы, воняющие мазутом, и увозили куда-то дальше, где тоже жили люди, а живого леса не было. И всюду отчетливо тянуло мертвечиной. Мэллу уже знал, что такое «мертвяки», знал, что это они убивают лес и уничтожают столько живого, сколько сумеют – знал и ненавидел их. И боялся.

Осознав, что настоящий дом потерян навсегда, Мэллу ощутил тогда такое отчаянье, что его сердце чуть не разорвалось на части. Он потерял надежду, смысл жизни и всякий намек на радость. Он, в Старшей Ипостаси, сидел на перроне сортировочной железнодорожной станции, в слезах и смертельной апатии, когда к нему подошли сельские жандармы и спросили документы. Увидев картинно красивого подростка, они сходу не догадались, что имеют дело с двоесущным. Они были люди, они были холуи мертвяков, они были во всем виноваты – злоба выдернула из Мэллу зверя, это дало жандарму право выстрелить в него пулей со снотворным и вызвать спецкоманду по отлову и отстрелу опасных животных. Пса, вернее всего, просто пристрелили бы в аналогичной ситуации; такого экзотического зверя, как молодая рысь, пощадили. Мэллу все-таки был очень пушистый и обаятельный внешне.

Сначала Мэллу отвезли в пригородный приют для бродячих собак. Первое время он ничего не ел и все лежал в углу вольера, ожидая смерти, но потом подрался с каким-то дурным псом. Драка за свою жизнь и убийство врага его немного встряхнули, но персонал приюта, убежденные собачники, стал считать его опасной и жестокой тварью. Поэтому, когда в приют за экспериментальным материалом обратились сотрудники Института Нейрофизиологии и Субмолекулярной Трансформации, Мэллу продали вместо пса, за гроши, с легким сердцем. Это было бы большим везением, если бы Институт курировала Лига, но он принадлежал некоему военному ведомству, не имеющему с Лигой никаких общих точек – посредников, как и прочих посторонних, не пускали на его закрытую территорию.

А людей с задатками Хозяев, по всей вероятности, не принимали на работу даже уборщиками. Впрочем, Хозяин и не выдержал бы порядков «почтового ящика», где проводились довольно жестокие исследования.

Сейчас шрамы от электродов на висках и за ушами Мэллу уже заросли шерстью, а все это мутное время бесконечной скуки, перемежаемой дикой болью, начало вылинивать, как старый подпушек, только мучили головные боли в дождливую погоду. Но тогда выносить человеческое отношение к себе было безмерно тяжело. Унизительно, мерзко и унизительно. Развлекали только стычки с людьми – если они удавались, а жизнь спас исключительно циничный разум.

– Диву дашься, какие кошки тупые, – говорил очкастый ассистент, когда ему очередной раз накладывали швы на руку. – Все тормозит, дубина, вообще не работает, совсем обучаться не может – зато агрессивности на десять собак хватит...

«Так я тебе и обучился, – думал Мэллу. – Вы сначала устанавливаете рефлекс, как вы думаете, а потом убиваете, чтобы мозг препарировать – думаете, я не понимаю, что значит «фатальная операция»?! Так я тебе и показал, как я мыслю, жди!»

– Трансформы, – говорил старый хрыч толпе молодых идиотов, показывая клетку, в которой лежал Мэллу в Старшей Ипостаси, – ни в коем случае не тождественны людям ни физически, ни психически. Эта субмолекулярная имитация внешнего вида человека у некоторых особей крупных млекопитающих играет роль мимикрии, являясь защитным механизмом, созданным эволюцией. Будучи по существу животными, трансформы имитируют внешний облик человека так же, как некоторые виды насекомых имитируют облик частей растений... Вы должны осознать, что между этой молодой рысью и юношей не больше общего, чем между палочником и сухой веточкой. То, что воспринимается нами как осмысленные действия – тоже имитация разума, цепочка сложных рефлексов...

– Трансформы были и продолжают являться оптимальным объектом исследований, – говорила сухая плоская человеческая самка парочке в форме с галунами. – Их организмы после трансформации представляют собой максимально достоверную модель человека, за исключением характерных для естественного вида трансформа физиологических частностей. Абстрактный гуманизм Лиги не только может лишить современную науку незаменимого полигона для изучения человеческих болезней и создания новых лекарственных препаратов... ваша организация тоже лишится идеальной возможности изучать действие... некоторых ваших новинок... Господин Курц, я надеюсь, вы напомните генералу Лингдому...

Мэллу тихо все ненавидел, иногда откликался на кличку Пушок, иногда – нет, и никогда не разговаривал и не спорил с людьми. Он не мог разговаривать с существами, пропитывавшими все вокруг тоской и болью. Разговаривать с большинством экспериментальных животных Мэллу тоже не мог: им было не до бесед. Изувеченные людьми калеки, в которых страдания выжгли разум Старшей Ипостаси, онемевшие, кусающие себе истерзанные лапы, только прибавляли Мэллу ненависти. Его потребность в общении отчасти удовлетворяла беленькая дворняжка, за которой длительное время только наблюдали, восторженная дурочка, обожающая людей, вывертывающаяся вон из кожи, чтобы им угодить, забавная бедолага, жившая в соседнем вольере.

– Как можно быть таким неблагодарным? – говорила она, когда людей не было поблизости, а Мэллу проявлял некоторый интерес к беседе. – Они же тебя приютили! Кормят! Прививку сделали от чумы! Алик со мной даже гулять выходит...

– Пальмочка, – говорил Мэллу, – знаешь, зайцы очень вкусные. Особенно голова, мозг, пока он еще теплый... жареная курица тоже ничего, если без перца...

Ничего больше он не хотел с ней обсуждать.

– Сегодня на обед овсянка будет, – говорила Пальма.

А потом люди ее убили током в тот момент, когда она спала в Младшей Ипостаси, потому что им было интересно, как выглядит ее мозг, когда она зверь. А Мэллу искалечил очкастого ассистента – очень жалел, что не до смерти, но так получилось.

И ему не успели отомстить, засунув живьем под нож, потому что той же ночью сторож впустил в виварий троих неизвестных, и они усыпили Мэллу пулей с наркотиком, чтобы увезти его к владельцу собачьих боев с тотализатором.

Поначалу Мэллу почти понравилось это место. Некоторое время его кормили очень хорошо; рубцы на голове начали затягиваться, боль мало-помалу ушла. Первый же бой дал возможность наконец поработать затекшими, ослабевшими от вынужденного безделья мускулами, настоящее удовольствие. Мэллу вспомнил, как дрался с бродячими собаками, и показал класс. Ошалелый от наркотиков, дурной от немотивированной пьяной ярости пес не вызвал у Мэллу никаких эмоций, кроме чистого наслаждения убийством, собственным превосходством и силой. В зале, конечно, и тогда были мертвяки и полумертвяки, но на тот момент отвращение и страх вытеснило чувство иллюзорной свободы, катарсиса хищника во время боя...

На время.

Бои давно сделались рутиной. Отвратительный запах зверинца стал невыносим. Теперь ему все реже давали свежее мясо, от искусственного корма тошнило, а от присутствия поблизости мертвяков приходила та самая безнадежная апатия, которая навалилась, когда Мэллу пришел к своему лесу и увидел, что леса больше нет.

Если кошку никто не гладит, у нее отсыхает спина. У Мэллу отсыхала душа. В один прекрасный день он окончательно осознал, что умрет в клетке, так и не узнав любви и забыв обо всех видах симпатий. И враги сдерут великолепную пятнистую шкуру с его окоченевшего тела.

Нестерпимую ярость можно было отчасти сорвать только в драках. Это сделало кота фаворитом боев – но что ему было за дело до этого! Между боями Мэллу все равно пребывал в постоянной апатии, в состоянии тоскливой безнадеги. И верить было не во что, и ждать было нечего. И жить, в сущности, было незачем. Единственным проблеском в бесконечной серости Мэллу считал свое ясное сознание: люди знали, что наркотики могут легко убить чувствительную к химии кошку при малейшей передозировке, поэтому не пользовались допингом. Впрочем, кот и без того уже давно стал фаворитом боев – эффектность его убийств люди ценили, за это ценилась и кошачья жизнь.

Правда, победы уже не радовали, гордость растворилась в депрессии.

Черный пес-ищейка, молодой, веселый, здоровый охламон, не похожий на озлобленных глупых бродяг, отважный до безрассудства, бросившийся защищать кота, когда Битер крал его жизнь – вот чего Мэллу не хватало, чтобы выскрести со дна души остатки умирающей надежды. Нет, разумеется, кот не поверил в блажную собачью болтовню о Хозяине, который придет и спасет; Мэллу вообще не верил в Хозяев, он их никогда не видел. Просто забрезжило что-то.

Мэллу невольно представил себе, как можно было бы устроиться жить где-нибудь на чердаке или в старых гаражах с этим псом, как когда-то с Тибом. Иногда так славно с кем-нибудь поговорить... делиться едой... зимой спать бок о бок, поближе друг к другу... Пусть даже тыкается своим дурацким жестким носом, даже лижется, если не может иначе – все равно, товарищу можно простить.

На воле.

Любовь недостижима. Кошки – прекрасный мираж. Мэллу не мог строить иллюзий. Леса больше нет – и кошек больше нет. В прекрасных подруг, с которыми Мэллу пел бы под звездами, стреляли, на них ставили капканы, их убивали током, чтобы вырезать мозг... Песен не будет. И котят не будет. Но неужели Мэллу запрещена судьбой и такая крохотная малость, как дружба с собакой?

Но бобика забрали. Заперли куда-то в другое место. Не дали Мэллу возможности даже поболтать с живым существом между боями. Люди, сволочи, отрава! Как Мэллу ненавидел их, как ненавидел...

Но, что бы кот ни чувствовал, люди думали, что он просто безмятежно дремлет.

Наверное, там, за холодными стенами этой тюрьмы, стало совсем темно. Кончились бои, собак развезли по местам; Мэллу слышал, как выл раненый пес и как кого-то пристрелили. Сторожа погасили свет, осталась гореть только тусклая дежурная лампочка.

Вольеров Мэллу не видел, но чуял больной запах собак и слышал, как они скулили и тявкали во сне. Сам он не мог спать в тоске – и первым из всех услышал скрип отворяемой двери и шаги. Сквозняк донес запах духов – отвратительную вонь, которую люди используют для сокрытия собственного запаха. Мэллу знал эту вонь и эти шаги. И точно знал, какой запах заглушают эти духи.

Между рядами вольеров шла жена сторожа Тима, толстая женщина лет тридцати. Волосы на её голове от чего-то – быть может, от болезни – выцвели и высохли, свалявшись в бесцветные колечки, но душа ее осталась живой и странной.

Эта женщина любила Мэллу.

Когда ее муж сидел на вахте, она приходила к его вольеру, принося какую-нибудь еду, которую считала вкусной. Сидела поодаль на корточках, сюсюкала: «Кисонька, кисонька», – уговаривала Мэллу, лежащего в углу, съесть кусочек. Кот не брал пищу, зато женщина пожирала его глазами. Сквозь вонь духов пробивался запах...

Когда-то в другой жизни Мэллу слышал, что ещё лет двести назад люди убивали кошек и котов, сжигали их на кострах, потому что кошки казались им обольстительной нечистой силой – а кое-где в других краях убивают до сих пор. С человеческими женщинами и с человеческими мужчинами иногда случается странное помешательство – им начинает ужасно хотеться кошку в Старшей Ипостаси, как существо своей породы. Люди считают, что виной тому кошачья грязная магия – но у кошек на сей счет есть немало злых анекдотов, они-то знают, что дело только в человеческом безумии и похотливости. Люди не признают запретов крови, они их часто просто не слышат. Мэллу уже сталкивался с подобными вещами.

В первую неделю пребывания в этом зверинце Мэллу увидал в обществе Битера и пары служащих странного человека. Какую-то прилизанную мразь в очках, в джинсах, обтягивающих отвислый зад, слишком отвратительную даже для этого места. Этот человек источал, кроме душка мертвечины, запах гона, такой сильный, что даже дезодорант и мята его не приглушали – и тоже засюсюкал: «Кисонька, ах, какая кисонька! Продайте мне его, Битер! Я хорошо заплачу... какой красавчик, какая лапочка...» Битер тогда тускло и громко рассмеялся, сказал: «Не дури. Он вам не кобель, трахать твоих шлюх даже под наркотой не станет. Бойцовый кот, дорогуша, тебе ни к чему – если, конечно, ты не хочешь, чтобы он порвал какую-нибудь твою актриску в клочья прямо перед камерами, а?» Мразь еще попыталась вякнуть: «Какая фактура, какой зверь роскошный... фильмец бы просто с руками рвали... киску так тяжело достать, а уж чтоб снять... ах, не фильм бы был, а сказка...», но Битер его оборвал: «Под твою ответственность. Убьет так убьет... А то сними, как жрать будет – мясо тоже хороших денег стоит, есть любители», – и хохотнул.

Подонок испугался, настаивать не стал. Оказал мертвяк коту услугу – избавил от унижения. Но эта женщина... Вряд ли сторожам, которые впускали ее «покормить котика», могло прийти в голову, что она в действительности чувствует. Если женщине удавалось застать Мэллу в Старшей Ипостаси, от нее исходил слишком недвусмысленный запах. Коту казалось, что она сейчас начнет кататься по полу и вопить любовные призывы, как кошка.

Мэллу понимал, что женщина и представить себе не может, какой отвратительной и злой пародией ее поведение выглядит с точки зрения рыси. Впрочем, она и не пыталась, вела себя непринужденно и самоуверенно. Ее право. Когда людей интересовало, что думают звери?

– Кисонька, кисонька, – позвала она, подходя. Она не знала, как зовут Мэллу, а у него ни разу не возникло ни малейшего желания с ней разговаривать. – Кисуля, творожка хочешь?

Мэллу приоткрыл глаза, взглянул на ее раскрасневшееся улыбающееся лицо, на миску с творогом, прикрытую куском полиэтилена. А вдруг у нее есть ключ, подумал он. Если уж она надеется меня трогать... она, наверное, берет с собой ключ. От неожиданной мысли внутри кота что-то очень ярко осветилось – может, полумертвая воля – и впервые Мэллу перекинулся у этой женщины на глазах. Медленно потянулся, зевнул, взглянул снизу вверх.

Она таращилась на рысь в человеческом обличье, как загипнотизированная. Ее глаза замаслились, а улыбка как-то подтаяла. Мэллу почувствовал, что для женщины сейчас очень похож на человека. На дико желанного человеческого мужчину. Он снова потянулся и сел.

– Мое имя Мэллу, – сказал он, урча, и потерся лицом о ржавые прутья. – Зови меня Мэллу.

Муж, вероятно, говорил ей, что к клетке с хищником нельзя подходить близко – но она забыла.

– Мэллу, кисонька, – проворковала грудным голосом, подошла на шаг, потянулась потрогать пушистую бакенбарду. – Хочешь кушать, маленький?

Я – твой котеночек, подумал Мэллу и улыбнулся. Правда, я твой котеночек?

– Дай мне поесть, – промурлыкал он и боднул ее потную руку. – Я такой голодный... погладь меня, мне так одиноко...

Ее запах был нестерпим, а прикосновения мучительны. От творога пахло неживым, как почти от любой пищи в городе, но Мэллу чуял, как надо действовать, а потому заставил себя слизнуть кусочек с ладони женщины, слыша, как сбивается ее дыхание. Лизнул ее еще между пальцами:

– Мне так неудобно... Поставь мне миску в клетку... поставь, мне так хочется... я поем...

Потерся скулой, щекой, подбородком, оставляя на ее руке свой запах. Унизительно, но неважно, все неважно.

– Привык ко мне, котеночек мой... Бедненький, обижают тут тебя, да? Лапушка, пусечка моя... Кусали тебя, да? Больно, маленький?

Больно, гадина, больно, когда ты хватаешь руками там, где едва зажило! Мэллу уже стало жарко от тихой ярости, но он до поры спрятал нарастающую злобу, зажмурился и снова потерся об отвратительную руку, потом – о грудь, которую женщина уже прижала к решетке. Ну, открой, открой, открой!

Женщина забыла о миске с творогом, о том, что шла покормить рысь и только. Ей самой начала мешать решетка, она забыла о дверце для кормления, она судорожно рылась в кармане куртки в поисках ключа, нашла, приложила к замку магнитный код – у нее вправду был ключ, потому что действительно была абсурдная неосознанная надежда...

Мэллу потребовалось неуловимо малое время для убийства. Он даже не стал перекидываться, чтобы не терять драгоценных секунд – руки человека неудобны для когтей, на руках когти не спрячешь в меховые чехлы, но когти не меняет трансформация. И когти Мэллу вошли в шею и затылок женщины с той же легкостью, с какой он рвал псов на ринге – даже легче. Мышцы женщины оказались мягкими, будто выродились в жир; она не успела не только крикнуть, но и захрипеть. Через несколько секунд она умерла.

Мэллу не презирал добычу. Но он безмерно презирал врагов, которые давали себя убить, так и не успев сообразить, что произошло. Надо быть набитым дураком, чтобы поверить в возможность прощения после таких унижений и обид.

Вот тебе за то, что не приняла меня всерьез.

Отпустив труп, Мэллу наскоро почистил когти. Он был привычно голоден, но пить кровь женщины и есть ее мясо не стал, по-кошачьи брезговал сомнительной пищей. Миска творога откатилась в сторону. Собаки тяжело спали; только самые здоровые стряхнули наркотическое забытье, учуяв смерть. Кто-то в глубине зверинца безумно, с прискуливанием завыл. Мэллу вздрогнул и прислушался – он вдруг осознал, что стал свободнее.

Что почти свободен тут, в пределах здания.

Он нагнулся к трупу и порылся в карманах куртки, цепляя когтями за синтетическую ткань и выдергивая нитки. Нашел несвежий носовой платок, скомканный чек из магазина и губную помаду. Не ключи. У женщины был только один ключ – от его собственной клетки. Этого мало в любом случае – для бегства и для помощи одинаково мало.

Остальные ключи у сторожа, надо полагать. У кого же?

Мэллу, осторожно ступая, пошел вдоль вольеров.

Собаки игнорировали кота, он был им безразличен. Запах Мэллу давным-давно им надоел; он их даже не раздражал, так приелся за многие недели жизни в одном и том же, пусть большом, но душном помещении – никто даже не поднял морду с лап, чтобы взглянуть. Только раненный истерик с визгом и лаем кинулся на решетку, захлебываясь слюной. Мэллу не удостоил его взглядом.

Его другой пес интересовал, крупный, черный, чистый, хорошей породы. Тот самый. Выйдя в проход между клетками, Мэллу начал чуять его запах. Вскоре увидел его самого – в одном из ближайших к дверям вольеров, спящего тяжелым наркотическим сном, в Старшей Ипостаси, врастяжку на бетонном полу. На шее и плече пса разглядел небрежно приклеенный пластырь, промокший от крови.

Не стал ничего предпринимать. Пока.

Дверь, ведущая из зверинца наружу, в довольно-таки обширное пространство, где раньше, вероятно, располагался подземный гараж и до сих пор стояли несколько автомобилей, оказалась всего лишь прикрыта. За женщиной ее не заперли. Хорошо. Мэллу чуть улыбнулся, перекинулся, проскользнул за дверь, прокрался по темному, освещенному только тусклой лампой в матовом колпаке, удобно пересеченному колоннами помещению бесшумно, как тень.

Младшая Ипостась подсказывала, что сторож бродит где-то здесь. Младшей Ипостаси хотелось забраться на дерево, следить и подкарауливать сверху. Деревьев в подземелье не было, зато нашлась высокая будка с металлическими дверцами – в ней тихо гудело электричество.

Мэллу махнул на нее длинным мягким прыжком, подобрался на узенькой площадке и принялся смотреть вниз. Он слышал вдалеке неспешные гулкие шаги Тима и чуял запах его сигарет – лапы сами собой аккуратно поджались и напряглись, а тело натянулось, как тетива перед выстрелом. Мэллу было очень весело.

Уже совсем рядом с будкой, на которой затаилась рысь, Тим остановился, чтобы закурить и посмотреть на светящийся экранчик мобильного телефона. Мэллу с любопытством прислушался к электронному писку мобильника.

– Время совсем не идет, блин, – пробормотал Тим, пряча телефон и зажигалку в карман. – Поужинать пойти...

Он сделал ровно полшага вперед, попав в зону досягаемости – и внутренний прицел Младшей Ипостаси рыси сработал моментально и точно. Мэллу прыгнул на голову сторожу, вспоров его шею одним стремительным движением когтя, отточенным сотнями поколений его предков на оленях и лосях. Чихнул от запаха дымящейся сигареты. Перекинулся и обшарил карманы убитого врага.

У сторожа не было ключей. Зато у него был пистолет. Мэллу взял его в руки – увесистый кусок мертвого металла, заряженный чужими смертями, неудобное человеческое оружие – посмотрел и положил рядом с трупом. Куда деть такую вещь, если вдруг понадобится перекинуться быстро? И зачем она нужна, дрянная штуковина для бесчестных убийств?

Я и так убью, с удовольствием подумал Мэллу. Вы, люди, придумали эту стрелялку, ты взял ее с собой, чтобы убить меня, а я убил тебя первый. Я умный, а ты жалкий. Я вижу вас насквозь и сейчас найду ключи.

Вдалеке, в каморке сторожа горел слабый свет из полуприкрытой двери. Мэллу учуял запах кофе, пива и дешевой вареной колбасы – сторож приготовил себе ужин. Мэллу походя съел колбасу с бутербродов, оставленных на столе – но уже после того, как снял со щита на стене ключ от клетки.

Мэллу не был особенно силен в грамоте, но умел наблюдать. Он вспомнил номер, написанный на белой табличке над дверцей, и сопоставил его с циферкой, нацарапанной карандашом над гвоздиком с ключом.

Он увидел и отметил тяжелую дверь, ведущую из каморки. В крохотное оконце, задернутое светлой занавеской, виднелся просторный холл, отделанный серым гранитом – наверное, через него люди попадали в принадлежащий Битеру Центр Развлечений. На свободу вела дорога, перекрытая во многих местах – но в тот момент это не только не разочаровало Мэллу, но даже не огорчило его.

Кот был слишком безмятежен по натуре, чтобы думать о будущем, у которого мало шансов. Все вопросы разрешаются по мере поступления. А вопрос, следующий на очереди, касался раненого пса, все еще спящего в вольере зверинца.

Касался бобика, принадлежащего Мэллу.

Кот вернулся в зверинец и отпер клетку, в которой спал пес. Потрогал спящего. Тот не проснулся, только скульнул во сне.

– Ты, как тебя... Мр-р-рамон! Проснись, – Мэллу присел рядом, тряхнул пса за плечо. – Бобик! Проснись, болван, выспишься, когда подохнешь...

Пес разлепил мутные глаза, облизнулся, чихнул и снова облизнулся.

– Кот, – пробормотал он сипло. – Ты что, снишься мне? Больно...

Мэллу чуть нажал когтями – глаза пса стали осмысленнее и, как видно, пробудился разум. Он мотнул головой и ухмыльнулся во все клыки:

– Кот! Ты как тут... – и тут дурень сообразил, что дверца клетки отперта.

Как всегда, как абсолютно любой зверь этого нелепого вида, пес не смог и даже не попытался справиться с собственной радостью. Он завопил едва ли не на весь зверинец:

– Киса! Мэллу! Ты клетку открыл, да?! – и кинулся лапиться.

Мэллу фыркал и шипел, пытаясь отбиваться: «Дурак, отстань, пусти, ненавижу, убери лапы, глаза выцарапаю!», – но, как всегда, это слабо помогало. Пока пес не натыкал его носом в уши и в глаза и не затискал до полусмерти, начать разговаривать все равно не удалось. Как всем собакам, этому тоже надо было выпустить пар перед тем, как начать слушать, поэтому Мэллу дождался первого здравого вопроса:

– А откуда у тебя ключи? – и только тогда ответил:

– Убил двоих из обслуги.

– Людей? – ужаснулся пес. – Живых людей?

– Да, да, живых людей, – фыркнул Мэллу раздраженно. – Лучше было бы дождаться, пока они нас убьют? Ты бы ждал, не сомневаюсь. Ты ведь дал какому-то идиоту себе шею прокусить?

– Это сука была, – сказал пес, смущенно опуская нос.

– А она бы тебя загрызла и ухом бы не дёрнула, – сказал Мэллу. Он сердился. – Не смей мне мораль читать. Надо уходить отсюда, если жить хочешь.

– Я хочу, – сказал пес и снова ухмыльнулся. – Мы с тобой – Стая...

Опять он эту чушь, подумал Мэллу почти беззлобно. Стая мы. Ну да.

– Шевелись, – сказал он вслух.

– Голова кружится, – виновато сказал пес. – И пить очень хочется. Они меня опять, наверно, подстрелили...

– Нянька вам всем нужна, – проворчал Мэллу и неожиданно для себя боднул пса в плечо. – Кутенок... Пойдем, напою тебя.

Они пили из-под крана, где служители набирали воду для уборки, когда откуда-то издалека, из-за двери зверинца послышалось электронное чириканье мобильника мертвого сторожа.

Пес тут же насторожился и прислушался.

– Где-то телефон звонит.

– Подумаешь, – Мэллу пригладил бакенбарды и челку влажной ладонью. – Это у трупа. Он уже не ответит.

Пес отряхнул руки от воды и уставился на Мэллу дикими глазами:

– Ты что, телефон там бросил?!

– Ну да. А что? Зачем мне человеческие игрушки? У него было много всякого занятного барахла – пистолет, зажигалка... так что ж, все надо было забрать? Я не сорока...

Пес судорожно вздохнул:

– Ф-фух-х... штатский...

Мэллу нахмурился.

– А в чем дело, милый? – спросил он недовольно, но тут сам услыхал далекие быстрые шаги двоих или троих людей по гулкому подземелью.

Пес стремительно рванулся к дверям и запер их изнутри на железный засов. Мэллу наблюдал, скрестив руки на груди.

– Куда спешим? Тебе нужен телефон – так пошел бы и взял...

– Поздно! – гавкнул пес. – Теперь можно только бежать. Сам говоришь – у них пистолеты. С другой стороны зверинца тоже есть дверь, выход в зал для боев. Бежим, пока они стрелять не начали! Лишь бы там заперто не было!

С точки зрения здравого смысла пес, конечно, не имел права командовать. Но беготня и голоса за дверью опасно приблизились – Мэллу сам решил, что нужно удирать. Он кинулся за псом вдоль ряда вольеров, в которых проснулись и бесновались собаки, а за дверью уже грохотали чем-то и орали:

– Сенполия, открой! Открой, Сенполия, слышишь!

Пес неожиданно резко остановился возле вольера, в углу которого глухо рычала кудлатая рыжая гадина. Мэллу чуть не налетел на него:

– В чем дело, бобик?! У тебя столбняк?

Пес нервно облизнулся.

– У тебя только от моего вольера был ключ?

Рыжая заткнулась, потянулась мордой к решетке. Мэллу против воли показал клыки:

– Собака, дурак, бежим же, бежим!

Пес порывисто вздохнул, взглянул на рыжую как-то виновато и жалко – но приступ прошел, здравый смысл, похоже, возобладал над собачьей дурью. Побежали дальше, добежали до двери, окованной железом, когда в другую дверь, за которой валялся убитый сторож, уже ломились не на шутку.

Дернули.

– Заперто, – сказал пес убито.

Мэллу обернулся на месте, огляделся, боднул пса в грудь:

– Ну что ж, умник, думай давай, думай!

– О чем думать, – буркнул пес хмуро. – Мы в ловушке. Если бы ты взял телефон, я бы сейчас позвонил Хозяину. Или в Управление Службы Безопасности. А теперь... ты что, можешь железо прогрызть?

Мэллу провел по двери пальцем, скрежетнув коготком, снова окинул все вокруг рассеянным взглядом. Кроме собачьих вольеров, ему на глаза попался обшарпанный письменный стол, прижатый к стене сбоку от двери. У стола – старый стул. На столе валяются тряпки, ошейник с шипами, пакет с собачьими галетами... Над столом – какие-то схемы, нарисованные от руки, списки...

Мэллу подошел ближе и открыл ящик стола.

– Что тебе там надо? – спросил пес безнадежно. – В чужих столах нельзя рыться.

– Смотри, какая штуковина, – Мэллу вытащил калькулятор, нажал когтем на несколько клавиш, но писка не услышал и разочаровался. – Не работает...

Пес вздохнул.

– Брось.

– Не-а... тут еще бумажки... Фотография... О, гляди, бобик, ключики. Не подойдут? – в тоне Мэллу совершенно бессознательно проскользнули насмешливые кошачьи нотки. Он подцепил связку ключей когтем за кольцо и покачивал в воздухе.

Пес выхватил ключи с неожиданной ловкостью. Его руки с короткими когтями, почти что человеческими ногтями, справлялись с тонкой работой куда легче кошачьих – замок подался с третьей попытки. Через миг оба пленника выскочили на лестницу.

Вглубь здания вел тот коридор, по которому клетки доставляли в зал для боев. Лестница уходила вверх, оттуда тянуло запахом улицы. Пес и рысь, не сговариваясь и даже не обмениваясь мыслями, дружно рванулись туда, к выходу – но далеко вверху застучали человеческие шаги.

– Охрана, – хахнул пес в самое ухо Мэллу. – Они нас застрелят. Надо спрятаться. Дождаться, пока они уйдут. За мной, кот!

Мэллу согласился, что надо спрятаться. Младшая Ипостась рвалась наружу, но пес почему-то предпочел Старшую, и Мэллу тоже сохранял Старшую. В этом виднелся смысл – в любой момент могло понадобиться срочно что-то сказать друг другу, а мысленный контакт еще только нарождался, был слаб и невнятен. Пес призывно мотнул головой, и Мэллу вслед за ним побежал в коридор к залу, стараясь ступать как можно тише. Впрочем, это выглядело чистым кошачьим ритуалом – пес все равно топал, как стадо оленей на марше.

Люди все время мерещились где-то в районе слышимости. Здание все состояло из бесконечных коридоров, переходов, лестниц – нелепый человеческий лабиринт, в котором пес ориентировался лучше Мэллу, поэтому кот перестал забегать вперед и следовал за ним. Они то куда-то поднимались, то спускались. Им попадалось множество дверей, запертых и незапертых, за которыми были пустые комнаты – пес заглядывал внутрь и не заходил, бежал дальше. Наконец, он выбрал и комнату, и дверь.

Дверь была обита мягкой ненастоящей кожей, но под кожей пахла стальными листами. Она закрывалась очень плотно; Мэллу подумал, что она заперта, но ошибся. Пес заскочил внутрь, и кот вошел следом.

– Тут безопаснее, – сказал пес, запирая дверь на два замка. – Если в эту дверь будут стрелять, пули не пройдут насквозь. Тут есть телефон, видишь?

Мэллу видел. Комната показалась ему очень хорошей; кот даже удивился, что эту дверь не заперли – люди обычно запирают такие места, чтобы кто-нибудь посторонний не унес оттуда ценные вещи. На взгляд Мэллу, ценных вещей здесь было немало; правда, на всех остался слабый запах мертвяка, но кот уже притерпелся. Мэллу решил, что это комната Битера. Пес уселся в большое черное кожаное кресло за столом и принялся набирать телефонный номер; Мэллу разлегся на кожаном диване, тоже большом и черном, с удовольствием поточил когти о скрипящую кожу, потянулся и стал разглядывать обстановку.

Вокруг было столько забавных вещиц, от которых Мэллу отвык в своей тюрьме, столько всего, чтобы смотреть, слушать и трогать, что хотелось, позабыв про опасность, просто играть.

Голос пса отвлек кота от отдирания со стены приятно шелестящего плаката:

– По этому телефону нельзя в город позвонить. Он к коммутатору подключен.

– Ну и что? – сказал Мэллу безмятежно. – Подумаешь...

Он встал с дивана, подошел к окну и сел на подоконник. Поглядел в окно на ночные небеса, в которых луна подсвечивала тяжелые облака зеленовато-серебряным неоновым светом, на горящие окна в соседнем доме и редкие автомобили, проезжающие по улице внизу. Очень захотелось ощущения высоты и свежего воздуха. Мэллу потянулся к шпингалету, чтобы открыть форточку.

– Не трогай, – сказал пес. – Из-под двери дуть будет. Люди пойдут мимо и почувствуют.

– Ничего они не почувствуют, – возразил Мэллу, но с подоконника слез. – Что это ты делаешь, а?

Пес включил компьютер. Мэллу устроился на краю стола и принялся следить, как на экране монитора меняется изображение. Системный блок негромко приятно урчал, на нем мигали огоньки; Мэллу придвинулся ближе и нажал когтем кнопочку на клавиатуре.

– Ты что?! Брысь! – гавкнул пес.

– Не будь занудой, – обиделся Мэллу. – Ты играешь с этой человеческой штукой, а мне нельзя?

Пес, вероятно, устыдился собственной грубости – толкнул Мэллу лбом в локоть, сказал примирительно:

– Я же не играю. Я думаю, надо тут электронную почту найти, дать знать...

– А... Хозяину... собачья блажь, – Мэллу стало скучно. – Ладно, играй, если хочешь, один. Мне уже спать хочется.

Он зевнул и снова улегся на диван. Было так тепло и приятно, что не хотелось менять Ипостаси – даже человеческому телу мягко. Мэллу устраивался, мурлыкал и тянулся, когда пес спросил:

– Ты можешь спать, когда кругом враги? Нас же ищут, убить хотят...

– Ну и что? – удивился Мэллу и еще раз сладко зевнул. – Ну, ищут. Не нашли же.

Ему уже стало очень хорошо. За окном из облаков выглянула луна; несколько минут кот, опершись на локти, задумчиво глядел вдаль, чувствуя, как постепенно воскресает душа. Потом положил голову на руки и заснул.

Сквозь сон он слышал, как за окном проезжают машины, и как пес тихонько щелкает клавишами – и во сне наслаждался тем полным и безмятежным кошачьим покоем, от которого уже давно отвык.

Хозяин

Гарик первым выскочил на улицу – и тут же шарахнулся обратно.

– Ты что?! – гавкнул он вперёд, за дверь, налетев спиной на Локкера, идущего следом. – Ты чокнутый!

– Я старр-рше, – ответили из-за двери тихим, но ужасным рыком.

И тут же Локкер услышал спокойный голос человека:

– Тихо, Грей, нельзя. Он вправду младше и слабее, у нас не дерутся.

Тут подошли люди – и Локкер посторонился, чтобы не мешать на проходе.

Напротив входа остановился сутуловатый человек, усталый и печальный. Он придерживал за плечо щенка-подростка, чуть старше, но намного крупнее Гарика; обветренная худая мордашка щенка выглядела по-настоящему свирепой, он не рвался, но открыл клыки до предела, и глаза у него горели не собачьей, а, скорее, волчьей, отчаянной и безжалостной злобой. На лбу щенка, под чёлкой, Локкер заметил поджившую глубокую ссадину.

Тео присвистнул, когда их увидел:

– Аллин… где ты его взял? Дикарь… И ведь сумел же приманить такого нервного пса… он уличный?

– Похоже, что родился не на улице, – сказал человек, которого назвали Аллином. – Парень одарённый, храбрый и обаятельный, а выдержка придёт с возрастом. Много пережил. Да, Грей?

Щенок взглянул на него снизу вверх, как показалось Локкеру, равнодушно и надменно, но опустил ресницы и расслабился, прикрывая клыки.

– Молодец, – сказал Аллин. – Замечательный, замечательный Грей. Хочешь сухарик?

Грей кивнул, не глядя. Аллин протянул ему кусочек сушёного мяса.

– У тебя новый товарищ, Аллин? – спросил Хольвин, подходя. Шаграт шёл рядом с ним, а Гарик крутился сзади, выглядывая из-за спины. – Я очень рад. Очень за тебя рад. И за него.

– Это Грей, – сказал Аллин странным тоном. – У меня новый стажёр. Я собираюсь вернуться к работе.

Хольвин протянул Грею руку – и щенок настороженно и тревожно, но внимательно обнюхал его пальцы. Поднял глаза.

– Пахнешь, как мамин человек, – сказал он тихо. – Очень похоже. Только его увезли в больницу.

– А где мама сейчас? – спросил Хольвин.

– Не знаю, – сказал Грей. Звучало равнодушно, но Локкер уже понял, что это способ Грея спрятать сильные чувства. – Её забрали люди. Подстрелили и забрали. Я примерно знаю, куда, но больше не чуял. Думаю, её убили.

– Подстрелили и забрали? – тут же сказал Тео. – И примерно знаешь, куда?

Грей смерил его взглядом:

– Ну?

– Моего друга подстрелили и забрали, – сказал Тео. – Вчера.

Взгляд Грея чуть оттаял:

– Может, найдёшь живым. Если сможешь забрать. Могу показать.

Серый человек сказал сбоку:

– У нас ордера на обыск нет – и получить мы не сможем. Как ты проверишь?

Тео чуть улыбнулся:

– Этот парень покажет, Локкер место опознает, а Гарик с Шагратом понюхают. И у нас будут улики, прямые улики. Так что будет и ордер, Феликс, не беспокойся… Гарик, иди сюда!

– Ах! – отозвался Гарик из-за спины Хольвина. – Он же кусается! Будет кусаться!

– Нужен ты мне, – хмуро отозвался Грей. – Трус.

Аллин трепанул его по плечу:

– Не надо так. У нас не заводят ссор, особенно – с теми, кто слабее.

Грей на секунду поднял на него глаза – и тут же опустил. Локкер достаточно знал собак, чтобы понять: Аллину почти верят. Почти.

– Хорошие перспективы, – сказал Хольвин. – Знакомьтесь. Поехали.

Товарищи Тео вывели нескольких ищеек. Гарик осторожно, боком, подошёл к Грею – и Грей обнюхал его, как младшего, первый. Когда приблизилися Шаграт, Грей напрягся, но не отступил; он молча вытерпел обнюхивания, но его поза так и не стала покорной.

– Возьми его в машину, Аллин, – скомандовал Хольвин. – К нам.

Аллин и Тео со щенками и Шаграт кое-как устроились на заднем сиденье; Хольвин сел за руль и жестом позвал Локкера занять место рядом. Лось, согнувшись вчетверо, задрав колени, с трудом разместился в тесной коробке из металла и пластика.

– Как ты думаешь, это далеко? – спросил он Хольвина жалобно.

– Не слишком, – раньше Хозяина ответил Грей сзади. – Я покажу.

Потом была очень утомительная дорога.

Перед глазами Локкера текла бесконечная вереница: бетонные стены, усеянные квадратами окон, рекламные щиты, вывески, стенды, светофоры, трамвайные рельсы, чахлые деревья, будки, разрисованные какими-то странными знаками... Все было одинаковое, и абсолютно все было не то, что пришло в Локкера из Рамонова сна. Хольвин вел машину медленно, поворачивая под диктовку Грея. Локкер, мучаясь от неудобной позы, сосредоточенно смотрел по сторонам: один дом сменялся другим, таким же; то недоставало деталей для сходства, то были лишние... На улицах появились прохожие и автомобили, суета городского дня смущала Локкера и сбивала его с толку.

А Гарик, сидящий сзади, рядом с Греем, хахал и крутился, вертел ручку, опускающую стекло в окошке, то вверх, то вниз, скулил, тыкал Грея в бок и сетовал, что человеческий нос ловит запахи только спереди.

– Нужен круговой обзор, ах, нет, круговой обнюх! – бормотал он. – Пахнет бензином, ах, бензином, мылом, резиной... копченой рыбой – откуда? Ах, да – магазин... вот еще – электричеством, тополем, мятной жвачкой, воробьями... так сложно в машине... отовсюду пахнет бензином...

– Заткнись, а? – буркнул Грей. Он тоже опустил стекло и нервно нюхал ветер. – Ты мне мешаешь. Я всё помню.

Шаграт молчал и хмуро смотрел на дорогу. Локкер тоже всматривался – и вдруг его ударило озарение. Мысль, пришедшая извне, мысль Рамона, страх Рамона – вот что это было, хотя дом и все вокруг оказались вовсе не похожи на увиденные во сне. И дом был слишком громадный, непохожий на другие, с мигающей радугой у входа и размалеванными рожицами из цветных светящихся трубок в целых гирляндах надувных шаров. И акация вокруг не росла – или, может быть, росла во дворе. И будки нигде не было видно. Но так стало явственно...

Может быть, Рамон видел этот дом с другой стороны, куда не подъехать на машине. Но дом этот самый.

Рядом с входом на тротуаре стояли какие-то люди.

В этот момент Грей гавкнул:

– Здесь!

– Да, – сказал Локкер, – останови тут. Рамон там, внутри.

– Тут, да, тут! – засуетился Гарик сзади. – Тут пахнет... ах, нехорошо пахнет! Неживым, страхом, болью... пивом, чипсами, злостью, ах, мертвым тоже пахнет! Ррр-р!

Хольвин затормозил и распахнул дверцы автомобиля. Собаки тут же выскочили наружу, а за ними выбрался Локкер. Рядом с внедорожником Хольвина остановилась патрульная машина Службы Безопасности, и Тео подскочил к Хольвину с собачьей скоростью.

– Здесь живодеры! – бросил он на ходу. – Этого еще не хватало...

Хольвин хлопнул дверцей. Из арки, ведущей во двор, выскочили люди в бронежилетах с красными надписями «Спецкоманда». У них в руках Локкер увидел пистолеты, стреляющие капсулами с наркотиком – Рамон, впрочем, говорил, что зарядить такой пистолет пулей тоже вполне возможно.

Еще один, пожилой, в бронежилете и желто-красном берете, подошел от машины, тоже желто-красной – фургона с маленьким окошком сзади, схваченным решеткой. Он махнул Тео рукой:

– Ситуация под контролем, – сказал раньше, чем Тео успел что-то спросить. – В здании мои люди.

– В чем дело? – спросил Хольвин. Локкер почувствовал под словами раздражение и тревогу, хотя голос Хозяина казался спокойным.

– Спецкоманду вызвали час назад. В здании – дикая рысь, она убила нескольких человек и спряталась. Персонал вместе с бойцами ее разыскивают – умная бестия...

– Граждане! – загрохотал неживой голос от красно-желтой машины. – Отойдите от дома, проводится боевая операция...

И вдруг Гарик перекинулся и залился лаем, и Хольвин тут же, выхватив зеленое удостоверение с Золотой Бабочкой – знак посредника, закричал: «Не сметь стрелять! Не сметь стрелять, опустите оружие!», – перекрикивая неживой голос, и еще кто-то завопил: «Не стрелять!», но тут же хлопнул выстрел, а ликвидатор, приехавший с Тео, ударил человека в бронежилете по руке и тоже закричал. Грей молча рванулся вперёд, Аллин едва успел его остановить, обнять за талию одной рукой, а второй – за грудь, прижал к себе – но Грей яростно рычал, сверкая глазами на жёлто-красных. Гарик звонко гавкал и скакал, почти поднимаясь на задние лапы, задрав свою острую мордашку в рыжих веснушках куда-то высоко вверх – и ищейки, выпрыгнувшие из другого автомобиля, смотрели вверх, и Тео, вдруг оцепенев, замер, глядя вверх, а Локкеру вдруг стало страшно туда смотреть, но он себя заставил...

Высоко вверху, на узком карнизе третьего этажа, утвердившись лапами на скользкой жести водостока, стояла крупная рысь. Она внимательно смотрела на фигурный козырек над панорамным окном бельэтажа и подбиралась, готовясь к прыжку. Декоративная черепица козырька влажно блестела.

Локкер в этот миг почему-то осознал, что рысь имеет непонятное отношение к Рамону.

– Ма-ать, смотри, Эд, – странным голосом, протяжно, запинаясь, проговорил ближайший в бронежилете, с коротким ежиком волос на круглой голове. – Вот он... с-сука...

По разумению Локкера, слово «сука» не могло иметь никакого смысла применительно к рыси-самцу.

За его спиной Тео сказал ледяным тоном:

– Господин капрал, немедленно прикажите своим людям опустить оружие!

– Эта та самая, – сказал капрал в берете.

В толпе кто-то вскрикнул. Сзади, с дороги, послышался резкий гудок подъезжающего автомобиля. Хольвин пошел вперед, жестом остановив собак – теперь Шаграт с Гариком стояли, приподняв передние лапы, вытянув носы по ветру, и ждали, что будет, а Грей продолжал глухо рычать, так и не перекинувшись, уже не вырываясь из рук Аллина.

– Не стрелять! – громыхнул неживой голос.

В этот момент рысь прыгнула.

Все, стоящие внизу, отчетливо услышали, как ее когти скрежетнули по мокрой черепице. Будь поверхность сухой, удержаться, вероятно, оказалось бы больше шансов, но по мокрому лапы слишком сильно скользили. Рысь еле успела перегруппироваться для следующего прыжка и оттолкнулась от козырька задними лапами, уже почти падая.

Собаки отпрянули в разные стороны – рысь приземлилась на все четыре лапы, по-кошачьи, на мокрую траву окружающего подъезд газона и осталась стоять, ошеломленная рискованным полетом с высоты и ударом о землю. Локкер никак не мог отвести от нее взгляд.

За его спиной раздался резкий металлический щелчок – и тут же Хольвин рявкнул так, как никогда не кричал на собак:

– Не стрелять! – и загородил рысь собственной спиной, держа перед собой удостоверение, как щит от пуль. В толпе ахнули.

Почти тут же ликвидаторы Тео завопили вразноголосицу:

– Оружие на землю!

– Руки на капот! Стоять!

– Не рыпайся, сволочь!

– Руки, я сказал!

Локкер слышал все звуки борьбы, все это хриплое дыхание, и металлический лязг, и нервное гавканье Гарика, и рычание Грея, и топот, и брань вполголоса – но не смотрел. Он все смотрел на рысь, стоящую на жухнущей траве, на ее шкуру в кровавых рубцах, на Хольвина, протянувшего к ней руку и излучающего спокойное тепло, и на Тео, который не руководил ликвидаторами, а так и стоял, задрав голову вверх.

Тео видел там, наверху, что-то, чего Локкеру было не видно. И, в конце концов, сказал:

– Там – мой пес. Там за окном – мой пес. И я выбью из вас, как он туда попал, подонки.

Двое ликвидаторов подтащили к машине СБ человека с багровым лицом и красной шеей, в пиджаке с оторванными пуговицами, потного и злого. Он дернулся вперед и выкрикнул Тео в лицо:

– Командир, какого беса?!

– Кто такой? – рявкнул Тео.

– Старший менеджер, – краснолицый дернул плечом. – Я вызвал спецов! Эта бесова рысь задрала охранника с женой, ясно?! Вам ясно?!

– Что мой пес делает в вашем заведении? – спросил Тео, будто не слыша.

– Да понятия не имею!

– У вас есть разрешение на ношение оружия?

– Да он со снотворным... – багровый скинул обороты – и в этот миг залаял Грей, так и не сменив ипостась, но зверь рвался у него изнутри:

– Этот с ними был! – выгавкивал он вместе с яростными спазмами. – Вот этот был с ними! Маму убил! Убийца!

Аллин прижал его к себе и что-то зашептал. Грей замолчал, не сводя с багрового взгляда.

– Всё ясно, – сказал Тео шоферу патрульной машины, – связывайся с жандармами, Дин. У нас дохлый криминал со стрельбой. Вызывай подкрепление, жандармское. Надо здание обыскать. При таком раскладе и ордер не требуется.

– Командир! Эта тварь сейчас вашего сожрет!

Тео обернулся. Хольвин сидел рядом с рысью на корточках. Кот напрягся, взъерошился и беззвучно шипел, показывая страшные клыки, а Хольвин говорил вполголоса:

– Не волнуйся, дружище, все уже позади... отчаянный же вы народ, кошки. Как ты роскошно прыгнул, красота! Я никогда в жизни такого полета не видел. Так здорово прыгнуть никто бы не смог, только рысь...

– Осторожно, Хольвин, – сорвалось у Тео с языка само собой.

Рысь мгновенно занесла лапу с кривыми лезвиями когтей.

– Не болтай глупости, Тео, – сказал Хольвин, не сводя с рыси глаз. – Кот – парень очень разумный и замечательно владеет собой. Мы с ним сейчас поговорим немножко, и он поймет, что все беды уже позади...

Тогда Локкер подошел ближе. Рысь взглянула на него – и поразилась. Настолько удивилась, что удивление выбросило ее в Старшую Ипостась. Хольвин улыбнулся.

– Ты из леса, лось, – прошептал кот, глядя расширившимися золотистыми глазами. – Настоящий лось из леса... неужели где-то есть лес?

– Лес есть, – сказал Локкер. – А я – товарищ Рамона. И Хольвин – его Хозяин. Вернее, вообще Хозяин.

На бледном осунувшемся лице кота мелькнула еле заметная усмешка.

– Пес мне говорил про тебя, Локкер. Надо же, правда... Ты, человек... твой бобик там, наверху. Он всю ночь страдал, что не может тебе позвонить. Они такие дураки, собаки...

– Замечательный кот, – сказал Хольвин и погладил кота по голове. – Геройский кот. Мы с тобой его оттуда вытащим, мы все можем, правда?

Кот взглянул на Хольвина снизу вверх и потерся о его руку щекой и подбородком.

– У меня бок болит, – сказал он жалобно-кокетливо, как могут только кошки. – Я лапы отбил. Мы с Рамоном голодные, такие голодные... Ты нас покормишь?

– Конечно, – отвечал Хольвин, начесывая пышную кошачью бакенбарду.

В этот момент к подъезду подлетели жандармские автомобили. Люди в серебристо-голубых комбинезонах, в синих беретах, вооруженные, насколько Локкер мог судить, автоматами, выскочили на тротуар, окружая дом, побежали под арку... Между тем жители города, которые просто остановились полюбопытствовать, что это тут происходит с утра пораньше, собирались и собирались – и на улице стало очень многолюдно.

– Здорово, Тео! – сказал, подходя, жандарм с морщинистым обветренным лицом. – Опять твои звери что-то унюхали?.. Ну и зоопарк же у тебя тут...

– Привет, Урман, – Тео пожал протянутую руку. – На совещании говорилось, насколько помню, что в этом районе паршивая статистика, было дело?

Урман мрачно улыбнулся, кивнул.

– Восемьдесят пять процентов насильственных, – сообщил, смерив скованного подозрительным взглядом. – А тридцать один из них – немотивированных и особо тяжких. Плюс самоубийства... Еще какая паршивая. Предельно паршивая. По-твоему, мертвяк? И здесь?

– Да кто ж еще! – Тео кивнул на двери темного зеркального стекла. – Причем, думаю, не один. Не сомневаюсь, все твои клиенты сюда захаживали, шары погонять, пивка выпить... а может, он и еще что-нибудь предлагал, поинтереснее. Так что они очень тепло тут общались. Вот тебе и насильственные, вот и особо тяжкие. А самоубийцы – давно известный и вернейший признак мертвяка поблизости, школьная задачка. Какая вам еще нужна мотивация? Говорил же я: должны проводиться плановые рейды...

– Этот, что ли, мертвяка унюхал? – насмешливо сказал Урман, небрежно показав на Гарика, который устроился рядом, развесив уши. – Ну и уморительная же дворняга! – но тут ему на глаза попался Грей – и Урман осёкся.

– Не обижай сотрудников, – серьезно сказал Тео. – Они все понимают. Не только он – в здании мой лучший пес. Вели своим людям тут все перерыть; все внутри очень нечисто, нюхом чую. Пойдем, Гарик!

– А мы пока останемся, – ласково сказал Аллин. – Мы будем учиться держать себя в руках, да, Грей? Пока сработают те, кто опытнее, а мы посмотрим, – и протянул Грею ещё один мясной кусочек.

– Нюхом! – фыркнул молодой жандарм. – У своих псов научились, господин капитан?

Тео проигнорировал шпильку; уже перед самой дверью обернулся к Хольвину:

– А ты?

Хольвин на газоне угощал рысь, вернувшуюся в своего зверя, кусочками вяленой крольчатины – собачьим лакомством. Шаграт сидел рядом и тоже жевал кусочек.

– Бери собак, обыскивайте здание, – сказал Хольвин. – Я задержусь.

– Граждане, расходитесь! – снова загрохотал неживой голос. – Проводится операция, вы подвергаете свою жизнь и здоровье опасности!

Локкер так и не понял, к кому эти слова обращались: никто из горожан явно не собирался уходить, они только слегка подались назад. Скованного усадили в автомобиль жандармов; Тео, Урман и их люди втянулись в здание, Весна, Сапфир и Гарик ушли с ними. Капрал спецбригады вздохнул и сделал своим сотрудникам какой-то знак рукой. Локкеру это не понравилось.

– Господин посредник, – хмуро сказал тот странный, стриженый ежиком, который назвал рысь «сукой», – отойдите от зверя, его надо обезвредить.

Хольвин обернулся и выпрямился.

– Вот как? – спросил он так, что стриженому, похоже, захотелось убежать и спрятаться. – Вы всерьез собираетесь стрелять по зверю, с которым общается посредник? Не думаю, что это одобрит ваше руководство.

Кот перекинулся и привалился плечом к ноге Хольвина. Он брезгливо смотрел на спецов, вздрагивая верхней губой; у другой ноги Хольвина сидел Шаграт и морщился. Капрал спецов подошел поближе, снова вздохнул и сказал:

– Господин посредник, я все понимаю, но у нас тоже приказ и отчетность. Кошка эта опасная, двоих загрызла, как минимум. Лига Лигой, но ведь надо же и о людях подумать...

– Ну, давайте подумаем о людях, господин капрал, – в голосе Хольвина проявилась кошачья насмешливая любезность. – Ваших людей, вероятно, больше всего волнует необходимость отчитаться перед начальством за этот вызов? Отчет из Лиги об опеке над рысью будет представлен в спецкоманду завтра утром. Если необходимо, запишите мой личный телефон.

Капрал обиделся.

– Вы не передергивайте, – сказал он, скривив рот. – Что в городе, проблем мало? Мы же должны все сделать по закону...

– Вам хочется пострелять, господин капрал? – спросил Хольвин. – Или вы отчитываетесь за использованные патроны? В таком случае вам лучше всего сходить в тир. Стрелять тут по живым существам я никому не разрешу.

– Бред это все, – сказал подошедший спец с квадратным лицом и маленькими глазами, спрятанными под брови. – Если в здании что нечисто, то СБ с жандармами без нас разберутся. А рысь тут ни при чем, просто бешеный зверь, да еще оборотень к тому же. Вы лучше отойдите, пока он вас не порвал, – и поднял пистолет.

– Пожалуйста, опустите оружие, – тихо сказал Хольвин, не двигаясь с места. – Наверное, не стоит создавать проблемы себе и своему командованию. Мне бы не хотелось упоминать в рапорте о профнепригодности и психической неустойчивости – это упоминание лишит вас не только лицензии, но и работы в спецкоманде вообще, даже шофером.

Толпа, собравшаяся широким кругом, между тем, шелестела, как лес от сильного порыва ветра. Локкер расслышал отдельные голоса, и все выкрикивали разное:

– Убийцы сумасшедшие!

– Да оттащите же этого ненормального посредника, пока рысь на людей не кинулась!

– Стреляйте, ребята, чего смотреть! Веселуха!

– Давай, мужик, держись! Мало эти гады убивали...

– Уберите этих сволочей, им вообще все равно, в кого стрелять!

– В топку Лигу!

– Посредник, скажи, куда позвонить! Их же надо на цепи держать, живодеров...

Все-таки слишком многие, судя по этим крикам, оказались на стороне Хольвина. Квадратный смутился и опустил пистолет.

– Да что ты с ним разговариваешь! – взорвался стриженый. – Что ты его слушаешь?! Это же фанатик, ему же эта кошка дороже собственной родни! Он же, как все эти чокнутые, зверье обожает, а людей ненавидит! Что ему эти убитые! Так, мусор! Ему кошечку жалко! Да я...

Он сделал шаг вперед – Грей снова яростно зарычал, Аллин подошёл к Хольвину, а Локкер перекинулся. Спецы попятились – защитников стало двое, а лось теперь занимал очень много места, стоять рядом с ними кое-кому стало очень неуютно. В толпе восхищенно ахнули. Все звуки на миг покрыл звонкий детский голосок:

– Олень! Мамочка, гляди, олень!

– Ах, шик! – крикнули в толпе. – Держись, посредник! Классный лосяра!

– Не смейте стрелять в лося, подонки!

– Смотрите, лось-перевертыш! Вот бесовщина...

Локкер высоко вскинул голову, которую венчали громадные рога, и заслонил Хольвина с рысью, Шаграта и Аллина с Греем своим мощным корпусом. Он прекрасно понимал, какое производит впечатление – его Младшая Ипостась уже вошла в лучшую форму и весила не меньше полутонны. Он не боялся рыси и не боялся людей. Он принадлежал к Народу Бойцов за Честь и был всегда готов сражаться, когда товарищи в опасности. Хольвин ласково положил руку ему на холку:

– Не надо было, Локкер. Ты рискуешь, дружище.

«Это не важно, – подумал Локкер. – Важно, что спецы опустили оружие, отошли и шушукаются. Важно, что эти люди вокруг уже совсем не хотят, чтобы рысь убили. Этого кота нельзя убивать, он был вместе с Рамоном. Важно, что твои враги теперь не посмеют пытаться хватать тебя за руки и тащить в сторону. Я правильно поступил».

Хольвин ощутил мысленную улыбку Локкера и погладил его по шее. Шаграт высунул язык и ухмылялся.

Из толпы выбрался молодой парень в брезентовых штанах и зеленой джинсовой куртке с Бабочкой Лиги. Он был не посредник и не очень Хозяин, но он был приятный; Локкер не стал мешать ему подходить близко, Грей настороженно принюхивался, Шаграт тоже принюхивался и морщился, а кот лизал собственную ладонь и испытующе смотрел из-за локтя Хольвина.

– Может, вам помочь? – сказал парень. – Не могу смотреть, как они над вами издеваются...

– Можешь, – коротко ответил Хольвин. – Не уходи.

С другой стороны подошла толстая женщина в очках, с круглым лицом, которое, как показалось Локкеру, привыкло быть веселым. Сосредоточенная серьезность выглядела на этом лице странно.

– Я позвоню в городской офис Лиги? – спросила женщина.

– Не надо, – сказал Хольвин. – В Лиге всегда рук не хватает. Мы тут сами справимся. Уже почти справились.

– Господин посредник, – подал голос капрал. – Хорошо. Давайте поступим компромиссно. Давайте усыпим рысь и отвезем в приемник спецслужбы, а там зоопсихолог решит.

– Нет, – отрезал Хольвин.

– Но рысь опасна, а вы не даете даже как-нибудь ее изолировать...

Кот взял Хольвина за руку и потерся об нее щекой:

– Я не хочу за решетку. Я хочу уйти.

Хольвин обнял кота за плечи, как человека:

– Сейчас нельзя уходить. Они тебя убьют. Тут ты под моей защитой, все будет в порядке.

Кот сгреб когтями ватник у Хольвина на плече:

– Я больше не хочу в клетку. Я не могу жить в клетке. Мне плохо, – очень убедительно сказал он, заглядывая Хозяину в лицо. Толстая ткань ватника треснула под напором когтей, кто-то в толпе истерически взвизгнул. – Слушай, человек, ты же понимаешь, я не могу жить все время в клетке...

– А ко мне в машину пойдешь? – спросил Хольвин, гладя кота по голове. – Без всяких решеток, просто посидишь пока в машине, чтобы люди тебя не боялись? Не хочу, чтобы они наделали глупостей от страха...

Кот вздохнул и выпустил ватник, из которого уже лез наполнитель. Хольвин проводил его к машине – Локкер шел рядом, опустив рога и не спуская со спецов глаз. Кот с видом великомученика устроился на заднем сиденье.

– А ты не уходи, – сказал он Хольвину спокойнее, даже чуточку капризно. – Мне нравится с тобой. Погладь меня еще...

Хольвин улыбнулся, присел рядом, наискосок, поставив ступни на асфальт, гладил рысь, но смотрел на спецов. Парень в зеленой куртке и женщина встали рядом и ждали распоряжений. Капрал сделал несколько шагов к машине Хольвина и остановился поодаль.

– Что же делать, по-вашему, а, господин посредник? – спросил он раздраженно, но сдерживаясь.

– Вызовите зоопсихолога, – сказал Хольвин. – Сюда. В ваш приемник я кота не отдам. Я вам не верю.

– Так она же здесь, – брякнул стриженый. – Она бы вам объяснила...

Хольвин усмехнулся. Капрал в сердцах развернулся и пошел прочь. Его спецы остановились шагах в двадцати от машины, сделав вид, что «держат ситуацию под контролем». И тут из дверей здания выскочил Рамон – в Младшей Ипостаси, но кубарем перекинулся по дороге к машине. За ним, тоже кубарем, вылетел Гарик.

Хольвин едва успел встать и повернуться – Рамон чуть не сбил его с ног, кинувшись на шею:

– Хозяин! – гавкнул он, задыхаясь от восторга и волнения сразу, ткнув Хольвина носом в щеку. – Хозяин, пойдем! Пойдем скорей! Там... внизу... убивают! Сейчас начнут убивать! Скорей!

– Бобик! – окликнул кот. – Ты живой?

– Мэллу, Мэллу, потом! – зачастил Рамон, положил руки на плечи Хольвину, сказал, заглядывая ему в лицо: – Иди скорей!

– Погоди, Рамон, – сказал Хольвин нарочито спокойно, поглаживая его по спине. – Стоять. Не рвись... Стоять, Гарик!

Собаки переглянулись, переминаясь с ноги на ногу. Рамон сообразил, что видит и чует Локкера, нервно хахнул, скульнул:

– Рогатый, скажи ему, скажи!

Хольвин огляделся. Локкер понял, что он просто разрывается на части: понимает, что нужно бежать за Рамоном, но боится оставить кота одного – людям не доверяет. Но псы от волнения не могли вникнуть в такие тонкости – каждый миг промедления казался им непростительным.

А Хольвину, между тем, для принятия решения хватило одной минуты.

Он отцепил рысьи когти от рукава и запер дверцу машины. Рысь тут же поскреблась изнутри; Хольвин громко сказал Шаграту, показывая на дверцу – и для самого Шаграта, и для людей:

– Охраняй, дружище. Не подпускай никого... Рамон! Охраняй и ты. Гарик! Пойдем со мной, покажешь, что случилось и где.

Локкер подошел на пару шагов и наклонился – Хольвин потрепал его по морде, улыбнулся:

– Чудесный ты мой лось... помоги псам, если сможешь. Мне надо идти.

Локкер на миг прислонился щекой к Хольвинову виску. Контакт ощущался абсолютно, страха не было и злости не было, только доверие и готовность прийти на помощь. Хольвин взглянул на людей.

– Не беспокойся, посредник, – сказал парень в зеленой куртке. – Мы с лосем за ними присмотрим.

Рамон не выдержал и обнял Локкера за шею:

– Мы – Стая, да?

Локкер, пребывая в теле зверя, не мог ответить словами – он ответил дружеским мысленным посылом и королевским кивком. Стадо мы, Стадо, я с тобой, не волнуйся...

Ликвидатор

Обычно говорится, что радиация не имеет ни вкуса, ни запаха, а потому ее невозможно ощутить, но люди, которые часто имеют дело с радиацией – рентгенологи, к примеру, считают, что в действительности ощутить весьма возможно и даже просто. Поблизости от источника излучения стоит душное липкое тепло, отвратительно прикасающееся к коже... сам воздух меняет свойства, превращается в тяжелое вязкое нечто, першит в горле, на губах словно оседает неприятная плёнка. Привычный человек оценивает это моментально – как опасность, как угрозу. У человека вообще есть немало странных свойств, которые трудно объяснить даже ученым психологам и физиологам – паранормальщина. Одно из них – формирующийся опыт, позволяющий вычислить обычными органами чувств то, что не имеет цвета, запаха, вкуса, но опасно и угрожающе.

Как радиация и как присутствие мертвяка.

Тео стоило войти в элегантно полутемный холл с серыми гранитными колоннами, как это самое нечто тепло и липко коснулось лица, а к горлу подступил мгновенный приступ тошноты. Даже, кажется, повеяло тухлым мясом – хотя Тео знал, что это иллюзия, человек не может учуять запах распада души, для этого надо быть псом-трансформом. В СБ, правда, поговаривали, что люди с задатками Хозяев повышенно восприимчивы к таким вещам... Быть может, это действительно так. Неважно. Главное, подумал Тео, пес был прав и лось был прав. Мы тут не зря, совсем не зря.

– Спускайте собак, – приказал Тео. – Здесь все насквозь гнилое.

Феликс отпустил ошейник Сапфира – пес тут же махнул широким прыжком под переливающуюся цветными огоньками арку, за которой звякали и бренчали игровые автоматы. Проводник и двое жандармов кинулись за ним. Тео успел удивиться тому, что в зале игровых автоматов, несмотря на всю суету вокруг, торчат посетители, и успел сообразить, что на электронный покер, приправленный мертвечиной, люди садятся так же плотно, как на героин – и услышал свирепое рычание Сапфира, человеческий вопль, выстрел и крик Феликса:

– Всем отойти от автоматов – и лицом к стене! Проводится операция по зачистке! Все, Сапфир, нюхай дальше...

– Хорошо, – сказал Тео. – Там справятся. Рон, Эд – за мной, наверх! Гарик, ищи.

Жандармы распространились по холлу, с пистолетами наизготовку, заглядывая за углы и колонны так, будто ожидали вооруженного сопротивления. Рядом с капралом Урманом стелилась Весна, пригибаясь к самому полу и внюхиваясь; жандарм походя потрепал ее по голове.

Тео, Рональд и Эдвин, тоже вынув пистолеты, побежали к лестнице. Гарик лихо заскочил на лестничный марш, но вверх почти пополз, вытирая стену боком и едва не касаясь животом ступенек. Его избыточные уши не умели настораживаться, как у кровной ищейки. Он мог поставить стоймя одно только левое ухо, когда прислушаться было очень важно, и теперь левое ухо торчало вверх, а морда выражала мучительное напряжение. На первой операции всем бывает страшно.

– Ничего, ничего, Гарик, – сказал Тео ласково, слегка подталкивая щенка. – Мы тебя прикроем, ищи, ищи...

На втором этаже стояла тишина. Тут располагался ресторан «Элизиум», но, судя по табличке на стеклянных дверях, открывалось это заведение с четырех часов пополудни. Через стекло ликвидаторы увидели роскошную композицию из искусственных растений, между которыми бил крохотный фонтан, и уходящий в некую даль громадный зал, полный круглых столиков и стульев с никелированными спинками.

– Здесь никого нет? – спросил Рональд.

Гарик робко вильнул хвостом, кивнул и так же по-пластунски вскарабкался на следующий марш. Ликвидаторы шли за ним, вынужденно подстраиваясь под его весьма невысокий темп.

– Лучше было бы Весну взять, – сказал Эдвин с досадой.

– Не надо, – сказал Тео. – Где-то там Рамон, он сейчас найдется и нам поможет, а Весна нужна жандармам.

Гарик быстро взглянул на него – и вдруг тявкнул, выпрямился и вихрем, через три ступеньки взлетел к дверям на третий этаж.

Ликвидаторы понеслись за ним, снимая пистолеты с предохранителей: теперь даже люди услышали шум. Миг спустя стук быстрых шагов заглушил яростный лай, вопли, выстрел – и ликвидаторы втроем ввалились в коридор.

Ошалевший человек, одетый, как клерк, с пистолетом в трясущейся руке, едва не сбил с ног Рональда – но уже в следующее мгновение был обезоружен и поставлен к стене с поднятыми руками. В коридоре чудовищно воняло тухлятиной. Мертвяк в хорошем костюме распластался на бордовой ковровой дорожке – с растерзанным горлом, уже совершенно зеленый, в пятнах распада; рядом валялся пистолет, а вокруг растекалась гнилая черная кровь. Третий, выглядящий, скорее, не клерком, а подсобным рабочим, лежал шагах в шести от трупа – Рамон в Старшей Ипостаси, рыча, прижимал его к полу, заломив руку правильным захватом.

Рональд тут же закричал в рацию, что СБ просит жандармов срочно подняться на третий этаж, а Тео защелкнул наручники на запястьях у клерка, задержанного Рамоном. Гарик, возбужденно крутя хвостом, подбежал ближе и дал Рамону понюхать себя в нос. Это выглядело забавно: дружески обнюхались Гарик в виде зверя и Рамон в человеческом облике, стоя на четвереньках. Тео присел рядом – и Рамон привалился к его плечу и ткнул носом в щеку.

Нос показался слишком теплым для трансформа. На шее пса Тео увидел обеззараживающий пластырь, пропитанный засохшей кровью, над локтем в шкуре виднелась длинная прореха, будто прорванная гвоздем, с кровоточащим рубцом во всю длину дыры – след царапнувшей пули. Надо ветеринару показать...

– Замечательный пес, – сказал Тео, гладя Рамона по голове. Жандармы уже топали по лестнице; Гарик уселся рядом, стучал хвостом по перилам. – Отличный пес... Хочешь печенья, старина? Любимое твое... Шея сильно болит? Врача позвать?

– Нет, не очень, – Рамон взял угощение губами, мигом проглотил, заглянул Тео в лицо. – Я так ждал, когда вы придете... устал немножечко и голодный... А почему вы здесь? Почему не внизу?

– Я видел тебя в окне третьего этажа, – сказал Тео. – Что там за помещение?

– Офис, – Рамон взглянул, как жандармы уводят арестованных, как рассредоточиваются по этажу, вздохнул. – Там компьютер, я его включал, но у меня не получилось подключиться к Сети. Пароль стоит.

– Компьютер? – слушавший разговор жандарм немедленно сделал стойку. – Ольгерт, – сказал он в рацию, – немедленно компьютерщика сюда. Кое-что интересное...

– Меня это тоже интересует, – сказал Тео. – Капрал, скажите компьютерщику, пусть дублирует данные для СБ. Особенно базы отдела кадров. Похоже, здешний персонал...

Рамон подергал его за рукав.

– Рамон, отстань на минутку. Я говорю, отошлите в СБ все адреса, телефоны, номера удостоверений личности, какие найдете...

Рамон подергал сильнее.

– Да в чем дело, Рамон? – Тео подавил раздражение. – Что за щенячьи выходки? Сидеть!

– Тео, вам надо вниз, – сказал Рамон. – Там у них собаки, которым дают наркотики и приказывают драться друг с другом. Они больные, отравленные. Там охрана полумертвая, а главный – совсем мертвяк. Битер. Господин Битер. Я его сейчас не чую, но хорошо запомнил.

– Вот как? Отлично, молодец, – Тео тут же перестал раздражаться и потрепал Рамона по спине. Клад, а не пес, никогда о службе не забывает, информация ценная. – Пошлите людей вниз, – сказал он жандарму. – В подвал. В подвале ведь держат собак, да, Рамон?

Рамон кивнул и принялся облизывать длинный рубец, оставленный пулей на его руке. Жандарм повторил в рацию указания о подвале.

– Подвал под контролем, – отозвались из рации сквозь шипение и треск: толстые стены подвала с трудом пропускали сигнал. – Тут наши и спецы, все в порядке. Сторожей и уборщика арестовали. Тут целый зверинец, шестнадцать собак, один, похоже, волк, все бешеные от допинга. Зоопсихолог спецов говорит, надо отстреливать...

– Как – отстреливать? – выдохнул Рамон и вскочил. – За что? Они же там, как в плену!

Гарик перестал вилять хвостом. Оба пса уставились на Тео так, будто ждали немедленных действий. Тео рассеянно погладил Гарика между ушей и встал.

– Рамон... послушай. Их жаль, конечно, но ты же слышал – они бешеные. Тут, похоже, ничего не поделаешь...

Верхняя губа Рамона дернулась, обнажая клыки. Тео щелкнул его по носу:

– Ну что это? Рычишь?

– Хольвин приехал? – спросил пес хмуро, почти злобно.

– Да, на улице, с рысью возится...

– Пойду к Хозяину, – сказал Рамон, мотнул головой и ринулся вниз по лестнице, изменив облик чуть ли не в прыжке. Гарик поскакал за ним.

Жандарм инстинктивно шарахнулся с дороги – он, похоже, побаивался собак. Эдвин пробормотал:

– Вот зараза...

– Рамон, стоять! – крикнул Тео. – Стоять, я сказал! Куда?! Гарик, стоять!

Гарик на миг притормозил, оглянулся, но тут же помчался дальше. Рамон даже ухом не повел. Минуту спустя собак уже было не слышно.

Тео стукнул кулаком по перилам. Рональд засвистел в ультразвуковой свисток, вызывая служебных псов, но отозвалась только Весна – прибежала откуда-то снизу, ухмыляясь во всю пасть, и уселась у ног Рональда, изображая стопроцентную боевую готовность. Тео сердито сказал:

– Проверяйте этаж с Весной. Я спущусь... бес сумеречный... взгляну, что там такое...

Ликвидаторы переглянулись и кивнули. Тео сбежал по лестнице в холл. На душе у него снова было скверно, как вчера вечером, когда взгляд лося вызвал приступ стыда. Дурею на этой работе, думал он. Становлюсь машиной для выслеживания. Там, внизу – семнадцать несчастных зверюг, их собираются убить, а я, похоже, этого почти не осознал. Я принял к сведению только, что подвал зачищен и мертвяков там нет. Хольвин бы так не сделал, вот поэтому Хольвин Рамону Хозяин, а я, хоть мы и работаем вместе уже четвертый год, только проводник. В лучшем случае – товарищ.

Поэтому в критический момент можно меня не слушаться, несмотря на всю тщательно воспитанную дисциплину. Вот Хольвина не слушаться нельзя. Он никогда не забывает, что все вы – живые, что вам может быть больно и страшно, а я забываю...

Ну и дурак...

Холл выглядел пустынно. Сапфир сидел на выложенной на полу в центре холла звезде и морщился. Его роскошную голубовато-серую шкуру кровной ищейки почти сплошь покрывали брызги гнилой сукровицы; он брезговал чиститься – ждал конца операции, когда проводник его помоет, а пока Феликс обтирал его бумажными салфетками и бросал грязные в мраморную урну. Пара жандармов охраняла вход в здание, все остальные разбрелись по этажам. Тео послышались далекие хлопки выстрелов.

Стеклянные двери распахнулись, как только Тео на них взглянул. Хольвин вбежал в холл, сопровождаемый Гариком, и даже не остановился при виде Тео, только махнул рукой.

– Почему не слушаешь псов? – бросил на бегу. – Живые – самое главное, несмотря на ваш устав, Тео. Живые, а не мертвые.

Тео кивнул и побежал за ним. Спорить было не о чем.

Гарик пересек холл наискосок, к запасной лестнице, поминутно оглядываясь, но люди и так поняли, куда нужно идти. Тео уже слышал истерический собачий лай и вой – глухую дверь, ведущую в зверинец, оставили приоткрытой. Жандармы обшаривали подсобные помещения в поисках улик; эксперт-медик и эксперт-парапсихик из Службы Безопасности возились с трупами охранника и белокурой женщины в джинсовом костюме. Медик обернулся, когда Тео подошел.

– Это те, кого рысь задрала. Мужик – из гаража, а тетку, вроде, в зверинце нашли. Оба живые были – характерных изменений в мышечных тканях не наблюдается... В лаборатории, конечно, кровь посмотрим, но...

Парапсихик ничего не сказал; штатные шаманы от хронической неуверенности в себе и в своих магических способностях вообще предпочитали не излагать своего мнения, а быть у медиков на подхвате. Хольвин вполголоса выбранился и вошел в зверинец. Гарик прижался к ногам Тео, заложив уши и поджав хвост – его шокировало увиденное.

Кроме пары жандармов в зверинце обнаружились бойцы из спецкоманды. Разложили на столе оборудование, распаковывали коробки с капсулами, обоймы: собирались расстрелять псов инъекциями яда, берегли патроны. Между делом курили и перебрасывались шуточками, имели вид людей, которым особенно некуда торопиться, поэтому работу можно сделать тщательно и без суеты. Жандармы наблюдали с отвращением и тоской, но не вмешивались. Запертые в клетках собаки, похоже, прекрасно понимали, что им готовится – некоторые с безнадежной яростью бросались на решетку, другие забились в углы и скулили... Тео замутило.

Вот-вот, подумал он. Смотри, смотри, как тут сейчас устроят бойню. Интересно, ты сам-то человек или кто? Приступ гадливости был так силен, что Тео стоило большого труда не врезать по физиономии ближайшему спецу – молодому полному парню с розовой физиономией раскормленного младенчика. В сторону вошедшего посредника живодеры даже не обернулись.

А Хольвин подошел не спеша и ударил ногой по открытому чемодану с ампулами, отшвырнув в сторону стул, на котором лежала коробка резиновых перчаток. Спецы от неожиданности резко дернулись и оглянулись. Ампулы с дребезгом полетели по полу.

– Ты что, обалдел?! – отшатнувшись, скорее пораженно и испуганно, чем злобно, спросил боец. – Я чуть иглу под ноготь не загнал...

– Мне очень жаль, – сказал Хольвин с вежливой иронией, предъявляя удостоверение. – Я просто подумал, что яд уже списан, и решил помочь вам его уничтожить, чтобы не было проблем с отчетностью. Надеюсь, вы понимаете, что никто не вправе убивать животных, если на месте происшествия посредник?

– Да что вы, господин посредник, – пробормотал второй спец, углядевший Бабочку Лиги, а оттого резко изменивший тон. – Жандармерия все зафиксировала и описала. Шестнадцать собак, один волк. Допинг применяли, конечно, звери невменяемые. Что ж делать-то еще? Трупы мы предоставим для вскрытия, так что все будет налицо.

– Трупы, значит, – Хольвин презрительно усмехнулся. – Трупы – это по вашей части, я понимаю. Только зачем вам тут нужен зоопсихолог? Понаблюдать за отстрелом? Или все-таки займется своими профессиональными обязанностями и попытается пообщаться с животными? Я бы хотел сказать пару слов этому человеку.

– Зоопсихолог ушла, а что? – подал голос первый, тот, что чуть не укололся иглой с цианидом. – Все животные под стимуляторами, почти все ранены... она сказала, что на контакт не выходят. Чего даром мучить-то?

– Дивно, – улыбка Хольвина стала просто лучезарной. – Так она у вас барышня? Просто восхитительно. Думаю, она могла бы дать хороший совет вашему лечащему врачу, когда кто-нибудь из ваших людей придет на прием с похмелья и с симптомами «асфальтовой болезни». Ведь, по ее мнению, лучший способ лечения – инъекция яда, чтобы бедолага не мучился. Добрейшая барышня.

– Передергиваете, господин посредник...

– Довольно глупостей на сегодня, – отрезал Хольвин, внезапно становясь серьезным и жестким. – Запрещаю применять любое воздействие к животным, от имени Лиги. Позовите вашего психолога, а я пока поговорю с этими псами...

– Вот, – пробормотал едва не уколовшийся чуть слышно. – Вот, смотри, вся Лига в одном слове. С псами он поговорит...

– Значит так, – совершенно помимо воли встрял Тео, – разговоры отставить! Хольвин, я в вашу контору звякну?

И раньше, чем Хольвин кивнул, вдруг с удивлением сообразил, что вокруг стало гораздо тише. Псы, которые только что казались совершенно невменяемыми, примолкли и прислушивались; яростного лая больше не было слышно, кое-кто только скулил и повизгивал.

Пожилой жандарм усмехнулся и покачал головой:

– Смотри-ка, поняли, что ли?

Хольвин пошел к клеткам, и собаки дружно восприняли это как сигнал перекинуться – все, кто мог это сделать. Прижимались лицами к решетке, тянулись к Хозяину руками... Тео горько подумал, что люди не заслуживают собачьего доверия в такой степени – ведь что только не пережили эти искалеченные бедолаги именно от людей...

Древняя собачья вера в Хозяина, однако...

А Хольвин уже отпер ближайший вольер и трепал по плечу громадного кудлатого пса сторожевой породы – Рамон в человеческом облике выглядел бы рядом с ним как танцор рядом с грузчиком – а пес прижимался к нему и бормотал:

– Я пить хочу, дай мне воды... у меня живот болит... возьми меня отсюда, а? – всхлипывал и лизал Хольвину руки, хотя трансформы обычно ведут себя, будучи людьми, более очеловеченно. – Ты меня возьми, я кого угодно убью за тебя, только возьми, ладно?..

Еще двое из соседних вольеров, сторожевых, совсем молодой кобелек, бурый, с лихой челкой и глубоким красным рубцом через все лицо, и плотная рыжая сука, цеплялись за решетку пальцами, скулили и причитали:

– Хозяин, Хозяин, сюда-то погляди!.. Хозяин, а я? А как же я?

Прекрасный пес настоящей бойцовой породы, молодой, гладкий и плотный, весь упругий, восхитительно красивый, украшение любой выставки, стоял на коленях, прижимая к ржавым прутьям осунувшееся круглое лицо с курносым носом и резкими морщинками у рта, плакал и то ли скулил, то ли взлаивал, как щенок:

– Хозяин, у меня все болит, так болит! Дай мне лекарство, дай, сделай, чтобы не болело, а, Хозяин!

Парнишка из жандармов, юный охламон с неприличной какой-то родинкой на щеке и еще детскими глазами, не выдержал, подошел – и задатки у него, вероятно, были совсем неплохи. Бойцовый пес спрятал мокрое лицо в его руки и умолк, только всхлипывал, а жандарм присел на корточки, оглаживал его и приговаривал:

– Сейчас доктор приедет... тебя доктор посмотрит. Подожди чуточку, сейчас принесут лекарство...

Эта сцена, похоже, подбодрила псов. Только волк не перекинулся, не заглядывал людям в лица и не звал Хольвина – он забился в угол клетки и мрачно смотрел оттуда холодными желтыми глазами.

Гарик тем временем жался спиной к дверям; вся его поза, прижатые уши, влажный трагический взгляд, поджатый хвост выражали такой явный ужас, что Тео не выдержал.

– Хольвин, – окликнул он, – ты тут справляйся, а я пойду наверх. Тут ни рация, ни мобильник не берут, а надо же в Лигу позвонить, чтобы ветеринара прислали... Гарик, фьють...

Хольвин, не оборачиваясь, кивнул. Гарик выскочил за дверь вслед за Тео с таким откровенным облегчением, что и самому Тео стало легче.

Осмотр здания подходил к концу. Жандармы и ликвидаторы дружно курили, несмотря на традиционный запрет, и обсуждали дневные перипетии в сером холле. Даже убогое человеческое обоняние еле выдерживало смесь сигаретной вони и вони гнилого мяса: у стены лежали шесть больших черных пакетов с яркими желтыми наклейками «Подлежит обязательной кремации». Трупы людей, убитых рысью, уже увезли в судебный морг, для мертвяков же ожидали специализированный транспорт. Эксперт-медик СБ, железной выдержки и с железным желудком человек, ухитрялся есть в этой обстановке сосиску в тесте; рядом с ним сидели Сапфир и Весна, жевали кусочки той же сосиски и преданно смотрели снизу вверх в надежде на вторую порцию. У Гарика эта троица вызвала живой интерес, он даже облизнулся, но не присоединился к приятелям, остался рядом с Тео.

Тео вывернул карман, нашел еще один кусочек печенья и отдал Гарику. Потом позвонил в Лигу.

Сразу после того, как он закончил разговор с ветеринаром и сунул мобильник в карман, его окликнул Урман:

– Тео, тебя база данных интересовала? Новость: ребята наверху, в бухгалтерии, накрыли троих, которые уничтожали бумаги. Еще пара должна была в кабинете их босса все уничтожить, но одного твой пес спугнул, а второго порвал, так что документация к нашим услугам.

– Хорошо, – сказал Тео. Он чувствовал себя страшно усталым. – Пришлите в управление, ладно?

– Психологиня спецов рвет и мечет, – сказал Феликс, подойдя. – Хочет с вами поговорить, господин капитан. Считает, что Хольвин ведет себя непрофессионально, но, по-моему, просто злится, что он вмешался... Красивая, блеск...

– С Хольвином ей лучше было не встречаться, – усмехнулся Тео через силу. – Красивые стервы его бесят.

– Не понимаю я, – сказал Урман, вытаскивая пачку сигарет и зажигалку. – Вот хоть убей, этих парней из Лиги не понимаю. Ну ладно, если женщин здоровье, так сказать, не позволяет, всяко бывает... Но аскеза?! Ради чего? Ради чего себя урезать, да еще в таком деле?

– Лига девственников, – хихикнул Феликс.

– Или онанистов, – сказал Урман и скорчил гримасу.

– Да прекратите вы, – буркнул Тео. Ему не слишком хотелось общаться с красоткой из спецкоманды, и, хотя он-то отнюдь не разделял взглядов Хольвина и далеко не был аскетом, именно сейчас смешки на эту тему его почему-то взбесили. – Забавная же логика! Вроде бы можно трахать кого угодно, хоть резиновую куклу – никто слова не скажет, все понимают, но если человек не хочет во все тяжкие, это ненормально и смешно, да?

Эта тирада тоже вызвала смех.

– Просто глупо из себя святошу корчить, – сказал Урман, закуривая. – Ладно, если так, на показ, но ведь они же на самом деле, говорят, как монахи в средние века...

– Это очень вредно, кстати, – вставил жандарм средних лет, прислушивающийся к разговору.

– Где их психолог? – перебил Тео. Его раздражали насмешки над Хольвином, но он не мог придумать, что еще сказать в его защиту.

– Застегните верхнюю пуговицу, господин капитан, – сказал Феликс, улыбаясь до ушей. – Она в администраторской.

– Удачи, – хмыкнул Урман.

Тео пожал плечами и пошел к двери с табличкой «Кабинет администратора». Гарик потянулся за ним, но Тео остановил его и окликнул Феликса:

– Пусть щенок тут побудет, – а в администраторскую вошел один.

– Пошел покорять, – фыркнул вполголоса Феликс за его спиной, но Тео сделал вид, что не расслышал.

Зоопсихолог оказалась холеной золотистой блондинкой лет двадцати трех – двадцати пяти, в отличном деловом костюме с юбкой чуть короче офисной нормы, приоткрывающей длинные ноги, и пиджаком, довольно удачно подчеркивающим роскошную грудь. Ее лицо дорисовывал отличный макияж, а неизмеримые ногти покрывал весьма затейливый орнамент, дополненный стразами. Дорогие духи благоухали на весь кабинет.

Тео любезно улыбнулся и поздоровался. Очаровательная девочка, подумал он. Просто удивительно, что она – зоопсихолог, а не менеджер или секретарь в какой-нибудь преуспевающей компании. Зоопсихологи женского пола в Лиге – плотные загорелые девчонки в ватниках или хэбэшках цвета хаки, с коротко остриженными ногтями, без признаков косметики. Духи и дезодоранты раздражают животных, поэтому ими посредницы не пользуются, а их волосы обычно причесаны а-ля «не мешает – и ладно». Это понятно: люди работают. Ведь невозможно представить себе, чтобы дива в таких паутинных колготках и с ногтями такой длины вошла в реальный контакт с животным, более активным, чем плюшевый мишка. Любопытненько...

– Рада вас видеть, капитан, – сказала дива. – Мое имя Лаванда. Я представляю спецкоманду.

– Капитан СБ Тео. Лаванда, вы великолепно выглядите. Просто удивительно, как великолепно.

– Благодарю, капитан.

– Это не комплимент, госпожа. Это я потрясен... Впрочем, ближе к делу. Скажите, пожалуйста: что там вышло со здешними собаками? Ваши люди уже собирались их усыплять, а ведь псы вполне... ну как сказать? Они все больны, но с ними можно общаться. Сейчас с ними работает посредник, они вполне такие контактные зверюги...

Лаванда вздохнула.

– Капитан, я все понимаю. Мне тоже жаль этих бедных собак... но их же накачивали наркотиками, понимаете? И они уже, во-первых, наркозависимы, а во-вторых, очень агрессивны. Вы же видите – они уже привыкли убивать. Мне их тоже жаль, но ведь мы с вами не имеем права вот так решить оставить жить этих псов, после наркотиков и после боев. А если они кого-нибудь разорвут? На чьей это будет совести?

– Теперь за это отвечает Лига, – сказал Тео.

Он хотел добавить, что собаки вовсе не проявляли желания разорвать Хольвина и довольно легко общались даже с жандармами, стоило им понять, что убийства отменяются, но Лаванда его перебила:

– Ах, Лига... этот кошмарный дядька, который выглядит, как бродяга? У него в машине рысь сидит, которая уже убила двоих, и он еще псов хочет распустить? С ним вообще разговаривать нельзя... То есть, я хотела вас попросить с ним поговорить.

– О чем? – Тео улыбнулся со всей возможной обходительностью. После этой тирады он окончательно решил, как общаться с Лавандой, и был уверен на двести процентов, что это выйдет эффективно. – Какая вам разница, что Лига будет делать с этими зверюгами? Пусть делают, что хотят – на то у них особые полномочия. А насчет отчета – положитесь на меня, красавица.

– Ну да, – Лаванда поджала губы. – А если этот тип в Лигу рапорт накатает? Представляете, посмотрел на меня, как на букашку какую-то, и говорит: «Если на зоопсихолога рычат собаки, то на его образование зря потратили деньги». Он что, гей?

– Хуже, госпожа. Он – аскет. Но небеса с ним, я сам договорюсь о рапорте. С одним условием.

Лаванда, наконец, улыбнулась и потупилась. Ждет, что на ужин приглашу, подумал Тео. Может, и вправду пригласить? Пожалуй, не откажется...

– Итак, условие. Вы сообщаете своему начальству, что животные до выяснения частностей дела переданы в ветеринарную клинику Лиги. Мол, посредник нашел возможным, то, сё... Ну, сами понимаете, так, чтобы больше к этому делу не возвращаться, а?

Лаванда улыбнулась еще завлекательнее:

– Этот посредник – ваш приятель?

– Он – мой коллега, мы уже давно работаем... ну, почти что вместе, так что я знаю его, как облупленного. Если уступить ему зверье, то о всяких конфликтах с людьми он назавтра и не вспомнит. Фанатик.

– Вы уверены?

– Да абсолютно! Это же особая человеческая порода... Ну что, дорогая госпожа, по рукам?

Лаванда повела плечами и хихикнула:

– Ну, если вы думаете, что так будет лучше... Хорошо. Меня только эта рысь беспокоит. Надеюсь, ее не выпустят? С Лиги станется. А она уже крови попробовала, может снова в город прийти... за легкой добычей.

– Что вы, красавица, как можно? В поликлинику, для опытов!

Когда Лаванда прыснула, Тео поставил окончательный диагноз. Девочка шикарная, к тому же ей явно жутко хочется пикантного свидания с инквизитором и охотником на ведьм, чтобы потом подружкам хвастаться... Как жаль, что это у нее в одностороннем порядке...

Бесовски тяжело отделываться от таких девочек, если им приспичит. И неприятности они организуют с небрежным изяществом и с легкостью чрезвычайной. Сексуальная кукла... но сочувствовать и жалеть не может в принципе, сам орган для этого атрофирован. Поэтому ей никого не жалко. Такие топят котят, не задумываясь, и говорят, что любят животных, через час после убийства. Если зоопсихолог пошел работать не в какую-нибудь контору, курируемую Лигой, а в спецкоманду по отстрелу, такой выбор о многом говорит.

Кандидатка в мертвяки. Два-три удачных контакта с мертвяком – и конец девочке. И вряд ли с этим можно что-то сделать. Ужасно обидно. Действительно, прелесть.

– Тяжелая у вас работа? – спросил Тео.

– Ой, не говорите, такие твари попадаются... Я вообще-то люблю животных, у меня дома собачка... не трансформ, конечно. Знаете, мама всегда говорила, что животные в доме – это для ребенка неплохо, если площадь позволяет, но разговаривать с собакой противоестественно. Не зря же наши предки боялись оборотней, они вообще были мудрые. А в институте говорили, что трансформам доверять нельзя, они опаснее, чем обычные животные.

– Вы думаете?

– Знаете, господин капитан, – нежно сказала Лаванда, – я понимаю прекрасно, что в вашей работе без трансформов не обойтись, куда денешься... Постоянно общаться с оборотнями – это так отважно, я восхищаюсь. Но вот когда найдут возбудителя альтернативной смерти...

– Думаете, найдут? – усмехнулся Тео. – А если найдут, то отменят СБ?

– Ну научились же люди лечить проказу там, рак... Психические болезни тоже худо-бедно лечат. Может, скоро найдут этот вирус или что, и начнут выявлять мертвяков на ранней стадии и лечить... Нет, я понимаю, сколько от них вреда, и что они... не совсем уже люди... но все равно стрелять как-то... негуманно, что ли... Если бы можно было вылечить...

О гуманности говорит, подумал Тео. Здорово. Застрелить живого зверя – это нормально, а упокоить движущийся труп, провоцирующий вокруг любую дрянь, от депрессий до насилия и самоубийства, мерзкую видимость живого человека– это негуманно. Логично.

– По-моему, это утопия, – не удержался он. – Во-первых, многие ученые считают, что альтернативная смерть – психосоматическое явление, люди не вирусами заражаются...

– Чем же еще?

– Сложно объяснить в двух словах... Это как групповой психоз... Передается на тонком каком-то уровне... К примеру, говорят, что у мертвяков аура гаснет... А во-вторых, есть гипотеза, что мертвяки – это нечто вроде ультиматума природы... Ведь лет триста назад их почти не было, а теперь дня без зачистки не проходит. Чем больше население в мире, тем больше альтернативно мертвых, особенно в больших городах...

– Ах, оставьте, пожалуйста! Это все Лига. Лига все так мило объясняет! Что бы ни случилось, ураган ли, маньяк ли, эпидемия ли – это оттого, что несчастненькая природа страдает, а люди виноваты...

– Ну не совсем...

– Нет, совсем! – Лаванда капризно нахмурилась, ее понесло всерьез. – Все зло, видите ли, от перенаселения! Да где оно, это перенаселение?! Ну, на юге, может быть, на востоке... Но не у нас же! Вон, кругом сколько места! Впору говорить чуть не о вымирании, а они – перенаселение!

– Ладно, что ж...

– Нет уж, я ненавижу эти разговоры! Люди должны оставлять после себя потомство. Люди – хозяева мира, владыки. У людей же цивилизация, разум, культура, а звери, даже трансформы – только видимость разумных существ. Ну да, живые, конечно. Да мало ли кто живой! Вирусы тоже живые! И мухи – что ж теперь, будем мух охранять? Сокрушаться, если пришлепнешь? Глупо же!

– Оставим, Лаванда...

– Знаете, господин капитан... Я, конечно, напишу, что звери под опекой Лиги и все такое... Но по совести, просто по совести... эта рысь убила двух человек. Эта тварь убила людей. Какое посредник имеет право ее прикрывать? Да взять рысь и взять человеческую жизнь – кто, по-вашему, ценнее для мира? Зверь или человек, личность?

Человек – это ты, подумал Тео. Это ты себя считаешь ценнее любого зверя. Перл творения. Совершенство. Создание небес. Ты никогда не поверишь, что ты, перл, тоже животное. Несколько отличающееся от прочих, но и на тебя действуют законы природы, рядовые, банальные законы природы, а не некие Высшие Силы. Дело даже не в том, что ты до самозабвения любишь людей. Дело в том, что ты до самозабвения любишь себя.

Эту несчастную рысь надо застрелить не потому, что она порвала двоих мерзавцев, которые над ней измывались, а потому, что она могла бы потенциально порвать и тебя. Трансформы отвратительны тебе, потому что они не понимают и не могут понять, что ты – перл...

– Конечно, человек ценнее, – сказал Тео, вставая. – Но простите, красавица, мне надо справиться, закончена ли зачистка. Мне так жаль... вы не могли бы оставить мне телефон? Он может понадобиться.

Лаванда просияла.

– Конечно, – сказала, протягивая визитку, стараясь держать руку так, чтобы легче было оценить маникюр. – У вас такая опасная, такая героическая профессия...

Тео взял визитку и поклонился, держа карточку двумя пальцами:

– Не забудьте отчет, драгоценная госпожа. И, не в службу, а в дружбу – экземплярчик бы еще для СБ...

Лаванда кивнула и хотела еще что-то сказать, но Тео снова поклонился и вышел из кабинета. В холле он бросил визитку в урну, где валялись измазанные в гнилой крови бумажные салфетки. Окликнул Гарика:

– Ищи Хольвина. Надо ему сказать, что все в порядке...

Когда Тео вышел, на улице уже закончилось бесплатное шоу для городских зевак.

Уехали представители Лиги, увезли собак и волка в приют для беспризорных животных и ветеринарную клинику. Уехали жандармы и спецкоманда. Увезли арестованных по делу живых людей. Ликвидаторы грузили в служебный транспорт собранные улики и останки мертвяков; на двери Центра Развлечений накладывали печати.

Хольвин не остался в городе – забрал свое зверье и тоже уехал. Рамона пришлось отпустить с ним; псу хотелось домой, отдохнуть и пообщаться с лосем, он попросился в отпуск на несколько дней. Тео отпустил, но пообещал вызвать, как только понадобится, показал псу на прощанье, как его ценят в СБ и как он нужен. Аллин сказал, что ему нужно показать щенка ветеринару, и тоже ушёл вместе со своим хмурым зверёнышем. Из трансформов остались дожидаться финала лишь Сапфир, Весна и Гарик, штатные сотрудники. Они в своем собачьем виде сидели и лежали на тротуаре, хахали и смотрели, как сворачивает работу Служба Безопасности.

Когда возвращались в управление, Тео взял Гарика к себе на сиденье. Щенок так устал и переволновался за этот день, что подремывал на ходу, тыкался мордой Тео в колени.

Может, взять его себе, думал Тео, машинально поглаживая пса по холке. Собаки без Стаи и без Хозяина плохо себя чувствуют... а ко мне бы он пошел. У меня, конечно, не хоромы, но и он не волкодав – разместились бы как-нибудь...

Когда-то хотелось завести пса-чистокровку какой-нибудь редкой породы, чтоб на улице оборачивались и ахали... суета сует. Мелкий человеческий эгоизм. Если ты чего-то стоишь и претендуешь на то, чтобы побыть Хозяином хоть в малой части – возьми к себе бродяжку, вот, приюти своего коллегу. Или кого-нибудь из тех... из подвальных. Если хватит смелости и терпения.

В последнем, впрочем, Тео далеко не был уверен. Но окончательно решил предложить Гарику жить у себя в квартире, а для очистки человеческой совести перед калеками из подвала – найти мразь, которая затеяла эту... бойню.

Есть приметы. Есть досье. И Рамон его обонял. Господина Битера. Генерального директора Центра Развлечений. Мертвого. Ха, альтернативно...

В Управлении Тео встретила заплаканная Лилия. Днем приезжали ветеринар и посредник из Лиги, забрали котенка, несмотря на все ее мольбы. Ветеринар сказал, что котенку требуется профессиональная реабилитация, специальный корм и лечение – все это Лилия, конечно, не может обеспечить, несмотря на все свои задатки Хозяйки.

И вообще – где думает поселить рысенка девятнадцатилетняя девчонка, живущая на съемной квартире, в довольно-таки жалкой комнате, принадлежащей сварливой хозяйке?

Но все эти мудрые резоны Лилию не утешали – она плакала навзрыд.

– Да брось, – сказал Тео без малейшей надежды на успех. – Ему же так лучше будет. Его отвезут к кому-нибудь из посредников на лесную виллу, он будет жить почти в лесу...

Лилия подняла мокрые глаза:

– Он же никогда охотиться не сможет, господин капитан! У рысей когти – главное оружие. Он в лесу не выживет...

– Ему помогут прокормиться, – сказал Тео. – Это не проблема. Зато он хоть побегает по лесу, на воле. Им же плохо в городе, диким, как ты не понимаешь...

Лилия всхлипнула и вытерла нос бумажным платочком.

– Вы, наверное, правы, господин капитан. Мне просто так жалко... мы с ним подружились, играли... Он даже перекидывался на пять минуток, его Роули зовут, мы разговаривали... я эгоистка, да? Больше думаю о себе, чем о рысенке?

Тео улыбнулся.

– Ну что ты. Просто с друзьями расставаться тяжело, вот и все. Не переживай, еще увидитесь.

Лилия шмыгнула носом – и ее лицо вдруг ожесточилось и замерло.

– Господин капитан, – сказала она странным тоном, – а вдруг я – как те? Вот сволочь такая же? Котеночек хорошенький, ласковый – а я, гадина, и рада его тискать! Дела нет, что у него животик болит, что ему бегать хочется, лазать, что он простор любит – лишь бы он поблизости был, пушистенький... – и снова разрыдалась злыми слезами. – А они-то мне доверяют, глупые!

Огорченный ее слезами Гарик просто не мог больше сидеть и слушать – перекинулся, подошел, лизнул ее в щеку. Лилия судорожно обняла его за шею:

– Ну что ты меня жалеешь, а? Эгоистку мерзкую...

– Ладно, – сказал Тео сердито. – Хватит уже чушь молоть. Будь ты эгоисткой, тебе бы все это и в голову не пришло. Сволочи, чтоб ты знала, искреннейшим образом думают, что любят зверушек – и хоть трава не расти. Оставят при себе, доведут до смерти – ужасно переживают, кремируют и заводят другую, на ту же участь. А ты себя тут ушами по щекам колотишь, что жаль расставаться с котенком, не наигрались! Нет уж, дорогуша, зверей не обманешь. Они знают, кому доверять, чуют.

Лилия вздохнула.

– И что я кидаюсь в крайности...

– Хватит рефлектировать, – сказал Тео, изображая начальственную строгость. – Умойся и иди домой, отдыхай. Твой рабочий день, между прочим, еще вчера кончился, в десять вечера, а сегодня ты вообще, помнится, выходная – вот и вали, не мешай занятым людям.

– Не хочется, – сказала Лилия с новым вздохом. – Лучше я тут чем-нибудь помогу, ладно? Домой смерть не хочется.

Тео пожал плечами и свистнул Гарика, чтобы идти к себе. Лилия подобрала в углу холла истрепанный собаками мячик, которым играла с рысенком, и печально побрела в диспетчерскую. Тео вдруг вспомнил, что хотел сделать.

– Эй, Лилия! – крикнул он вдогонку. – Постой!

Девчонка обернулась.

– Лилия, – сказал Тео, – раз уж ты все равно здесь, пиши рапорт о переводе на должность проводника служебной собаки, Хозяйка, блин... Потом занесешь – я подпишу и шефу отнесу. Раз уж ты так общаешься со зверями, будешь и работать со зверями, в оперативной группе. Хочешь?

Слез как не бывало – Лилия пискнула от восторга.

– Иди-иди, пиши, – сказал Тео. – Проводники, кстати, и получают побольше... плюс премии за оперативные рейды...

Продолжать он не стал – похоже, в настоящий момент деньги Лилию не слишком волновали. И рапорт писать она не побрела, а улетела – моментом.

– Здорово, – сказал Гарик. – Тео, а мы обедать будем? – и облизнулся.