Зелье с характером и пирамида ольмеков

Олла Дез. Зелье с характером и пирамида ольмеков

Вас ждут древние ритуалы, которые лучше не повторять дома, ядовитые растения и взрывные настойки, механические ловушки, обиженные на прогресс, и любовь, которая начинается с фразы: «А ты точно в этом разбираешься?»

Пролог. Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если ее любимое зелье «чувство приключений» вы пробовали дважды. Один раз вы оседлали пылесос, а во второй записались на марафон по бегу в пижаме

35 литров воды, 20 килограмм углерода, 4 литра аммиака, 1,5 килограмма оксида кальция, 800 грамм фосфора, 250 грамм соли, селитры — 100 грамм, 80 грамм серы, 7,5 грамм фтора, 5 граммов железа и 3 грамма кремния. Плюс ещё 15 элементов. Из этого состоит тело среднего взрослого человека. Между прочим, все эти компоненты можно купить на рынке за гроши. Люди стоят дешево.

«Стальной алхимик», манга Хирому Аракавы

Под моими ногами отчетливо была видна тропинка, а за спиной находился наш лагерь. Я тряхнула головой. Все наладится! Я со всем справлюсь. Не выходит, но непременно получится. И сварю я это проклятое зелье. В конце концов, у меня и в самом деле есть почти готовая формула. Нужно просто подобрать недостающий ингредиент. Может, просто добавить в него остроты? Перчинки? Чтобы чувствовался характер?

Я шла, прокручивая в голове все, что делала сегодня в лаборатории, когда услышала длинный протяжный крик. Кто-то звал меня! Я вздрогнула и огляделась.

Что-то я, задумавшись, отошла слишком далеко от лагеря. Да еще и не сказала никому, что ухожу. Нужно возвращаться.

И тут я поучаствовала на себе чей-то взгляд. Недобрый взгляд.

‒ Кто здесь? ‒ громко спросила я и попятилась.

Какая же я бестолковая! Зачем я пошла в джунгли одна? Из зарослей с тревожными криками взвились птицы, и я, развернувшись к лагерю, побежала. Ветки хлестали по лицу, лианы цеплялись за плечи, но я не останавливалась. Джунгли вокруг почему-то становились все гуще, темнее, воздух стал сырым и тяжелым. Солнце почти не пробивалось сквозь кроны, пахло гнилью и чем-то сладковатым, приторным, как переспелые фрукты.

И только когда споткнулась в третий раз, я остановилась, перевела дыхание и огляделась. Тропы не было, а вокруг меня только глухая зеленая стена.

‒ Нет, ‒ выдохнула я. ‒ Нет, только не это. Что это вдруг на меня нашло?

Я попыталась вспомнить направление. Лагерь был за моей спиной. Или нет? Я повернулась, сделала несколько шагов и остановилась. Все было одинаковым. Каждое дерево походило на другое. Каждая лиана свисала так же, как и предыдущая.

‒ Просто возьми себя в руки, ‒ сказала я вслух, но голос мой при этом дрожал.

Джунгли дышали мне в лицо, и я чувствовала, как паника поднимается из груди в горло, как горячая волна.

‒ Лиам! ‒ закричала я, спугнув птиц, что вылетели из ближайших зарослей. ‒ Лиам, ты где?

Он не может меня услышать, и он даже не знает, что я ушла.

В зарослях хрустнула ветка под чьими-то крадущимися шагами. И я снова побежала, не разбирая дороги. Я просто продиралась сквозь кусты, царапая руки, срывая листья, чувствуя, как слезы смешиваются с потом и текут по щекам. И кричала, сама не зная, что и кого зову.

Я споткнулась о корень, полетела вперед и больно ударилась головой обо что-то твердое. Огромное. Каменное. Я откатилась в сторону, прижимая руку к виску, и подняла глаза.

Каменная голова.

Колоссальная каменная голова. Она лежала прямо передо мной. Ее лицо, плоское, с миндалевидными глазами и тяжелой челюстью, смотрело куда-то сквозь меня. Мох покрывал лоб и щеки, а приплюснутый нос был частично разрушен. Я замерла.

Боль в голове пульсировала, смешиваясь с паникой, и я вдруг поняла, что смотрю на эту голову так же, как она смотрит на меня. Время, сложенное в века. И я ‒ маленькая, глупая, потерянная между временем и бесконечностью.

Я опустилась без сил на землю, прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Джунгли шумели. Где-то высоко кричали птицы, перепархивая в кронах, стрекотали насекомые, а я сидела и думала о том, что, возможно, это конец. Я сгину здесь, в этих джунглях, и никто не найдет моего тела. Лиам вернется в лагерь, спросит, где я, и услышит, что я убежала в джунгли. Он будет искать меня, звать по имени, а я не отвечу.

И я так и не скажу ему. Не скажу, что мне нравится, как он улыбается этой своей кривой, чуть насмешливой улыбкой. Не скажу, что, когда он рядом, я чувствую себя в безопасности, даже если мы стоим у входа в пирамиду, из которой не все возвращаются. Не скажу, что я думала о нем больше, чем о надписях на стенах, больше, чем о собственном страхе. Я даже не знала точно, что именно я хотела ему сказать. Что-то важное. Что-то, что должно было прозвучать раньше, чем я сделаю глупость. А уж в чем-чем, а в глупостях я огромный специалист.

Я встала и повернулась к каменной голове, а потом положила на нее руки. И внезапно почувствовала странно тепло. Как будто под моими пальцами была человеческая кожа. Как будто голова живая, и это вкопанный в землю великан, который сейчас пошевелится, разомкнет большие каменные губы и откроет глаза. Мне стало страшно. Безумно страшно. Что это? У меня галлюцинации? Я испуганно отшатнулась от каменной головы. Нет! Мне это только кажется!

Я судорожно засунула руку в карман и сжала в руке маленькую нефритовую фигурку древних ольмеков. Мой талисман на удачу, который пока что-то не сильно мне помогает.

И тут где-то справа хрустнула ветка.

Я замерла и даже дышать перестала. Звук был тяжелым и уверенным. Это не стайка перепуганных птиц и не обезьяна. Это было что-то большое, ступающее с той ленивой грацией, которая не терпит суеты. Я медленно, очень медленно, повернула голову.

Он стоял на краю поляны, чуть в тени, и смотрел на меня. Хищник. Большая кошка. Огромный, мускулистый ягуар, с шерстью золотисто-рыжего цвета, на которой чернели пятна, как следы от старых ожогов. Он не рычал, не скалился, а просто стоял, опустив голову чуть ниже плеч, и смотрел на меня желтыми, янтарными глазами.

Казалось, что эти глаза, не моргая, изучали меня, словно я была для него чем-то новым. Или наоборот, чем-то привычным? Очень не хочется думать, что чем-то съедобным.

У меня перехватило дыхание. Я читала про ягуаров и знала, что они не нападают на людей без причины. Они предпочитают уйти, если могут. Но все это хорошо читать на страницах книг, сидя в уютной гостиной, а здесь, в джунглях, где дикие звуки давили на уши, а от каменной головы все еще шло странное тепло, книги казались пустыми бесполезными словами.

Ягуар сделал шаг вперед.

Я видела, как напряглись мышцы под золотистой шкурой, как его лапа, такая огромная, с когтями, которые могли разорвать меня пополам, очень мягко коснулась земли. Он смотрел на меня, и я поняла, что книги не лгали. Просто они не писали о том, что ягуар иногда выбирает не уходить.

Зверь чуть припал на передние лапы и замер, приготовившись к прыжку…

Глава 1.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если она помешивает котел отверткой, потому что «ложка магию обижает»

Мир состоит из четырех элементов: земли, воздуха, огня и воды. Этот факт хорошо известен даже капралу Шноббсу. Вот только он не соответствует действительности. Есть еще и пятый элемент, так называемый Элемент Неожиданности.

Сэр Теренс Дэвид Джон Пратчетт, «Правда»

Я открывала и снова закрывала рот. Слов у меня не было, они закончились, остались только эмоции. Я смотрела на сестру, что сейчас невозмутимо что-то рисовала в альбоме, и не могла поверить в то, что она сейчас сказала. Нет. Этого просто не может быть! Я все могу понять, но это уже выходит за все рамки допустимого.

‒ Шарлотта? Скажи, что ты пошутила? Ведь Энн просто отправилась в гости к какой-нибудь подруге?

‒ Нет. Прости, Эмили. Но я не шутила, ‒ сестра вскинула на меня серые глаза и спокойно продолжила: ‒ Энн так и сказала, уходя, что ты не поверишь.

‒ Разумеется, не могу это даже в голове уместить! ‒ и я упала в одно из кресел нашей гостиной.

‒ Но тебе придется, потому что это так, ‒ Шарлотта вздохнула, оторвалась от альбомного листа, закусила карандашик и с долей любопытства, что обычно было ей не свойственно, спросила: ‒­ И что ты будешь теперь делать?

Да, увы. Решать должна именно я. Больше некому.

Наши родители путешествовали. Мама предпочитала юг и Средиземное море, а папа тяготел больше к Северному. Последний раз он прислал открытку с русалочкой из Дании. Уже два года, как они путешествовали, и это были самые счастливые годы их супружества. За которые они ни разу не встретились.

С тех пор, как два года назад нам исполнилось по двадцать лет, родители решили, что у нас есть своя голова на плечах, дом и средства, и благополучно оставили нас на попечение тетки. За два года мы ни разу не видели ни маму, ни папу. Только обменивались письмами и открытками на праздники.

Нас у родителей трое. Три сестры. Я считаюсь старшей, хотя эта информация и не подтверждена. В младенчестве нас постоянно путали, да и потом родители не слишком умели отличить нас друг от друга. Мы были близнецами, и если внешне мы походили друг на друга, то вот характеры у нас были очень разные. Я бы даже сказала, диаметрально противоположные.

Родители в детстве одевали и причесывали нас одинаково, и понять, кто есть кто, они были не в состоянии. Няньки сменялись с удивительной скоростью, потому что выдержать вздорный характер мамы, полное безразличие папы и трех одинаковых проказливых девочек могли немногие. Родители считали, что легче поменять няньку, чем повышать ей зарплату.

Наше детство было очень счастливым, потому что родители предпочитали нас баловать, а не воспитывать. И как ни странно, мы не выросли эгоистками, заносчивыми избалованными потребительницами или ленивыми дурочками. У нас было хорошее образование, замечательные учителя, и нам давали разносторонние знания.

Школа, в которую нас отдали, была одной из самых престижных в Лондиниуме*, и окончили мы ее блестяще. Родителей очень устраивало то, что пансион там был полным и приезжали мы только на каникулы. В итоге каждая поступила в университет и выбрала профессию по душе. Правда, мы с Шарлоттой определились раньше, а вот Энн поступила на год позже нас. Она искала себя.

Все было очень просто. Шарлотта хорошо рисовала, и все учителя отмечали у нее к этому большие способности. Я имела склонность к языкам и знала их уже пять. Поэтому не было никаких вопросов, куда мы с Шарлоттой будем поступать после частной школы. А у Энн не было явных предпочтений. Она взяла целый год на раздумья, чтобы в итоге поступить на факультет прикладной алхимии. Она весьма успешно осваивала алхимические, биологические и инженерные знания. Энн мечтала создавать новые продукты и технологии для фармацевтики, пищевой промышленности и сельского хозяйства.

А еще Энн неожиданно открыла в себе тягу к ароматам и духам. И то, что факультет прикладной алхимии в шутку все называли «факультетом зельеваров», ей тоже очень нравилось. Энн планировала после окончания университета заняться разработкой своей линии парфюмерии. И, как она вечно смеялась, «варить собственные зелья».

Правда, несколько раз у нее бывали провалы в учебе, она даже брала один год вольного слушания с правом посещать занятия, но без перевода на следующий курс. В итоге училась Энн все еще на втором курсе, тогда как мы с Шарлоттой успешно заканчивали обучение. Шарлотта уже сдала все экзамены и собиралась брать частные уроки. У нее в планах были занятия графикой у одного очень известного в Лондиниуме художника. А потом у нее были курсы по акварели, колористике, дизайну и что-то там еще. Я не сильно вникала. Я была уверена в здравомыслии Шарлоты и верила, что серьезная, немного меланхоличная сестра не натворит глупостей.

А вот Энн…

Энн влюбилась. Сильно. Он, мало того, что был из далекой холодной непонятной страны России, так еще, я так подозреваю, был глубоко женат. Во всяком случае, я получила сведения о его неблагонадежности из довольно серьезного источника. Подтвердить мне это не удалось, но я была категорична. И запретила сестре всяческое общение с этим странным русским, не доверяя ему ни на секунду. Я даже собиралась выучить русский язык, чтобы понять, что он из себя представляет, но учителей по этому языку у нас в Лондиниуме было не найти. Нет, я бы в итоге раздобыла книги и справилась бы по ним, но как мне показалось, необходимость в этом отпала. Этот странный русский уехал, и сестра успокоилась.

И вот теперь, как снег на голову, это неожиданное известие. Я еще раз перечитала письмо, что она оставила.

Глава 1.2

«Дорогая Эмили. Я уезжаю в Россию. Николай написал мне и позвал с собой. Мы договорились встретиться с ним в Париже, а уже оттуда мы уедем к нему на родину. Прошу тебя, не волнуйся. Как только мы доберемся до России, я обязательно тебе напишу или позвоню. Мне понадобятся документы из университета о том, какие лекции я прослушала и какие предметы у меня сданы. Вышлешь мне их почтой? Сама я забрать их не успела. Я планирую доучиваться в России. Николай обещал помочь с поступлением в университет в Санкт-Петербурге. Прошу тебя, Эмили, не волнуйся и не пугай родителей. Как только мы доберемся до России, мы тут же поженимся. Мы любим друг друга, и я с ним очень счастлива. Ты слишком к нему предвзята, ему совершенно не нужны мои деньги. Ему важна наша любовь. Нежно целую и обнимаю тебя. Твоя Энн».

Я удрученно простонала. Мы были относительно богаты. У нас у каждой было значительное приданое, доставшееся нам от бабушки, которая, выдав двоих своих дочерей замуж, рассудила, что этим уже полностью устроила детей, и решила позаботься и о внучках. Она написала завещание, согласно которому после замужества каждой из нас отойдет довольно солидный капитал. Там были и ценные бумаги, и недвижимость, и акции, и счета в банке. Да и родители у нас были людьми небедными. Разумеется, мы были лакомым кусочком для альфонсов, аферистов и различного рода нечестных людей.

Но бабушка составила завещание весьма хитро, и согласие родителей на брак было обязательным. На что рассчитывал этот русский, мне было совершенно непонятно, потому что родители спросили бы меня, что я думаю по этому поводу, и убедившись, что ничего хорошего я не думаю, запретили бы этот брак. Без согласия родителей доступ к деньгам сестры этому русскому не получить.

Сейчас мы имели право распоряжаться только теми средствами, что были в семейном фонде. Все счета поступят в наше распоряжение не раньше тридцати трех лет. Этот русский будет ждать десять лет? Да и тогда деньги перейдут не к нему, а к Энн. О чем думал этот русский и сама Энн? Но этот вопрос меня не должен занимать. Гораздо больше меня волнует, что теперь делать мне.

‒ Я даже не знаю, с чего начать, ‒ вздохнула я.

‒ Связаться с папой? ‒ подсказала сестра. ‒ Он оставлял свой телефон из последней гостиницы.

‒ Да, ты права. Непременно. Это я сделаю в первую очередь. Нужно позвонить папе, ‒ я поняла, что просто не справляюсь со свалившейся на меня ответственностью.

В этом году телефонная связь переживала бурный рост и модернизацию. Управляла всем этим почтовая служба. Этот год стал важным этапом и в дизайне телефонных аппаратов, и мы активно переходили от старых моделей к новым, более удобным. Это был уже не «подсвечник» в виде отдельной трубки на проводе и стоячего микрофона, а моноблочная трубка и цифровой диск. Аппарат выпускался в черном, красном, слоновой кости и зеленом цветах. Некоторые модели имели выдвижной ящичек для блокнота. У нас на первом этаже стоял именно такой. Ярко-красный цвет выбрала Энн, и мы с Шарлоттой не возражали, хотя я бы предпочла черный лаконичный дизайн, а Шарлотта бы выбрала слоновую кость.

Многие районы в Лондиниуме все еще обслуживались вручную. Вам нужно было снять трубку, подождать ответа оператора и назвать номер. Автоматическую связь только обещали запустить к концу следующего года.

Но, увы. Чтобы позвонить родителям за границу, нужно было идти на почтовую станцию. Телефон внутри нашего дома обслуживал только столицу, хотя наш город и были одним из мировых лидеров в международной связи. Но в Лондиниуме вполне могли соединить с миром, а в соседнем районе с равной вероятностью нужно было кричать в трубку и ждать, пока барышня на станции воткнет нужный штекер.

Международная телефонная станция была открыта только в прошлом году, а в этом году арх-мэр Лондона посетил ее с официальным визитом. В газетах напечатали фотографии, где он наблюдал, как девушки-операторы разговаривают с Нью-Йорком. Это была не магия, а ручное соединение через трансатлантический кабель.

Мне удалось связаться с отцом в этот же день. Правда, я проторчала на международной телефонной станции целый день, но, когда я вечером вернулась домой, у нас с отцом был уже четкий план действий. Мы созванивались несколько раз, потому что и мне, и папе нужно было многое обдумать и выработать предложения.

И вот я снова сидела в гостиной и терла виски, потому что голова от треска коммутатора международной телефонной станции болела нещадно. Девушки, что там работали, были в наушниках, а я от непривычной обстановки страшно устала.

‒ Так и сказал? Что поедет в Россию? ‒ всплеснула руками тетя, на попечение которой мы были с сестрами якобы оставлены.

Тетя была маминой сестрой, чуть менее инфантильной и истеричной, но все же они были очень похожи. Тетя совершенно ничего не могла решить и по старой привычке, чуть что, сразу же падала в обморок. А потом лежала в своей комнате, охала, ахала, принимала капли и жаловалась на мигрень. Ее муж умер очень давно и детей у нее не было, и тетя так и осталась большим ребенком, совершенно не повзрослев. Именно поэтому последние два года все важные решения принимала я.

Глава 1.3

‒ Да. Он поедет в столицу России Санкт-Петербург, и там уже будет искать и сестру, и ее жениха. Там будет наводить справки и предпринимать шаги к тому, чтобы вся эта история не обернулась крупными неприятностями. Но мы с ним очень надеемся, что дело ограничится простой беседой, ‒ ответила я, массируя виски.

‒ Беседой? ‒ хмыкнула невозмутимая Шарлотта.

‒ Да. Мы рассчитываем, что как только жених поймет, что у сестры нет денег, и речи о женитьбе не будет. Если они уже успели пожениться, будет оформлен развод или папа аннулирует брак, ‒ продолжила я.

‒ Но Россия? ‒ снова всплеснула руками тетя. ‒ Там же волнения? Кажется, эти? Как их? Революционные движения?

‒ Никаких движений там уже давно нет. Император России очень лояльный и прогрессивный человек и двоюродный брат Его Величества, а премьер-министр имеет ученую степень по экономике. Так что нет там никаких волнений. Они закончились еще в начале века, тетя, лет двадцать назад, ‒ улыбнулась Шарлотта.

‒ Хорошо, но там же медведи?

‒ Где? В зоопарке? Так и у нас они есть, ‒ снова улыбнулась Шарлотта. ‒ Это очень интересная страна, и папа все равно туда собирался. После Дании именно она у него стояла в планах.

Я слабо кивнула. Папа и в самом деле собирался в Россию. Правда, несколько позже, и ему пришлось сильно скорректировать маршруты.

‒ Девочки? А вы не думали, что этот русский может оказаться не таким уж и плохим? Когда Энн привела его в гости, он выглядел воспитанным. Я бы даже сказала, что он был очень любезен, ‒ вдруг выдала тетя.

‒ Вот как? Тетя, а каким, по-вашему, должен быть альфонс и мошенник? Грубым и неприятным? ‒ вскинула я бровь.

‒ Нет, но он не производил впечатление мошенника, хоть и был весьма серьезен. И даже немного суров, ‒ и тетушка покраснела и даже глазки потупила. ‒ Он мне понравился.

‒ Тетя, все русские немного суровы. Говорят, у них это в крови. А то, что он вам понравился, вполне закономерно. Он и должен был понравиться, ‒ прокомментировала Шарлотта, и я ей благодарно кивнула.

Если уж совсем честно, то этот русский мне тоже был симпатичен. Несмотря на его внешнюю суровость и серьезность, мне почему-то казалось, что он излучает надежность и уверенность. Но сведения, что я о нем получила, настораживали. В свете упорно ходили слухи, что он женат, беден и приехал вовсе не налаживать торговые связи, а в поисках легких денег. Более того, уверяли, что в России его разыскивает полиция. Я не могла игнорировать всю эту информацию.

‒ Я вообще не понимаю, почему вы с отцом подняли такую панику. Ну, уехала Энн. И что? Сейчас уже не те времена, чтобы так волноваться по поводу репутации, ‒ продолжила Шарлотта.

‒ Времена всегда одинаковые, Лотти. И репутация девушки всегда либо безупречна, либо катится по наклонной, ‒ неодобрительно покачав головой, сказала тетя. ‒ А что твой отец велел делать нам?

‒ Он уверяет, что привезет Энн обратно уже к осени. Как раз к началу нового учебного года, ‒ ответила я. ‒ И самое разумное сейчас ‒ сделать вид, что она вообще никуда не пропадала.

‒ Как это? У Энн последний экзамен на носу, и ей нужно отправляться на практику. Как сделать вид, что она никуда не уехала? ‒ удивилась Шарлотта.

‒ Как вы вообще с тетей ее отпустили? Ведь она с вами прощалась, обнималась и при вас собирала вещи? ‒ простонала я, откидываясь на спинку кресла.

‒ А как ты ее остановишь? У нее любовь. Вот когда сама влюбишься, то поймешь, что это неуправляемая стихия, ‒ с пафосом ответила тетя и закатила глаза.

‒ Делать мне больше нечего! В мире столько всего интересного, и любовь ‒ это последнее, что меня пока волнует, ‒ фыркнула я в ответ.

‒ И меня, кстати, тоже, тетя, ‒ подтвердила Шарлотта мою в высшей степени здравую мысль.

‒ Ой, девочки мои. Любовь приходит так неожиданно! И не знаешь толком, где ее повстречаешь, ‒ и тетя мечтательно закатила глаза.

Мы с Шарлоттой переглянулись. Тете было около сорока. Она что, всерьез мечтает о любви? Мне в мои двадцать два года казалось, что сорок ‒ это уже очень много. И в этом возрасте о любви уже не думают. Хотя… Тетя красивая. О ком это она размечталась? Помнится, этот русский Николай приходил не один, с ним был его «кум». Понятия не имею, правда, что обозначает это слово. Потому что, когда я спросила, выяснилось, что родственниками они не были.

‒ Так как мы сделаем вид, что Энн в Лондиниуме, а не по пути в эту Россию? ‒ вернулась к насущному вопросу тетя.

‒ Я должна была отправиться собирать фольклор в горные кланы Шотландии. Я планировала писать работу на тему «Архаичные верования в современной клановой среде Шотландии» и в августе подавать документы в аспирантуру, ‒ вздохнула я. ‒ Сделаем вид, что это я уехала.

‒ Ты будешь играть роль Энн? Но вы же так непохожи? ‒ снова всплеснула руками тетя, я уже и не помню, в который по счету раз.

‒ Это все решаемо. С внешностью мы поможем, ‒ отмахнулась Шарлотта. ‒ Как ты собираешься сдать за нее экзамен и практику? Ты дипломированный филолог. А не алхимик и не зельевар!

‒ А какой экзамен у нее остался? ‒ с надеждой спросила я.

Глава 1.4

‒ «Практическое применение редких магических природных компонентов». Кажется, это умение их распознать, приготовить и знать воздействие. Ты не сможешь все это выучить за те несколько дней, что у тебя остались, ‒ покачала головой Шарлотта.

‒ Я попробую. Вдруг мне повезет? И я сумею хотя бы низший проходной балл получить? ‒ больше подбадривая себя, чем спрашивая, ответила я.

‒ Зачем? Когда Энн вернется в сентябре, путь сама пересдает, и сама восстанавливается, ‒ снова вскинула брови Шарлотта.

‒ А практика? Ее она пересдать не сможет, и опять останется на втором курсе? Она и так вернется после своей любовной лихорадки вся разбитая. Ей нужны будут новые эмоции и впечатления. А не возращение снова на второй курс. Уже по третьему разу. Я не говорю, что я это точно сделаю. Но хотя бы попытаться стоит? ‒ спросила я.

‒ Это так жертвенно с твоей стороны, ‒ и тетя приложила платочек к глазам.

‒ Ерунда. Эмили любит вызовы. Обожает преодолевать препятствия и достигать невозможного. Сейчас перед ней новое достижение. И она просто хочет взять эту высоту. Это не жертва. Это новые знания. И она права. Попробовать стоит. Если не получится, ‒ и Шарлотта пожала плечами, ‒ то тогда пусть с этим Энн и разбирается.

Весь следующий день мы втроем посвятили тому, что делали меня похожей на Энн.

Да, мы были близнецами, и черты лица, цвет глаз, фигура и даже форма носа у нас были одинаковыми. Но на этом сходство заканчивалось. Шарлотта предпочитала теплые пастельные оттенки в одежде и в быту.Цвет волос у нее при этом был темный. Она считала, что так она больше похожа на настоящую художницу. Почему? Понятия не имею. Вот взбрела ей эта блажь в голову. Но ей очень шло.

Энн любит яркие оттенки, а красный и розовый были ее фаворитами. Энн перекрасила свои от природы русые волосы и превратилась в яркую блондинку. У нее был сочный золотистый оттенок волос. Да и вся манера общаться, привлекать к себе внимание была очень характерна для Энн. Она влюбчива сверх меры, немного безалаберна, но при этом совершенно неподражаема.

А вот я яркой внешностью похвастаться не могла. Русые волосы я никак не красила, косметикой не пользовалась, а одеваться предпочитала в скучную, но проверенную временем классику. Да, возможно, на фоне ярких и необычных сестер я терялась, но мне не хотелось что-то менять. Более того, я еще на нос очки с большими круглыми стеклами нацепила. Нет, зрение у нас у всех было преотличное, но мне казалось, что эти очки напрочь отбивают у мужчин желание отвешивать мне глупые комплименты, которые так любила Энн, и никто не спешил восхвалять мои достоинства, от чего таяла Шарлотта. Справедливости ради нужно сказать, что Шарлоттой по большей части восхищались, превознося ее работы, а потом уже внешность.

Нет, я признавала, что и Шарлотте, и Энн все это очень идет. Они несколько раз предлагали мне изменить внешность. Убрать этот мышиный оттенок волос и добавить яркости лицу. Но каждый раз мне было некогда. Я училась, потом планировала поездку в горы Шотландии, потом опекала тетю и сестер, и мне было некогда сидеть и ждать два часа, пока подействует краска для волос и все эти бальзамы.

И видимо, кара за то, что я так мало уделяла внимания своей внешности, наконец меня настигла. Потому что я стоически терпела, пока тетя и Шарлотта, в целях конспирации не обращаясь к профессионалам, старались перекрасить мои волосы.

Я с ужасом ждала результата, и стоило мне посмотреть в их перепуганные лица, я поняла, что наказание за пренебрежение красотой слегка перевесило вину как таковую. Я стала оранжевой. И что делать с этим оттенком. ни тетя, ни Шарлотта не представляли. Пришлось мне в срочном порядке все же вызывать на дом профессионального парикмахера и переодеваться в одно из розовых платьев Энн. А это была та еще му́ка.

Стиль в одежде, что предпочитала сестра, мне тоже категорически не нравился. Да, ее наряды были роскошны, но очень часто они не соответствовали ни месту, ни времени. Вот и сейчас я сидела в кресле и ждала, что парикмахер хотя бы что-то сумеет сделать с моей жуткой оранжевой гривой. Может, отрежет?

Но, к сожалению, это никак не вязалось с обликом Энн. Она бы подобного варварства никогда не допустила. А вот я уже давно подумываю о короткой стрижке.

В итоге профессионал все же справился с задачей, и на консультацию перед предстоящим экзаменом я прибыла в облике Энн. Это был своеобразный тест на то, сумею ли я качественно сыграть свою роль.

Но тетя уверила меня, что нюансы внешности мужчин мало волнуют и большинство из них смотрят на одежу и цвет волос. Поэтому раскрыть мой маскарад преподаватели скорей всего не смогут, ведь женщин среди них не было.

На консультации я поняла сразу две важные вещи. Что никто во всем университете не смог отличить меня от сестры. И что это будет просто чудо, если я все же хоть что-то сдам.

* Лондиниум ‒ город в Римской Британии, основанный около 43 года н. э. Он был основным центром торговли и власти в Римской Британии с конца II века до её разгрома в V веке. Лондиниум располагался на реке Темзе, которая обеспечивала ему связь как с морем, так и с внутренними районами Британии. Считается, что название является доримским, заимствованным в тех местах, где и поныне стоит Лондон.

Глава 2.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если она уверяет, что варит «просто чай», а у вас после третьего глотка начинает светиться левое ухо

Некоторые опыты, проводимые новичками, давали поистине ВЗРЫВНОЙ результат, после чего приходилось ремонтировать очередную лабораторию, перед этим сыграв в увлекательнейшую игру под названием «Найди вторую почку».

Сэр Теренс Дэвид Джон Пратчетт, «Ноги из глины»

Я стояла и поправляла на голове красный шелковый цилиндр с регулятором температуры. Это был последний писк университетской моды, и мне его нахлобучили на голову перед тем, как втолкнуть в аудиторию. Мне казалось, что только этот цилиндр, который служил неким символом того, что студент все же добрался до последнего экзамена, и удерживал мои мысли от панического бегства в разные стороны.

Платье на мне тоже было на редкость неудобным. Сама я бы ни за что его не надела, но и тетя, и Шарлотта в один голос уверяли меня, что только так Энн и могла бы прийти на этот дурацкий экзамен. Юбка топорщилась во все стороны и была отвратительного яркого красного цвета. Я чувствовала себя в нем настолько неуклюжей, что мне даже казалось, что старинные горгульи у входа в здание университета проводили меня насмешливым шипением. Самое главное, когда я заходила в эти же двери в своем обычном облике, мне казалось, что эти горгульи очень даже симпатичные…

Войдя в здание, я крепко сжала в руке флакон с надписью: «От нервов. Не пить. Нюхать. Три раза». Его мне вручила тетя, и как я поняла, скорее на удачу, чем уповая на то, что он мне действительно пригодится, а главное, поможет. Нервничала я ужасно.

Перед самой дверью я остановилась и застопорилась. Что я делаю? Куда я лезу? Я не справлюсь. У меня нет знаний на это. Нужно разворачиваться, и пусть Энн сама разбирается со своей учебой. К тому же мне безумно страшно!

Но сделать я ничего не успела. Дверь открылась, оттуда вылетел сдавший экзамен студент. Дверь оставалась открытой и меня пихнули в спину, видя, что на меня напал ступор. На самом деле я вдруг поняла, что делаю что-то не так. И я бы ушла, но толчок вперед, и вот я стою возле стола секретаря.

Мне показалось, что я попала в преисподнюю по меньшей мере. Трубки, колбы, змеевики перегонных кубов и стрекочущие манометры произвели на меня колоссальное впечатление. Я привыкла к тишине библиотек, тяжелым томам и толстым учебникам, которые не изрыгали на тебя клубы вонючей гари.

Нет, я все эти два дня усиленно готовилась, читала, учила, пыталась вникнуть и во всем разобраться. Но в глубине души понимала, что невозможно постичь то, что Энн изучала два года, за два дня. Невозможно это сделать, даже имея к этому хоть какие-то способности. У меня, кроме усидчивости, других навыков не было, а алхимия и точные науки мне вообще всегда давались с трудом.

Поздно сдавать назад. Нужно собраться и действовать по плану, раз я уже тут!

‒ Имя? ‒ сурово взглянула на меня секретарь.

‒ Энн Бренуэлл, ‒ четко выговорила я, потому что практиковалась, разглядывая себя в зеркало.

Чужое имя царапало и не ложилось на язык, но это было имя сестры, и как мне казалось, я немного привыкла.

Секретарь нашла мое имя в списках, поставила галочку, протянула зачетку, несколько чистых листов бумаги для подготовки и кивнула на стол, где сидели три экзаменатора и были разложены билеты.

Вот так просто? Хотя, чему я удивляюсь? Подруги и друзья Энн по факультету тоже не распознали обман. Правда, после консультации я быстро ушла, ссылаясь на занятость, но и сейчас, пока стояла перед дверью аудитории, никто не заметил подлога. Нужно, наверное, было идти учиться в театральный. А я все на филолога да на филолога! В актрисы! Тетушка упала бы в длительный обморок, а всю мою родню непременно бы хватил удар.

Я сделала еще один шаг к столу с билетами и зажмурилась.

Мне ведь и нужно всего немного везения? Я же что-то хоть на минимальный балл, да знаю? Главное, не вытянуть то, о чем я вообще не имею никакого представления. А это… ну... где-то примерно половина. Нет, добрые три четверти. Кого я обманываю? Шансы невелики. Но они есть, и я на ощупь взяла бумажку с билетом с медного подноса. Они там лежали, как веер карточек от поклонников Энн после ее очередной веселой вечеринки.

Я открыла глаза и уставилась в листок бумаги под неодобрительные взгляды профессора Зигеля, человека, который, как говорили, мог отравить колодец одной улыбкой.

‒ Номер билета? ‒ голос экзаменатора, что сидел по правую руку от профессора Зигеля, напоминал скрежет поршней без смазки.

Профессор Зигель восседал во главе стола, заваленного колбами, бумагами и пакетиками с чем-то явно ядовитым, потому что запах от стола шел отвратительный. Его пенсне поблескивало, пальцы крутили явно дорогую перьевую ручку, а взгляд не сулил мне ничего хорошего. Сбоку на столе, перед экзаменатором, что сидел слева от профессора, словно палач, дожидаясь своего часа, стоял стеклянный дистиллятор с булькающей изумрудной жидкостью.

Я потянула дрожащей рукой карточку с билетом.

‒ Билет номер семь, ‒ выговорила я.

Мое любимое счастливое число, и я снова зажмурилась, но быстро открыла глаза.

А вот профессор Зигель, глядя на меня, прищурился с интересом человека, который за долгую карьеру отравил уже полсотни студентов и ни разу не попал под следствие.

‒ Идите готовьтесь, ‒ наконец выдал он, и я на дрожащих ногах двинулась в сторону лестницы, что вела к пустым столам для подготовки.

Глава 2.2

Далеко вверх я пониматься не стала, а уселась за первую же свободную парту.

‒ Итак, ‒ одними губами прошептала я, изучая мой билет. ‒ Вопрос первый. «Изготовление стабилизированной китовой амбры для препаратов экстренной помощи при магическом истощении: кинетика реакции, выбор окислителя и расчет выхода продукта».

Я точно помнила, что китовая амбра, хотя, впрочем, и остальные органы кита, активно использовались в фармакологии. Серая амбра кажется была продуктом из пищеварительного тракта кашалота. Энн все уши нам прожужжала, что эта самая амбра отличный и очень сильный фиксатор запаха в фармацевтических и парфюмерных композициях. Для ее духов это было важно. А еще там было название, над котором мы все дружно весело хихикали. Спермацет! Вот он очень активно применялся в заживлении не только физических ран, но и при магическом истощении. Название было жутко неприличным, хотя не имело никакого отношения к… ну, вы поняли. Брали просто жир из головы кита в фиброзном спермацетовом мешке. Эта субстанция получила название «спермацет» благодаря тому, что ее ошибочно принимали за сперму кашалота.

В общем, Энн уверяла, что киты много всего полезного нам дают, но при этом морских гигантов было очень жалко. И Энн одновременно боролась с китобойным промыслом и очень любила использовать амбру. Вот такой парадокс. Но благодаря этому приблизительный ответ на первый вопрос у меня есть. Да и расчеты худо-бедно я смогу сделать.

Так! Второй вопрос. «Механизм стабилизации эфирной эссенции магии лунного камня: роль буферных растворов на основе соединений серебра. Воздействие стабилизированной эссенции на гиппокамп человека».

Что это? Абракадабра какая-то. И я потерла виски. Ничего не поняла. Вот совсем.

Так! Нужно вычленить из этого те слова, которые я знаю. Я, в конце концов, дипломированный филолог, и слов я знаю много. Вот, например, знаю лунный камень. И серебро. Может быть, этого хватит?

Так! Что там третье? Практическая часть. Определить с помощью реактивов яд и приготовить противоядие. Мамочки. Я же настойку светящейся поганки от бодрящего чая не отличу! Как я это сделаю? И уж тем более, что-то там сварю?

Спокойно! Не нервничаем. И я три раза нюхнула из пузырька тетушки. И надо вам сказать, помогло. Будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала первый вопрос, потом второй. Ну а потом будем что-нибудь варить. Если мы, конечно, до этого доберемся.

В конце концов, к практическому заданию допускались не все. Те, кто хорошо ответил теоретическую часть, практику не сдавали. А те, кто ответил из рук вон плохо, тоже до нее не допускались, потому что смысла особенного не было. У меня есть все шансы не дойти до практики по обеим причинам.

В итоге с первым вопросом я справилась. Правда, пока я рассказывала, у экзаменаторов несколько раз и очки, и глаза лезли на лоб. Но в целом они покивали и разрешили перейти ко второму вопросу. А вот тут я откровенно плавала, но уверенно вещала про эфирную эссенцию магии лунного камня, так как все же имела смутное представление, что это.

‒ Переходите к влиянию на гиппокамп* человека, ‒ остановил мое словесное недержание профессор Зигель.

Я уже говорила, что я дипломированный филолог? Слов я знала много и умело ими пользовалась.

‒ А… ‒ мой голос сорвался на петуха, что в приличном университете с паровым отоплением считалось дурным тоном. ‒ А можно уточнение?

Профессор Зигель наклонился ко мне через стол. Пуговицы на его жилете угрожающе натянулись, а стул протяжно заскрипел. Так ведь он и упадет, бедный.

‒ Ну рискните, студентка Энн Бренуэлл, ‒ он заглянул в журнал. ‒ Или кто вы сегодня?

От этих слов в животе похолодело. Неужели он что-то понял? Я судорожно сглотнула. Да нет! Наверняка, все студентки для него на одно лицо.

‒ Можно уточнить? Пожалуйста… а гиппокамп ‒ это же часть мозга?

‒ А есть другие варианты? ‒ недоуменно воззрился он на меня.

‒ Да, ‒ уверенно ответила я, попадая в свою стихию. ‒ Если дословно переводить с древнегреческого, то гиппокамп ‒ это морской конек. В древнегреческой мифологии под словом «гиппокамп» подразумевали морское существо с телом лошади и хвостом рыбы. Я могу привести пару мифов с его участием. И сделать фонетический разбор на древнегреческом.

В аудитории стало тихо. Очень тихо. Только стеклянный дистиллятор с булькающей изумрудной жидкостью, что стоял на столе, выдал робкое «пум-пум-пум», словно играл похоронный марш.

Профессор Зигель медленно снял пенсне, протер его платком, и надел обратно.

‒ Студентка Энн Бренуэлл, ‒ произнес он таким тоном, будто объявлял приговор. ‒ Гиппокамп в данном контексте ‒ это безусловно часть лимбической системы. Однако ваш вопрос… он словно отдельный билет. Билет на переэкзаменовку.

‒ Нет, нет, профессор Зигель! Я просто уточнила, ‒ уверила я и поспешила выдать все, что я знала о гиппокампе.

Не могу сказать, что знала я много. Но в конце они все трое переглянулись, и профессор Зигель, покачав головой, кивнул мне на угол кабинета, где стояла куча непонятных колбочек.

Глава 2.3

‒ Идите готовьте практическое задание, ‒ он достал из стола штатив с тремя колбочками. ‒ Вот вам три пронумерованных емкости. В одной яд, вызывающий двухнедельный паралич нижней челюсти. Во второй его противоядие. В третьем вода из-под крана для подозрительных умников. Определите, где что, используя те ингредиенты, что есть на столе. Готовьтесь.

И мне протянули штатив, в который я судорожно вцепилась. Я медленно опустила взгляд на три абсолютно одинаковых пробирки с бесцветной жидкостью. Интересно, как? Но я встала и направилась к столу с реактивами. А вот еще вопрос. Времени мне сколько на это отвели? Нужно сделать за час или в течение недели?

Я обернулась. У стола уже сидела другая студентка и уверенно что-то отвечала. И явно по делу, в отличие от меня, потому что комиссия во главе с профессором Зигелем благостно ей кивала, а не протирала пенсне и не закатывала глаза.

Я стояла у лабораторного стола, уставленного рядами колб, пробирок и банок с подозрительным содержимым. Трубки перегонного куба мелко вибрировали, словно нервничали вместе со мной. Над раковиной висел плакат: «После опыта уберите за собой. Даже если вы ничего не поняли, не испачкали и не разбили».

Три пробирки на штативе смотрели на меня с немым укором. Номер один, номер два, номер три. Бесцветные, прозрачные, абсолютно одинаковые. Я поднесла первый к носу и понюхала. Пахло дистиллированной водой. Впрочем, второй тоже пах водой, и вы не поверите, третий тоже.

‒ Великолепно, ‒ прошептала я. ‒ Просто замечательно.

Я оглянулась на стол экзаменаторов. Профессор Зигель слушал ответ очередной счастливицы и даже позволил себе нечто, похожее на улыбку. Во всяком случае, я явственно увидела, как уголки его губ приподнялись на миллиметр, что в его исполнении равнялось бурным аплодисментам.

Никто из тех, кто отвечал, к моему столу не подходил. Видимо, у них все было в порядке с теорией и им ставили экзамен без практической части. Подсказать, что мне делать, было некому. Значит, рассчитываем только на себя. Как и всегда в последнее время.

Времени у меня было неизвестно сколько. Судя по тому, как быстро студентки сменяли друг друга, минуты три-четыре. Может, пять, если комиссия решит сделать паузу и выпить чаю, но вряд ли мне так повезет. Скорее они вспомнят про меня и призовут к ответу. Поэтому стоит поторопиться.

‒ Итак, ‒ прошептала я, обращаясь к реактивам на столе. ‒ Что у нас есть?

К моему огромному облегчению, многие флаконы и колбы были подписаны, и список был внушительным: сульфат меди, нашатырь, соляная кислота, лакмусовые бумажки, дистиллированная вода. Был еще какой-то желтый порошок в банке с надписью: «Не трогать», небольшой паровой дистиллятор. А еще спиртовка, пробирки и стеклянная палочка.

Я лихорадочно перебирала в голове остатки знаний. Если яд органического происхождения, то при нагревании должен появиться запах жженой шерсти или горелого мяса. Если минеральный, то возможен цветной осадок при добавлении реагентов. Но у меня нет времени на систематический анализ. И нет уверенности, что эти реактивы вообще реагируют на магические яды. А то, что в яд была добавлена магия, я почувствовала. Правда, была вероятность, что магия направлена на придание прозрачности для большего сходства с водой, но выяснить это я тоже не умела.

‒ А что, если… ‒ начала я и тут же испугалась собственной мысли.

Я быстро оглядела стол. Соляная кислота. Есть. Азотная кислота тоже вроде есть, в синей банке. Ртуть была в паровом манометре. Если смешать кислоты, добавить ртуть и спирт, получится гремучая ртуть**? Что-то такое было в учебниках, что я усиленно читала последние два дня.

Я решила, что терять мне нечего. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Наверное? Как будто? Вероятно?

Я принялась колдовать над реактивами. Взяла одну пробирку из трех, выбрав наугад, и смешала кислоты, добавляя их по одной в бесцветную жидкость. Добавила туда же щепотку желтого порошка из банки с надписью: «Не трогать» исключительно из любви к искусству и из вредности. Ну для чего-то она тут стоит? Если бы была не нужна, ее бы убрали? А потом нагрела все, что получилось, на спиртовке. Жидкость забулькала и повалил желтый дым.

На меня напал некий азарт, не позволяя мне остановиться на достигнутом. Меня просто несло в непонятном мне направлении.

‒ Интересно, ‒ пробормотала я. ‒ Может, добавить еще ртути?

Ртуть я добыла, аккуратно открутив манометр от прибора. Стеклянная трубка была запаяна с двух сторон, но я нашла на столе алмазный резец для резки стекла. Несколько секунд возни, и ртуть тонкой змейкой стекла в мою гремучую смесь.

Пробирка дернулась, а я замерла.

Тишина. Даже паровые котлы умолкли. Комиссия, кажется, тоже заметила что-то неладное. Профессор Зигель повернул голову в мою сторону, и его пенсне блеснуло.

‒ Студентка Энн Бренуэлл, ‒ спросил он с легкой тревогой. ‒ Что вы там делаете?

‒ Экспериментирую, ‒ ответила я, пятясь от стола и сжимая в руке штатив с оставшимися двумя колбами.

Пробирка дернулась сильнее. По ее стенкам пошли трещины. Изнутри послышалось шипение, напоминающее нашего разъяренного повара после тетушкиного званного банкета.

‒ Отойдите от стола! ‒ рявкнул вдруг профессор, вскакивая и совершая руками какие-то магические пассы.

Но было поздно.

Глава 2.4

Пробирка издала громкий и очень неприличный звук. Такой в приличном обществе не принято издавать. А потом она взорвалась.

Я умудрилась от страха присесть и очутиться как раз под столом с ингредиентами.

Взрыв был не оглушительным, но очень содержательным. Желто-зеленое облако вырвалось из пробирки и бросилось в аудиторию, будто живое. Оно не пахло, оно воняло. Желто-зеленый дым заволок всю аудиторию, в которой к счастью оставались только я и комиссия. Студент, что отвечал теорию у стола, успел с громким криком выбежать, и даже дверь за собой захлопнуть.

Я сидела под столом, заткнув рот и нос ладошкой, и не дышала.

Когда дым начал рассеиваться, и я вылезла из-под стола, то картина, увиденная мною, была достойна кисти безумного художника.

Стол, на котором я экспериментировала, почернел. Колбы и пробирки попадали. Спиртовка почему-то полыхала синим пламенем. В углу жалобно пищал перепуганный паровой дистиллятор. А члены экзаменационной комиссии… они сидели неподвижно.

Нет, не так. Они сидели с идеально прямыми спинами и безучастными лицами. У всех троих нижние челюсти безвольно отвисли, как будто у них одновременно случился синхронный приступ скуки. А еще лица у них были красными. Интересно, это они на солнце так перегрелись? Или покраснели от стыда за меня?

Профессор Зигель единственный пытался что-то сказать. Его губы шевелились, зубы стучали, но звук был похож на мычание старого быка:

‒ Мм-м-м-м-м…у-у-у!

Паралич. Двухнедельный паралич нижней челюсти. Кажется, именно это было в моем практическом задании?

‒ Так вот ты какой, яд… ‒ прошептала я, глядя на черный, дымящийся стол. ‒ Очень… общительный, впечатляющий и незабываемый.

Профессор Зигель в бессильной ярости стучал кулаком по столу и мычал. Двое его коллег, тоже парализованные, беспомощно вращали глазами.

Я медленно перевела взгляд на черный стол, потом на профессора, потом обратно.

‒ Профессор, ‒ сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно. ‒ Можно считать, что практическое задание я сдала? Эмпирическим путем?

Он промычал что-то совершенно нечленораздельное, но очень выразительное.

Наверное, с последним я поспешила? Не нужно было про эмпирический путь? Ну что поделать, если я вместо того, чтобы просто размышлять или строить догадки, взяла и проверила все на деле? Ну так получилось, что в качестве подопытного кролика выступили экзаменаторы? Результат-то налицо, так сказать? На всю нижнюю челюсть? Ой, кажется меня снова несет не туда. И откуда вдруг эта бесшабашность взялась? Цвет волос так влияет? Никогда не верила в тупость блондинок, но видимо зря.

В этот момент дверь распахнулась, и в аудиторию влетел декан.

Видимо, тот студент, что был в момент взрыва в аудитории, его вызвал. В дверь заглянули сразу несколько любопытных, но быстро ретировались, когда увидели бешено вращающего глазами профессора Зигеля.

С деканом я знакома не была. На моем факультете он ни разу не появлялся, а на факультете сестры я не бывала. Профессора Зигеля я узнала и увидела лично только на консультации перед экзаменом.

Декан оглядел разгром, парализованную комиссию и меня со штативом в руках, в котором каким-то чудом все еще находились оставшиеся две пробирки с бесцветной жидкостью.

‒ Студентка Энн Бренуэлл, ‒ медленно произнес он.

Декан закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Профессор Зигель за его спиной яростно замычал и начал что-то быстро чертить мелом на доске.

Я прочитала:

«Отчислить! Немедленно! Составить заключение о причинении тяжкого вреда! И порчу дорогого лабораторного имущества!»

Вот это я влипла. Хотела помочь сестре, а вместо этого добилась ее отчисления. Энн меня убьет! Даже побег в Шотландию меня не спасет.

Декан посмотрел на доску, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не злость, не усталость, а скорее… интерес.

‒ Знаете, Бренуэлл, ‒ сказал он тихо, и при этом я обратила внимание, что имя он опустил, обратившись ко мне по фамилии, ‒ У меня как раз есть для вас одно предложение. Оно связано с практикой, ‒ а потом декан повернулся к профессору Зигелю и бросил: ‒ Примите противоядие и смажьте лица от ожогов. Поставьте студентке Бренуэлл самый низший удовлетворительный балл и продолжайте принимать экзамен.

Он выдержал паузу и, дождавшись кивка от профессора Зигеля, двинулся на выход.

У двери он остановился, бросив мне на пороге:

‒ Завтра в девять. Северное крыло. Не опаздывайте. Я лично выдам вам направление на вашу практику и посвящу в детали. И, ради всего святого, не взрывайте больше ничего по дороге.

Я осталась стоять посреди разгромленной аудитории, сжимая в руке два оставшихся флакона, так и не разгаданных. В каком вода? В каком так необходимое сейчас противоядие? Я этого уже не узнаю. Профессор Зигель смотрел на меня с ненавистью, но говорить, к моей вящей радости, пока ничего не мог.

Я вежливо поклонилась:

‒ Всего доброго, профессор. Выздоравливайте.

Я поставила аккуратно штатив на разгромленный стол и вышла из аудитории, чтобы отправиться на встречу с самым безумным приключением в моей жизни.

*Гиппокамп это часть лимбической системы головного мозга. Участвует в механизмах формирования эмоций, временной памяти с навигацией в пространстве, переходящие в чувства постоянной памяти. Гиппокамп найден у всех позвоночных. Свое название гиппокамп получил из-за формы, напоминающей морского конька.

** Грему́чая ртуть ‒ взрывчатое вещество, широко применяется в капсюлях-детонаторах и капсюлях-воспламенителях. Процесс производства выглядит иначе, чем описано, но в целом приблизительно похоже. Повторять не рекомендуется!

Глава 3.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если в ее карманах живет больше пузырьков, чем у безумного аптекаря, и на вопрос: «Что это?» она отвечает: «А ты не хочешь это знать!»

Если разом осушить пузырёк с пометкой «Яд!», рано или поздно почувствуешь легкое недомогание. Последнее правило Алиса помнила твердо.

Льюис Кэрролл «Приключения Алисы в Стране чудес»

Почти девять утра. Северное крыло. Я стояла перед дверью декана все в том же жутком красном платье, что так любит моя сестра, и не решалась постучать. Я не опаздываю, я просто не решаюсь войти. Опять. Но увы, за спиной нет никого, кто бы втолкнул меня в приемную декана. И надо уже решиться. В конце концов, что тут может быть страшного и необычного? Ну выдаст мне декан лично направление на мою практику и посвятит в детали. И что в этом такого? Съезжу вместо Энн. Может быть, ее даже в Шотландию отправят? Тогда я там и фольклор местный соберу для моего собственного поступления в аспирантуру на филологическом факультете.

И я, окрыленная этой мыслью, смело, как мне показалось, толкнула дверь в приемную декана.

Она поддалась с неохотой, словно ее открывал дворецкий тети, который видел слишком много глупцов и заранее меня пожалел. Приемная декана оказалась тесной, заставленной папками и почему-то нелепыми манекенами без голов в мантиях. Если бы им еще головы приделать, то было бы похоже на музей ужасов. Я застопорилась и сглотнула. Начало как-то не очень. Может, дальше пойдет лучше?

Секретарем была вовсе не знойная студентка с пышным бюстом, а сутулый молодой человек с бакенбардами и выражением «я здесь временно». Видимо, у декана очень разумная, но ревнивая жена.

Секретарь поднял на меня близорукие глаза.

‒ Энн Бренуэлл! ‒ бодро сообщила я, как будто и не тряслась добрых десять минут перед дверью.

‒ Декан ждет, ‒ сказал он и кивнул на дверь с медной табличкой.

Я попыталась набрать полную грудь воздуха, хотя корсет сестры позволял ровно половину от желаемого объема, и вошла.

Кабинет декана напоминал рубку дирижабля, сошедшую с ума и решившую стать библиотекой. Повсюду висели карты, схемы, чертежи. Паровой глобус медленно вращался в центре комнаты, выпуская из континентов тонкие струйки пара. Стол был завален не бумагами, а какими-то механизмами и деталями.

А за столом, в кожаном кресле, напоминающем трон парового короля, сидел сам декан арх Эдмунд Фарнсворт. Он был высок, седовлас, с пронзительными серыми глазами. В пальцах он постоянно крутил какой-то маленький медный амулет.

‒ Студентка Бренуэлл! ‒ сказал он, не поднимая головы от чертежа. ‒ Садитесь. Вы выпили мой чай в прошлый раз. Сегодня не пейте. Там яд.

Я замерла на полпути к стулу.

‒ Шучу, ‒ он поднял глаза, и уголок его губ дернулся. ‒ Или нет. Я сам забыл. Присаживайтесь. И почему мне вдруг кажется, что чай вы у меня ни разу не пили? И вообще у меня впервые?

Я села. Колени дрожали, но я старалась держать спину прямо, хотя корсет Энн и не оставлял мне другого выбора.

Нет! Быть такого не может, чтобы он о чем-то таком догадался!

Декан отложил чертеж, потянулся к глобусу, покрутил его, заставив паровой двигатель внутри тихо зашипеть, и наконец уставился на меня.

‒ Значит, так, ‒ начал он. ‒ Последний экзамен вы… сдали. Я бы не назвал это «сдачей» в общепринятом смысле, но на профессора Зигеля плохо подействовало противоядие и его речь несколько затруднена на ближайшие две недели, а это для всех нас тихая благодать и нечаянная радость. К тому же я учел вашу посещаемость, вовлеченность в учебу и принял решение перевести вас на третий курс. Приказ о переводе уже подготовлен. Дело за малым ‒ пройти практику.

Я моргнула.

‒ Но… я же взорвала аудиторию?

‒ Сдали, ‒ повторил он твердо. ‒ Не спорьте, этот вопрос закрыт.

Он выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую папку, перевязанную медной цепочкой. На папке красовалась печать с изображением пирамиды и какого-то странного зверя. Я рассмотреть толком не успела.

‒ В планах у меня было отправить на эту практику… эм… студента-мужчину, ‒ продолжил он. ‒ Очень важная работа. Щепетильная. Опасная, я бы сказал. Но, к сожалению, обстоятельства изменились. Увы. Общий балл у вас с учетом последнего экзамена не слишком высокий. И вы оказались первой кандидатурой. К тому же… Кроме вас, мне предложить эту практику некому!

‒ И куда? ‒ сглотнула я, все еще наивно надеясь на лучшее.

Декан бросил папку на стол, и та глухо упала, подняв облачко пыли.

‒ Поедете в Мексику.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

Я все прекрасно понимала. Кроме меня, туда поехать попросту никто не согласится. А на меня можно надавить. Ведь если я не соглашусь, то он отчислит не меня. Он отчислит Энн. И что-то мне подсказывает, что он прекрасно знает, кто сидит перед ним.

‒ В Мексику? ‒ мой голос прозвучал как писк мыши. ‒ Но Мексика, это…

‒ Джунгли, ‒ договорил за меня декан. ‒ Жарко. Влажно. Насекомые размером с вашу ладонь. Но там же скрыта величайшая тайна нашей цивилизации. Цивилизация ольмеков. И эти… ‒ он запнулся, подбирая слово, ‒ …особенности.

‒ Особенности? ‒ я почувствовала, что моя смелость испаряется быстрее, чем настойка тетушки, которую я три раза нюхнула перед входом в университет под насмешливое безмолвное хихиканье каменных горгулий.

Вот никогда надо мной они не хихикали в моем воображении, только теперь, когда на мне это дурацкое красное платье.

Глава 3.2

‒ Именно, ‒ декан кивнул. ‒ Артефакты. Зелья древних. Механизмы, которые работают до сих пор, хотя им три тысячи лет. И все это в джунглях. В заброшенных городах. Под взглядами каменных идолов.

Он встал, подошел к карте на стене и ткнул пальцем в точку неподалеку от залива Кампече.

‒ Вот сюда. Веракрус. Побережье. Оттуда вглубь, на лодках по рекам, потом пешком.

Я сглотнула.

‒ Я поеду одна?

‒ Да, до залива Кампече вам предстоит добираться самой. Но уже в Веракрус вас встретят. Прямо у трапа.

‒ А что я там должна делать?

‒ Вы попадете в надежные руки начальника экспедиции. Он просил прислать опытного… студента! Да! Студента, ‒ и декан повернулся ко мне. ‒ У вас хорошая голова на плечах, студентка Бренуэлл. Вчера на экзамене вы продемонстрировали, что владеете древнегреческим. Хорошо ориентируетесь в мифах и легендах, плюс, как выяснилось, у вас талант к импровизации со взрывчатыми веществами. Это может пригодиться.

‒ Взрывчатые вещества не мой конек, это был несчастный случай, ‒ пролепетала я.

‒ В джунглях случайности и вот такие несчастные случаи будут вашими лучшими друзьями, ‒ парировал декан. ‒ Ладно. По делу. Ваше путешествие будет долгим. Сначала на поезде до Ливерпуля. Экспресс, первый класс, ‒ и увидев, как я вскинула на него перепуганные глаза, поспешил успокоить, ‒ не волнуйтесь, университет оплатил дорогу. Из Ливерпуля вы пароходом добираетесь до Нью-Йорка. Паровая линия «Кунард», судно называется «Куин Мэри»*. Его только в этом году спустили на воду. Четыре дня в пути, если погода будет благосклонна. В Нью-Йорке пересядете на другой пароход, непосредственно до Веракруса. Это еще три дня, а вот уже там вас встретят.

Декан подошел к сейфу, встроенному в стену, покрутил несколько ручек, и тяжелая дверца открылась с шипением. Оттуда он извлек небольшой саквояж темной кожи с медными уголками.

‒ Это вам, ‒ и он поставил саквояж на стол. ‒ Здесь то, что нужно взять с собой. Я понимаю, что у вас будут вещи, которые вы соберете и упакуете. Но тут я собрал то, что вам может пригодиться в работе. Дома посмотрите. Просто захватите с собой. Мне так будет спокойнее. Все предметы, что в саквояже, вы должны будете привезти в Мексику, и в случае необходимости отдать начальнику экспедиции, который будет руководить вашей… эм… практикой.

Я зябко повела плечами. Что-то он не договаривает. И сильно темнит… Не может быть, чтобы на такую практику посылали студентку второго курса. Быть этого не может! Что-то тут не так. Сильно не так.

Я помню свою практику на втором курсе. Со мной всегда был куратор, несмотря на то, что большая ее часть проходила в библиотеке. А тут? Я пересекаю одна половину мира? Чтобы попасть не куда-нибудь, а в джунгли Мексики!

Но был ли у меня выбор? Я его не видела. И… Мне вдруг стало очень интересно! Возможно, второго шанса побывать в Мексике у меня не появится. Стоит рискнуть. В конце концов, я же всегда могу сесть на «Куин Мэри» и вернуться?

‒ Вот еще что! Вы сейчас идете в Центральный королевский госпиталь. Там называете свою фамилию, и вам сделают две прививки.Слушайте внимательно, студентка Бренуэлл. В джунглях вас ждет не только магия ольмеков, но и вполне реальные болезни. Малярия ‒ основной бич, поэтому пейте хинин каждое утро, даже если вас от него тошнит. Сыпной тиф ‒ это тоже не шутки. Меняйте белье каждый день, а лучше дважды. Желтой лихорадки бойтесь больше всего, поэтому не пренебрегайте ничем для защиты от комаров. И помните! Мы можем вылечить многое, но лучше не болеть вовсе.

‒ А почему две прививки? ‒ удивилась я.

‒ Одна от желтой лихорадки. А вторая от… еще одной лихорадки! ‒ и он сурово посмотрел на меня. ‒ Без этих прививок вас не пустят в Мексику.

‒ Я поняла, ‒ кивнула я.

Я и сама подумывала о прививках и собиралась их сделать.

А декан между тем продолжил:

‒ И еще кое-что. Есть одна пирамида. Ее пока не нанесли на карты. Говорят, по ночам внутри раздаются голоса. Наши ученые… ‒ он снова запнулся.

Мне даже на минуточку показалось, что в его глазах мелькнуло сожаление и неподдельная тревога. А еще он слишком много раз спотыкался о простые слова в нашем разговоре.

‒ Наши ученые? ‒ переспросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Декан отвернулся к карте. Его голос стал тише, словно он говорил сам с собой.

‒ Они ушли в джунгли три месяца назад. И не вернулись.

В кабинете повисла тишина. Только паровой глобус продолжал вращаться, да где-то за стеной монотонно тикали университетские часы. Я смотрела на саквояж, на карту, и понимала, что обратной дороги нет.

‒ А что с ними случилось? ‒голос мой вдруг осип.

Декан медленно повернулся. Его лицо было непроницаемо.

‒ Никто не знает, ‒ сказал он. ‒ Потому что никто не вернулся, чтобы рассказать. ‒ Он протянул мне папку с печатью. ‒ Может быть, вы станете первой. Здесь все ваши документы, направление на практику, билеты, маршрут и дополнительные инструкции.

Я взяла папку, и руки у меня уже не дрожали, потому что они просто онемели.

‒ А если я все же откажусь? ‒ спросила я, хотя уже знала ответ. Но я должна была убедиться.

Декан посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся. Ему не было весело. Это было скорее как-то обреченно. Словно и он понимал то, что я не произношу вслух.

Я кивнула. Я поняла. Мне не понадобились слова. Я филолог, но иногда даже нам слова бывают не нужны.

Глава 3.3

‒ Когда отправление? ‒ спросила я, убирая папку в саквояж и застегивая его.

‒ Завтра, семь утра, вокзал Паддингтон, ‒ декан уже вернулся за стол и снова склонился над чертежами, будто разговор был окончен. ‒ Не опаздывайте. И, студентка Бренуэлл! ‒ позвал он чуть громче.

Я подняла глаза.

‒ Возьмите что-нибудь удобнее красного платья. В джунглях его могут принять за редкий цветок и съесть вместе с содержимым. Удачи! Она вам понадобится.

Я вышла из кабинета, сжимая в руках саквояж. Только когда я закрыла за собой дверь приемной, до меня дошло. Декан так и не сказал, что именно я должна найти в той пирамиде. Цель моей практики какая? И главное, что именно там уже нашли двое ученых до меня? Как же все странно!

Я было хотела посмотреть, что же там в саквояже, но меня остановил оклик секретаря:

‒ Вот направление в Королевский госпиталь. Вас там ждут. Но вам непременно нужно попасть именно к доктору Харгрейвс. Другой доктор необходимых прививок не сделает и бумаг вам не выпишет, ‒ и он, не поднимая головы, протянул мне направление с несколькими печатями. ‒ И поторопитесь. Вас там ждут в полдень.

Я поспешно схватила документы и вылетела из приемной. Под насмешливое хихиканье горгулий на фасаде университета я ловила такси. Когда я садилась в машину, я взглянула на здание университета в последний раз. Очень хочется надеяться, что под именем Энн я сюда больше не войду.

Королевский госпиталь на Лиссон-Гроув встречал меня запахом карболки и валерьянки. Идеальное место для того, чтобы кто-то всадил вам в руку нечто, после чего вы либо станете бессмертной, либо пожелаете смерти.

Я сидела на жестком стуле в маленькой процедурной, где стены были выкрашены в болезненно-зеленый цвет, а на столе лежали инструменты, глядя на которые хотелось перекреститься и сбежать. Медная лампа на потолке шипела и моргала, будто нервничала вместе со мной.

Доктор Харгрейвс оказался худощавым мужчиной с бакенбардами и почему-то испуганными глазами. Он вошел с металлическим подносом, на котором покоились два шприца. Один был самый обычный, стеклянный, с короткой иглой. Второй неожиданно длинный, из матового стекла, без каких-либо маркировок, этикеток или опознавательных знаков.

‒ Энн Бренуэлл, ‒ прочитал он мою фамилию по бумажке, хотя я была единственным пациентом в этой комнате. ‒ Сегодня мы сделаем вам две прививки. Первая очень простая, от желтой лихорадки. Стандартная процедура, быстрая и почти безболезненная.

‒ А вторая? ‒ спросила я, кивнув на загадочный шприц.

Доктор Харгрейвс промокнул лоб платком. Кабинет, к слову, был прохладным. Очень прохладным.

‒ Это от лиловой лихорадки, вызываемой шлемоносным василиском**. Он обитает в Мексике, ‒­ сказал он. ‒ Современная вакцинация. Французская разработка. Очень… прогрессивная.

Его голос слегка дрогнул на слове «прогрессивная». Я списала это на волнение врача перед ответственной процедурой.

‒ Поверните левое плечо, ‒ велел он, и я послушно оголила руку.

Первая прививка заняла не больше минуты. Короткий укол, легкое жжение, и доктор уже протирал место укола ваткой, смоченной в спирте.

‒ Все, ‒ выдохнул он. ‒ Теперь вторая.

Он взял в руки тот самый длинный шприц без маркировки. И тут я заметила странную вещь, которая меня насторожила. Его пальцы дрожали. Не просто слегка подрагивали, а они ходили ходуном, будто он держал не иглу, а гремучую змею.

‒ Доктор, с вами все в порядке? ‒ вежливо поинтересовалась я.

‒ Абсолютно, ‒ ответил он слишком быстро. ‒ Просто в кабинете холодно и кофе я сегодня не пил. Вообще-то я не пью кофе. Не люблю его, знаете ли, с детства. Но сегодня, наверное, стоило выпить.

‒ Вам в детстве давали кофе? ‒ удивилась я. ‒ Я его попробовала, будучи подростком.

‒ Да! То есть нет! Не мешайте мне работать, госпожа Бренуэлл, ‒ вдруг вспылил он, и я, удивленно взглянув на него, поспешила кивнуть.

Он приблизил шприц к моему плечу, и в этот момент произошло нечто странное.

Его свободная рука легла на мою ключицу, но не для того, чтобы удержать, а скорее, чтобы сосредоточиться. Я почувствовала легкое тепло, расходящееся от его пальцев. А затем воздух вокруг его ладони словно замерцал.

Магия. Он применил магию.

Я не была чувствительна к ней и переносила любое ее применение вполне спокойно. Не было у меня к ней отторжения, и я ее явственно сейчас улавливала в виде странного покалывания. Будто тысячи мельчайших иголочек коснулись кожи одновременно с медицинской иглой.

У нас с сестрами магия была, но мы использовали ее все больше на бытовом уровне и по мелочам. В глубины и сложные формулы и заклинания я никогда не лезла. Не было у нас к этому больших способностей.

А укол между тем был глубоким и неприятным. Я болезненно поморщилась. Может, магия была нужна, чтобы смягчить болевой эффект?

‒ Готово, ‒ сказал доктор, отступая на шаг, и его лицо было бледнее больничной простыни. ‒ Как вы себя чувствуете?

‒ Нормально, ‒ ответила я, потирая плечо.

‒ Точно? ‒ спросил он. ‒ Головокружения нет? Тошноты? Металлического привкуса во рту? Желания спеть хорал на неизвестном языке?

Я уставилась на него.

‒ Последнее было шуткой, ‒ поспешно нервно добавил он. ‒ Профессиональной. Я врач, и я иногда так шучу. ‒ Он снова промокнул лоб. ‒ Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? ‒ повторил он. ‒ Совсем-совсем хорошо? Может, прилечь? Выпить чаю? Вызвать священника? Нет, последнее снова шутка.

Я медленно моргнула.

Глава 3.4

‒ Доктор, со мной все в порядке. Рука немного ноет, но это нормально же после прививки, верно?

‒ Верно, верно, ‒ кивнул он слишком энергично. ‒ Конечно, верно. Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного. Все в пределах… кхм… допустимых реакций.

Он убрал шприцы на поднос, но сделал это так осторожно, будто они были заряжены динамитом. Затем открыл ящик стола, заглянул внутрь, закрыл, открыл снова и достал оттуда пустую пробирку, на которую уставился с таким видом, словно она могла дать ему ответы на все вопросы.

‒ Госпожа Бренуэлл, ‒ сказал он, не глядя на меня. ‒ Если в ближайшие несколько дней вы почувствуете что-нибудь… э-э-э… необычное, немедленно свяжитесь со мной.

‒ У меня появится способность видеть сквозь стены? ‒ тоже решила пошутить я.

‒ Гипотетически, ‒ отрезал он. ‒ Сугубо гипотетически. Наука пока не подтверждает. И не опровергает.

‒ Не получится, доктор. Я завтра утром покидаю Лондиниум, ‒ улыбнулась я, вставая и берясь за ручку саквояжа.

‒ Правда? ‒ вдруг оживился он. ‒ Успехов вам, госпожа Бренуэлл! ‒ и доктор, схватив мою руку, вместо того, чтобы поднести к губам, неожиданно затряс ее. ‒ Счастливого вам путешествия! Рад! Душевно был рад познакомиться.

И он выпроводил меня из кабинета так быстро, что я не успела даже попрощаться. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим стуком.

Я постояла в коридоре, разглядывая вату на месте укола. В голову закралась странная, совершенно идиотская мысль. А что, если он вколол мне вовсе не вакцину от лихорадки? Уже не помню, то ли желтой, то ли зеленой? Шприц без маркировки. Дрожащие руки. Магия. Вопросы про хоралы и металлический привкус? Что, если это было что-то другое?

И тут я почти испугалась, но потом звонко рассмеялась над своими страхами.

Это же Королевский госпиталь! Одно из лучших медицинских учреждений империи. Здесь работают профессионалы с дипломами, лицензиями и, наверное, клятвами Гиппократа, написанными золотом на пергаменте. Какой врач рискнет своей карьерой, практикой, репутацией и, возможно, свободой, чтобы вколоть студентке неизвестную субстанцию? Это было бы безумием, и я прогнала эту мысль. Отмахнулась от нее, как от назойливой мухи, и решила больше не возвращаться к этому абсурдному подозрению. В конце концов, что самое страшное могло быть в том шприце? Ели не вакцина, которой просто не нашлось в Королевском госпитале, потому что она весьма специфичная и дефицитная? Успокоительное? Витамины? Физраствор? С этой обнадеживающей мыслью я вышла из госпиталя на холодную улицу.

Плечо между тем слегка саднило, а в голове почему-то звучал мотив хорала, которого я никогда раньше не слышала.

Такси подъехало почти сразу. Черный кэб с блестящими боками и усталым водителем, который даже не обернулся, когда я назвала адрес. Всю дорогу я смотрела на мелькающие за мутным стеклом улицы Лондиниума, машинально потирая плечо в том месте, где длинная игла оставила странную, пульсирующую память о себе. Хорал в голове давно стих, но неприятное ощущение, что под кожей поселилось что-то чужое, осталось.

Дома меня встретили так, как я и ожидала. Шарлотта, завидев меня на пороге, выронила альбом и карандаш и замерла с круглыми глазами. Тетя, услышав слово «Мексика», тут же рухнула в кресло и потребовала нюхательные соли. Пришлось рассказывать все по три раза. И про экзамен, про паралич профессора, про декана, про прививки, про странного доктора с трясущимися руками и про пирамиду в джунглях, где уже исчезли двое ученых.

Охи и ахи сыпались градом. Тетя крестилась в сторону каждого окна, хотя никогда не была особенно религиозна. Шарлотта порывалась трижды вызвать декана для «серьезного разговора», а потом столько же раз просила меня взять ее с собой. Но когда я напомнила про влажный климат Мексики, она быстро передумала. Наконец, когда поток причитаний иссяк, а тетя Эдит сдалась и ушла варить успокаивающий отвар из трав, который по рецепту не отличался от чая, но назывался «лекарственным», я поднялась к себе.

Комната встретила меня тишиной и раскрытым чемоданом на кровати. Я бросила на него долгий взгляд, потом перевела взгляд на саквояж, который декан вручил мне в кабинете. Я поставила его у стены, он стоял, тускло поблескивая медными уголками, и хранил свои тайны.

За окном смеркалось. Завтра на рассвете меня ждет вокзал Паддингтон, поезд до Ливерпуля, а потом океан, джунгли и пирамида, которая уже поглотила двух ученых.

* «Куин Мэри» ‒ знаменитый трансатлантический лайнер, отправлялся из Ливерпуля в Нью-Йорк. Был спущен на воду в Глазго в 1934 году, эксплуатировался британской компанией-оператором трансатлантических и круизных маршрутов «Кунард Лайн». Гордостью лайнера был главный обеденный салон, по размерам равный дворцовому залу. На отделку салона и других помещений пошли лучшие породы дерева, шёлк, бархат, стены и потолок украсили картины и гобелены, также скульптурная лепка. Интерьер дополняли огромные зеркала и изящная мебель из орехового и красного дерева. Первый трансатлантический рейс лайнер совершил в 1936 г.

**Только в 1937 году американский вирусолог Макс Тейлер создал вакцину против желтой лихорадки, за которую был награждён Нобелевской премией по физиологии и медицине в 1951 году.Шлемоносный василиск ‒ вид ящериц из рода василисков с длинными пальцами и острыми когтями. Лиловой лихорадки не существует, я ее выдумала.

Глава 4.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если ее состав «энергия на весь день» заставляет вас не просто летать под потолком, а проводить там совещание с пауком

Холодной, тёмной, луной ночью 1424 года великий алхимик Петрозий Белениус создал величайшее чудо, когда-либо виденное миром, могущественнейшее и опаснейшее существо. Он создал его из твари, имени которой не знает никто, из огня и воды, из золота и железа, из твердого камня и нежной росы с листьев фиалки. Затем силою молний он пробудил его к жизни и нарёк своему творению имя Крапивник.

Корнелия Функе, «Повелитель Драконов»

Я сошла с трапа ровно в девять утра по местному времени.

Семь дней пути остались за спиной ‒ четыре от Ливерпуля до Нью-Йорка на пароходе «Куин Мэри», потом три до Веракруса на «Мексиканце», старом, но надежном судне, которое, казалось, держалось на честном слове и молитвах команды. Первые два дня меня укачивало так, что я проклинала и декана, и сестру, и профессора Зигеля, и даже ни в чем не повинную тетю.

Потом организм смирился, и я даже начала получать удовольствие от морского воздуха, веселых маршей, которые играл судовой оркестр по вечерам, роскошной обстановки салона и бесконечных партий в карты с попутчиками. Там были торговцы, миссионеры и еще какие-то подозрительные типы, профессии которых я узнавать не торопилась. Все кругом пили джин, и к концу дня многие были не в состоянии держаться на ногах. И качка тут была совершенно не при чем.

По прибытии в Нью-Йорк каждому пассажиру был торжественно вручён специальный именной сертификат за подписью капитана, который удостоверял участие обладателя в первом трансатлантическом рейсе лайнера «Куин Мэри».

Нью-Йорк встретил меня туманом и суетой, но я провела там ровно столько времени, чтобы перебежать с одного причала на другой и купить местных сладостей, которые оказались приторными до зубной боли.

А еще в Нью-Йорке я забрала посылку, что заказала себе еще в Лондиниуме. Книги про доколумбовую эпоху. Да, у нас в Лондиниуме их было мало, и те, что я успела взять из библиотеки университета, не отвечали моим запросам. В Лондиниуме благодаря трансатлантической связи я сумела сделать заказ и забрать его прямо в порту Нью-Йорка.

А потом был «Мексиканец». Пароход оказался гораздо меньше, грязнее и с куда более подозрительной командой. Капитан носил повязку на левом глазу и утверждал, что потерял его в схватке с пиратами у берегов Кубы. Матросы, впрочем, шептались, что он просто неудачно открыл шампанское. Но судно шло бодро, паровые машины ровно гудели, а еда в камбузе была съедобной.

Я в основном читала и перечитывала книги про цивилизацию ольмеков, что были мне доступны, а их было до обидного немного. Я изучала карты, делала заметки на полях.

Когда я собиралась в дорогу, то красное платье Энн висело на самом видном месте. Оно будто насмехалось надо мной. Я решила собираться с умом и в одежде предпочла практичность. Взяла несколько хлопковых блуз, юбку, легкие брюки, два теплых свитера на случай ночных холодов, крепкие ботинки, шляпу с широкими полями и плотный плащ, пропитанный специальным составом от влаги. Шарлотта, уже оправившись от потрясения, притащила мне свой армейский рюкзак. Его она брала с собой, когда ездила рисовать горы, и мы упаковали туда все, что не влезло в чемодан.

В итоге я отправлялась с одним небольшим чемоданом, рюкзаком и саквояжем декана.

И разумеется, я трижды перебрала содержимое саквояжа. Но ничего подозрительного не нашла. В нем были три блокнота с плотными страницами, пропитанными чем-то, отдающим воском. Наверное, для того, чтобы не размокали от влажности. Набор карандашей разной твердости. Линза из горного хрусталя в медной оправе, наверное, для чтения мелких надписей. Две пустые колбы в кожаном чехле. Шелковый шарф с непонятным рисунком, пропитанный репеллентом и магией от насекомых. В отдельном бархатном кармашке тонкая медная игла с резервуаром внутри. Я не поняла, что это, но потом спросила у одного из попутчиков, и мне объяснили, что это антидот на случай укусов или отравлений, и вводится он под язык.

Шарф я повязала на шею и больше его не снимала. Карандаши и блокноты использовала по назначению, делая заметки. Но к моему глубочайшему удивлению, не все в саквояже было обычным. Перебирая содержимое, я наткнулась на что-то вроде потайного кармашка, который не сразу заметила. Я совершенно случайно провела пальцами по коже, нащупывая швы, складки, неровности. Не то чтобы я специально что-то искала. Просто в очередной раз все проверяла, сама не знаю, почему. Может быть, искала ответы? На вопросы, которые толком не могла сформулировать? Я филолог, а не могу задать вопрос. Уже звучит странно. Но в самом низу саквояжа, почти у дна, мои пальцы наткнулись на небольшое уплотнение, притаившееся между двойным слоем подкладки и стенкой.

И тут мое сердце словно пропустило удар. Вот оно! Контрабанда? Запрещенная магия? Шпионский микрофильм с тайными разработками правительства? Хм… Глупость, конечно, но ничего другого мне в тот момент на ум не пришло.

Я подковырнула край ткани, и к моему величайшему изумлению, из прорехи на ладонь выскользнул небольшой предмет, прохладный, гладкий, отполированный веками.

Глава 4.2

Фигурка. Нефритовая. Ольмек?

Маленький человек, если это вообще был человек. Плоское лицо, миндалевидные глаза, рот, изогнутый в странной полуулыбке-полуоскале, и руки, опущенные вдоль тела. Эта фигурка странным образом была похожа и на ребенка, и на взрослого человека. Я не была специалистом по доколумбовым цивилизациям, но я много читала в последнее время все книги, что умудрилась найти, и рассматривала картинки. Эта фигурка была точь-в-точь похожа на те, что находили в захоронениях на побережье Мексиканского залива. Тяжелая, прохладная, она весила больше, чем казалось на вид. Как будто нефрит хранил в себе нечто большее, чем доступно простому камню.

Я долго крутила фигурку в руках. С обратной стороны никаких надписей, никаких знаков. Только гладкая полированная поверхность и едва заметная трещинка, идущая от шеи к спине.

Что это? Амулет? Идол? Печать? Или просто украшение, которое декан положил в саквояж по рассеянности? Но последняя мысль была абсурдной до невозможности. Арх Фарнсворт не страдал рассеянностью. Он принадлежал к той породе людей, которые раскладывают носки по дням недели и проверяют замки двадцать три раза перед сном. Значит, это было намеренно. Но зачем? Я вертела фигурку так и этак, подносила к свету, даже понюхала. И как ни странно, но именно запах принес мне успокоение. Казалось бы, камень не пахнет? Но он пах. Сладко, приторно, как старая пыль и что-то еще. Что-то, что показалось мне смутно знакомым. Так пахла трава и дым, и воздух после грозы.

Я выросла в гудящем смердящем Лондиниуме. Город гремел машинам, пах маслом, и тяжелый смог был привычен. Я почти не бывала за городом. Именно поэтому я так хотела в Шотландию. И еще именно поэтому я поехала в Мексику. Хотелось узнать, как пахнет гроза и скошенная трава. Я раньше этого не знала. А вот сейчас, вертя фигурку в руках, поднося ее к носу и вдыхая запах, вдруг неожиданно почувствовала. Откуда?

Может быть, поэтому археологи готовы терпеть все лишения и неудобства экспедиций? Ради вот этого ощущения? Связи веков? У меня не было ответов. Но неожиданно я поняла еще одну вещь.

Мой жуткий зуд. Тот самый странный, мучительный зуд, который начался в плече еще в Лондиниуме и не прекращался всю дорогу. Зуд, который я списывала на реакцию на прививки, на аллергию, на нервы, да на что угодно. А вот сейчас он утих. В тот самый момент, когда мои пальцы сомкнулись вокруг нефритового человечка. Сначала я подумала, что мне показалось. Слишком много событий, слишком много впечатлений, слишком много усталости. Но зуд не вернулся.

Я сидела, сжимала фигурку в руке, и чувствовала, как мягкое и уютное тепло, которое бывает от кружки горячего чая или ладони дорогого тебе человека, разливается по моему запястью, поднимается к плечу и расползается по всему телу. Зуд, который мучил меня, исчез. Бесследно. Словно его и не было никогда.

‒ Это совпадение, ‒ сказала я тогда сама себе. ‒ Чистой воды совпадение. Или самовнушение. Я просто устала. А фигурка ‒ простой камень. Древний, красивый, ценный камень. И больше ничего. Но рука не разжималась. Я смотрела на нефритового человечка. Его миндалевидные глаза глядели на меня спокойно и чуть насмешливо, словно он знал обо мне больше, чем я сама.

‒ Ладно. Будешь жить в кармане, ‒ обратилась я к нему, как будто я была маленькой девочкой и разговаривала с куклами.

Я сунула фигурку в левый карман штанов и пришила на него пуговицу, чтобы статуэтка не выпала. Проверила, не мешает ли? Не мешала. Словно она там всегда и была. И тогда я осознала нечто очень странное. Я не знала, зачем декан положил эту фигурку в саквояж. Я не знала, почему доктор Харгрейвс вколол мне что-то подозрительное без маркировки. Я не знала, почему унялся зуд и почему меня потянуло носить этот кусок нефрита с собой, будто от этого зависела моя жизнь, но я перестала задавать вопросы.

В конце концов, я уже говорила, что я филолог? А филологи знают, что иногда ответы приходят не через слова, а через ощущения. Через зуд, который утихает. Через тепло, которое разливается по руке. Через древний камень, который вдруг становится важнее любых логических доводов.

И вот теперь я стояла на трапе.

Духота ударила в лицо, как мокрая тряпка. Воздух был густым, влажным, пропитанным сотней незнакомых запахов. Пахло солью, гниющими фруктами, жареным мясом, дешевым табаком и чем-то сладким, цветочным, почти приторным. Запах Мексики. Запах джунглей, который чувствовался даже здесь, на причале, за несколько миль до настоящего леса. Все эти запахи я успела изучить, пока мы плыли на «Мексиканце». С запахами у меня теперь были особые отношения.

Порт Веракрус кипел жизнью.

Повсюду сновали носильщики в белых рубахах и широкополых соломенных шляпах, таская тюки, ящики, клетки с курами и какие-то громадные свертки, которые издавали подозрительное шипение. Паровые краны скрежетали и выпускали клубы пара в и без того влажное небо. Кричали разносчики еды, ругались грузчики, плакал где-то ребенок, а над всем этим великолепием разносился ритмичный стук, как будто кто-то отбивал дробь на маленьком барабане.

Я спустилась на твердую землю и почувствовала, как ноги слегка подкашиваются. Семь дней качки давали о себе знать. Привычное ощущение палубы под ногами никак не хотело уступать место твердой почве. Мне показалось, что земля все еще движется.

Глава 4.3

Я глубоко вдохнула и выдохнула, поправила шляпу, сдернутую ветром, и улыбнулась.

Саквояж декана, в который я уже засунула и свои вещи, был тяжелый. За спиной у меня был рюкзак сестры, который норовил съехать с плеча. В рюкзаке и саквояже были важные вещи, а вот в чемодан я впихнула книги и запасную одежду. Чемодан, к счастью, уже несли. Я наняла одного из матросов, с живыми глазами и вечной улыбкой, который за два пенса согласился тащить мои вещи до таможни.

Таможня оказалась длинным темным сараем, где пахло потом и бюрократией. Усатый чиновник в мятом мундире бегло просмотрел мои документы, спросил про «лекарства и оружие» и, услышав «нет, только личные вещи», махнул рукой. И я прошла. Мне показалось, что он даже не осмотрел толком ни саквояж, ни рюкзак, а увидев в чемодане книги, вообще заскучал.

Я выбралась из таможни на слепящее солнце и сразу же наткнулась на подростка, почти мальчика, который держал табличку. Табличка была выстругана из какого-то легкого дерева, и на ней очень коряво, с неравномерными промежутками и явными мучениями, было выведено мое имя. Большими заглавными буквами. Словно всерьез опасались, что я после двенадцати дней в море внезапно разучусь читать, а заодно ослепну, оглохну и просто не замечу истерзанный кусок дерева, который этот мальчишка держал на вытянутых руках. Третья буква была перечеркнута и написана заново. Надпись съезжала вниз, словно буквы устали и прилегли отдохнуть прямо на доске.

Мальчик был невысоким, коренастым, с кожей цвета крепкого чая и внимательными черными глазами, которые смотрели на мир с той спокойной настороженностью, какая бывает у людей, выросших в месте, где природа не дремлет. Ему было лет пятнадцать или шестнадцать, или тринадцать? Я не очень хорошо разбиралась в возрасте подростков, да в знойном климате всегда трудно угадать. На нем была белая полотняная рубашка, выцветшие штаны и соломенная шляпа, надвинутая на глаза.

Я не спешила подходить. Я стояла, пережидая, пока схлынет толпа встречающих, и рассматривала его. И пыталась понять… Вот с этим подростком я должна идти в джунгли? Туда, где исчезали опытные ученые? Туда, где меня, по идее, должен был встречать проводник, а не мальчишка с криво написанной табличкой? Мне совершенно не хотелось доверять свою жизнь кому-то, у кого, возможно, даже усы еще не растут.

Рядом с ним сидела собака. Вот собака была очаровательной. Золотистый ретривер, с мягкой шерстью, влажным носом и огромными умными глазами. Хвост его методично выстукивал дробь по пыльной земле, а весь вид выражал такое безграничное терпение и добродушие, что казалось, пес готов ждать хоть вечность, лишь бы солнце грело бока, а где-то поблизости водилась еда.

Я непроизвольно снова улыбнулась. Собака была хороша. Собака внушала доверие. Но собаку, увы, не приставили ко мне в качестве проводника. Мальчик тем временем что-то сказал псу, и тот перевел на меня внимательный собачий взгляд, словно оценивающий, спокойный, почти философский. Пес, кажется, тоже сомневался, что я ‒ это я. Та самая, кого они ждут.

Я так и стояла на месте, разрываясь между желанием подойти и потребностью найти кого-нибудь более внушительного, когда мальчик вдруг повернул голову к собаке и негромко заговорил на ломаном английском, явно тренируясь:

‒ Ну что, Нельсон? Не идет наш специалист. Совсем не идет. Говорил же дон Хесус, надо было табличку побольше. А может, он вообще не приехал?

Он назвал пса Нельсон? Это была настолько английская, настолько «чаепитие с булочками» кличка, что я невольно фыркнула. Ретривер, услышав свое имя, вильнул хвостом и лизнул мальчишке руку. Тот вздохнул и уставился на табличку с таким видом, словно она была виновата во всех его бедах.

Я уже почти решилась подойти, просто чтобы сказать, что я и есть та самая «Бренуэлл», даже если выгляжу не так впечатляюще, как им хотелось бы, когда заметила, что мальчик вдруг выпрямился. Его лицо осветилось. Он поднял руку и крикнул по-испански приветствие. Быстро, радостно, с облегчением.

И тут я обернулась и задержала дыхание, потому что к нам шел мужчина.

Он шел сквозь толпу встречающих, рассекая ее, как корабль, на котором я переплывала Атлантику. Так просто и естественно, будто всегда был там, просто я почему-то не замечала. Высокий, широкоплечий, с осанкой человека, привыкшего к тому, что перед ним расступаются. Загорелый до того золотистого оттенка, который бывает только у тех, кто годами живет под южным солнцем, а не выезжает на курорт раз в году. Светлые волосы, выгоревшие почти до белизны на макушке, небрежно зачесаны назад, но несколько упрямых прядей падают на лоб. На скулах у него тень щетины, которая не выглядит небрежностью, а скорее частью образа.

Он был одет очень просто. Белая льняная рубашка с закатанными до локтя рукавами, открывавшая сильные, мощные предплечья, светло-коричневые брюки из плотной ткани и высокие шнурованные ботинки, покрытые пылью. Никакого намека на последнюю моду Лондониниума. Никаких цилиндров и медных безделушек. Только чистая, утилитарная экипировка человека, который знает, что в джунглях главное не красота, а удобство.

Но красота ‒ она была. Она была в линии его подбородка, острой и волевой. В пронзительных серо-голубых глазах, с темной каймой вокруг радужки, в которых плескалось что-то одновременно опасное и насмешливое. В легкой, едва заметной асимметрии улыбки, которую он бросил мальчишке.

Он подошел к Нельсону и запустил руку в густую золотистую шерсть на загривке. Ретривер замолотил хвостом, закрыл глаза от удовольствия и прижался к его ноге с преданностью, которую не купишь ни за какие собачьи вкусняшки.

‒ Buenos días, ‒ сказал мужчина мальчишке.

Глава 4.4

Голос был низким, с хрипотцой, но приятным, и я заслушалась его испанским, который был так же хорош. Он быстро спросил что-то еще по-испански, и я не разобрала слов, потому что стояла чуть в отдалении, а порт шумел и жил своей жизнью, но поняла смысл по жесту. Мужчина оглянулся в сторону причала, потом посмотрел на табличку, потом снова на мальчишку. Он спрашивал, не подходил ли кто. Не объявлялся ли тот самый специалист.

Мальчик, заикаясь от волнения, начал объяснять, что никто не подходил, что он ждал с самого утра, что дон Хесус велел никуда не уходить и что Нельсон уже съел все его припасы.

Я стояла как вкопанная. И поняла, что мой рот открыт. Не просто приоткрыт, а именно открыт, в совершенно неприличном изумлении. Я похлопала ресницами, и попыталась собрать челюсть обратно, но она плохо слушалась. Потому что этот мужчина! Он был как вызов. Как удар под дых. Как та самая сила, о которой пишут в романах, но которую никогда не встречаешь в реальной жизни. Особенно когда ты филолог, а не героиня любовного приключения или тем паче романа.

Он был мужественным. Не той картонной мужественностью из дешевых журналов, а настоящей, словно проступающей в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как он просто стоял, опершись одной рукой на бедро, а другой гладил собаку.

Я почувствовала, как предательски краснеют мои щеки. И уши. И, кажется, даже шея. И это было унизительно. Я же взрослая женщина, почти аспирантка, человек, способный отличить гекзаметр от ямба, а ямб от хорея, и взорвать экзаменационную аудиторию. И почему это я вдруг краснею, как школьница, потому что какой-то незнакомец оказался чересчур привлекательным?

Мужчина между тем закончил расспрашивать мальчика и медленно повернул голову. Он смотрел прямо на меня. Его серо-голубые глаза встретились с моими, а темная кайма вокруг радужки делала его взгляд пронзительным, почти гипнотическим. Он не спешил отводить глаза. Он разглядывал меня с той же тщательностью, с какой я, наверное, разглядывала его секунду назад.

Его брови взлетели вверх. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Вопрос. Удивление. Или, может быть, насмешка? Не разобрать. А я почему-то задержала дыхание. Между нами, как мне показалось, пробежала искра. Нет, не та романтическая, о которых поют поэты, а скорее электрическая, почти осязаемая, заставившая меня дернуться, будто я случайно коснулась оголенного провода.

И тут вдруг он мне улыбнулся. Той самой асимметричной улыбкой. Уголок губ чуть выше другого, и от этого она казалась одновременно и дружелюбной, и опасной.

‒ Ну здравствуйте, ‒ сказал он по-английски, и акцент был идеальным, как у истинного жителя Лондиниума, без малейшего намека на местное влияние. ‒ Вы, случайно, не та, кого мы заждались?

Он сделал шаг ко мне. Потом второй. Нельсон, верный пес, потрусил за ним, виляя хвостом.

А я все еще не могла закрыть рот, как последняя дурочка.

Возьми себя в руки, Эмили! Немедленно! Эмили Бренуэлл никогда не стоит, открыв рот перед мужчиной! Мысль была резкой, четкой, почти осязаемой. Голос в голове звучал подозрительно похоже на голос тети. Та умела приводить в чувство одним только взглядом и парой ледяных фраз. Ты дипломированный филолог. Ты сдала экзамен по ядам, взорвав аудиторию. Ты пережила двенадцать дней в море. Ты не какая-то там...

Я незаметно сглотнула и наконец-то закрыла рот. Я постаралась придать лицу выражение, которое можно было бы назвать «спокойное достоинство». Надеюсь, это не было похоже на «легкое несварение желудка».

Мужчина остановился в шаге от меня, а Нельсон ткнулся носом мне в колено, обнюхал, одобрительно вильнул хвостом и сел рядом, будто мы уже были старыми друзьями. Это немного разрядило обстановку. Собак я любила. Собаки не заставляли меня краснеть.

‒ Госпожа Бренуэлл? ‒ уточнил мужчина, и в его голосе прозвучала легкая вопросительная и слегка удивленная нотка.

Я выдохнула.

‒ Да, ‒ сказала я, и мой голос не дрожал, а это была маленькая победа. ‒ Можно просто Э… э…

‒ Э? ‒ улыбнулся он.

‒ Эмили! ‒ я запнулась, поняв, что не хочу представляться Энн. ‒ В общем, я. Здравствуйте.

В конце концов, кто там будет в джунглях разбираться в именах сестер?

Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с любопытством, которое трудно было назвать невежливым. Скорее, оно было профессиональным.

‒ Вы слишком молоды. Признаюсь честно, мы ждали мужчину. Но потом пришла телефонограмма, что приедет женщина. А прислали вас. Молоденькую девушку. Вы университет окончили хотя бы? ‒ скептически спросил он.

Я поспешно кивнула.

‒ Уже хорошо. А иначе я бы посадил вас обратно на корабль! ‒ и в его голосе промелькнуло что-то вроде удивления. ‒ Мне сказали, что пришлют опытного специалиста по алхимии, ботанике и лекарственным травам. Мы ждали вас еще месяц назад. Но видимо, у университета все совсем плохо с кадрами!

‒ Я справлюсь! ‒ соврала я с такой убедительностью, что сама почти поверила.

Мне совершенно не улыбалась идея сейчас сесть на корабль и отправиться обратно. И в определенной степени я не соврала. Университет я окончила. Правда, не совсем в той области, что он озвучил. Вернее, совсем не в той области. Но! В некотором смысле, алхимия ‒ это тоже своего рода язык. Символов. Реакций. И.… э-э-э… колб.

Мужчина усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри что-то перевернулось.

‒ Что ж, уверенность в своих силах ‒ это хорошо. В джунглях сильно пригодиться. Идемте, ­­‒ и он повернулся к мальчишке, бросил ему по-испански про рюкзак и подхватив мой чемодан, бодро зашагал прочь.

‒ Не стоит так долго стоять на солнце, госпожа, ‒ улыбнулся мне мальчуган. ‒ Давайте ваш рюкзак. Здесь через десять минут можно получить солнечный удар. Давайте догонять начальника?

Точно! Он же не представился! Это было возмутительно. И в то же время почему-то не удивляло.

Глава 5.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если говорит, что не знает секрета зелья вечной молодости, но сама при этом выглядит на 17 лет и таинственно жует морковку

Я не думаю, что вы в состоянии оценить красоту медленно кипящего котла, источающего тончайшие запахи, или мягкую силу жидкостей, которые пробираются по венам человека, околдовывая его разум, порабощая его чувства. Я могу научить вас, как разлить по флаконам известность, как сварить триумф, как заткнуть пробкой смерть.

Джоан Роулинг, «Гарри Поттер и философский камень»

Нельсон тронул носом мою ладонь. Пес спрашивал, чего это я встала и собираюсь ли идти вперед? И я, подчиняясь собаке больше, чем здравому смыслу, сделала шаг за мужчиной и мальчиком.

‒ Подождите! ‒ окликнула я их. ‒ Может быть, вы все же представитесь?

Мужчина обернулся. Солнце светило ему прямо в спину, и его фигура на секунду стала похожа на силуэт с рождественской открытки. Вот только вместо ангела был археолог. Или кто он там?

‒ Ах, да, ‒ сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде легкого сарказма. ‒ Простите. Привык, что все меня знают.

Он сделал шаг ко мне, протянул руку, ­­ широкую, загорелую, с длинными пальцами и парой мелких шрамов на костяшках. Руку человека, который привык работать, а не только подписывать бумаги. Протянул как равному, явно собираясь пожать мою ладошку, которая точно утонет в его широкой руке, а не поцеловать.

‒ Вильям Мэтью Стиринг*, ‒ сказал он. ‒ Но для друзей просто Лиам. Руководитель экспедиции.

Я посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом снова на руку. Спокойно, Бренуэлл. Ты не школьница. Ты взрослая женщина. Ты можешь пожать мужчине руку, не уронив при этом свое достоинство на мостовую порта. Я протянула ему свою ладонь, она почему-то была влажной, и это было ужасно неловко.

‒ Очень приятно, Вильям Мэтью Стиринг, ‒ сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони крепко, с уверенной осторожностью. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была другой. Не опасной, не насмешливой, а почти теплой. Почти.

‒ Мы вроде бы отбросили официоз? В джунглях вполне можно обойтись без фамилий.

‒ Да, ‒ поспешно кивнула я.

‒ Что ж, Эмили, ‒ продолжил он, ‒ добро пожаловать в Мексику. Надеюсь, вы не боитесь змей.

‒ Змей? ‒ я вскинула подбородок и изобразила на лице невозмутимость, которой совершенно не чувствовала. ‒ Мертвые змеи меня не пугают.

‒ А живые? ‒ уточнил он.

Я промолчала и только губу закусила. Нельсон, словно понимая всю неловкость момента, громко и со вкусом зевнул.

Лиам Стиринг рассмеялся громко, открыто, запрокинув голову. И в этот момент я поняла две вещи. Во-первых, я, кажется, только что провалила попытку не выглядеть дурой, потому что смеялся он надо мной или над всей этой абсурдной ситуацией. А во-вторых, мне почему-то не хотелось, чтобы он переставал смеяться.

‒ Идемте, Эмили, ‒ сказал он, вытирая выступившие слезы. ‒ Нельсон, не отставай. Нас ждет долгая дорога.

И он пошел вперед, даже не обернувшись, чтобы проверить, следую ли я за ним, но я разумеется последовала, потому что выбора у меня все равно не было. Нельсон догнал меня и пошел рядом, синхронно, будто мы всю жизнь только этим и занимались. А может, почувствовал, что в нашей тройке я ‒ самое уязвимое место и нуждаюсь в поддержке и защите? Нельсон, надо отдать ему должное, умел поднимать настроение лучше любого зелья.

‒ Хотя бы ты не смеешься надо мной, ‒ прошептала я ему, чуть склоняя голову.

Нельсон в ответ лизнул мою руку, и я решила считать это комплиментом.

‒ А как тебя зовут? ‒ спросила я мальчика.

‒ Прошу великодушно простить, что я не представился. ‒ Мальчик остановился, снял с головы шляпу, поклонился мне, театрально провел шляпой по пыльной мостовой порта. ‒ Я Матео, ‒ сказал мальчик, протягивая мне ладонь. ‒ Матео Анхель Рохас. Я не подумал, что благородная сеньорита захочет узнать мое имя! Но вы можете звать меня Тео. Матео меня только мама зовет. И дон Хесус. И еще Нельсон, когда не слушается.

‒ Нельсон? ‒ и я расхохоталась, потрепав собаку по голове.

‒ О, вы не представляете, какой это ленивый пес! Я постоянно с ним разговариваю, но он ни разу так и не соизволил мне ответить!

Я пожала его руку, немного горячую, мозолистую, совершенно детскую и одновременно взрослую.

‒ Очень приятно, Тео. Я Эмили.

Мальчик серьезно кивнул.

‒ Я буду звать вас сеньорита Эмилия, у нас так положено, обращаясь к уважаемым людям.

‒ А куда мы идем? ‒ спросила я.

‒ В гостиницу. Дон Лиам распорядился дать вам ночь отдохнуть. Да и нам кое-что докупить нужно. Отправляемся в лагерь завтра утром, ‒ ответил Тео.

Гостиница встретила нас прохладой и запахом лайма. Моя комната оказалась с окном во внутренний дворик, где журчал фонтан и лениво раскачивались гамаки. Нельсон, к моему удивлению, поселился вместе со мной. Лиам лишь усмехнулся, сказав, что «пес сам выбирает, кого охранять», а я не стала спорить. Нельсон уже забрался на коврик у кровати, свернулся калачиком и издал довольный вздох, означавший, что он никуда отсюда не уйдет, только если его вынесут на руках.

*Имя главному герою я дала в честь Мэтью Уильямса Стирлинга, американского археолога и этнографа. В 1938 году он начал раскопки первой колоссальной ольмекской головы в Трес-Сапотес, Мексика, положив начало научному изучению ольмекской цивилизации. Его открытия доказали, что ольмеки ‒ это древнейшая культура Мезоамерики, предшественница майя и ацтеков.

Глава 5.2

Остаток дня прошел в сборах и тихой суете. Лиам договаривался о продуктах, о каком-то дополнительном оборудовании, и как ни странно, о нескольких канистрах горючего.

В тени навеса аккуратно, почти педантично, были выставлены в ряд несколько металлических емкостей. Прямоугольные, зеленые, с каким-то странным фирменным тиснением на боках и тремя ручками сверху. Вот именно что тремя ‒ двумя по краям и одной в центре. Я сразу оценила всю гениальность задумки ‒ ведь так ее можно было нести одному человеку за центральную ручку или вдвоем за боковые. А пустые канистры можно было нести по две в каждой руке. Они не походили ни на один бочонок или канистру, которые я видела в Лондиниуме. Те были круглыми, неудобными и вечно текли. Эти же выглядели так, будто их создавали не люди, а инженеры-перфекционисты с легким помешательством на порядке.

Я подошла ближе.

‒ Что это? ‒ спросила я, не оборачиваясь, но зная, что Лиам где-то рядом.

Он шагнул ко мне, и я услышала хруст гравия под его ботинками.

‒ Канистры, ‒ ответил он. ‒ Немецкие. Лучшие в мире.

Я повернулась к нему.

‒ Вы привезли их из Англии?

Он усмехнулся той своей кривоватой усмешкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.

‒ Не совсем. В Англии таких нет и вообще нигде нет, кроме Германии. По крайней мере, официально**.

‒ А неофициально? ‒ уточнила я.

Лиам подошел ближе и, не спрашивая разрешения, взял мою руку и приложил ладонь к одной из канистр. К центральной ручке. Его пальцы были теплыми, а прикосновение неожиданно для меня бережным, словно он протягивал мне не железную емкость, а что-то живое, что требовало знакомства.

‒ Почувствуйте, ‒ сказал он.

И я почувствовала. Металл был прохладным, но не ледяным, а плотным, надежным, почти уютным. Ручка удобно легла в ладонь.

‒ Они не текут, ‒ продолжил Лиам, убирая руку, но оставаясь все так же слишком близко для человека, с которым я знакома всего пару часов. ‒ Они не ржавеют и их можно штабелировать. Вон те три стояли под дождем три дня, и ни капли воды внутри. Попробуйте открыть.

Я покрутила крышку, ожидая резьбы, но вместо этого нащупала какой-то рычажный замок. Лиам накрыл мои пальцы своими всего на секунду, не дольше, и помог потянуть. Замок щелкнул, и крышка поддалась.

‒ Видите? ‒ сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде гордости. ‒ Без ключа, без отвертки, можно открыть одной рукой и носик встроенный, а значит не нужна воронка.

Я заглянула внутрь. Канистра была пуста, но пахла бензином и чем-то еще.

‒ Это бензин? Такое впечатление, что в них что-то еще?

‒ Да, вы правы, ‒ вскинул он брови. ‒ Местный шаман добавляет магию. В Англии он был бы богатым человеком, а тут числится шаманом. Но как вы поняли? Никто не отличает.

‒ У меня последнее время все чувства обострились. Видимо, перемена климата, ‒ отмахнулась я и спросила: ‒ Откуда они у вас?

Лиам пожал плечами слишком небрежно для человека, который только что демонстрировал наверняка дорогую последнюю разработку.

‒ От друзей. У них такая технология уже есть, а у нас нет. А в джунглях, Эмили, любая протекающая канистра означает смерть. Или, как минимум, неделя обратного пути за топливом. Я не люблю рисковать по пустякам и рискую только по-крупному.

‒ Вы поэтому поехали в Мексику? ‒ спросила я, отступая на шаг.

Он посмотрел на меня долго, прищурившись, и на его губах снова появилась эта полуулыбка, что делала его одновременно опасным и притягательным.

‒ Нет, ‒ ответил он. ‒ Я поехал, потому что там, где все боятся рисковать, находятся самые интересные вещи. Как эти канистры, как пирамида, как люди, что здесь живут, как... ‒ он замолчал, резко оборвав себя и поймал мой взгляд.

‒ Как? ‒ спросила я.

‒ Как вы, Эмили. Вы очень интересная и пока очень непонятная.

Я снова отступила на шаг, но он не стал приближаться. Наоборот, развернулся и увидев, как с машины стали сгружать мешки, громко крикнул по-испански, что лично проверит муку и не даст никому подсунуть ему порченные продукты.

Лиам пригласил меня ужинать в общую залу, просторную комнату с длинным столом, где уже сидел Тео вместе с пожилым мужчиной, чье лицо было изрезанно морщинами. Он осмотрел меня с ног до головы внимательным взглядом, молча кивнул и продолжил крутить в пальцах толстую сигару. Мне представили его, как того самого дона Хесуса.

Ужин был простым, но очень сытным. Я ела рис с черными бобами и пряной курицей, от которой у меня защипало в носу. Все было вкусным настолько, что я даже попросила добавки. Тео просиял. Лиам одобрительно кивнул.

‒ Рад, что вы неприхотливы в еде, ‒ улыбнулся он. ‒ У нас в лагере деликатесов нет.

После ужина мы сидели во дворике. Хесус курил сигару, выпуская кольца дыма в звездное небо, а Лиам рассказывал про экспедицию. Немного, уклончиво. На мои вопросы он отвечал сдержанно, а про пирамиду, про исчезнувших ученых, про то, что местные обходят это место стороной, вообще ответил односложно.

‒ Они называют его «La Casa de los Gritos», ‒ сказал он, глядя куда-то в темноту.

**Я описала распространенный тип канистры, имеющей и другие новаторские на момент разработки особенности конструкции. Канистра была изобретена немцами в процессе секретного проекта около 1937 года, что несколько позднее описываемых мной событий, но разработки велись и раньше.

Глава 5.3

‒ Дом криков? Пирамида криков? ‒ перевела я.

‒ Я так и знал, что сеньорита владеет испанским! ‒ улыбнулся лучезарной улыбкой Тео.

‒ Я смотрю, у вас много скрытых талантов, Эмили. Да. Пирамида криков, ‒ улыбнулся Лиам. ‒ Не потому, что там страшно. А потому, что по ночам слышны голоса. Наши предшественники записывали их на фонограф, но пленки пришли пустыми.

‒ Может, запись была повреждена? ‒ спросила я, пытаясь разрядить обстановку.

‒ Может, ‒ сказал он. ‒ А может, голоса слышны только тем, кто обладает определенными качествами?

‒ Какими? ‒ удивилась я.

‒ Магией? Кровью ольмеков? Памятью предков? ‒ предположил он.

И тут вдруг дон Хесус заговорил по-испански, вынув изо рта толстую сигару:

‒ По ночам, ‒ сказал он так тихо, что мне пришлось наклониться ближе, ‒ оттуда слышны голоса. Не шепот и не плач. Именно крики. Как будто кто-то зовет на помощь. Или отвечает на зов, который никто не посылал. Мой брат ушел туда два года назад, потому что был лучшим в Веракрусе проводником. Он знал джунгли, как свою ладонь, ‒ старик вытянул вперед руку. ‒ Брат сказал перед уходом: «Я только посмотрю, я близко не подойду», ‒ старик затянулся и вместе с дымом выдохнул, ‒ он не вернулся.

Я открыла рот, не зная, что сказать, потому что в утешении я была так же искусна, как в приготовлении зелий, то есть была полным профаном. Самой мне пока никого не приходилось терять. Все мои близкие были живы, а бабушки умерли еще до того, как мы с сестрами смогли осознать, что такое утрата.

‒ Мне очень жаль, ‒ сказала я наконец.

Слова были пустыми, но старик кивнул благодарно, словно я сказала что-то правильное.

‒ Местные обходят Casa de los Gritos стороной, ‒ продолжил он, и голос его стал ровным, почти безразличным, как у человека, который научился говорить о боли как о чем-то постороннем. ‒ Говорят, у пирамиды нет дверей. Только рты.

Лиам откашлялся и нахмурился.

‒ Хесус, хватит, — сказал он тихо, но твердо. ‒ Не нужно мне пугать девушку. Она сейчас развернется и уедет обратно в Англию. И что мы будем делать?

‒ Я не уеду, сразу по многим причинам, и я хочу знать, ‒ вмешалась я. ‒ Мне туда идти, и я хочу знать все. К тому же вы до сих пор так и не поставили мне задачу.

Лиам посмотрел на меня долгим взглядом и покачал головой:

‒ Мне проще будет вам показать. Прибудем на место, и вы поймете, почему мы вас так ждали и почему нам нужен специалист вашей квалификации. А на сегодня все. Все серьезные разговоры будем вести, когда прибудем на место. А сегодня отправляйтесь спать и набирайтесь сил.

Я сдержанно кивнула и собралась уже было встать, но Тео меня остановил странным вопросом:

‒ Вы верите в духов, сеньорита Эмилия? Или лучше сказать, в потустороннее?

Я задумалась, потому что филологи ‒ народ прагматичный.

‒ Не знаю, ‒ честно ответила я. ‒ А ты?

Мальчик пожал плечами.

‒ В джунглях, ‒ сказал он, ‒ не важно, во что ты веришь. Важно, чтобы джунгли верили в тебя.

От этих слов мне стало холодно, и я решила на этом завершить разговор. На сегодня мне вполне достаточно впечатлений.

Я ушла к себе, долго ворочалась, слушая сопение Нельсона, но как ни странно, утром почувствовала себя выспавшейся. Проснулась от лая. Нельсон стоял у двери, вилял хвостом и явно требовал немедленного выгула. За окном только начинало светать, небо на востоке золотилось, обещая жаркий день. Я быстро натянула походные брюки, рубашку, зашнуровала ботинки, привычным движением проверила нефритовую фигурку в кармане и вышла в коридор.

Лиам уже был внизу. Он стоял у выхода, опершись плечом о косяк, и разговаривал с Хесусом. Увидев меня, он прервался на полуслове и окинул быстрым взглядом с головы до ног, оценивая, готова ли я.

Мы обменялись приветствиями и почти синхронно обернулись на радостный крик Тео:

‒ Завтрак через пять минут!

‒ А потом на причал, погрузку мы завершили и лодки ждут, ‒ улыбнулся мне Лиам.

Лодки оказались двумя паровыми катерами, шумевшими моторами у причала. Хесус и Тео сели в первый, а с ними устроилось снаряжение, ящики с провизией и какое-то оборудование, которое Лиам заботливо укрыл брезентом. Там же были канистры. Во втором катере разместились я, Лиам, Нельсон и пожилой индеец, которого звали дон Эмилиано. Он не произнес ни слова за все утро, только кивнул мне при знакомстве. В лодке также были мешки, мои вещи и мой чемодан.

Река была широкой, мутно-зеленой, с медленным течением, которое обманчиво казалось ленивым. По берегам стеной стояли джунгли и деревья-великаны, перевитые лианами, с яркими пятнами орхидей и каких-то незнакомых цветов. Воздух был влажным, тяжелым, наполненным тысячей звуков. Я отчетливо услышала и крики обезьян, и треск цикад, и хлопанье огромных крыльев над головой.

‒ Нельсон, сидеть, ‒ приказал Лиам, когда пес попытался сунуть нос в воду.

Нельсон сел. Но обиженно выдохнул.

‒ Лиам, а сколько нам плыть? ‒ спросила я.

‒ Три часа, Эмили, это если крокодилы не будут шалить, ‒ весело ответил он.

Я невольно представила крокодила, который вылезает из воды, надевает цилиндр и начинает отплясывать чечетку на берегу. Эта картина была настолько абсурдной, что я чуть не рассмеялась вслух. Но Лиам, заметив мой веселый взгляд, мотнул головой и объяснил серьезно:

‒ Они могут атаковать катер, особенно если заплыть на их территорию, или если у крокодила есть яйца или детеныши поблизости. Крупный крокодил может ударить хвостом или попытаться забраться на борт. А если пассажир при этом испугался и дернулся, то один неосторожный рывок ‒ и лодка сама перевернулась. Так что, боюсь, что это не просто шутка, а черный юмор местного жителя, который знает, что крокодилы могут быть серьезной задержкой, а иногда означать и конец путешествия.

Глава 5.4

Я поежилась и посмотрела на воду, которая вдруг перестала казаться такой мирной.

‒ А еще бывает, что крокодилы перекрывают реку. Не специально, конечно, но если крупный самец лежит посередине, то мы не поплывем, а будем ждать, ‒ продолжил Лиам.

‒ Долго? ‒ испуганно спросила я.

‒ Часа три-четыре, ‒ пожал он широкими плечами.

‒ А если он голодный? ‒ спросила я.

‒ Тогда будем ждать дольше, ‒ Лиам поправил шляпу и улыбнулся мне. ‒ Или искать другой путь, ведь крокодилы, знаете ли, не понимают, что мы часть важной экспедиции.

Я смотрела на берега и думала о том, как легко здесь затеряться и как легко исчезнуть. Одна неправильная тропа ‒ и тебя не найдут ни через три месяца, ни через тридцать лет.

‒ Эмили, ‒ голос Лиама вырвал меня из размышлений и мое имя в его устах прозвучало, тепло, почти интимно. ‒ Смотрите налево.

Я повернула голову: сквозь зеленую стену джунглей проглядывало нечто серое, массивное, неестественно правильной формы. Сначала я вообще увидела только тень. Огромную тень, которая легла на воду, словно перечеркивая реку. Потом только стены. Серые, массивные, сложенные из тесаного камня так плотно, что между блоками не пролез бы и листок бумаги. Пирамида поднималась из зелени не спеша, будто нехотя, ступень за ступенью, ярус за ярусом, пока не уперлась плоской вершиной в низкое небо. А я замерла, жадно вглядывалась в серые блоки, увитые корнями, и пыталась представить, кто их сложил, когда и зачем.

‒ Вот это да, ‒ наконец выдохнула я.

‒ Пирамида более позднего периода, ‒ ответил Лиам. ‒ Наша чуть дальше, в трех часах отсюда.

Лиам управлял катером, сидя на корме, дон Эмилиано застыл неподвижно на носу, а Нельсон устроился между нами, положив голову на борт и периодически вздыхая. То ли от жары, то ли от того, что его недостаточно гладят.

Я обернулась.

‒ Что? Не ольмекская?

‒ Это работа майя, и построили ее гораздо позже ольмеков, ‒ Лиам кивнул на серую громаду, медленно проплывающую мимо нас. ‒ Техника кладки другая. У ольмеков пирамиды больше похожи на земляные валы. Они обтекаемые и мягкие, как холмы, которые кто-то поднял из земли. Там нет этих резких, ломаных линий и острых углов.

Я перевела взгляд с Лиама на пирамиду и обратно.

‒ Я читала, что ольмеки пришли сюда первыми, а потом ушли или исчезли.

Катер покачивался на легкой волне, мы двигались мимо пирамиды медленно, как по музейному залу, где экспонаты размером с гору. Я смотрела на каменную кладку, на прямые углы и точные швы.

‒ Та пирамида, куда мы плывем, она точно ольмекская?

­‒ Да, та ольмекская. Она земляная, как курган или могильный холм.

Мы оба замолчали. Нельсон открыл глаза, посмотрел на пирамиду, потом на меня и снова закрыл глаза, решив, что ничего интереснее его собственного сна в этой лодке не происходит.

‒ Она красивая, ‒ сказала я тихо. ‒ Она как... как шепот? А ваша? Как крик?

Лиам резко повернул ко мне голову. В его глазах было что-то новое, и это была не насмешка, как я вначале испугалась, и не напряжение, а что-то вроде уважения. Или удивления?

‒ Вы очень точно подметили, Эмили, ‒ сказал он.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как я покраснела.

Пирамида осталась позади, спряталась за деревьями, и джунгли сомкнулись над рекой, но я почему-то все еще чувствовала ее взгляд. Или может быть, что-то другое, тяжелое, каменное и чужое следило за мной? Меня пробрал озноб.

‒ Важно, чтобы джунгли верили в меня, ‒ произнесла я по-испански, и от этих слов мне теплее не стало.

‒ Они смотрят на нее, ‒ вдруг раздался скрипучий голос, и я опять обернулась.

‒ О чем ты, дружище? ‒ повернулся к дону Эмилиано Лиам.

‒ Я чувствую.

У меня по спине пробежали мурашки.

‒ С чего ты взял?

‒ Она особенная. И еще, ‒ продолжил по-испански мужчина, ‒ В ней есть что-то чужое, и в то же время свое. Ты правильно везешь ее к пирамиде. Если кто и сможет что-то сделать, так это она. Я всегда верил, что ты справишься! И ты привез ее.

Я затаила дыхание и во все глаза смотрела на мужчин.

‒ Я тоже сильно на это рассчитываю, ‒ повернувшись ко мне, кивнул Лиам. ‒ Наша лаборатория оснащена всем необходимым. У нас имеются все реактивы и много записей вашего пропавшего предшественника. Вы справитесь!

Вот в чем я категорически не была уверена, так это в том, что меня вообще стоит пускать в лабораторию после того взрыва, но я прикусила язык и просто покивала, потом опустила руку и погладила Нельсона, а он в ответ лизнул мои пальцы.

‒ Вы определенно ему очень понравились, ‒ рассмеялся Лиам.

‒ Или я просто вкусно пахну, ‒ улыбнулась я в ответ.

Нельсон ткнулся носом в ладонь. Я снова погладила его по теплой голове и почему-то подумала, что собаке нет дела до пирамид. Собаке важно, чтобы ее гладили и кормили вовремя. Мудрость, достойная Соломона.

Река повернула, и пирамида исчезла за поворотом, спряталась в зелени, будто ее и не было. Только тень от нее еще лежала на воде, очень длинная, тревожная, как предчувствие.

Нельсон вздохнул и положил голову мне на колени, и я решила, что с собаками проще, чем с людьми. Они не задают лишних вопросов. И не смотрят так, что хочется провалиться сквозь днище лодки.

Дальше мы плыли молча, слушая равномерное тарахтение мотора. Лиам иногда обменивался с нашими спутниками репликами на испанском, но меня больше ни о чем не спрашивал.

И вот впереди показался просвет. Катер с Тео и Хесусом уже причаливал к пологому берегу, где среди деревьев виднелись очертания палаток и дымился костер.

Лагерь экспедиции. Мы прибыли.

Глава 6.1 Ваша девушка точно зельевар-недоучка, если в ее комнате вместо плюшевых мишек пучки растений неизвестного происхождения и банка с подписью «Молния (слегка сухая)»

А потом ‒ спина змеи

Без хвоста и чешуи,

Песья мокрая ноздря

С мордою нетопыря,

Лягушиное бедро,

И совиное перо,

Ящериц помет и слизь

В колдовской котел варись!

Уильям Шекспир, «Макбет»

Катер ткнулся носом в илистый берег, но джунгли здесь были такими же плотными, как и на всем протяжении реки, пока мы плыли ‒ просто зеленая стена, перевитая лианами, с редкими просветами, в которых угадывалась темень.

‒ Приехали, ‒ сказал Лиам и первым выпрыгнул на берег, подав мне руку.

Я оперлась на его ладонь и выбралась из лодки, едва не поскользнувшись на мокрой глине. Нельсон перемахнул через борт одним прыжком, отряхнулся, смешно потряс ушами и радостно залаял.

Тео протянул мне мой саквояж, за который я уцепилась. Я немного нервничала и озиралась вокруг, стремясь увидеть все и сразу.

Их было шесть. Шесть брезентовых шатров разных размеров, расставленных на расчищенной поляне в тени огромных деревьев.

Сквозь открытый полог одного из шатров я заметила походный стол с жестяными тарелками и кружками на нем. Рядом на крюке висел закопченный чайник. Кухня, поняла я, и столовая в одном лице. Складные столы, табуретки, миски, кружки. Поодаль стояла бочка с питьевой водой и ящик с консервами.

В центре я заметила кострище, обложенное камнями, с висящим над ним закопченным котелком.

Возле одного из шатров находился большой навес из листьев, под которым угадывалось что-то вроде склада. Там стояли ящики, бочонки, свертки и канистры, те самые, немецкие, с тремя ручками ‒ они были аккуратно сложены. Их и в самом деле удобно хранить. Видимо, и сам шатер был складом.

Еще одна из палаток явно предназначался для рабочих, а назначение остальных я пока не поняла.

А чуть поодаль, отдельно от всех, стояла палатка поменьше, с плотно завязанным пологом и медной трубой, торчащей сбоку. Из трубы шел пар, тонкий, равномерный, словно внутри кто-то дышал.

‒ Лаборатория, ‒ сказал Лиам, перехватив мой взгляд.

Я кивнула, не спрашивая, зачем лаборатории паровой отвод, даже я со своими скудными познаниями сообразила, что там химия соседствовала с механикой, и такой вопрос явно будет лишним.

‒ Там много дорогостоящего оборудования, которое вам может быть даже незнакомо, поэтому не трогайте ничего без меня. Я понимаю, вам не терпится туда попасть, но пока давайте вы просто осмотритесь, и я вас всем представлю.

Вот куда мне совершенно не хотелось, так это в лабораторию. В последний раз, когда я в ней побывала, она взорвалась. Так что нет. Чем позже я туда попаду, тем лучше.

Потом я подняла глаза выше и замерла, пораженная. Пирамида! Она возвышалась в сотне ярдов от лагеря, за деревьями, но деревья не могли ее спрятать. Она была слишком огромной, слишком древней, слишком неправильной для этих мест. Это был не каменный великан вроде того, что мы проплывали. Нет. Здешняя была земляная, округлая, мягкая, обтекаемая, как холм, который кто-то поднял из земли нарочно, придав ему форму. Ольмекская пирамида. Настоящая. Ее склоны поросли травой и кустарником, вершина уходила в низкие облака, и казалось, что пирамида дышит, как будто это спящий зверь, и он редко, медленно, тяжело сопит.

‒ Casa de los Gritos, ‒ прошептал Тео, подходя ко мне с моим рюкзаком и чемоданом. ‒ Дом Крика. Не смотрите на нее слишком долго, сеньорита Эмилия. Она не любит, когда на нее смотрят.

Я отвела глаза, но краем сознания все равно чувствовала ее присутствие, какое-то очень тяжелое, давящее, почти живое.

‒ Эмили? ‒ голос Лиама вернул меня на землю. ‒ Идите за мной, мне нужно показать вам вашу палатку.

Мы пошли между шатрами, и я украдкой разглядывала лагерь. Несколько мужчин в грязных рубахах разгружали вторую лодку, вынимая из нее ящики, свертки, канистры, а двое носильщиков, явно местные, похожих на дона Эмилиано, молча таскали мешки в сторону навеса. Всего рабочих я насчитала человек восемь. Может, десять. Они мелькали между палатками, и я не успевала запомнить лица.

Я заметила его не сразу. Сначала только тень, неправильную, слишком большую для дерева, а потом его контуры, обтекаемые, неестественно ровные. А когда я подняла голову выше, сердце пропустило удар.

Дирижабль.

Он стоял чуть в стороне от лагеря, на небольшой расчищенной поляне, привязанный к массивным стальным крючьям, вбитым в землю. Громадный, серебристо-серый, с обтекаемой формой, он был похож на кита, выброшенного на берег. Вот только этот кит умел летать. Гондола под ним была небольшая, но вместительная, с паровым двигателем и винтом на корме. Она была обита медью и темным деревом, а на боку красовалась надпись, выведенная золотистой краской: «Альбион».

Я замерла с открытым ртом.

‒ Вы не сказали, что у вас есть дирижабль, ‒ выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от этого чуда.

Лиам проследил за моим взглядом и усмехнулся, той самой легкой, чуть насмешливой улыбкой, которая делала его одновременно невыносимым и невероятно привлекательным.

‒ А вы не спрашивали, ‒ сказал он. ‒ Это мой «Альбион». Ну, не совсем мой, у меня доля, я его пилотировал из Нью-Йорка год назад. Подарок от одного щедрого инвестора.

Я перевела взгляд с дирижабля на Лиама и обратно.

‒ Вы умеете управлять этой штукой?

‒ Я умею управлять многими штуками, ‒ ответил он, и в его голосе прозвучало столько самоуверенности, что я хотела одновременно рассмеяться и закатить глаза. ‒ «Альбион» это наша страховка. На крайний случай.

‒ Какой еще случай? ‒ недоуменно вскинула я на него глаза.

Глава 6.2

Лиам помолчал, глядя на дирижабль, и в его глазах мелькнула не грусть, а скорее усталость, которую он тщательно прятал за маской безразличия.

‒ Экспедиции в эти места не всегда заканчиваются хорошо, ‒ сказал он наконец. ‒ Мы теряли людей, лодки, припасы, связь. Если что-то пойдет не так, «Альбион» может вывезти нас отсюда. Прямо в Мехико. Или в Веракрус. Или куда угодно, где есть поле для посадки дирижаблей.

Он повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, без улыбки, без привычной полудерзости.

‒ Если вы услышите сигнал, три длинных гудка, три коротких ‒ не ждите меня. Бегите к «Альбиону». Не оглядывайтесь. Даже если будут кричать, чтобы вы остановились.

От этих слов у меня внутри похолодело.

‒ Почему вы говорите это так, будто... ‒ и я запнулась. ‒ Будто это неизбежно?

Лиам не ответил, а только посмотрел на пирамиду, которая высилась за деревьями, темная и неподвижная.

‒ Потому что, ‒ сказал он тихо, ‒ я уже видел, как здесь остаются навсегда. Я не хочу, чтобы вы стали следующей.

Он повернулся и пошел к палаткам. Дирижабль молчал. Только тросы звенели на ветру. Тонко, тревожно, как предупреждение. Я постояла немного перед «Альбионом», разглядывая его серебристую оболочку, а потом, повернувшись, поспешила за Лиамом.

Нельсон догнал меня, ткнулся носом в ладонь, и я почувствовала, что не одна.

‒ Я ничего не боюсь, ‒ доверительно шепнула я собаке, а тот в ответ наклонил недоуменно голову. ‒ Ну ладно тебе. Хорошо, я не боюсь признаться, что боюсь.

Нельсон лизнул меня в руку и вздохнул. Кажется, он понял меня лучше, чем любой человек в этом лагере. А потом Лиам остановился.

‒ Ваша, ‒ сказал он, кивнув на небольшую палатку. ‒ Моя вот эта, ‒ и он указал на палатку, стоявшую в нескольких шагах от моей.

Я сунула голову в палатку и кинула на походную койку свой саквояж. Палатка была маленькой, но ладной. Мне понравился плотный брезент, натянутые растяжки, внутри была раскладная койка, складной стул и небольшой ящик, который мог служить столом. На входе висел и москитный, и брезентовый полог, чтобы можно было закрыться от солнца, дождя и любопытных глаз.

‒ Не королевские покои, ‒ сказала я, улыбаясь, ‒ но мне нравится.

‒ Дворецкий прилагается по запросу, ‒ усмехнулся Лиам. ‒ Нельсон, например, умеет подавать тапки.

Пес, услышав свое имя, вильнул хвостом и тут же залез в мою палатку осваиваться. Видимо, ночевать пес планирует, как и в гостинице, со мной.

Я хотела поблагодарить и перевела взгляд на палатку Лиама, стоящую почти вплотную. Такая же серая, такая же ладная, с парой ящиков у входа и погасшим фонарем на шесте. Я подняла бровь и уже было открыла рот, но Лиам меня опередил:

‒ Это чтобы вы не заблудились ночью, ‒ сказал Лиам, не дожидаясь вопроса. ‒ Здесь темно, и даже фонари не всегда спасают. А еще крики. Я не говорю, что вы обязательно их услышите. Многие рабочие, да и некоторые ученые в лагере совершенно к этому не чувствительны и спят как младенцы, ничего не слыша по ночам. Но если вы их все же услышите, то, ‒ он запнулся, подыскивая правильные слова, чтобы окончательно не перепугать меня, ‒ крики дезориентируют, и я буду рядом. На всякий случай.

‒ На всякий случай, ‒ зачарованно повторила я за ним.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на озабоченность и волнение.

‒ Лаборатория в той стороне, ‒ он махнул рукой. ‒ Она совсем рядом. Умывальник за палаткой с красным флагом. Напоминаю, что нельзя пить сырую воду и даже зубы стоит чистить только кипяченой водой. И, еще, Эмили, ‒ он снова помолчал, подыскивая слова. ‒ Держитесь подальше от Уилкса. И я хочу, чтобы вы запомнили, что подчиняетесь непосредственно мне, как начальнику экспедиции. Его приказы вы выполняете, только если они созвучны вашим желаниям. И для вас они должны звучать скорее как просьбы. Понятно?

Я кивнула и уже было собиралась спросить, кто этот Уилкс, но не успела, потому что в этот момент из палатки, что стояла чуть дальше, вышел мужчина.

Он был высок, почти одного роста с Лиамом, но шире в плечах, с грузной, тяжеловатой фигурой человека, который привык, чтобы ему уступали дорогу. Лет сорока, а может, и пятидесяти, я плохо разбиралась в возрасте мужчин, да и в условиях экспедиции трудно было за щетиной понять, сколько ему лет. Вот если бы его побрить и помыть, я уверена, было бы проще. Его темные волосы, зачесанные назад, маслянисто блестели. А вот одет он был не как все. Не в рубаху и брюки, а в добротный темный жилет, при галстуке и с серебряной цепочкой от карманных часов. Из-за пояса у него торчал револьвер с щегольской гравированной рукояткой и толстым стволом.

Он заметил нас, заметил меня и широко улыбнулся. Улыбка была правильной, белозубой, но она не дошла до глаз. Глаза остались холодными, мутно-зелеными, почти бесцветными, как вода в этой реке, по которой мы плыли.

‒ А это, надо полагать, наше пополнение? ‒ спросил он, подходя, и голос его был мягким, почти ласковым. ‒ Мисс Эмили Бренуэлл, я полагаю? Не ожидал, что декан пришлет столь юную специалистку.

Он протянул широкую руку с коротко стриженными ногтями, и я пожала. Ладонь была прохладной и влажной, как сырая рыба.

‒ Доктор Уилкс, ‒ представился он. ‒ Руководитель лабораторных исследований, и как меня тут называют, дипломатический связной. Именно я отвечаю за финансирование и коммуникации с местными властями, ‒ он усмехнулся, и улыбка стала шире, но не теплее. ‒ И, если верить некоторым, могильщик этой экспедиции.

Глава 6.3

Я не знала, что на это ответить, и промолчала. Зато Лиам шагнул вперед, вставая между мной и доктором как бы невзначай, но заметно.

‒ Канистры еще не разгружены, ‒ сказал он тоном, не терпящим возражений. ‒ И ящики с инструментами тоже. Мы говорили, что ты будешь лично принимать оборудование и контролировать рабочих, чтобы ничего не пострадало.

‒ Мы говорили о многом, ‒ Уилкс не двинулся с места. ‒ Но я предпочитаю сначала познакомиться с новыми коллегами. Вдруг они окажутся... полезнее, чем канистры и оборудование. Хотя, как знать? Может быть и нет.

Он посмотрел на меня поверх плеча Лиама. Слишком долго, внимательно, изучающе. Он словно препарировал меня взглядом.

‒ Кажется, меня приравняли к оборудованию, ‒ слабо пошутила я.

‒ Нельсон, ко мне, ‒ позвал Лиам.

Пес выскочил из моей палатки и встал рядом с хозяином, глядя на Уилкса без обычного своего добродушия. Уши прижаты, хвост опущен. Я поняла намек Лиама. Если собака не доверяет, то и мне не стоит.

‒ Приятно было познакомиться, доктор, ‒ сказала я, забирая свой рюкзак у подошедшего к нам Тео и направляясь в палатку.

Мальчик потащил за мной мой чемодан.

‒ Взаимно, мисс Бренуэлл, ‒ ответил он мне в спину. ‒ Уверен, мы еще много раз увидимся.

Я не обернулась, но спиной чувствовала на себе его взгляд, до ужаса липкий, как та грязь на берегу, на которой я поскользнулась, выбираясь из лодки. Я опустила брезентовый полог палатки за собой. Нельсон просунул нос в щель, обнюхал и улегся на пороге меня охранять.

Где-то в стороне Лиам командовал разгрузкой: «Ящики с провизией под навес у кухни! Вот эти канистры к складу! Осторожнее, там кислота!».

Я огляделась. Все же палатка оказалась больше, чем казалась снаружи. Койка стояла в углу, походная, раскладная, с тонким матрасом, пахнущим сухой травой. Рядом расположился складной стул и ящик, служивший столом. На ящике уже стояла заправленная керосиновая лампа с закопченным стеклом, и лежили спички. Кто-то позаботился о том, чтобы я не осталась в темноте.

Тео, втащив мой чемодан, убежал по своим делам, я кивнула ему с благодарностью, поставила рюкзак на стул и принялась разбирать вещи. Кое-что из одежды я переложила в ящик-стол. Несколько блуз, запасные брюки, теплый свитер на случай ночных холодов. Ботинки, в которых я была в лодке, были немного сырыми, я разулась, завернула их в тряпицу и сунула под койку, чтобы сохли. Вместо них достала вторую пару, сухую. Саквояж декана я оставила у изголовья, так он не сразу бросался в глаза. Нефритовая фигурка по-прежнему лежала в кармане брюк, и я носила ее с собой постоянно, как талисман, хотя сама не могла объяснить, почему. Зуд под кожей не возвращался. Интересно, это благодаря фигурке или потому, что я просто перестала нервничать? Я решила, что проверять не буду.

Когда я закончила раскладывать вещи и откинула брезентовый полог, где-то за лесом начинало смеркаться, а небо за деревьями розовело и тускнело. И тут я услышала шаги.

‒ Сеньорита Эмилия! ‒ голос Тео раздался у входа, и Нельсон приветственно вильнул хвостом. ‒ Ужин готов! Начальник Лиам сказал не опаздывать, пока не стемнело. Здесь после заката не очень весело.

Я усмехнулась, поправила волосы и вышла наружу. У костра уже собрались все. Пламя разгорелось ярко, бросая пляшущие тени на лица и палатки. Над огнем висел большой котелок, из которого доносился сытный запах, явно что-то мясное, густое, приправленное травами, которых я не знала. Рядом стояла миска с тортильями и кувшин с водой.

Лиам сидел, крутя в пальцах пустую кружку. Увидев меня, он кивнул и указал на место рядом с собой.

‒ Присаживайтесь, ‒ сказал он.

Я села на складной стул, заботливо придвинутый к костру, Нельсон тут же устроился у моих ног, положив голову на колени, а Лиам начал знакомить меня с членами экспедиции.

‒ Это Томас и Мария МакКензи, ‒ он кивнул на пару, сидевшую по другую сторону от огня. ‒ Том топограф, он у нас отвечает за привязку раскопа к местности, составление топографических карт и нанесение на них обнаруженных объектов. А Мария, его жена ‒ наш фотограф и художник-рисовальщик. Она делает точные зарисовки находок, профилей раскопа и архитектурных планов на миллиметровой бумаге, а как фотограф ‒ фиксирует ход раскопок и каждый значимый артефакт в его первоначальном положении.

Мужчина и женщина, сидевшие рядом, были примерно одного возраста, за сорок. С сединой в волосах и загорелыми, обветренными лицами людей, привыкших к полевым условиям. Томас оказался высоким, худощавым, с добрыми морщинками вокруг глаз и вечной улыбкой, которая не исчезала, даже когда он жевал. Мария была его полной противоположностью. Женщина была маленькая, круглолицая, с быстрыми цепкими глазами, которые, казалось, подмечали все и сразу. У моей сестры был такой же цепкий взгляд профессионального художника.

‒ Приятно познакомиться, ‒ сказала я, и Мария кивнула мне с легкой улыбкой, а Томас даже привстал и слегка поклонился, как на светском рауте, что в джунглях выглядело несколько абсурдно, но очень мило.

‒ А это доктор Уилкс, ‒ продолжил Лиам, и голос его чуть похолодел. ‒ Вы уже встречались.

Уилкс сидел чуть поодаль от огня, в тени, так что его лицо наполовину скрывалось во тьме. Он поднял кружку в приветственном жесте, и я снова заметила эту его улыбку. Такую правильную, пустую, не доходящую до глаз.

‒ Мисс Бренуэлл, ‒ сказал он. ‒ Как приятно, что вы присоединились к нашей маленькой компании.

Глава 6.4

‒ Доктор Хейл и доктор Чемберс, археологи, ‒ Лиам указал на двух мужчин, сидевших чуть в стороне.

Они были моложе Томаса, один примерно моего возраста, а второй чуть постарше, и оба выглядели так, будто только что выбрались из библиотеки и еще не привыкли к солнцу.

‒ Доктор Хейл имеет также степень магистра архитектуры, он специализируется на раскопках крупных античных городов и древних монументальных построек. Принимал участие в реконструкции нескольких руин. Но согласился принять участие в нашей экспедиции, потому что считает нашу работу весьма перспективной, ‒ продолжил представлять команду Лиам.

Доктор Хейл был низким, плотным, с рыжей нестриженой бородой, в которой запутались сухие листья. Он носил очки в медной оправе и все время поправлял их, даже когда они не сползали.

‒ Очень рад, мисс, ‒ сказал он звучным басом. ‒ Мы очень ждали вас.

Его коллега, доктор Чемберс, был его полной противоположностью. Высокий, тощий, сутулый, с длинными нервными пальцами, которые он постоянно заламывал, хрустя суставами. Он почти не смотрел на меня, уставившись в огонь, и только когда Томас ткнул его локтем, поднял голову и пробормотал что-то неразборчивое, скорее похожее на «здравствуйте», чем на полноценное приветствие.

‒ Доктор Чемберс у нас немного... сосредоточен на работе, ‒ пояснил Лиам с легкой усмешкой. ‒ Но он гениальный аналитик.

Чемберс не ответил, а только хрустнул пальцами. Мария встала, видя, что я немного нервничаю и напряжена, протянула мне миску с горячей похлебкой.

‒ Ешьте, дорогая, ‒ сказала она мягко, и голос ее прозвучал так тепло, что я почти поверила, что здесь может быть уютно. ‒ После такого путешествия нужно подкрепиться. У нас все просто, но сытно.

Я взяла миску, и Нельсон тут же поднял голову, выражая крайнюю заинтересованность процессом.

‒ И тебе достанется, ‒ пообещала я ему, и пес довольно фыркнул.

Мы ужинали в тишине, нарушаемой только треском костра и редкими репликами. Мария рассказывала о каком-то цветке, что ей подарил один из рабочих. Ее муж Томас вставлял замечания про карту. Хейл тоже говорил о местной флоре. А Чемберс молча жевал, уставившись в одну точку. Уилкс не ел. Он просто сидел в тени и смотрел, то на меня, то на костер, то на пирамиду за моей спиной, то на верхушку дирижабля, виднеющуюся за палатками. В его взгляде не было одобрения или злости, а скорее непонятная мне холодная расчетливость. И кажется, он вообще не моргал.

Я поела быстро, отдала половину порции Нельсону, поблагодарила Марию и извинилась, сказав, что устала с дороги. Лиам кивнул понимающе, почти тепло, и тоже встал.

‒ Я вас провожу, Эмили, ‒ сказал он, а я благодарно кивнула.

Мы отошли от костра, оставив остальных заканчивать ужин. Рабочие уже были в своих палатках, но я увидела нескольких часовых.

Нельсон, как верный страж, потрусил следом, но на полпути остановился, покрутился и видимо решив, что у него есть более важные дела, умчался к кухонному навесу в надежде, что ему еще перепадет. Предатель.

Тропинка между палатками была узкой, Лиам шел впереди. Я заметила у него за поясом револьвер с массивной рукояткой, на которой виднелись потертости от долгого использования.

‒ Лиам, ‒ окликнула я и он обернулся. ‒ Я видела у тебя оружие в лодке, и вот сейчас. ‒ Я кивнула на его пояс. ‒ И у Уилкса тоже, и у часовых, да почти у всех мужчин. Зачем? Мы же вроде как научная экспедиция. Или в джунглях правда так опасно?

Он остановился и посмотрел на меня с той полуулыбкой, которую я уже начала узнавать.

‒ В джунглях, Эмили, ‒ сказал он, ‒ опасно, но порой я опасаюсь больше людей. Поведение зверей я могу предугадать, яд змеи можно вылечить. А вот человек, который улыбается тебе и одновременно считает твои шаги, гораздо опаснее.

Я смотрела на него во все глаза.

‒ Я не хочу, чтобы ты осталась беззащитной, ‒ добавил он тише. ‒ В этом лагере каждый сам за себя, и я знаю, ты умная девочка. ‒ Он помолчал. ‒ Но я все равно буду рядом, и тебе достаточно будет просто позвать.

Мы подошли к моей палатке. Лиам остановился у входа, и я тоже, оказавшись между ним и натянутым брезентом. Луна уже поднялась, ее свет пробивался сквозь деревья, и я видела его серьезное лицо, чуть освещенное пламенем дальнего костра. Он полез в карман куртки.

‒ Держи, ‒ сказал он, протягивая мне довольно большой нож в кожаных ножнах, с удобной рукояткой из темного дерева и медной гардой, чуть потертой. ‒ Носи с собой.

Я взяла нож. Он был тяжелым, но удобным, а рука словно знала его форму.

‒ Я не умею им пользоваться, ‒ призналась я, поднимая на него глаза.

‒ Научишься, ‒ и улыбнулся чуть насмешливо, но очень тепло.

Я подняла голову и встретила его взгляд. Серо-голубые глаза смотрели на меня внимательно, без обычной легкой иронии. И в тот момент я забыла, что хотела сказать. Забыла, что у меня есть вопросы про дирижабль, про Уилкса, про пирамиду. Забыла, что мне вообще когда-либо было страшно. Он шагнул ближе. Совсем чуть-чуть.

‒ Эмили, ‒ сказал он тихо, так что я почти не слышала его за стрекотом цикад. ‒ Береги себя. Пожалуйста.

Он не коснулся меня. Не сделал ни одного лишнего движения, но я почувствовала, что между нами проскочила искра. Та самая, о которой пишут в романах, но в которые никогда не веришь, пока это не случится с тобой.

‒ Я постараюсь, ‒ выдохнула я.

Он отступил, и расстояние между нами снова стало обычным.

‒ Увидимся завтра, ‒ сказал он, и в голосе его снова появилась та привычная насмешка.

‒ Увидимся, ‒ ответила я.

Он развернулся и пошел к своей палатке. Я постояла несколько секунд, держа нож в руке, слушая, как бьется мое сердце. Громко, слишком громко. А потом я нырнула в палатку и завязала полог так плотно, будто за мной гнались. Повернулась спиной к брезенту, прижимая нож к груди, и поняла, что улыбаюсь. Как дурочка. Как школьница, которой подарили ее первый букет. Я положила нож под подушку, рядом с саквояжем декана. Погладила лезвие через ножны, надеясь, что мне не придется его использовать.

За стенами шумели джунгли. И я поняла, что эта ночь будет долгой, потому что над лагерем, над людьми, над моей маленькой палаткой возвышалась пирамида.

Ольмекская. Земляная. Тяжелая. Casa de los Gritos. Дом, который ждал. Дом, который, если верить слухам, кричал. Ночью мне предстоит это проверить. И если мне не повезет, то я их услышу. Или повезет? Я пока сама не могла понять.