зефирные замки

Человек без имени

Он не знал, кто он. У него не было имени, фамилии или прозвища. Одни называли его «святым», «жрецом» или «ангелом». Другие – «демоном», «дьяволом», «чертом», «отребьем» или «проклятым мальчишкой». Но ничто из этого он не мог назвать своим именем.

«Да и не носят люди такие имена», – по крайней мере, в прочитанных им книгах подобных имен никто не носил.

Хотя… что же он знал о людях? Ничего. Был ли он одним из них? Неизвестно.

Поэтому он был просто «мальчишкой». Святым мальчишкой или проклятым. Сытым или голодным. Здоровым или битым. Чаще – второе. Почти всегда второе. И очень редко первое.

Иногда его называли «собакой» или «щенком». Но он видел картинки, видел свое отражение в осколках зеркал и, сравнивая их, не мог понять, чего у него общего с этими существами. Почему его так зовут? Почему к нему так относятся? И главное – за что?

Он всегда все делал правильно. Сколько себя помнил. Днем восседал на подушках в старом деревянном доме, принимая «дары» людей, выглядевших больными и грустными. Слушал их истории. Давал советы. Говорил, что «все будет хорошо», что «Бог совсем рядом», что «он будет молиться за них долго и самозабвенно», «замолвит словечко». Иногда он касался их. Иногда – целовал в лоб. Целовал тех, на кого указывал хозяин. Тех, кого «нужно было целовать», даже если он не знал, почему. А люди улыбались ему. Почти светились от счастья под его вниманием. Благодарили, пели, хвалили. И после разговоров с ним были веселы и будто исцелялись от всех своих болезней.

«Нас благословил Сам Ангел!» – кричали они громко, и голоса их разбивались о хрупкие деревянные стены старого отсыревшего домишки, которые самые отчаянные из этих бедных людей называли «храмом».

Но храмы никогда так не выглядели. Он знал это из все тех же книг. Если, конечно, они не лгали, как и все вокруг.

Вернее, все вокруг «играли» в какую-то странную игру, в правила которой его никто не посвятил. Вероятно поэтому он в ней так часто проигрывал. Что это была игра он тоже знал, хотя ему никто и ничего никогда не говорил. Знал… или по крайней мере, догадывался. В конце концов, у него не было ни возможности, ни знаний, чтобы что-то утверждать. Кроме того, что все это не по-настоящему.

Он не был «ангелом». Он видел – у ангелов нимб и крылья за спиной. Ангелы живут на небесах и улыбаются без чужой указки. Ангелы защищают людей от бед, берегут их жизни, а он… он просто жил и говорил, да иногда молился за тех несчастных, когда вечером его запирали в темном и сыром подвале, где-то в соседнем здании. Под землёй было холодно. Голод мешал ему думать. Иногда ему безумно хотелось плакать или рыдать. И выбраться. Выбраться из этого ужасного места.

Но он не мог.

Он был слишком уставшим и голодным. Часто на его коже сияли длинные раны от кожаного ремня. Иногда ему было больно сидеть. Стоять. Думать. Иногда у него ужасно болело горло. Иногда он просто хотел исчезнуть, чтобы больше не терпеть все это.

Однажды он попытался убежать. Улучил момент между визитами того страшного человека в «храм» и… его тут же поймали.

Следующие три дня он помнил плохо. Знал лишь одно – было больно, очень больно и страшно. Кровь стекала по рукам и ногам, раны гноились. В подвале стояла страшная вонь и…

Это не помешало ему попытаться сбежать ещё раз. Сколько времени прошло между попытками? Он не знал. Просто однажды посмотрел в лицо одному из «прихожан» и… решил довериться, открыться, рассказать, что никакой он не ангел, что живет в подвале и никогда не вкушает их приятно пахнущих даров, никогда не держит в руках золотых монет, никогда не ощущает между пальцами бархат бумажных денег. И молиться не всегда. Только иногда, когда есть силы и время. И желание жить. А значит – редко. Очень и очень редко.

– Дядя, пожалуйста, помогите мне, – шептал почти плача. – Спасите меня. Я не знаю, как в это играть. Я устал, я больше не хочу, – потому что он действительно устал, действительно не хотел и не мог.

И мужчина улыбнулся ему взял за руку и повёл к свету, на улицу, к людям и…

Больше того мужчину он не видел.

«Господи, если ты есть, пожалуйста, пусть он будет жив. Ведь это я виноват, я… », – молился он, когда вновь обрел способность думать. Но голова все равно болела. Его тошнило, лихорадило. И раны вновь кровили и гноились.

Тогда он был совсем маленьким. С тех пор он больше не пытался сбежать. Смысла не было. Не было и сил.

Нет. Он точно не был ангелом. Ангелы не испытывали всего этого. Они жили в тепле, не испытывали голода, страха и боли, не терпели унижения. Бог был рядом и помогал. Бог даже не всегда наказывал их за проступки. Только если они уж слишком сильно вредили окружающим людям. Это он знал из Библии. В этом он был уверен.

Его же наказывали постоянно. Что бы он ни сделал – наказание следовало незамедлительно. Даже если он делал все правильно. Тот странный человек видимо всегда мог найти, за что его наказать. За чих, за вдох, за поднявшуюся на десятую градуса температуру тела, за неправильно лежавшую на голове волосинку. Но чаще всего, за глаза.

– Ты дьявольское отродье, – говорил он. – У нормальных людей не бывает таких глаз и уж тем более таких волос. Все эти люди – жалкие глупцы, что ведутся на детские сказки, – смеялся этот мужчина и бил его. Бил сильно и больно. Иногда тяжелым армейским ремнём с двуглавым орлом на серебристой пряжке. Иногда розгами.

А ремень… мальчишка терпеть не мог тот страшный ремень. Сколько шрамов оставил он на нежной коже. Сколько страданий принёс.

– А впрочем, – продолжал жуткий мужчина, занося кулак для удара, – пусть верят. Пусть думают, что ты – жрец или дар свыше. Или святой. Мне же денег больше.

А мальчишка молчал.

И терпел.

И лишь иногда с его уст вырывалось:

– Вы мерзавец и жалкий трус. Гореть Вам в Аду! Все Вы будете гореть в Аду!

И плевался под ноги.

Потому что ему уже было не больно и не страшно. И раны больше не болели и не зудели. Потому что ему уже было все равно.

Он не был ангелом. Он и демоном быть не мог, хотя ему порой казалось, что так оно и есть, что вот – он жалкий грешник и теперь страдает в Аду за все свои земные преступления. Что он был ужасен, а потому теперь вынужден страдать тут, чтобы искупить свои грехи, загладить вину перед Господом.

Но у него не было имени. Не было фамилии. И даже прозвищами все те слова, что летели в его адрес, сложно было называть. А у демонов? Демоны все это имели.

Так кем же он тогда был?

***

Дни сменяли ночи, хотя обычно мальчишке было трудно уследить за ходом времени. Все то время, что он не проводил среди удивительно мягких, для столь грязного и затхлого места, как та лачужка, подушек, ему приходилось сидеть в своем подвале. Он редко видел солнечный свет. Редко дышал свежим воздухом. Редко слышал что-то кроме плача и смеха «прихожан», да ора и ругани «хозяина». И практически единственная картина, которую он видел, представляла собой четыре холодные бетонные стены, стол, стул, книжный шкаф, да валяющийся прямо на полу матрас с пледом. Одинокая электрическая лампа освещала это пространство.

Иногда ему приносили теплые одеяла и обогреватель, и тогда он понимал, что пришли холода.

Когда ему начинали разрешать пользоваться электроникой чуть чаще – это означало, что пришла зима.

Делалось ли это по «доброте душевной» или из желания продержать его «в годности» подольше – мальчика не знал, но склонялся ко второму варианту. В наличии у его «хозяина» хоть каких-то «благих побуждений» ребёнок очень сильно сомневался. Не бывают такие уроды добрыми людьми. Да и не сделал этот человек ничего такого, чтобы у мальчишки зародилось хотя бы подобие мысли о наличии у «хозяина» представлений о «чести и морали».

Хотя ребёнок и сам сомневался, что понимает, что это такое. Единственный источник знаний, который он имел – книги.

Кто и когда научил его читать, мальчик не знал. Или не помнил. Он вообще, мало что помнил. Почти все его детство прошло между тьмой, мраком и голодом да благоуханием цветов и шепотом чужих молитв, адресованных ему. Возможно кого-то из «прихожан» когда-то тот страшный человек и попросил научить ребёнка читать. Может быть, он и сам этим занялся, в кой-то веки принеся подобие пользы миру.

В любом случае, мальчишка прекрасно понимал: все что они делают, очень и очень плохо.

Они обманывали людей, вводили их в заблуждение, разводили на деньги, лишая последних копеек. Они дарили ложную надежду, наживались на чужом несчастье, приносили боль. Причиняли вред. И это было не правильно.

Но понимал ли кто-то из этих несчастных, что их обманывают? Что несут они свои дары вовсе не «ангелу»? Что он не сможет им помочь, даже если будет молиться об их душах всем известным ему богам днями и ночами? Или просто поверили в ту сказку, что так любил им читать «хозяин»?

Сказку о прекрасном мальчике с волосами подобными меду и глазами – разноцветными и яркими, скрывающими за радужкой истину бытия. О худом от постоянных молитв ребенке с молочной кожей, что рвётся от любых касаний, подобно крыльям бабочки. О тихом, скромном существе, что было послано им с Небес для спасения не только всего рода человеческого, но и каждого живого существа, что ходит по этой грешной земле или ходило когда-то.

По мнению мальчика, все это звучало как чушь и чистейшей воды развод. Или же он так думал, лишь от того, что ему «посчастливилось» оказаться в самом центре этой ситуации? Он не знал.

Но где-то в глубине его души теплилась надежда, что все эти люди знают, что тут происходит, что это всего лишь игра. Знают и отдают себе отчёт в своих действиях.

Ведь будь это правдой, он был бы не виноват…

Но был ли мальчишка виноват на самом деле? И что получал ли он хоть что-то от этой игры?

Нет.

Он всегда был и будет среди проигравших. А потому думать об этом он не любил.

Дни сменяли ночи. Время медленно текло, растворяясь между пальцами.

Он больше не пытался сбежать. Никогда. И может быть именно из-за этого он чувствовал вину.

Он больше не хотел боли, даже если она все равно преследовала его практически на каждом шагу, в каждом жесте и взгляде. Он больше не хотел голодать, испытывать жажду, содрогаться от холода. Он хотел оказаться где-то среди страниц тех книг, что ему было позволено читать, когда он был младше. Когда он еще не знал ни об игре, ни о лжи. Среде страниц книг, где были нарисованы мягкие перины и теплые одеяла. Где столы ломились от всевозможной снеди, где за окном виднелись очертания красивых и величественных деревьев. Он хотел оказаться в сказке. Хотел увидеть чудо.

А потому, ему оставалось только одно: молиться. Ведь большего он не умел.

И мальчик молился. Искренне. Самозабвенно.

«Пусть он сдохнет, пусть он сдохнет, Господи, прошу!» – повторял про себя ребёнок изо дня в день. Сидя в подвале. Играя роль святого.

«Пусть кто-нибудь поймает его и убьёт. Пусть он исчезнет. Исчезнет! Исчезнет!»

И читал «Отче наш», потому что больше ничего не знал.

Возможно он действительно был демоном. Ведь молиться о чьей-то смерти не хорошо, не так ли? Но если он был демоном, чем же тогда являлся его «хозяин»? Самим Сатаной?

В этом ребенок очень сильно сомневался. Не мог Сатана иметь столь жалкую и мерзкую человеческую оболочку. И возможно он был уродлив душой, но телом? Мальчише очень слабо верилось, что кто-то настолько великий и величественный, хоть и в отрицательном смысле, унизил бы себя настолько, чтобы избрать для пребывания на земле столь уродливую и тошнотворную материальную форму.

Но что же он мог знать на самом деле. Он жил в четырёх стенах и…

Дни сменяли ночи. Осень – лето, весна – зиму. Или по крайней мере ему так казалось. «Хозяин» то приходил, приводя ему «новых жертв» или отводя его самого к этим самым «жертвам». То уходил, оставляя его без еды и воды на день, два, три.

Он все реже и реже возвращался, а мальчик с каждым днем становился слабее и слабее.

То было лето, или весна, или ранняя осень. Он на самом деле не знал. Было тепло. По крайней мере настолько тепло, что ему удавалось согреваться одним небольшим одеяльцем. Ребёнок сидел за столом под светом одинокой лампы, что догорала последние часы своей жизни, и читал. На ногах гноились свежие раны. Длинные рыжие волосы были грязными, растрёпанными. Слипались от корней до самых кончиков от кожного сала. Желудок неприятно сводило от голода. Горло – от невыносимой жажды, мучившей его вторые сутки. Он выпил весь скудный запас воды, что был ему оставлен в последний раз. Съел последний сухарик, а «хозяина» все не было и не было. Он словно исчез, растворился в пустоте.

А мальчик остался один, совсем один.

Пока не раздался стук в дверь.

***

Гермес Аверин уже много лет не работал во внутренних органах.

Основой его деятельности в последние годы стала защита жертв насилия в судах, защита пострадавших в особо тяжких преступлениях и… медленная, но верная борьба с коррупцией. Получалось у него это с трудом, но были какие-то шаги, и уже даже были первые результаты. Он сотрудничал с несколькими отделениями полиции: в частности с теми, где проходил стажировку и работал следователем десять лет назад. Преподавал. Читал лекции по истории в МГУ, по римскому праву в РГСУ. Часто ездил за границу на различные конференции. Организовывал сборы средств для поддержки жертв насилия.

Гермес Аверин не был святым. Он даже хорошим человеком себя не считал. Но мужчина делал все, чтобы облегчить жизнь окружающим его людям, ввязываясь в «сомнительные авантюры» – как называл это его старший брат, который, на самом деле, активно поддерживал его… деятельность.

Но на самом деле, не было в намерениях Гермеса ничего благого или светлого. Нет. Единственное, чего он хотел – успокоить собственную душу. Унять грызущую ее совесть. И больше не допускать безнаказанности. Не видеть, как дети страдают от халатности и насилия, живут в тени и умирают там же. И в бытие своем знают лишь боль. Боль, голод и страх. А люди, допускающие это – не получают не то, что наказания. Не страдают даже от позора.

И именно из-за этого в свое время ушёл из органов Аверин, не проработав там и года. Ему было двадцать три. Он едва получил должность следователя и успел отличиться благодаря паре весьма… интересных дел. А потому…

Гермес тогда был зелёным юнцом и сам прекрасно это понимал. Но когда к нему пришло начальство и в приказном тоне велело закрыть дело о пропавшем ребёнке, он отказался. Юноша знал – после этого спокойной жизнью ему не жить. Знал, но не отказался от расследования. Вложил в него тело и душу. Все доступные силы и нервы. И нашел ребёнка.

Маленькая девочка, запертая в сарае. Худая, голодная, едва дышащая. Такое хлопковое платье было порвано у подола. На белых колготках виднелись стрелки и дыры. И пятна крови. Множество пятен крови.

Голова – рыжая, грязная, со спутанными и покрытыми алыми корочками волосами. Глаза – большие, серые, блестящие под слабыми лучами утреннего солнца. Полные боли и страдания. Кожа бледная, тонкая, покрытая множеством ссадин и ран.

Она жалась по углам, боялась прикосновений и единственное, что она могла вымолвить, было:

– Дядя, вы мне поможете?

Но он не помог. Не смог. Не сумел.

Гермес прекрасно понимал, что пережила та маленькая бедная девочка. Ему не нужны были улики, доказательства. Ему не нужны бы признания и свидетельские показания. Он видел. В жестах. В мимике. По одежде, похоже. Он слышал правду в несказанных словах.

Видел. Слышал. Все понимал.

Но помочь так и не сумел.

Потому что у совершившего это преступление были деньги. Деньги, связи и власть, а еще куча других ресурсов, которые помешали Гермесу. Лишили его возможности помочь и спасти.

А девочка умерла.

Умерла, как умирают сотни детей от голода и боли. От насилия, пренебрежения. От халатности.

После этого Аверин ушёл из органов.

Ушёл, несмотря на возмущенные возгласы бабушки. Игнорируя огорченные вздохи старшего брата, который почему-то верил, что реально что-то изменить, сохранив и место на службе и карьеру.

Ушёл, чтобы однажды вернуться и что-то изменить.

И начал учиться.

Много, долго и активно. И работать. Сначала простым адвокатом, занимающимся защитой исключительно детей. Затем адвокатом в области домашнего насилия. После перешёл к уголовным преступлениям. И тот факт, что однажды он уже побывал в системе и увидел все своими глазами, разобрался в том, как легко и просто разрушаются такие дела… очень ему помог. Ведь теперь он знал, где искать сокрытое. С кем говорить. И как.

А потом Гермес познакомился с зарубежными адвокатами. Через них – с отечественными бизнесменами, которые разделяли его взгляды. Нашёл фонды, занимающиеся поддержкой жертв насилия не только «теоретически», но и практически. Устроился в университеты, чтобы иметь возможность воздействовать на молодёжь.

Гермес Аверин никогда не любил столицу. Москва казалась ему душной и грустной. Этот город словно давил на него. Душил его. Уничтожал. И для его родственников не было тайной, что он всегда мечтал об одном – сбежать из этого места. Потому что в столице ему хотелось одного – спиться, растворившись среди такого же вечно пьющего, меланхоличного народа. И, может быть, так в конце концов и произошло бы.

Но Гермес нашёл цель, и теперь в его жизни не было ничего важнее нее.

***

Гермес сидел за столом своего кабинета, когда от чтения очередных эссе студентов его отвлек навязчивый стук в дверь.

– Войдите, – устала произнес мужчина, откладывая в сторону документы.

Раздался противный скрип, вызвавший у Аверина вспышку головной боли. Дверь открылась. Пролившийся из коридора свет мягким покрывалом упал на рабочий стол, пару шкафов и кресло. Развеял царивший в кабинете полумрак, разрушаемый до этого лишь приглушённым свечением настольной лампы, под которой работал Гермес.

В дверном проёме показалась высокая и худощавая фигура мужчины. Виктор Смирнов медленно вошёл в комнату.

Он был необычно тих и грустен. Глубокие синеватые тени залегли у него под глазами. Мужчина шёл уверенно, держа осанку безупречной, но даже так в его движениях прослеживалось нечто тяжёлое и заунывное. В руках Виктор Геннадьевич держал плотную папку.

– Добрый день, друг мой, – обратился мужчина к хозяину кабинета, ловким движением включив в помещении свет.

Аверин невольно поморщился и машинально потёр виски.

– Судя по вашему выражению лица, он вовсе не добрый, Виктор Геннадьевич, – устало выдохнул Гермес, вставая из-за стола, чтобы пожать другу руку. – Что-то случилось?

– Вы как всегда правы, Гермес, – ответил на рукопожатие Смирнов, однако без привычного энтузиазма. – Тут дело, по вашей части.

– По моей? – Аверин удивленно приподнял брови и вернулся за стол, – Поясните.

Впрочем, он и так уже догадывался, что скажет ему его лучший друг.

– На днях умер один крупный чиновник… Депутат Государственной Думы по фамилии Сомов. Я думаю, Вы слышали о таком.

– Слышал, – кивнул Гермес. – Он… весьма сильно усложнял мне жизнь в последнее время.

– Он много кому «усложнял жизнь», – согласился участковый пристав и продолжил, – а потому, когда он скоропостижно скончался, возникло множество подозрений, что умер он не своей смертью. Нас вызвали, чтобы обследовать его дом – он оказался на нашем участке. В процессе изучения его документов, мы нашли некую бумагу… ужасно изуродованное свидетельство о рождении некоего «Бориса» 8-ого августа 2006 года рождения. Но детей у Сомовых не было, по крайней мере, по словам его жены. И не видела она никогда в их доме никакого мальчика. Покопавшись в других документах, мы обнаружили, что на территории Гагарина, Смоленской области, в одном из государственных роддомов действительно был рождён мальчик, которого впоследствии назвали Борисом в августе шестого года. Мать его умерла в родах. Отец не объявился. И его сдали в дом малютки. Оттуда он пропал буквально спустя несколько недель. Куда он исчез – никому не известно. Но мне кажется, что это дело просто замяли. Было ли это сделано с помощью взятки или путем угроз – мне не известно. Да и вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду. Что интересно – наш Сомов в то время пребывал в Гагарине, на открытии школы.

– Вы хотите сказать, что мальчишку украли? – поморщился Аверин.

– Именно так. Но опережая Ваш вопрос, заранее скажу: вполне вероятно он ещё жив. Нам удалось выяснить, что Сомов регулярно покидал свой дом на несколько дней, иногда на неделю на протяжении последних семи с половиной лет и, по словам его водителя, ездил в какую-то Богом забытую деревню недалеко от Можайска.

– Но зачем ему ребёнок? Зачем держать его где-то в глуши, не мог же он…

– Вероятно, он решил сделать из мальчика культ, – на этих словах и без того грустное выражение лица Виктора стало совсем удрученным.

– Что простите? – Аверин встал из-за стола и принялся нервно расхаживать по кабинету.

Дело не то, что дурно пахло – оно воняло.

Буквально у них под носом, на протяжении нескольких лет человек превращал жизнь ребёнка в кошмар и зарабатывал на этом деньги? В практике Аверина было множество противных и гадких дел. Но настолько отвратительно ужасных? С подобным он еще не сталкивался и всей душой надеялся, что ему не придётся иметь дело с чем-то столь… жутким.

– Наши люди, – тем временем возобновил свой рассказ Виктор, – обследовали эту деревню, поговорили с ее жителями и… Вам не понравится, что я сейчас скажу, но: они видели мальчика. Мало того, они поклонялись ему. Они называли его «посланником Бога». Сомов… обустроил небольшой «храм» на самом отшибе деревни. И туда ходили не только ее жители с разного рода… дарами. Туда приезжали много людей из «большого света». Причем достаточно регулярно, на протяжении последних четырёх лет.

– И никто из них не додумался связаться с полицией? Среди них не нашлось ни одного… адекватного человека? – абсолютно бесцветным голосом спросил Аверин, застыв у окна.

– Нет, – отрицательно покачал головой Виктор – они все достаточно религиозные… старообрядцы. Если их можно таковыми назвать.

– Старообрядцы? В Можайской области? Это же не глушь какая-нибудь и не Соловки.

– Увы. Мир полон чудаков. В любом случае, сейчас наш кинолог – Степан Фетисов – вместе с несколькими дежурными ходит по деревне с собакой и ищет этого ребёнка. Думаю, в течение нескольких часов мы его найдём, если конечно Сомов не привозил мальчишку откуда-то издалека. Но я тут зачем, друг мой, нам нужна ваша помощь.

Гермес развернулся и отошёл от окна.

– Это я понял. И сделаю все, что в моих силах, чтобы Сомов и его сообщники, если они имелись, получили по заслугам, даже после смерти.

– Благодарю, – Виктор слабо улыбнулся и протянул другу папку с бумагами. – Тут все материалы, которые у нас есть на данный момент. Надеюсь, они вам помогут, однако… я бы хотел попросить Вас помочь не только с судом. Гермес, не могли бы Вы помочь нам с мальчишкой?

– Простите?

***

Дождь мерно барабанил по оконному стеклу. Июнь в этом году выдался тёплым, но дождливым. Грозы шли практически каждый день, что было… не удивительно. Почти аномальная жара граничила с практически таким же аномальным «наводнением». Лужи не успевали сходить с дороги, как наполнялись снова и снова.

Гермес сидел на пассажирском сиденье автомобиля своего лучшего друга. Руки его грел термос с горячим кофе, наспех всунутый ему экономкой Маргаритой, когда он сказал ей, что уезжает с Виктором и вряд ли вернётся домой раньше часа ночи. Женщина на эту новость поворчала, но собрала ему в дорогу воду, бутерброды и кофе. Но снедь они со Смирновым трогать не стали. Никто из них не знал, в каком состоянии они застанут мальчишку, но он явно будет голоден.

«Если вообще будет жив», – то и дело всплывало в голове у Аверина, но он старательно пытался об этом не думать.

А потому бутерброды и вода теперь покоились на заднем сиденье старенького «Hyundai» Виктора Геннадьевича. Как и материалы дела, которые Аверин планировал читать в дороге, но… не смог. Слишком много мыслей осиным роем жужжало у него в голове. Слишком много ярости ему нужно было унять.

Гермес Аверин никогда не считал себя идеалистом, но… но сейчас он был готов рвать и метать и превращать жизни всех тех нелюдей, что беспрестанно причиняли боль детям, в настоящий Ад.

Впрочем, так происходило каждый раз, когда он сталкивался с такими делами напрямую и «в процессе производства».

– Все будет хорошо, – периодически отрываясь от дороги, говорил Виктор.

Верил ли он сам в эти слова? Гермес не знал. Да и не то, чтобы хотел знать.

Дорога заняла три с половиной часа. Еще полчаса они потратили на попытки связаться с Фетисовым – участковый кинолог заболел со своим подопечным – овчаркой Матвеем – в какую-то глушь, оказавшуюся таковой даже на фоне всей местной разрухи.

«Даже не удивительно, что тут завелись… сектанты», – пронеслось в голове у Аверина, стоило ему увидеть деревню, в которой было совершено преступление. Назвать «старообрядцами» ее жителей у мужчины язык не поворачивался даже мысленно. Слишком уж все выглядело… жутко.

Вокруг царила полутьма, но не столько из-за нависающих злобными богами грузных туч, не из-за того, что уже вечерело. Нет.

Деревню окружали густые ели и сосны. Их вершины уходили глубоко в небеса, прячась под самыми облаками. Или, по крайней мере, так могло показаться. Они стояли плотным строем солдат – неживые, но подтянутые и сильные, не охраняющие, но ограждающие людей от внешнего воздействия. От цивилизации. Из глубин чащи несло болотной сыростью и запахом тины. Ветер могучими руками небес то раскачивал грозных солдат из стороны в сторону, то исчезал в небытие. И духота, то и дело сменявшая его, потными ладонями сжимала горло, перекрывая путь кислороду.

Это место могло бы показаться сказочным краем, но на деле больше напоминало кладбище с живыми мертвецами. Ведь люди здесь обитали такие же страшные и странные, возможно, даже неживые. И казалось так не только из-за взглядов и убеждений, которых они придерживались, не из-за присущего им религиозного фанатизма. Нет. Было что-то в них болезненное-меланхоличное. Что-то чуждое нормальному, здоровому человеку. Было ли это отпечатком, наложенным на них лесом? Или так казалось из-за их бледности и худобы? Усталых тел? Грустных глаз? Гермес не знал. И разбираться в этом не был намерен. Он прибыл в это странное место с другой целью – спасти мальчишку, которого не спасли эти странные люди, больше похожие на тени.

«Если, конечно ещё осталось, кого спасать», – вновь прогремело у Аверина в голове.

Вдалеке показались очертания смутно знакомой мужской фигуры, перед которой, радостно улыбаясь, бежал чёрный пёс.

– Мы вышли на свет и вероятно нашли, где его держат, но без Вас, Гермес Аркадьевич, взламывать проход не рискнули, – быстро, но четко доложил Фетисов, когда наконец дошёл до Аверина и Смирнова.

– Веди, – приказал своему подчинённому Виктор Геннадьевич, прихватив с заднего сиденья автомобиля.

Аверин на это кивнул, последовав за кинологом.

Причина, по которой он вообще оказался тут, была простой: штатный психолог участка Смирнова вышел на пенсию, нового найти они не успели, а писать запрос в другой округ или в школу было слишком долго для ситуации, когда счет шёл если не на минуты, то на часы. А проводить эту операцию без человека, который сможет грамотно заговорить с пострадавшим от насилия ребёнком, Виктор не хотел. К тому же, когда на примете у него находится прекрасный кандидат в помощники в этом деле.

Ведь так случилось, что у Гермеса были закончены курсы оказания психологической помощи. А еще имелся сертификат специалиста в области работы с травмированными детьми. И главное – был необходимый опыт.

***

Местом, где предположительно был заперт мальчишка, оказался подвал в лесу, недалеко от «церкви», замаскированный под погреб. Ни Аверин, ни Смирнов, ни уж тем более Фетисов в жизни бы не догадались, что это жилое помещение, если бы пес не обнаружил в кустах генератор, внезапно оказавшийся рабочим. От него сильно несло соляркой и бензином, но звуков устройство не издавало практически никаких. При прикосновении или ближайшем рассмотрении от него можно было уловить лишь лёгкую вибрацию.

«Не дешёвая вещица», – пронеслось в голове у Гермеса, когда он внимательно изучил генератор. У его брата в усадьбе находился подобный, установленный в кладовой «на всякий случай», – «Не удивительно, что это место не нашли ранее. Тут такой ветер и запах тины, что трудно уловить эту вонь издалека».

По проводу, отходящему от генератора, они и нашли «погреб».

– Оставайтесь здесь, – сказал «коллегам» Аверин, стоило им разобраться с первым замком, на который оказалась заперта старая деревянная дверь, уже начавшая потихоньку гнить от лесной сырости. – Мальчик может испугаться, увидев столько людей.

– Как скажете, Гермес, – тут же согласился Виктор и протянул другу связку отмычек. – Будьте осторожны и если что – зовите, – добавил он, словно Аверин отправлялся не на спасение бедного ребёнка, а как минимум на сражение с демоном.

– Конечно, – тем не менее кивнул мужчина и направился вниз.

В Ад.

В подвале было холодно и сыро. И это первое, что бросилось в глаза Гермесу. Стены осыпались в некоторых местах, то ли от времени, то ли от сырости. Мочей и фекалиями воняло так, что можно было задохнуться, однако чем ниже спускался Аверин, тем менее навязчивым становился, хоть и не исчезал полностью.

«Как вообще в таком месте может жить человек, а уж тем более ребёнок?» – крутилось в голове Гермеса на протяжении всего пути.

Впрочем, вопрос этот был риторическим. По его опыту, дети могли жить или скорее «выживать» во многих неприспособленных для этого помещениях.

Шаги эхом отражались о стены узкого прохода. И Аверин даже представит себе не мог, зачем было делать этот «погреб» таким длинным и глубоким. А главное – он совершенно не представлял, как в это помещение проникает кислород. Возможно где-то в этой темени была вентиляция, но разглядеть ее у Гермеса никак не получалось. Да и не было у него на это времени. В руке звенела связка отмычек, и единственное, что мужчина действительно хотел найти – дверь, которую ими можно открыть.

И таковая нашлась. Спустя три бесконечно долгие минуты.

Это была большая и плотная железная дверь, расположившаяся в самом конце пути. Замок на ней поддался со второй попытки.

Гермес постучал, затаив дыхание, в надежде на какой-то звук, на признак жизни, на слабый всхлип или вскрик, но… Ответа на стук не последовало никакого. Что-то болезненно сжалось в груди мужчины, но он пересилил себя.

Мысленно готовясь к худшему, он потянул за ручку двери. Та со скрипом отворилась.

Из проема полилась тонкая полоса мягкого тёплого света.

На противоположном от двери конце комнаты показалась детская фигура за столом. Это был мальчик в грязной, дырявой пижаме, похожей на тюремную. Видневшаяся из-под неё кожа была бледной и тонкой, однако на щеках можно было разглядеть алые пятна, оставленные лихорадкой. Волосы – рыжие, растрёпанные и слипшиеся, такие же как у той маленькой девочки, длинными сальными патлами свисали до плеч. Тело под одеждой казалось очень маленьким. Ребёнок действительно голодал.

А взгляд… это был взгляд маленького взрослого. Взгляд человека, который слишком рано познал жестокость жизни.

«Знал ли этот ребёнок что-то кроме этой самой жестокости?»

Гермес сделал несколько шагов, войдя в комнату.

– Здравствуй, – тихо произнёс Аверин и сел на корточки перед мальчишкой

– Здравствуйте? – прозвучал хриплый голос ему в ответ. – Вы кто?

Ребенок медленно склонил голову на бок, оторвавшись от книги, которую он, видимо, до этого читал в слабом свете лампы. И тут Аверин смог хорошо рассмотреть глаза. Разноцветные. Зелёный и голубой. С каким-то демоническим блеском, таящимся за самыми радужками.

В этот момент мальчишка почему-то очень сильно был похож на мультяшного домовенка.

Сердце Гермеса вновь болезненно сжалось.

«Кузя», – почему-то пронеслось у него в голове.

***

Он никогда не видел этого мужчину, но все равно что-то внутри мальчика отозвалось на его приближение.

«Это страх», – сначала подумал он. Но на страх это чувство было не похоже.

Тихое «здравствуй» разорвало привычную уже тишину. Ребёнок отложил в сторону книгу, которую до того держал в руках – сборник сказок Ганса Христиана Андерсена, одного из немногих, чьи волшебные истории ему было разрешено читать до сих пор – и на автомате ответил этому человеку. Наклонил голову. Посмотрел ему в глаза и задал первый пришедший ему в голову вопрос.

– Вы кто?

И тут же замер. Не звучало ли это дерзко, не накажут ли теперь его, не ударят ли, не причинят ли боль…

Но удара не последовало, только ответ. Все такой же тихий, как раньше, но четкий и уверенный.

– Меня зовут Гермес Аркадьевич Аверин. Я пришел, чтобы спасти тебя, малыш.

И тут мальчишка понял.

«Доверие», – этот высокий, хорошо сложенный и аккуратно одетый мужчина с усталым и почему-то выражавшим беспокойство лицом вызывал у него «доверие». Такое чувство мальчик испытывал только однажды. Когда осмелился рассказать правду другому мужчине, которого он больше никогда не видел.

«Странно, почему так?»

Мальчик должен был бояться, жаться в угол или пытаться сбежать. Но он не хотел. Он даже уже есть особо не хотел, хотя желудок невыносимо болел, протестуя. Куда больше он желал ощутить сладость воды на языке или уснуть. Уснуть надолго и сладко…

– Ей, малец, не спать, – вновь разрушил тишину тихий, но уверенный голос мужчины, называвшегося Гермесом Аркадьевичем. Очень странно звучало это имя и почему-то казалось смутно знакомым… Гермес… читал ли он о нем где-то? Говорил ли о нем что-то «хозяин»?

Чья-то теплая и мягкая рука коснулась худого плеча мальчишки. Только после этого ребёнок понял, что начал терять сознание и скатываться в бок – Ты сможешь сделать это наверху, как поешь.

– Поем? – неуверенно пробормотал мальчишка и чуть оживился. – А попить можно будет? А то у меня закончилось…

– Конечно, – уверенно кивнул мужчина, а затем почему-то спросил, – Можно взять тебя на руки?

– А? – мальчик широко и удивлённо открыл глаза, – Зачем Вы спрашиваете?

Гермес Аркадьевич почему-то нахмурился, и мальчишке показалось, что за этим последует удар, но… странный человек лишь устало выдохнул и произнёс, убрав руку от его плеча:

– Ты имеешь права выбора. Я поступил опрометчиво, прикоснувшись к тебе, но я опасался, что ты упадёшь. Не знаю, сможешь ли ты подняться наверх самостоятельно, но нести тебя без твоего согласия я не стану. Мы всегда можем придумать что-нибудь, чтобы решить эту проблему. Однако, если ты позволишь, я отнесу тебя наверх на руках.

– О… хорошо, – мальчишка неуверенно кивнул и перевел взгляд с мужчины на ноги, которые почему-то казались ватными. – Я… не думаю, что смогу подняться самостоятельно. Поэтому… я не против если Вы меня понесёте.

– Чудно, – его собеседник мягко улыбнулся и тут же быстро, но аккуратно подхватил его на руки, – Пойдем?

На это мальчишка смог лишь кивнуть. Глаза вновь начали смыкаться. На руках этого странного человека было так тепло и уютно… и ему так хотелось спать. Воздух вокруг почему-то казался тяжёлым и плотным. Краски плясали перед закрытыми веками, то появляясь, то исчезая. И впервые в жизни ему было так хорошо… так спокойно…

– Как тебя зовут? – словно сквозь сахарную вату пробился голос Гермеса Аркадьевича.

– А? – неуверенно произнёс мальчик, не открывая глаз.

– Как тебя тут называли? Какое имя тебе дал тот… кто приходил сюда раньше? – словно для маленького пояснил человек, в этот момент почему-то показавшийся ему очень странным.

Мальчишка всё-таки слегка приоткрыл глаза и уставился на подбородок мужчины.

– У меня… нет имени. Хозяин называл меня «демоном» и «дьяволом», но таких имён ведь нет? Или я чего-то не знаю.

Лицо перед ним исказилось гримасой ярости. Всего на пару мгновений но… он её узнал. Такая часто появлялась у того жуткого человека, что все это время был с ним тут. Пока не исчез.

Мальчик уже приготовился к тому, что его опустят прямо на ступеньки, которые должны были быть холодными, и ударят но…

– Ничего, значит мы придумаем тебе настоящее… например… Кузя. Кузьма.

Голос Гермеса Аркадьевича почему-то звучал мягко, несмотря на гнев. Однако не он заставил мальчишку широко раскрыть глаза и даже слегка дёрнуться в чужих руках, а слова.

– Правда! – неожиданно бодро проговорил он. – У меня будет настоящее имя? Как у человека? Правда?

– Правда, – странный человек кивнул. И вновь выражение его лица сменилось с гневного на усталое. – Тебе нравится?

– Конечно! – все так же восторженно, но хрипло выпалил мальчишка. – Буду как домовёнок. Из сказки. Они смешные, но свободные эти домовые.

– Ты читал сказки? – удивленно произнёс Гермес Аркадьевич.

Мальчик кивнул и пояснил уже тише и куда более устало:

– Я вообще много читаю. Там больше нечего было делать. Только читать… и то не все. И не всегда.

Неожиданная волна энергии исчезла так же неожиданно, как и появилась у мальчика… Кузи…

«Мне дали имя. Теперь я Кузя. Как настоящий человек», – он слабо улыбнулся пронесшейся в голове мысли.

Кузю вновь потянуло в сон. Глаза снова начали слипаться и…

– Ты сказал, что тебе нравятся домовые, потому что они свободные. Тебе нравится свобода? – голос мужчины вновь вытащил мальчишку из глубокой ямы забытья, в которую он опять начал проваливаться.

Кузя на этот вопрос лишь слабо усмехнулся, но спустя пару секунд молчания ответил:

– Я… я не знаю, что такое свобода. Но очень хочу знать.

И тут они вышли на свет.

Хотя конечно «светом» это место было назвать достаточно сложно: вокруг виднелись деревья, едва пропускающие ленивые лучи только-только взошедшей на небосвод красавицы Луны. Даже в той жалкой лачужке, называемой «храмом» было светлее, но…

«А это и правда Луна?» – уставился Кузя вверх, широко раскрыв глаза и аккуратно приподнявшись на руках у Гермеса Аркадьевича.

… но впервые в своей жизни он действительно смог вдохнуть полной грудью. Через боль. Через тяжелое, почти непосильное усилие. Но смог.

Мальчишка впервые ощутил, что действительно живёт. Что все кончено.

Тело почему-то затерялось в странных судорогах, по лицу покатились слёзы. Носовые пазухи забились, и Кузя сжался калачиком на руках мужчины, стараясь спрятаться, стать меньше, меньше, меньше.

В ушах зашумело. Раздался лай собаки.

– Что с ним происходит? – послышался незнакомый, но почему-то очень взволнованный голос.

– Я думаю, у него паническая атака, – тут же ответил ему Гермес Аркадьевич. – Я попытаюсь его успокоить его, Виктор, а Вы с Фетисовом ведите нас к машине. Только достаньте сначала воду. Он в шоке, его лихорадит и он явно обезвожен.

– Да-да, конечно, – тут же отозвался некий «Виктор».

Не то чтобы это все имело смысл. Дышать было тяжело и больно и почему-то очень страшно. И Кузя перестал понимать, где он находится и почему. И кто он? И почему он вообще «Кузя»? Что происходит? Куда его несут?

По телу снова прошла то ли судорога, то ли крупная дрожь. Слезы продолжали течь из глаз, оставляя крупные мокрые следы, как на одежде мальчишки, так и на чужой. Его бросало то в жар, то в холод, голова болела и хотелось сжаться, сжаться, сжаться. Стать маленьким. Исчезнуть.

Исчезнуть.

– Ей, парень дыши, ты должен дышать, – пробился сквозь шум смутно знакомый голос.

«Кто это? Почему он со мной говорит? Где я?»

– Дыши, – раздалось вновь, более настойчиво.

– Не… не могу, – кое-как как выдавил из себя мальчишка и сжался ещё сильнее, но вдруг его тело содрогнулось. Не от рыданий. Не от внутренней дрожи. Кто-то, крепко сжав его, насильно распрямил и… повесил у себя… на плече?

– Прости, парень, но тебе нужно дышать, а не сжиматься, как улитка в раковину, – и вновь этот голос… кому он принадлежит.

– Так что давай: я считаю до четырёх – ты вдыхаешь, затем задерживаешь дыхание еще на четыре, затем медленно выдыхаешь. Тоже на четыре. Понятно, – слова звучали четко и мягко, но возражения явно не предполагались.

Мальчишка кивнул. Голос начал вести счёт.

«Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два три четыре. Раз…»

Время шло медленно и напоминало резину, но постепенно дыхание начало восстанавливаться. Это не далось мальчишке… Кузе легко, но… в какой-то момент он начал понимать и вспоминать.

Голос – Гермес Аркадьевич. Он спас его. Вытащил его. Второй голос – Виктор? Наверное его друг. Кузя не знал.

Неожиданно его губ коснулось что-то холодное и влажное.

– Молодец, Кузя. Теперь можешь пить, только медленно, – почти шёпотом проговорил Гермес Аркадьевич.

«Это вода. Бутылка с водой», – тут же догадался мальчишка и начал пить. Медленно и осторожно. Не потому что хотел слушаться этого странного человека, не потому что не хотел пить. Нет. Он просто слишком устал.

И мир вдруг вновь показался таким далёким…

А потом его положили на что-то мягкое. Накрыли чем-то тёплым и…

Сквозь наплывающую дымку лихорадочного сна Кузя услышал тихое:

– Виктор, я хочу его усыновить.