Зефирная Медуза

Глава 1

Уже около часа он сидел неподвижно на кровати и буровил взглядом стену, по которой ползли мелкие розовые цветы. Тошнотворные ползучие цветы, напоминавшие ему отчего-то заразную болезнь, мелкую и гадкую, с дурманным, липким запахом, заставляли испытывать чувство ненависти к ним.

Он поглядел на часы – время подходило. Скоро должна была прийти толстая, пахнущая индийскими травами и специями хозяйка, и он наконец-то навсегда перестанет смотреть на эту стену, и больше никогда не увидит Матильду, хозяйку этих стен.

Каждое появление Матильды, сводило его с ума. Она презирала все банковские услуги и достижения и считала, что перевод денег на карточку лишает ее энергии, забирает у нее некие магические силы управляющие деньгами, и одно это её убеждение было достойным поводом прийти на квартиру, как только подходил срок уплаты аренды.

Но Архип знал, что все это вранье. Она приходила за тем, чтобы во время своей глупой болтовни заглянуть во все места, которые она считала интересными: его тумбочка с личными вещами, шкаф или ванная полка со средствами личной гигиены. И чтобы невзначай коснуться его своими толстыми, пропахшими маслами, пальцами.

Матильда суетливо семенила по квартире толстыми ногами, будто что-то искала, попутно успевая проверить всё, что ее интересовало. Её поток речи был так быстр и громок, как и пустая брякающая бочка, подскакивающая на ухабах и выбоинах городских грязных дорог.

Она громыхала о том, как найти источник вдохновения в жизни; что лучше всего съесть на завтрак, чтобы пищеварение на целый день не доставляло неудобств в виде маленьких конфузов, свойственных человеку; что ее золотые рыбки в аквариуме отчего-то отдали богу душу; и почему у людей есть копчик и нет хвоста.

Говорить она могла бесконечно. И все это время Архип испытывал некую степень страдания, выход из которой у него был один – назвать хозяйку по имени. Когда он произносил слово «Матильда», женщина замирала, будто млея на солнце, а Архип морщился и кривился, словно съедал разом целый лимон: её имя вызывало у него такие же чувства, как и стена с поросшими цветами.

Но даже её болтовня не была ему так противна, как прикосновения к нему. Это было легко, совсем нечаянно, будто крошечные ножки насекомого прикасаются к лепестку. Словно она думала, что он не замечает ее прикосновений, и оттого улыбалась, полагая, что ее шалости остаются в секрете. Но он все замечал и более того, чувствовал это так сильно, сильнее, чем, если бы она просто взяла его за руку. И от того, что он ничего не мог предъявить ей, ему становилось еще противнее.

В дверь настойчиво пошкрябали – Матильда никогда не стучала, она всегда появлялась бесшумно, это мог быть только один человек – слабоумный сосед Даня.

Прошлой осенью шел проливной дождь, когда он возвращался после радостной встречи с Лелей и увидел под козырьком дома сидящего на корточках скрюченного человека. Наверное, он бы прошел мимо, как делал до этого много раз, но хорошее тогда настроение сыграло роль, и он остановился.

Голову поднял парень лет двадцати и посмотрел на него затуманенными глазами, будто пребывая во сне.

– Моя мать заперла дверь и не пускает меня, – пробубнил он на вопрос Архипа.

Парень, как оказалось, жил на одной лестничной площадке с ним, только в другой стороне.

– Ну, пойдем тогда, поговорим с твоей матерью, – неуверенно сказал Архип, сам не понимая, что он будет говорить.

Парень воспрянул духом и покорно пошел за Архипом.

Дверь, где жил парень, долгое время не открывалась, несмотря на стук кулака и трещание звонка. Наконец, в дверях показалась заспанная женщина в огромном, затертом и замызганном халате, верхние пуговицы которого были неприлично расстегнуты чуть ли не до живота, и большие, отвратительно мягкие груди вот-вот норовили показаться.

Смутившись от неожиданного зрелища, Архип нахмурился и резко отстранился. Женщина, заметив сына, вышла вперед, и парень, стараясь не смотреть на мать, быстро прошмыгнул в квартиру. Женщина сделала еще шаг вперед, призывно улыбнулась Архипу и чуть качнула грудями. Резкая волна отвращения, окатившего его, заставила быстро и молча убраться.

В тот же день у Дани созрела четкая мысль, что Архип его друг, ведь ранее никто не пытался ему помочь, даже таким простым способом, как просто постучать в дверь. И Даня решил для себя – он всеми силами должен доказать Архипу, что и он хороший друг. С того дня он начал постоянно околачиваться то на этаже, то в подъезде, то на улице, чтобы не пропустить момент, когда Архип будет возвращаться с работы.

Архип быстро понял, что игнорирование соседа бесполезно: Даня был слишком настойчив в своей дружбе, он не понимал ни намеков о нежелании вести с ним какую-либо дружбу, ни вежливых отказов, ни довольно резких слов. В его голове был только один ориентир – Архип его спас, Архип его друг. С чем вскоре пришлось и смириться. Дружбу Дани Архип стал принимать, как дружбу доброго и надоедливого пса. Архип стал разговаривать с ним и даже шутить, и если бы Даня действительно был бы псом, он, наверное, ласково потрепал бы его по загривку.

Но такая странная «дружба» не нравилась Леле. Приходя в гости, она злилась, что их всегда подкарауливал Даня, что он стучал в дверь по утрам, чтобы промямлить своё «доброе утро» и довольно убежать, услышав «доброе утро» в ответ. Архип просил не беспокоить его по утрам в те дни, когда у него оставалась ночевать девушка, но Даня добродушно кивал головой и через некоторое время снова приходил, зная с вечера, что Леля осталась в квартире Архипа.

Однажды в один из таких моментов, когда ранним утром в выходной день раздался стук в дверь, Леля, как разъяренная амазонка резко перепрыгнув через сонного Архипа, распахнула дверь и завопила:

– Проваливай ко всем чертям со своим «добрым утром»! У меня «не доброе утро» из-за тебя, урод, псих, чокнутый полоумный гоблин!

Тогда досталось не только Дане, но и Архипу. Архип узнал от Лели, что он слабохарактерный и никчемный. И раз он не способен поберечь сон своей девушки, то тогда на что он вообще способен. Они в очередной раз поругались, а Даня с тех пор затаивался, когда появлялась Леля. Но как только её не было, он появлялся снова, а Архип уже принимал его в квартире, как приблудившегося уличного кота, который приходил тогда, когда хотел, и уходил, когда хотел.

И хотя Архип сейчас был меньше всего настроен, чтобы разговаривать, он почему-то обрадовался появлению глупой физиономии Дани возле его двери.

– Можно посидеть у тебя? – спросил он, как ребенок, виновато склонив голову к левому плечу. Пройдя в квартиру, Даня с удивлением посмотрел на большой чемодан с вещами, стоявшим в прихожей.

– Уезжаю, – устало пояснил Архип.

– Это из-за меня? – Даня скривился и сделал еще более виноватое лицо.

– Нет, это не имеет никакого отношения к тебе. Просто я устал здесь находиться.

Даня ему не поверил:

– Ты уезжаешь из-за этой, высокой и худой?

– Нет, она тоже не причем. Мы расстались.

– Это хорошо. Она слишком злая и слишком худая. Мать говорит, худые женщины всегда злые, жир дает доброту, а когда его нет, то и доброты нет.

– Если бы все так было просто…

– Так, зачем же ты уезжаешь? – Даня тоскливо сморщился, будто собирался заплакать. – Ты же мой единственный друг…

– У меня нет больше работы и нет денег. А у тебя все наладится, найдется тебе новый друг, – неубедительно сказал Архип, почувствовав горечь во рту.

– А ты скажи мне, где ты будешь жить, я найду тебя, и мы сможем не прощаться, – его глаза радостно заблестели.

– Видишь ли, я не знаю, где буду жить. Может, сначала там, а потом в другом месте, – Архип подумал о водопроводной воде, маленькими каплями сбегающей с крана: горечь еще сильнее разливалась во рту, и ему сильно захотелось пить. Он подошел крану, налил в стакан пахнущую хлоркой воду и, будто выпивая отраву, с отвращением сделал пару глотков.

– А ты тогда дай свой номер телефона, так я смогу узнать, где ты живешь, – никак не унимался Даня, заглядывая с надеждой в глаза.

Архип мигом представил бесконечные неудобные звонки от сумасшедшего парня, вздрогнул и быстро ответил:

– Давай лучше я твой номер запишу, как только найду жилье, я тебе позвоню.

Даня с сомнением на него посмотрел и скуксился:

– Ты не позвонишь… Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и все.

– Хорошо, значит, не давай, – охотно согласился он и, подойдя к дивану, застеленному бархатным хозяйским покрывалом, завалился на него и прикрыл лицо рукой. Его голова отказывалась соображать. Четыре года пролетели незаметно, будто только вчера он заехал сюда, окрыленный и полный надежд на светлое будущее, представляющееся ему очень туманным, но от этого еще более прекрасным. Тогда он наивно предполагал, что через три-четыре года он непременно будет владельцем собственного жилья и шикарного автомобиля, на котором будет катать самую красивую девушку города, а отдыхать он будет на Бали, не менее двух раз в год.

Сейчас, лежа на расшатанном диване, ему хотелось истерично смеяться от своей наивности. Денег ему не хватало даже на нормальную еду. Он и так задолжал Матильде за прошлый месяц, и скоро ему придется отдать последнее, отложенное на черный день, который как раз и наступил.

Промелькнула мысль об отце, но он быстро её отбросил. Обратиться за помощью к отцу – это было слишком унизительно, унизительно даже для опустившегося и никчемного человека.

Он подумал о Леле. Полет его мыслей всегда возвращался к ней, это происходило невзначай, и ему одновременно и нравилось думать о ней, и – нет. Ведь с радостью о приятных воспоминаниях одновременно приходили печаль и боль.

Леля, как он говорил, была супермоделью в квадрате: она была и невероятно красивая, и умная. И она без сомнений была самой красивой девушкой в городе. Архипу для хотя бы частичного счастья с девушкой его мечты не хватало респектабельного автомобиля. Леле его не хватало тоже. Она была слишком красивой, чтобы довольствоваться такси и той машиной, которая была у Архипа, и которую пришлось сдать на металлолом, как старое ведро, не способное удерживать воду.

Раньше он всегда гнался за красотой, своим идеалом и его всегда кто-то не устраивал. Каждый раз, когда он, казалось бы, находил девушку по вкусу, появлялась другая – еще привлекательнее и заманчивее, он уходил к другой, но появлялась еще новая, превосходящая во внешних параметрах предыдущую, и он снова уходил.

Но всё это было до Лели. Она изменила всё. Леля была совершенством, у которого был всего лишь один изъян – бедность. Леля была так же бедна, как и он. Она родилась в бедности и изо всех сил пыталась вырваться из неё. И она очень хорошо понимала, что раз природа одарила её роскошной внешностью, будет непростительно, если она пропадет в объятиях, хоть и красивого и статного, но не обремененного деньгами парня.

Возможно, она и любила Архипа, но бедность она ненавидела сильней. И она точно знала, остаться рядом с ним – значит навсегда потерять все шансы на пути к богатству. Ведь за исключением внешности и любви, ему нечего больше было ей дать.

Как-то, лежа на диване, и закинув длинные стройные ноги на спинку, Леля лениво листала страницы в телефоне, и также лениво, будто предлагала сущие пустяки, как попробовать суп, сказала: «Дорогой, а может, ты попробуешь заняться эскортом? Ты бы мог зарабатывать большие деньги».

Тогда они крупно поругались, так как Архип также предложил Леле идти в эскорт, и слово за слово посыпались все их проблемы, которые долго копились в душе Лели. С того момента появилась первая настоящая трещина в их отношениях, постепенно разделявшая их, как льдину.

Разница была только в одном: льдина, на которой отплывала Леля, была крепкой и огромной, сулившей большие надежды, а льдина, на которой оставался Архип, была хлипкой и дырявой, стремившейся быстрее пойти ко дну.

Когда он увидел ее с другим – невысоким, полноватым мужчиной, прилично старше её, галантно провожавшим ее в дорогой автомобиль представительского класса, она счастливо улыбалась и взмахивала длинными черными ресницами, одаривая своего спутника тем самым взглядом, который так хорошо был знаком Архипу. Она заметила его, уставшего после работы, с поникшим лицом. Ее улыбка мигом пропала, глаза стали жесткими и холодными. Быстро захлопнув дверь машины, она отвернулась.

– Телефон звонит.

Он вынырнул из забытья и уставился на Даню, который сидел на стуле, как на жердочке, и пялился на него своими круглыми и немного страшными глазами, потому что казалось, в них не светилось разума.

«Ох, я забыл, что этот псих еще здесь», – подумал Архип и взял из сумки тихо пиликающий телефон. У него на все звонки, за исключением номера Лёли, стояла одна скучная и нудная мелодия, встроенная в аппарат. Звонил бывший коллега.

– Здорова приятель! – голос был жизнерадостный и бодрый. – Как поживаешь? Тут такое дело, у тебя осталась папка с доками по проекту, который ты делал для Плавучего острова? Слушай, – голос понизился и приобрел оттенки свойственные просящим, – мне она очень нужна. Понимаешь, меня поставили заниматься этим проектом. Сроки горят, а я ни черта не успеваю. Ну, просто зашиваюсь от всей этой работы. А у тебя же там практически все готово… Сразу говорю, я не просто так, мы сочтемся, обязательно сочтемся. Ну, ты сам понимаешь…

– Понимаю. У меня нет денег и негде жить, – сразу бахнул Архип и вслушался в тягучее сопение, издавшееся из трубки.

– Ох, черт же… Хреново все это… Слушай, я бы помог тебе, но у меня самого с деньгами туго, ты же знаешь, за предыдущий проект мне еще ничего не заплатили, все обещают, тянут, а в желудок же надо каждый день закидывать еду. Я уже в кредитку влез и так. А насчет жилья… Слушай, ну не могу я… Сам знаешь, у меня же есть Рита, ну что я ей скажу, да и вообще это будет странно…

– Ну, пусть тебе Рита тогда все и делает. Кстати, передавай привет Жан Жанычу, – он выключил телефон и с долей омерзения бросил его на диван.

Архип отлично знал, что коллега позвонил по просьбе, его бывшего друга, Жана Жаныча, ведь именно ему и вручили Плавучий остров. Бывший друг любил выезжать на спинах людей, чем очень и нравился начальству, также выезжавшему на спинах других.

Его бывший друг, Жан Жаныч, очень гордился, что в его крови текла, разбавленная литрами славянской крови, французская кровь. И единственным напоминанием о славном прошлом его предков была фамилия Клеман. Только вот его родители никак не разделяли его восторгов от принадлежности их предков к французской диаспоре, поэтому, будто в насмешку прошлому, дали ему простое русское имя – Иван, к которому, к еще большей насмешке, прикрепилось отчество Иванович. Такое насмехательство судьбы он никак не хотел терпеть, а патриархальные родители не простили бы ему предательства, поэтому он избрал самый простой путь – стал называть сам себя Жаном, ну а отчество Жанович ему также перешло по наследству.

Познакомились Архип и Жан Жаныч еще в университете – они учились на одном потоке, но никогда толком не общались, их интересы были слишком разные, но после учебы, спустя год после того, как Архип уже работал, в его компании появился Жан. Он пришел на место, освободившееся после сотрудника ушедшего на пенсию, и практически с первых дней стал компаньоном Архипа.

Несмотря на различия во внешности и вкусах, у них оказался один общий интерес – поиск второй половинки. Только Архип искал самую красивую, а Жан – любую, кто обратит на него внимание.

Так, с общим интересом у них и стала зарождаться несколько странная дружба. Жан Жаныч часто оставался ночевать у Архипа, когда перебирал с алкоголем. Архип помогал ему с гардеробом, так как Клеман совершенно не понимал, как нужно одеваться, чтобы на него хоть кто-нибудь посмотрел заинтересованно, а не как всегда с долей ужаса. Архип часто одалживал Жану рубашки, футболки и деньги, которых на тот момент у него было больше. И даже поддерживал друга с походами в спортзал, подсказывал с тренировками, диетой, отчего Жан несколько похорошел и даже расцвел небольшими мускулами. Единственное, что раздражало Архипа, это неизменный треп Жана о его французских предках, которые, якобы были при дворе одного из многочисленных Людовиков. Этот треп тянулся за ними шлейфом дурного хвастовства, куда бы они ни шли.

Но однажды их приятельская дружба закончилась также неожиданно, как и началась – Жан повстречал Жанну. Странноватая девушка с воробьиными волосами, вышедшая на охоту в городской популярный бар, где в один из вечеров и оказались Архип с Жаном, увидев Жана, во время танца, неумело прихрамывавшего с ноги на ногу, решила – нужно брать. Жан был не то что не против, а наоборот, несказанно рад. И буквально за две недели бурной любви между новоиспеченной парой, Архип был устранен. На взгляд Жанны, он оказался очень неудобным другом: слишком красивым, слишком популярным среди девушек, и вообще, в Архипе все было слишком. Такие друзья точно не нужны были ее Жану, и поэтому Жан вскоре вместо того, чтобы как всегда садиться в столовой с Архипом, пересел к лысому и степенному полу-японцу, по прозвищу Сакура, который мало болтал, много слушал, и самое главное, был глубоко женат.

– Тебе нужны деньги? – робко спросил Даня, исподлобья смотря на него.

– Да, черт возьми, нужны, – вздохнул Архип.

– Хочешь, я тебе дам их.

Архип недоверчиво посмотрел на парня и хмыкнул:

– А они у тебя есть?

– Есть, – Даня снова робко улыбнулся, будто он был виноват перед Архипом за то, что у него есть деньги.

– Мать что ли ограбишь?

– Нет, мама ничего про них не знает. У меня тайник есть. Там у меня уже много денег. Столько много, что хватит сбежать. Я жду, когда мне восемнадцать исполнится.

– Восемнадцать? Я то-то думал, ты постарше будешь, – Архип многозначительно посмотрел на парня, подумав, что он не такой уж и тупой, как кажется. – Так и откуда у тебя деньги? Только не говори, что ты ограбил кого-то или подрабатываешь одним из тех парней, что снуются во дворах по ночам.

Даня смутился и еще сильнее прижал голову к плечу, будто Архип сейчас его обвинил в чем-то.

– Нет. Я не занимаюсь нехорошими вещами. Я втайне от мамы встречаюсь с папой. Он мне дает деньги на всякое, а я их не трачу, потому что мама все равно узнает и выкинет все, что я куплю. Так уже было. Она выкинула мою игрушку и телефон, когда узнала, что это от папы. Она не любит его. Поэтому я прячу деньги.

– Ах, вот оно что, – сказал Архип и снова удивился сообразительности Дани.

– Сколько тебе нужно денег?

– Слушай, как ты можешь предлагать деньги чужому человеку? А что если я тебя обману и не верну? Вокруг столько подлецов, мой совет тебе, молчи лучше и никому не говори о своей заначке. Особенно матери.

– Ты не подлец. Ты мой друг, поэтому я хочу помочь тебе, потому что ты мне помог. Сколько тебе нужно?

– Я тебе ничем не помогал, я вообще ничего не сделал такого, чтобы заслужить твое доверие. Послушай меня Даня, ты еще слишком молод и… – он хотел сказать «и туп», но спохватился и продолжил: – чтобы понять, насколько в мире много плохих людей, которые сначала завоевывают твое доверие, а потом обманывают и обкрадывают. Я могу быть одним из них.

– Я знаю, что ты не такой. Я знаю…

– Да ты ничего еще не знаешь! – вспылил Архип.

– Нет, знаю… – тихо ответил он и весь скукожился: подобрал ноги под себя, вжал голову в худые плечи и прикрылся руками, будто в ожидании удара плетью. Это было сродни инстинктивному и бессознательному движению, как у натренированных животных, знающих, что за определенным действием последует следующее.

– Ладно, закончим этот разговор.

– Так сколько тебе нужно денег?

– А сколько у тебя есть? – устало ответил Архип, просто, чтобы Даня наконец от него отстал.

– Подожди, я сейчас всё принесу, – парень быстро сорвался и выскочил из квартиры.

Вернулся он минут через пятнадцать с наличными и протянул Архипу: денег хватило бы на съем неплохой квартиры и питание, месяца на два.

– Бери всё, – улыбался Даня.

– Ты с ума сошел, – сказал Архип, забыв, что Даня и так не совсем здоров, – я не могу их взять. Я сказал просто так, думал, ты шутишь.

– Бери, они тебе нужны.

– Но я не знаю, когда смогу вернуть их.

– Мне еще полгода ждать восемнадцати, – улыбнулся парень, – раньше они мне не понадобятся. – Бери.

Архип с сомнением посмотрел на деньги и неуверенной рукой положил купюры в карман джинсов, чем привел Даню в восторг, будто только что показал фокус.

– Слушай… – в с смятении проговорил он, – я не ожидал… Не знаю даже, что и сказать. Спасибо тебе, – он крепко пожал руку Дане, удивляясь тому, что он это делает, ведь этот парень все эти годы был главным его преследователем и в некотором роде раздражителем. – Ты точно хочешь их дать мне?

– Точно!

– Хорошо, я постараюсь их вернуть, как только разберусь со своими проблемами. Телефон оставь свой.

Даня порылся в кармане, достал оттуда свой простой кнопочный телефон, отыскал в записной книжке свой номер и протянул Архипу.

– Вот, мой номер. Я цифры не запоминаю, я ведь дурак.

– А что с твоей матерью… Она как, здорова? – спросил Архип, переписывая телефон, и чувствую отчего-то неловкость перед парнем.

Даня отрицательно махнул головой.

– Нет, она ненавидит папу. Говорит, что он ее обидел когда-то, а папа говорит, что ушел от нее, потому что испугался, что она когда-нибудь подольет ему отраву в чай или пырнет ножиком во сне. Я папе больше верю.

– Она бьет тебя?

– Да, бывает. У нее есть любимый пояс от пальто. Это не сильно больно, – ответил он, улыбаясь, будто говорил о том, как он с матерью любит пить чай с бубликами.

– А отец не может тебя забрать к себе?

– Нет, не может. У него есть новая жена и новый сын.

Незапертая дверь тихонько приотворилась, и внутрь заплыла Матильда, мимо которой сообразительно быстро прошмыгнул Даня, будто его и не бывало.

Матильда была на себя не похожа: она не трещала без остановки, от нее веяло легкими и приятными духами, каким-то морскими.Выглядела она расстроенной, казалось, она недавно плакала.

– Вот и все, да… – произнесла она, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе.

– Деньги на тумбочке, посчитайте, – сухо ответил Архип, бодро вставая с дивана и накидывая на себя куртку.

– Ах, что вы, я вам верю, – она всплеснула пухлой рукой, которая по привычке потянулась в сторону Архипа, но быстро вернулась к хозяйке.

– Меня такси ждет, пора.

– Вы так неожиданно уезжаете, – в спешке проговорила она, наблюдая, как он выносит чемодан. – Нашли что-то дешевле?

– Да, нашел.

– Но почему вы мне об этом не сказали? Я бы вам уступила, – Матильда улыбнулась, и Архипу показалось, что перед ним стоит мать Дани в расползающемся от старости халате и качает грудями, будто волнами, призывая его к себе. Тошнота снова подобралась к горлу, и он бессознательно мотнул головой:

– Всего доброго.

– Позвоните мне, если передумаете! – закричала она. – Я буду ждать. Слышите меня, Архип?

Чемодан загремел колесиками по лестнице: Архип не стал ждать лифт.

Глава 2

Желтое унылое такси ехало по серой и такой же унылой улице, по направлению к дешевому хостелу. Начали зажигаться фонари. Архип ощутил впервые за несколько недель легкое спокойствие. Деньги, одолженные Даней, приятно грели не только его карман, но и душу. Эти деньги были его крошечным, но важным островом, на котором он мог переждать непогоду.

Таксист пощелкал клавиши, и заиграла музыка. Архип вздрогнул: там была та самая музыка, которая стояла на звонке «Леля». «Не надо было портить такую хорошую песню, – с горечью подумал он. – Теперь я ее ненавижу». Его настроение моментально из «терпимое» перешло в разряд «очень паршивое», и он попросил водителя переключить.

– Что, болезненные воспоминания? – полюбопытствовал огромный бородатый таксист мягким и даже каким-то женственным голосом.

– Да, – нехотя ответил Архип.

– Ну, ничего, перемелется – мука будет.

Такси остановилось возле старого двухэтажного здания, на котором висела блеклая вывеска «Хстел», так как буква «о» поникла и иногда пыталась возродиться, чиркая в сумерках тщетной неоновой искрой. Архип поднялся с чемоданом по ступенькам, и его добродушно за стойкой регистратуры встретила молоденькая, будто только вчера окончившая школу, девушка.

– Самый обычный номер с одной кроватью, – сказал он, на что девушка сожалеющее сморщила свой хорошенький носик:

– Простите, а вы не бронировали номер? У нас осталось только одно свободное место в совместном номере на четыре кровати, верхний ярус.

– Верхний ярус? Это что, как в казарме?

– Ну, что вы, – улыбнулась девушка, пытаясь представить какие кровати в казарме, – у нас все намного лучше. В номере есть еще стол и стул.

– Это радует, но совсем не устраивает, – он посмотрел на бейджик, приколотый к голубой рубашке девушке и продолжил: – Астра, какое у вас красивое имя! Я могу здесь у вас расположиться пока не найду другой хостел? – он улыбнулся своей привычной улыбкой, которой всегда улыбался всем женщинам, от которых хотел что-то получить.

Девушка отчего-то покраснела, смутилась и спешно закивала, говоря, что он, конечно же, может присаживаться в холле. Архип удовлетворенно кивнул и в ответ отблагодарил девушку еще одной улыбкой, но на этот раз другой – многообещающей, говорившей, что девушка заинтересовала его. Но все это было вранье, ни черта она его не заинтересовала, он просто хотел что-нибудь съесть, завалиться на кровать и заснуть.

Расположившись на мягком оранжевом кресле, и узнав у администраторши пароль от Wi-Fi , он принялся изучать список хостелов. И сразу его настигла неудача – нигде не было свободных номеров.

– Да что происходит? Почему нет мест? Что за наплыв туристов такой? – возмутился он, позвонив в последний доступный для него вариант, в небольшой отель под названием «Остров».

– А вы что не в курсе? – ответили ему с огромным удивлением на другом конце. – Завтра начинается чемпионат мира по фехтованию! Все гостиницы и хостелы забронированы до двадцать пятого марта. Это такой ажиотаж! – ликовала трубка. – Никогда еще такого у нас не было.

– Чемпионат мира по фехтованию? В первый раз слышу.

– Да что вы говорите? Мы впервые удостоились такой чести! По всему городу расклеены плакаты и афиши, не представляю, как можно быть не в курсе такого события!

– Видимо я спал, – сказал он и отключил телефон. Он поднял голову и увидел, что «цветочная» девушка за стойкой регистрации за ним внимательно все это время наблюдала. Как только он поймал ее взгляд, она быстро опустила голову.

– Койка на втором ярусе еще свободна?

– Свободна, – охотно ответила девушка и с грустью добавила: – но завтра вечером её придется освободить. Она уже забронирована.

– Ну, замечательно, – процедил он сквозь зубы, и когда девушка оформила регистрацию и выдала ему ключи от ячейки для хранения личных вещей, он больше ей не улыбнулся.

Его номер был на втором этаже. В маленькой комнате с чудовищно оранжевыми занавесками стояли две двухъярусные кровати. За большим окном до самого пола, с выходом на не застекленный балкон, шумели проезжающие машины, и неслась пьяной рекой музыка. Один нижний ярус был полностью зашторен, и оттуда доносилось назойливое пиликанье какой-то игры, которое на мгновение затихло, когда вошел Архип, и продолжилось снова с удвоенной силой. Остальные два яруса были свободны. Возле окна стояло четыре крошечных столика с крошечными табуретками, и Архип с сомнением прикинул, каковы его шансы туда сесть и не упасть.

Закинув вещи, он сходил в ближайший магазин, купил какие-то отсыревшие бутерброды с самым дешевым тостерным хлебом, напоминающим вату, и плавленым сыром, которым наверняка можно было замазывать мышиные щели с таким успехом, что мыши сразу бы сдохли. Купил бутылку колы и съел все это там же, в магазине, за общей стойкой, где сидело еще двое мужиков, у одного из которых светился впечатляющих размеров фингал на лице.

Вернувшись в хостел, он принял душ, надел крайне неудобные тапки, выданные администратором, и подошел к своей ячейке, где оставил кошелек, документы и ноутбук. Открыл дверцу, внимательно посмотрел, что все лежало на месте, отметил у себя где-то в голове, что все в порядке, закрыл ее на ключ, подергал дверцу несколько раз, отметил, что она закрыта, положил ключ в карман и пошел в номер. Пиликанье телефона все еще продолжалось. И Архипу пришлось попросить таинственного раздражителя за оранжевой занавеской выключить звук. За шторкой кто-то отчетливо и недовольно хмыкнул, и телефон замолчал.

Уже поздно ночью пришли два разгоряченных соседа по номеру, они долго шушукались, пересмеивались и никак не могли угомониться. Архип прикрикнул на них, чтобы они наконец-то заткнулись, и соседи притихли. И только шум машин, елозивших по асфальту всю ночь, пробивался сквозь окно.

Утром он долго спал и никак не мог проснуться, несмотря на производящийся соседями шум и на распахнутое окно: кто-то решил основательно проветрить помещение. Из открытого окна веяло достаточно холодным и сырым воздухом: под утро прошел небольшой дождь. В одиннадцатом часу он открыл глаза и нехотя слез на пол. Соседей не было. Он выглянул на балкон. Погода обещала целый день быть серой и зябкой. Весеннего тепла совсем не наблюдалось. Люди сновали по серой улице, стремясь быстрее вынырнуть на главные магистрали города. Он не знал за что взяться и к чему приступить. Все в его мозгу было расплывчато, как топленое скользящее масло.

«Сначала кофе, – сказал он себе, – потом все остальное».

За стойкой была уже новая девушка-администратор, симпатичней предыдущей. Увидев его, она расплылась в улыбке. Он подмигнул ей, хотя и сам не понял, зачем это сделал, так как у него совершенно не было настроения с кем-нибудь заигрывать. Наверное, это был уже рефлекс, как, например, у Дани зарывать лицо руками и виновато улыбаться, так и у него: видишь симпатичную девушку, окажи ей внимание, заинтригуй, влюби. И не потому, что она шибко ему нужна, а просто так, чтобы подготовить как вяленое мясо к зиме – а вдруг пригодится.

Он вышел на улицу в своей модной куртке, купленной на распродаже за пятнашку, и направился в сторону ресторана быстрого питания. Скользящие прохожие по сырому асфальту и тротуару часто обращали на него внимание, проходя, задерживали на нем взгляд, на его волосах, за которым он так тщательно следил, и которые были его гордостью, на очертаниях фигуры, на одежде и на глазах. Он знал, что если на него так смотрят, значит, он хорош: мускулы еще не сдулись, не зря он столько времени проводил в спортзале; одежда по самой моде; прическу еще рано кантовать. Он еще не сдал, а значит, не все еще так и паршиво на сегодняшний день.

Заказав себе кофе, закуску в виде большого куска мяса с гарниром и булками, он сел за единственный столик, который нашел: народу было много. Сплошные беззаботные студенты: модные, вертлявые, в обтягивающих джинсах, напоминающих лосины танцоров балета; с синими голыми лодыжками, как у замерзших цапель; и непременно с челками, модными проборами, выстриженными затылками и висками.

Мясо на вкус показалось, как мыло, вроде и мясо, а вроде и нет, зато кофе был вкусный, с молочно-кремовой пенкой, как он и любил. Он достал телефон и начал беспорядочно тыкать во все места. Посмотрел почту – ничего важного, зашел на новостной сайт – ничего интересного, зашел в социальную сеть, немного полистал ленту, увидел фотографию, где один из его приятелей нежится в ярко-голубом европейском джакузи. Потом появилась фотография, где его шапочная знакомая с вечно длинными вытянутыми ногами бродит на цыпочках по горячему песку в голом купальнике. Следующей поплыла фотография тщательно выдраенного фотошопом Жана Жаныча, который сидел на стуле в каком-то фотосалоне при полном параде, а на коленях у него, кокетливо подогнув худые ноги, сидела Жанна. Она вытягивала в гусином поцелуе свои губы, а Жаныч тянул к ней свои, слюнявые и подмаженные розовым цветом. И подпись к фотографии, как вишенка на размазанном и невкусном торте, гласила: «Мой ангелочек, любовь всей моей жизни, Жанночка! Навсегда вместе, обажаю! Ты как лучик в этом сером городе светишь мне, а я, верю, что тебе. Ж+Ж=love».

Архипа передернуло от мерзости. «Поэт, хренов, – усмехнулся Архип, – без ошибок даже написать не может». В голове у него всплыла какая-то неприличная шутка про «ж» и «ж», и он недобро засмеялся. Пролистав еще немного ленту, он увидел одно и то же: у всех бурлила жизнь.

Настроение испортилось, и он решил назло самому себе испортить его до конца, чтобы наверняка. Безотчетно набрал в поисковике «Леля» и ее фамилию, на секунду задумался, стоит ли оно того, ведь он дал себе обещание больше никогда не заходить на ее страницу, и, словно пребывая в тумане, нажал.

Лелю поиск выдал сразу: она была единственная в городе с таким именем. И первая же фотография на ее странице заставила его пожалеть о содеянном: она стояла в обнимку с тем самым мужчиной, которого он видел тогда возле ресторана. Леля была до невозможности красива в своем черном облегающем платье с покатым вырезом на груди и голыми плечами. Это платье он подарил ей на третью годовщину их отношений. Но она ждала какого-то особенного подарка, нежели, чем просто красивое платье, и он, чтобы порадовать ее, влез в долги, купив тот дорогой телефон, о котором она давно мечтала. Она была счастлива и, не переставая, говорила, что она его любит. Теперь же она стояла в обнимку с другим и любовалась на его лысину, потому что он наверняка подарил ей не только один глупый телефон и платье.

Архип нахмурился: его более-менее сносное настроение окончательно разбилось вдребезги. Он вспомнил, как ему как-то подвыпивший Влад, его школьный друг и товарищ, а потом уже и университетский друг, так как они решили поступать на один курс, втолковывал на последнем году обучения:

– Понимаешь, ты не сможешь вывезти такую девушку, как Алиса, – тогда у Архипа начинало зарождаться нечто вроде отношений с первой красавицей и отличницей университета Алисой Бейрцах. – Тебе не поможет даже твоя аленделоновская внешность, потому что ты из бедных слоев. И этим все сказано, – он, сидя на подоконнике, мечтательно выпустил кольцо дыма в открытое окно. – Не спорю, вместе вы выглядите, как бог и богиня, спустившиеся с Олимпа, но ты посмотри на нее, она же из высшего света, катается на мицубиси, а ты каждый день тарахтишь на автобусе, сам подумай.

– Она мне призналась, что ее мицубиси подержанный, – заметил Архип.

– Пусть и так, но скажи, у тебя есть деньги на подержанный мицубиси? Нет! у тебя нет денег даже на разваленный хендай, на котором ездит очкарик Потап.

– Ты сам же очкарик.

– Я знаю, что я очкарик, – блеснул стеклами Влад, – но это не означает, что я автоматически должен проявлять солидарность к другим очкарикам, – он посмотрел в ночное окно и затянулся. – Понимаешь, красивые женщины хотят всегда дороже продать свою красоту. Их красота – это активный капитал, акции, называй, как хочешь, которые вовремя нужно пристроить в правильную фирму, а иначе все прогорит. А что на данный момент сулит твоя фирма?

– Слушай, у тебя же никогда не было девушки, откуда ты всего этого поднахватался? – ухмыльнулся Архип.

– А для понимания жизненного устоя нужны всего лишь мозги, которые у меня есть, – он деловито постукал костлявым пальцем по голове. – И знаешь, я не осуждаю их. Красивые женщины вольны делать со своей внешностью, что хотят. Будь я на их месте, думаешь, я пошел бы горбатиться и унижаться на своею работу, чтобы эта жирная свинья Карабаш каждый день долбил мне темечко? Да, пошло оно все к черту! – он всплеснул руками, и пепел посыпался на подоконник. – Я тоже хочу быть красивой бабой! И без обид, приятель, если бы я ею стал, я, конечно с тобой не отказался бы позажигать, уж слишком ты хорош, но связываться с тобой на постоянку, не, не стал бы. Во-первых, ты, как я уже сказал, слишком нестабильный в финансах, а во-вторых, да я бы стал самой ревностной истеричкой, которых только свет видывал. Я бы копошился в твоем телефоне выискивая номера всяких шлюшек, которые вешаются на тебя пачками, и выносил бы мозг, постоянно, если бы ты посмотрел хоть на одну из тех самых, кто ходит с поясами вместо юбок. Да, я был бы ревнивой бабой. А так, смотри сам, но предупреждаю, лучше не связывайся с красотками, они выжрут твою душу.

– Ну, спасибо, дружище, – смеясь, ответил Архип, – поднял самооценку, так поднял.

– Не за что, обращайся еще, – пьяно хихикнул Влад, растворяясь, как чеширский кот в тумане сигаретного дыма.

Влад был одним из тех редких людей, которые никогда не боялись говорить то, что у них было на уме. Бывало, это получалось некорректно, бывало, Влад ссорился с друзьями и приобретал врагов, но Архип очень ценил качество друга – всегда говорить свое мнение. Он считал Влада самым умным и нестандартно мыслящим человеком из своего окружения. И еще Влад, несмотря на свой острый язык, был преданным другом, это было без сомнений.

Он допил остывший кофе и вернулся к реальности: деньги нужно экономить, он не может больше себе позволить питаться фаст-фудом. Сегодня ему нужно будет освободить койку и вообще черт знает куда идти. Он попытал счастья: посмотрел свободные квартиры в интернете, обзвонил все более-менее подходящие по цене места, но везде натыкался на агентства, которые драли сто процентную комиссию. Обозвав их крысами, сжирающими последний кусок хлеба, он снова вернулся в телефон, выискивая в записной книжке хоть какую-нибудь зацепку. В списке значилась пара приятелей, которым он мог бы позвонить и попросить помощи, да толку от этого, он знал, что ни один из них ничем не поможет. И уже неприятная мысль вернула его к Матильде, в чью квартиру он мог бы вернуться.

– Какой же ты олух, – пробормотал он, – не вздумай.

Быстро пролистнув номер владелицы квартиры, он уставился на запись «Отец». Нажал на вызов и тут же сбросил, потом снова нажал и сбросил. Отложил телефон в сторону и обратил внимание на громко гогочущих девушек, сидевших напротив смазливого парня. Парень, по всей видимости, что-то рассказывал смешное, и девушки довольно сильно перебарщивали в ответ: широко разевали рты, и из них чересчур громко исходили звуки, напоминавшие барахливший трактор, который пытались завести.

Ему захотелось подойти, взять одну и вторую за волосы и тыкнуть лицом прямо в их биг-маки, чтобы они наконец-то выключили свой ультразвук, действующий на нервы. Внезапно он осознал, что ему все действует на нервы. Он ощутил, как ненавидит всех людей, находящихся в помещении: толкающихся, чавкающих и жующих. Он подумал, что он слишком взвинчен, что ему нужно остыть, но как назло его взгляд упал на толстого мальчика лет шести-семи, сидящего вместе с толстой матерью. Мальчик уплетал за обе щеки порцию, которая в два раза превышала завтрак самого Архипа. За его щеками молниеносно скрывался картофель, и он даже не успевал его толком прожевывать, как его пухлые ручонки, будто шарики, накаченные гелием, тянулись за следующей и следующей румяной долькой картофеля.

Мальчик напомнил Архипу хомяка, стремящегося срочно заполнить все вместимое пространство за щеками едой. Когда картофель закончился, мальчик встряхнул коробку и заглянул внутрь, чтобы точно убедиться, что его нет. Тогда он что-то промычал матери, и та засуетилась, схватила кошелек и, грузно выползая из-за стола, направилась к кассе. Мальчик, пока отсутствовала мать, продолжил чем-то еще набивать щеки.

Он был обычным толстым мальчиком с увлечением жующим свой обед, но Архип ничего не видел, кроме его круглой большой головы и тела, где уже довольно отчетливо наметились двойной подбородок и жировые складки. Вид мальчика вызывал у него отвращение и брезгливость, будто это он сам был толстым и отвратительным.

Мать мальчика вернулась в новой порцией картофеля, и мальчик довольно кивнув, приступил ко второму этапу. Архип поспешил быстрее убраться.

Глава 3. Элла и йогурт

Остаток дня Архип бессмысленно бродил по городу, то и дело вливаясь в толпу туристов.

Разноцветные веселые люди ходили шумными стаями, смеялись и громко разговаривали. Они останавливались возле сувенирных лавок, оживлено что-то обсуждали, покупали глупые безделушки в виде брелков, магнитов и фоторамок. Они радовались своим покупкам, словно приобретали нечто очень ценное.

Вдруг Архипу ужасно захотелось притвориться точно таким же туристом, просто и беззаботно бродить по незнакомому городу, оставив все заботы и дурные мысли где-то там, в другом городе, в другой стране, на другом континенте. Он захотел ощутить давно забытый вкус жизни, когда можно радоваться простому стаканчику вкусного кофе, городскому пейзажу и просто ощущать наступление весны, дарящей новые силы и возможности. Но сил не было, и возможностей тоже. Он был чужаком: чужой на чужом празднике жизни, в чужом городе, на чужой стране, на чужой планете.

В кармане зазвонил телефон, вырывая его из параллельного мира. Вызов был от отца, и это удивило его больше, чем, если бы ему позвонила Леля.

«Что ему нужно?» – подумал он и внутренне напрягся, нажимая на кнопку «ответить».

– Да… – глухо и безжизненно ответил он, и трубка с размаху окатила его веселым и жизнерадостным тембром:

– Ну, совсем куда-то пропал, шельмец! Ты так занят своими гульками, что и позвонить совсем некогда?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – буркнул он , – ты забыл…

– Ну, как же не знаешь? Ты ведь мастер ходить по всяким вечеринкам, по всем этим заведениям.

– Я давно уже не хожу туда. Я…

– Ну, расскажи тогда хоть свои новости, – отец редко дослушивал до конца. – Как работа? Не женился ли еще? А то я знаю тебя, своего старика и на свадьбу не позовешь даже.

– Ты же знаешь, что ты не старик.

– Это как сказать, сорок пять лет, возраст уже не маленький. Так что там у тебя нового?

– Ничего. Работаю. Все также.

– Слушай, я тут подумал, что ты… ты давно не навещал меня. Может, приедешь погостить?

Архип чуть не поперхнулся: он уже больше года как не был дома после ссоры с отцом.

– С чего такая милость? – с сарказмом спросил он. – Мне разве есть место в вашем доме? – Архип отчетливо подчеркнул слово «в вашем».

В трубке вздохнули:

– Элла бросила меня…

– Тогда это все объясняет.

– Слушай, давай забудем всё это.

– Что это?

– Ну, ты понял. Забудем все это… что было. Я ведь все-таки не чужой тебе человек. Знаю-знаю, у нас есть некоторые проблемы в общении, но с кем не бывает. Я со своим отцом знаешь как ссорился? О, до драки порой даже доходило. Но ничего ж, мирились. Мы-то тобой, хоть не деремся. А если бы дрались? – отец притворно засмеялся.

Да, хорошей памятью его отец не отличался. Архип отчетливо помнил кулак отца, летящий в него во время последней их ссоры. Если бы Архип не увернулся, то драка точно бы состоялась, и он знал, что победителем явно был бы не он. Ведь его отец, Артур Модестович, был известным в городе тренером юношеской сборной по боксу и бывшим профессиональным боксером, имевшим за плечами множество наград, хоть и не особо примечательных.

– Как там твоя зазноба, Люля или Лала? Ох, и красотка, я скажу тебе. Вылитая Моника Белуччи, только со светлыми волосами.

– Откуда ты знаешь о Леле?

– Как откуда? На твоей же странице фотографию видел.

– Ты же не сидишь в социальных сетях?

– Не сижу, но мне одна знакомая показала твою страницу.

– Значит, ты не мог спросить у меня, а спросил у знакомой?

– Да я даже и не спрашивал, это все она заладила: посмотри, да посмотри на девушку своего сына.

– Понятно. Ладно, давай потом еще как-нибудь поболтаем, – настроение у него всегда становилось хуже некуда при упоминании Лели.

– Эй, подожди, стой! Так, когда ты приедешь?

Подумав несколько секунд, Архип решил, что нужно хвататься за соломинку, раз она сама к нему подплыла.

– Я могу пожить у тебя недели две?

– О чем речь? – воскликнул Артур. – Конечно, ты можешь! Ты еще спрашиваешь? Я что, не отец тебе? Давай, приезжай. Я жду тебя.

– Хорошо, я приеду сегодня.

– Отлично, только я буду дома к часам десяти. Подождешь?

– Подожду.

После неожиданного звонка отца, Архипу показалось, что с его плеч свалилась целая гора. На сегодня у него есть крыша над головой, и не просто крыша, а его дом, в котором он вырос.

С момента последней ссоры, Архип не разговаривал с отцом и не бывал дома. Их ссора произошла из-за Эллы, очередной любовницы отца. Которая, как оказалось потом, была совсем не очередной, а самой настоящей любовью, озарившей сердце Артура. Их знакомство было настолько обыденным делом, как и дождь весной. Они познакомились, когда Элла привела своего сына в спортивную секцию на занятия боксом. И так все завертелось. Девяносто процентов всех знакомств Артура Модестовича начинались подобным образом. Женщины приводили своих детей в спортивную секцию, и как только их глаза там запечатлевали мускулистого, подтянутого мужчину в плотно облегающем спортивном костюме, с вызывающими фантазии руками, остро очерченными скулами и невероятно обворожительной улыбкой, их сердца растаивали. С того момента женщины стремились забирать своих детей с занятий, как можно чаще, даже если в этом и не было необходимости. А некоторые, чьи сердца Артур Модестович поразил с первого взгляда, под предлогом, что переживают за своего ребенка, стремились остаться и вовсе на все время занятий. Артур и женщины периодически перекидывались многозначительными взглядами, пока ребенок лупасил грушу или подвергался атаке со стороны своего спарринг-партнера.

Такой же женщиной была и Элла. Её трудно было не заметить: ей было тридцать три, и она обладала настолько яркой харизмой, что, как говорил Архип, ею несло за версту.

Элла была шумной, эмоциональной, взрывной и темпераментной. Её везде и всегда было много, слишком много, чтобы это не вызывало головную боль. Но отец именно таких женщин и любил. Он всегда говорил: «Женщина должна быть такой горячей как утюг, но под рукой у тебя всегда должен быть штекер, чтобы вовремя выдернуть его из розетки, пока этот утюг не ошпарит своим жаром».

Жить к Артуру Модестовичу Элла переехала не одна, а вместе с восьмилетним сыном и собакой, маленьким черным кобелем по кличке Кунжут. И если между Архипом и собакой установились дружеские отношения при первой же встрече, то от Эллы, при этой же встрече, полетели холодные стрелы.

Решив, что отныне она полноправная хозяйка в доме своего возлюбленного, Элла принялась налаживать быт в холостяцком логове. Первым делом она начала указывать Архипу, чтобы он не оставлял чашку с кофе на кофейном столике, в то время как это всегда было привычным делом для Архипа и самого Артура: за молниеносной чистотой посуды ни он, ни отец никогда не следили. Еще Элле не нравилось, что Архип становится обувью на коврик в прихожей, хотя, сколько лет там лежал коврик, все всегда на него становились.

Придумывать новые правила в доме было любимым занятием Эллы. Но основным яблоком раздора стал диван. Голый и мрачный диван, который много лет стоял в гостиной в своей аскетичной обивке, стал покрываться усилиями Эллы пушистым голубым покрывалом, таившим в себе множество обсыпавшихся черных волос хозяйки и шерсть ее собаки.

Когда Архип приезжал, он, брезгливо беря двумя пальцами покрывало, стаскивал его в сторону, в угол. Мысль о том, что он должен сесть на это покрывало, вызывала в нем брезгливость. А Эллу, несоблюдение ее порядков, злило, и хотя она молчала, сдаваться она не была намерена. Как только Архип вставал с дивана, она, наблюдая за ним, подбегала и снова застила диван, а Архип снова стаскивал.

Однажды это дошло до абсурда. Встав с дивана, Архип отошел на пятнадцать минут, а Элла в этот момент подбежала заправлять диван. Выждав время, Архип вернулся и снова придал дивану первозданный вид. Потом снова встал и ушел, и снова прибежала Элла устилать покрывало, и снова Архип, вернувшись, скинул его, и снова по его возвращению, диван был застелен. Так произошло раз шесть или семь. В конце концов, Элла проиграла эту войну: сдали нервы. Она закричала, что ее не уважают в доме, что ее не любят и она здесь никто, и раз ее стараниями и заботами пренебрегают, то она покинет отсюда сейчас же.

Тогда и случилась первая крупная ссора отца и сына из-за Эллы. Артур, пребывая в самом разгаре романтических отношений, как слепой котенок, обожая налитую молоком грудь кошки, был также без ума от пышной груди Эллы и ее бешеной искры, которую она внесла в его стабильную боксерскую жизнь. Поэтому недолго думая, и даже совсем не думая, он набросился на сына, обвинив его в хамстве и жестокости по отношению к его возлюбленной.

Когда все более-менее уладилось, но не за горами была та самая ссора, которая надолго заставила Архипа забыть о своем отчем доме. Через три месяца, когда Архип снова наведался домой, Элла была уже во всеоружии. Смекнув, что Артур Модестович находится во власти ее чар, она каждый день проводила воспитательные беседы, вся суть которых сводилась к следующему: Архип ненавидит ее, он желает их разлучить, Архип – зло.

Беседы Элла проводила очень осторожно и аккуратно, они всегда начинались в тот момент, когда Артур Модестович пребывал на пике своей любви. Маленькими и убедительными порциями вливался во влюбленного Артура ядовитый эликсир: «Ты должен держать его подальше. Он ревнует меня к тебе. Я его боюсь, у него злые глаза. Я хорошо к нему отношусь, он для меня как сын, но он меня ненавидит, а я ведь ничего плохого не сделала».

Нашептывания подкреплялись нежной слезой стекавшей по бархатной коже Эллы, которую Артур Модестович заботливо покрывал поцелуями. Он слушал и мерно и плавно принимал речи Эллы, как единственно верные и сомнению не подлежащие.

И вскоре больной нарыв между отцом и сыном взорвался как вулкан Кракатау. Все началось с вполне безобидной ситуации, как часто и бывает: Архип съел йогурт, предназначавшийся не ему. И, пожалуй, нет ничего более приземленного и невероятно обыденного, как ссора, начинавшаяся из-за еды. Слово за словом, съеденный йогурт стал поводом к объявлению войны, как яйцо стало яблоком раздора между тупоконечниками и остроконечниками.

Доводы Архипа о том, что он в своем доме, и по праву может заглянуть в свой же холодильник, разбились о доводы Эллы: больше он не имеет права брать из холодильника все, что видит, и если он что-то и видит там, то это может съесть только с разрешения Эллы.

Артур Модестович, естественно, встал на сторону своей женщины, наказав сыну впредь принимать новые правила в их доме. А если он не желает их принимать, то может спокойно валить на все четыре стороны, так как он не потерпит, что его женщину, его выбор, не уважают. Архип тогда просто озверел от происходящего абсурда, подумав, что он, возможно, попал в какую-то глупую комедию, но жесткое выражение лица отца заставило его понять, что все реально: его вышвыривают из собственного дома за съеденный йогурт.

Не выдержав, он швырнул в лицо трепещущей и красной Элле пустой стаканчик из-под йогурта и попал ей по носу. Несколько белых капель, таившихся на дне стаканчика, забрызгали ей лицо и волосы. Она взвизгнула от неожиданности, и Артур Модестович, как настоящий джентльмен, ринулся защищать честь своей женщины. Он замахнулся рукой, словно огромной булавой, а Архип, ловко увернувшись от летящего в него кулака, мысленно поблагодарил отца за мучительные тренировки в детстве: не зря он столько страдал.

Запрыгнув в ботинки, он бросил в отца свои ключи от дома, схватил телефон и выбежал из дома, забыв там даже свою осеннюю куртку. Тогда на улице шел дождь, и он в одной рубашке, дрожа от холода и возмущения, вышел на дорогу, спрятался под козырьком соседнего особняка и вызвал такси.

Глава 4. Сундук мертвеца

К девяти часам вечера Архип вместе с чемоданом подъехал к дому отца. Дождь понемногу накрапывал, стекая маслянистыми каплями по стеклу и размазываясь дворниками, но как только Архип вышел из машины, дождь резко превратился в настоящий весенний промозглый ливень, который по мощности мог бы посоревноваться с азиатским, тропическим.

Поспешив спрятаться под небольшим козырьком дома, Архип застучал зубами. Он плохо переносил холод с самого детства. Крупные капли дождя, отлетая от грязной земли, плюхались жирными грязными каплями на его джинсы, попутно обдавая его холодными порывами, отчего его зубы с удвоенной силой застучали. Через минут десять ноги начали промокать: его дорогие кожаные туфли оказались совсем не готовыми к такой погоде. Он, пряча за спину сумку с ноутбуком, чтобы ее не залило дождем, плотно прижался к стене дома и посмотрел на часы: только половина десятого. Еще полчаса на улице и он окончательно промокнет и замерзнет.

В метрах тридцати от дома стоял гараж, и Архип вспомнил, что запасной ключ от него должен быть спрятан в небольшой дыре, проделанной в стене, и прикрыт приколоченной сверху деревяшкой. Отец часто забывал ключи, терял их и на крайний случай решил припрятать запасной вариант.

Посмотрев с сомнением на бушующий дождь, и тоскливо бросив взгляд на гараж, Архип представил как, пробежав даже такое небольшое расстояние, он гарантированно промокнет до нитки. Ведь предстояло не только добраться до гаража, отыскать ключи, но и открыть замок, который много лет, еще со времен, когда Архип был подростком, открывался тяжело, заедая и со скрипом. Он вспомнил, сколько раз приходилось плясать над замком, ждать, когда ключ как надо состыкуется со скважиной и хамским звуком оповестит, что он сжалился и соизволил открыться. И сколько раз отец ругался и грозился его, к чертям собачим, сменить. Но проходило время, а замок продолжал жить и издеваться, не покидая своего насиженного места.

Ноги заныли, холод пробрался под его отнюдь не самую теплую кожаную куртку, вынуждая его втянуть голову глубоко в плечи, что, в общем, не облегчило его состояние.

Уличный фонарь подсвечивал гараж, окутанный плотной стеной из дождя, стоявший, словно в туманной дымке. Архип приладил сумку ближе к животу, обреченно вздохнул и нырнул в бурлящий котлован воды. Дождь щедро окатил его склоненную голову и спину волной с запахом морской воды. Ему показалось, что он нырнул в море, и по температуре это море точно было северным, сродни Карскому.

Добравшись до гаража, он отыскал на стене, около ворот, выпуклую деревяшку, прибитую к стене толстым гвоздем, отодвинул ее в сторону и, замерзшими пальцами, нащупал в щели металлический предмет – это были ключи.

Едва видя от мокрых прядей волос, по которым лилась вода, он наугад втиснул ключ в замок и почувствовал, как ключ, попав точь-в-точь куда надо, скрипнул, провернулся два раза, и дужка замка удовлетворительно щелкнула, открывая дальнейший путь. Архип открыл створки ворот и зашел в гараж.

На него подуло теплой, но приятно пахнущей сыростью, и он с облегчением вздохнул. Свисающая с потолка толстая лампочка, похожая на огненный пузырь, загорелась ярким светом.

В последний раз он заходил сюда после окончания университета, когда переносил коробки со всякими университетскими вещами. Эти коробки все еще стояли ровным рядами на деревянных полках, приколоченных вдоль стен. В углу все также стоял знакомый деревянный ящик с отцовскими инструментами. Этот ящик напоминал Архипу скелет пирата покрытого вековой паутиной и пропавшего в непроходимых джунглях, где-нибудь на острове, в скале.

Инструментами, которые лежали в ящике уже много лет, отец никогда не пользовался. Они ржавели от сырости и влажности стен и постепенно превращались в груду бесполезного хламья, как и все, что было здесь в коробках.

Архип сел на железный табурет, прислоненный к стене, достал телефон из кармана и посмотрел на время: было практически десять вечера. Он порылся немного на развлекательных сайтах, почитал бестолковые статьи про несчастные отношения и похудение. Он сам не знал, зачем ему это нужно, но с удовлетворением про себя отметил, что статьи про страдающих толстых людей, которые благодаря своей неимоверной силе воли сбрасывали вес и находили счастье, его успокаивали.

За стенами гаража дождь набирал силы. Архип прислушался: не подъехала ли машина отца, но кроме грохота дождя, со всей силой обрушивающегося на металлическую крышу, будто кто-то с усердием поливал из ведра с огромной высоты, он ничего не услышал. Прошло еще полчаса, и Архип подумал, что отец, наверное, задерживается из-за дождя, и решил, что если через минут двадцать отец не объявится, он позвонит ему. Хотя ему и очень не хотелось напоминать о себе.

Поднявшись с табурета, он сделал несколько кругов, размял ноги, помахал руками, надеясь согреться, и остановился возле полки с коробками, одна из которых была для него особенно памятной. Это коробка была старой, смятой в углах и с вздувшимся отсыревшим боком. Он узнал эту коробку по надписи, сделанной красным фломастером: «Happy Birthday, Dude».

Архип улыбнулся. Воспоминания калейдоскопом пролетели в голове: ему исполняется девятнадцать, и он счастливый и веселый, вместе с друзьями на квартире, собирается провести этот день так, как никогда в жизни. И на его день рождение неожиданно является один парень с этой самой огромной коробкой с надписью. Этим парнем был Оскар – самый эксцентричный студент университета.

С Оскаром Архип никогда не общался, у них были разные компании, и никто из друзей Архипа не пересекался друзьями Оскара, а все потому, что Оскар и Архип были, как два полюса – Северный и Южный, как вода и водка, как носорог и тушканчик. Они были разные. Оскар вообще был самой известной личностью университета, когда в сравнении с ним Архип был незаметной пылинкой, побелкой на стенах здания.

Внешность Оскара соответствовала его популярности: выбеленные волосы до кипенно-белого, все время торчащие в разные стороны и поддерживаемые обычным лаком, а иногда и лаком с блестками, которым часто любили пользоваться девчонки. Оскар был ужасно тощим и длинным, похожим на Кощея. Его белые торчащие волосы всегда было видно в толпе студентов, как маяк. Круглый год он носил кроссовки, затертые на коленях джинсы и кислотных цветов футболки с изображением листков конопли и грибов.

Оскар был одним из тех, кто никогда не сдавал сессии вовремя. И не потому, что бы крайне глуп. Его лень, разгильдяйство и поведение несвойственное прилежному студенту делали свое дело: Оскар, к тому моменту, когда Архип учился на втором курсе, уже в третий раз вышел из академического отпуска.

Долгом каждого преподавателя было пугать именем Оскара только что прибывших первокурсников. Его имя стало нарицательным, олицетворяющим наплевательское отношение ко всем студенческим делам, халатность и придурковатость.

И если Оскара преподаватели не любили и стремились вычеркнуть из своей педагогической практики, как позорное пятно, то среди студентов он был королем: его всегда и всюду окружала свита из таких же учебных аутсайдеров, как и он. Среди студентов о нем слагались легенды, например, что он, как Оззи Осборн любит откусывать летучим мышам головы, и что у него детородный орган в два раза больше чем у Рокко Сиффреди.

Когда Оскар появлялся в стенах университета, а он появлялся там достаточно редко, это было лучше, чем праздник. Его появление означало, что день будет ярким и не скучным. Все начиналось с того, что он всегда опаздывал на лекции. Стабильно на минут пятнадцать-двадцать. Потом он стучал в дверь аудитории и просил разрешения пройти на лекцию. А дальше все зависело от преподавателя и его настроения. Его либо пропускали от безысходности, так как знали, что из себя представляет Оскар, либо отчитывали и выгоняли, но всегда с боем, так как Оскар без боя не сдавался. Он был прирожденным актером и превращал скучающих и засыпающих студентов в своих верных зрителей, веселящихся и бурно смеющихся от каждой его шутки.

– Смотрите, смотрите, Оскар идет! – говорили на этажах университета. – Ну, сегодня мы посмеемся, это уж точно!

– Вот Карине Тагировне не повезло! Она его так ненавидит, – сочувствовал кто-то пятидесятилетней грузной преподавательнице по истории архитектуры, которая всей душой, от своей огромной черепаховой заколки на высоких, курчавых каштановых волосах до пятнистых леопардовых колготок, ненавидела Оскара.

Архипу казалось, что их преподавательница молилась каждый раз, когда у нее в расписании стоял предмет у их курса, чтобы на него не заявился Оскар. Но Оскар отчего-то заявлялся на ее предметы чаще, чем на другие. И все, за исключением, пожалуй, ярых ботаников и отличников, ликовали, потому что начиналось представление, которое обычно длилось в течение двадцати минут. Как только Оскар, скаля зубы в стиле Джимма Керри из фильма «Маска», выглядывал из-за двери, мол, не ждали, сосунки, в аудитории поднималась тихая волна смеха, когда смеющиеся рты еще деликатно прикрывались рукой. И красная Карина Тагировна, дрожащей рукой, поправляя свои очки, театрально восклицала:

– Смотрите, кто к нам пожаловал! Ну, надо же, и чего вы изволите?

Затем следовала смешная ремарка Оскара, и аудитория смеялась уже чуть открытее. Оскар неизменно дергал Карину Тагировну за ниточки, а она неизменно поддавалась, не ведая, что выступает в роли театральной куклы. Ее всегда поражал в такие моменты тяжелый недуг в виде философского приступа, который был только на руку Оскару. Преподавательница впадала в некий словоизвергательный транс: говорила, что все проблемы в государстве именно из-за таких дегенератов, как Оскар; что человечество обречено на гибель, если такие особи будут плодить себе подобных; что Оскар – это чуть ли не чума нынешнего века; потерянное поколение, лежащее мертвым грузом на рабочем люде.

Аудитория, во время длительного монолога взвинченной преподавательницы, прерываемого краткими и невероятно смешными вставками Оскара, потихоньку повизгивала и похрюкивала от смеха. И преподавательнице отчего-то совсем не приходило в голову, что именно она и была главным объектом, вызывающим хохот, а отнюдь не Оскар, ведь ее философские раздраженные речи, наполненные пафосом и горечью, обращенные в мрачное будущее политической и социальной жизни страны, просто разбивались об краткие и меткие ответы Оскара, яркие и ироничные.

Часто, не выдержав «соревнования», она на парах убегала из аудитории и возвращалась с завучем – большим, толстым мужчиной. Он обреченно вздыхал, манил пальцем Оскара, и они вдвоем исчезали за дверью. И на следующую лекцию по истории архитектуры Оскар, как черт из табакерки, заявлялся снова.

– Да когда же избавишь всех нас от своего присутствия? – как-то воскликнула покрасневшая Карина Тагировна в приступе гнева. – Когда случится этот прекрасный день, я ей-богу, пойду подстригусь налысо!

Ее громогласное заявление случилось как раз накануне дня рождения Архипа, после которого Оскар исчез. А после, преподавательнице начали приходить письма с напоминанием о пострижении налысо. Таинственные незнакомцы присылали их на телефон, на электронную почту, в социальные сети и даже на домашний адрес. Слухи об этих письмах быстро распространились по всему университету. И кто-то из последователей Оскара выкрикивал посреди лекций Карины Тагировны: «А когда вы подстрижетесь налысо?». В аудитории повисала тишина, преподавательница краснела и выгоняла шутника, если ей удавалось его вычислить. Однажды у нее случился нервный приступ, прямо посреди лекции, она выбежала прочь, смеясь и плача одновременно, и ее больше никто не видел, так же как и Оскара. Поговаривали, она взяла бессрочный отпуск и уехала к дочери в Польшу.

Архип, несмотря на то, что учеба давалась ему не так легко, как хотелось бы, стремился учиться хорошо и водил дружбу только с отчаянными ботаниками, такими, как Влад. И поэтому, когда на его день Рождения неожиданно пришел Оскар, он сильно удивился. Но не принять самого популярного парня университета, он не мог, тем более что тот был с подарком. Оскар принес большую картонную коробку, в которой спокойно мог бы поместиться объемный телевизор.

Когда Архип открыл ее, она была доверху наполнена какими-то бумажками, обертками, пакетами, и в коробке, как матрешка в матрешке, оказалась еще одна коробка и еще одна коробка и снова пакеты с бумагами и шелестящими обертками.

Он уже смеялся, доставая весь этот хлам: что еще можно было ждать от такого парня, как Оскар. И не ожидая уже ничего путного в этих коробках, Архип добрался до самой последней, в которой лежало то, что заставило его застыть на месте. Там лежали новенькие, блестящие кроссовки из коллекционной серии от известной фирмы, стоившие невероятно дорого не то, что по меркам Архипа, но и по меркам Влада, самого богатого из его друзей. Влад присвистнул и ошалело посмотрел сначала на Оскара, а потом состыковался с таким же ошалелым взглядом Архипа: тогда для бедного студента иметь такие кроссовки было равнозначно тому, что иметь Феррари и, лихо подъезжая к университету, заставлять всех сгорать от зависти. Надо ли говорить, что кроссовки пришлись Архипу в самую пору.

Тот день был последним, когда Архип видел Оскара. Когда их кучка ботаников, разбавленная присутствием самого крутого парня университета, слегка выпив, собиралась перенести свое веселье в ближайший ночной клуб, Оскар исчез. Никто и не заметил, когда он вышел и куда он вышел. Все просто подумали, что это вполне в духе Оскара, ведь он не говорил, что будет развлекаться с ними всю ночь. Кто знает, может он, просто решил подарить такой дорогой подарок, пребывая в каком-то своем растаманском дурмане, а завтра он уже опомнится и потребует вернуть кроссовки. Никто не знал, что было в голове у этого парня. Никто не знал его номер телефона, никто не знал, где он живет. Кроме легенд о нем никто ничего не знал.

Архип все ждал, когда же в университете снова появится Оскар, чтобы задать интересующие его вопросы. Он не осмеливался носить подаренную обвуь, не зная ответы: откуда Оскар узнал про его день рождения, почему он решил прийти, зачем подарил такую дорогую вещь, и вообще, откуда он знал его размер ноги?

Но Оскар не пришел на занятия ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Слухи пошли разные: одни говорили, что ему окончательно надоела учеба, и он решил навсегда уйти из университета; другие – что он тоже, вслед за своей нелюбимой преподавательницей, направился в Европу. А кто-то шептался, что Оскар перебрал наркотиков вместе с каким-то своим отшибленным дружком, и тот его зарезал, решив, что Оскар – это пицца, и его нужно поделить по частям. Была ли в этой истории хоть капля правды, никто не знал, даже сами друзья Оскара из его бывшей свиты.

История с кроссовками не прошла бесследно: перемены в жизни Архипа начали случаться в тот же день, когда он их надел. Он неожиданно почувствовал в себе силы стать тем, кем ему хочется. А он захотел стать богатым и успешным. Первым делом он наладил учебу: усердно работал на каждых занятиях, сдавал вовремя работы и зачеты и впервые получил повышенную стипендию, перейдя из «средних» студентов в ранг умников. Потом летом он нашел несколько подработок, батрачил все каникулы на подсобных работах и, получив свои первые большие деньги, купил дорогие модные джинсы, телефон и абонемент в спортзал. С того момента он понял – жизнь в его руках.

Он взял пыльную, запечатанную скотчем, коробку с надписью и поставил на пол. Коробка была тяжелой. Заглянув в «сундук мертвого пирата», Архип отыскал там заржавевший канцелярский нож и вспорол коробке «брюхо», как большому киту.

Из коробки полетели призраки прошлого, обдавая его ветром воспоминаний, состоявших из наивных юношеских грез и желаний, таких далеких и уже забытых. Там были его студенческие тетради, исписанные ужасно корявым почерком, чертежи, размалеванные листки, огрызки карандашей и ручки с искусанными колпачками, которые он сжевывал буквально за дня три.

В коробку был втиснут его старый портфель, в переднем кармане которого нашелся телефон-утопленник, упавший в реку во время пьяной вечеринки незадолго до выпускного. Тогда неутомимый Влад вызвался нырять за ним, и долго плевался, каждый раз, когда выныривал после очередного ощупывания дна. И он все-таки нашел телефон и торжественно вручил его Архипу. Правда телефон больше никогда не зазвонил, и Архип решил сохранить его просто как память, о том веселом и счастливом времени.

Еще в портфеле лежало несколько учебных книг и фотографий из студенческих времен. На всех фотографиях лежала печать безумия и сумасшествия юности. На одной из них был запечатлен спящий в аудитории одногруппник Харин, с задранной головой вверх и открытым ртом, и Влад, который строит ему рога. На другой – Влад и Архип со вставленными спичками в веки, им предстояло еще много выучить перед экзаменом, а сил учить уже не было, но зато были силы смеяться. На каждой фотографии был Влад, его друзья, и сам Архип был другим, простым и беззаботным.

Предательски защемило сердце, и Архип быстро собрался спрятать фотографии обратно в портфель, но обратил внимание на какую-то картонку, прилипшую ко дну коробки, и подозрительно походившую на полароидный снимок. У него никогда не было «Polaroid».

Он подцепил карточку ногтем, и она освободилась. Так и есть, это была фотография тех самых старых фотоаппаратов, которыми давно уже никто не пользовался. На снимке был запечатлен с невозмутимым видом Оскар, и на нем была надета знакомая кепка – у Архипа была точно такая же.

И ничего примечательного в снимке не было, если бы не красивым почерком надпись внизу: «Позвони мне», и далее номер телефон.

Несколько минут Архип соображал, как фотография попала в коробку, и единственное что пришло ему в голову, что Оскар сам ее положил, ведь это он принес её с подарком.

– Он хотел, чтобы я позвонил ему? Но зачем? – пробормотал Архип.

Прошло практически восемь лет с того момента, когда он в последний раз видел Оскара, и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь расскажет ему, что хотел этот странный парень, и куда он пропал.

Внезапно Архип почувствовал щемящее разочарование: он не увидел этой фотографии, а сразу закинул в коробку весь мусор и навсегда похоронил секрет Оскара. А ведь он мог бы найти ответы на свои вопросы.

«Прошлое не вернуть», – зло сказал он себе и запихнул в коробку все содержимое.

Нехорошая мысль быстро проскользнула в его голове: на часах было одиннадцать, а отца еще не было. Он обеспокоенно выглянул во двор, там никого не было, дождь все еще лил, но уже слабее, и скоро должен был сдаться. Архип взял телефон и позвонил, пошли длинные гудки. Через несколько секунд робот вежливым женским голосом сообщил, что Архип может оставить голосовую почту, если желает. Отменив вызов, он снова позвонил с точно таким же результатом. Нехорошие мысли зачастили: отец же знает, что он его ждет уже уйму времени. Он пролистал телефонные контакты – у него не было ни одного общего знакомого с отцом. Он снова позвонил и снова гудки.

Беспокойство овладело им сильнее. «Черт, он же знает, что я здесь, – прошипел он, – неужели он мог забыть про меня? Да нет, уж отец на многое способен, но чтобы забыть о том, что мы договорились. Да и погода такая…»

«Он же в курсе, что я стою под дождем?» – Архип с сомнением задал себе этот вопрос и мысленно ответил, что отец не такой совсем уж конченный негодяй, чтобы так поступать. Наверняка что-то могло произойти ... в дороге? Все-таки дом находился в пригородном районе, ехать далеко… Трасса мокрая, ливень… Архип покачал головой, у него мелко задрожали руки, и заколотилось сердце. Он снова позвонил, звонил раз двадцать. Наконец, трубка недовольным женским голосом ответила: «Алло».

– Извините, а кто взял трубку? – выкрикнул Архип. – Я звоню своему отцу, Артуру Модестовичу.

– Пнтн, – сказала женщина, съев все гласные буквы, будто жевала жвачку, – он уехал минут десять назад домой. Забыл свой телефон.

– Подождите, десять минут назад? – он глянул на часы, стрелки показали, что через десять минут наступит полночь. – А что он делал столько времени?

– Хм, что делал… – загадочно ответила женщина, – праздновал. Сегодня же открытие чемпионата по фехтованию.

Архип скомкано поблагодарил и будто лишенный сил опустился на табурет. Сегодня он снова забыл, кем является его отец. Он думал, что неожиданный звонок отца в тот момент, когда он находится в таком затруднении и смятении может что-то значить, что у них есть какая-то связь, как у отца с сыном. Но нет. Его папаша снова преподает свой любимый урок: «Не доверяй своему отцу, глупец. Доверишься, получишь в рыло боксерской перчаткой». А ведь этот урок ему преподавали все детство, к этому можно было бы и привыкнуть.

Машина подъехала через полчаса. На улице было холодно, дождь прекратился. Артур Модестович в кожаной куртке с меховым воротником вышел из машины, и, увидев мрачного и поникшего сына стоявшего под фонарем, широко улыбнулся.

– О-хо-хо, сколько лет, сколько зим! – воскликнул он, прихлопывая Архипа по плечу. – Да ты вроде как вырос! Ну, пойдем в дом. Машину, загонять не буду, дождь кончился уже. Ты же знаешь, как я ужасно не люблю гаражи. Ну, пойдем, что стоишь?

– Я же тебя ждал к десяти, – хрипло сказал Архип. Его лицо было каменным.

– Да, к десяти, – Артур Модестович почесал густую шевелюру. – А сейчас сколько?

– Сейчас уже ночь, первый час…

– Да… я задержался, так бывает. Работа, все дела, сам понимаешь… Там что, твой чемодан стоит? Здоровый! Слушай, я так проголодался что-то от всей это сырости. Ты же, наверное, тоже есть хочешь? Пойдем в дом.

– Я ждал тебя здесь с девяти вечера. Мне некуда было пойти. Я стоял под ливнем, замер. И ты даже не можешь извиниться? – Архип почувствовал, что он в любой момент может выйти из себя.

– Слушай, ну, извини, если тебя это так задело, – развел руками отец, – я же не знал, что здесь бушевал ливень. В центре города ничего такого не было. А у меня работа, сам знаешь, там то, да сё.

– Я переживал, куда ты пропал. Женщина мне ответила, что ты праздновал фехтовальное событие, которое ты никак не мог пропустить, потому что ты знатный фехтовальщик по бабам.

– Что? – бровь Артура удивленно поползла наверх. – Кому ты звонил?

– На твой телефон, – с горечью ответил Архип, – ты его забыл.

Артур, спохватившись, похлопал по своим карманам.

– Слушай, я не знаю, что там тебе наплела какая-то женщина. Ей-богу, не знаю, но я работал, говорю тебе. У меня сегодня была запара: двое моих учеников едут на соревнования, от которых зависит, попадут ли они в сборную страны, а потом и на первенство мира среди юниоров. Ты же знаешь, для меня это очень важно. Мы весь вечер отрабатывали тактику и удары. Мои пацаны, конечно, молодцы, я горжусь ими, но они, сам понимаешь, еще пацаны, за ними нужен глаз да глаз. А соревнования вот-вот, уже на носу.

– Я не хочу больше это слушать.

– Хорошо. Не хочешь, значит, не хочешь. Ну, пойдем в дом или как? Я уже замерз здесь стоять на улице.

Архип пристально посмотрел в глаза отца.

– Может, ты тогда откроешь дверь? У меня же нет ключей.

– Ах, да!

Отец спохватился, снова похлопал себя по карманам, видимо в поисках ключей, молодцеватой припрыжкой добежал до машины и отыскал ключи в бардачке, среди вороха всякого хламья.

– Давай поедим, – предложил он, когда они зашли в дом.

– Спасибо, не хочу, пойду спать.

Глава 5. «Ты не мой сын»

Большую часть детства Архипа можно было назвать детством универсального солдата. Во всяком случае, его отец стремился из него такого создать. Создать ребенка, не знающего боли, детских болезней, температур и кашля – это была его идея фикс. Но как назло все из перечисленного у Архипа чуть ли не каждый месяц стабильно появлялось. Архип рос слабым и болезненным, а режимное воспитание отца ничуть не помогало укреплять его здоровье, а наоборот, чаще подрывало и доканывало его до состояния изнеможения и полного физического истощения.

Артур Модестович, будучи молодым двадцатичетырехлетним парнем, принялся за воспитание шестилетнего сына, когда однажды солнечным весенним днем возле его дома остановилось такси, и оттуда вышла молодая девушка, таща за руку маленького, но уже многое понимающего Архипа. В другой руке девушка держала небольшую сумку с вещами. Со словами «забирай его», она всучила Артуру мальчика и вещи и уехала.

Архип отчетливо помнил тот момент и все уже знал: мать бросила его и отдала отцу, которого он очень плохо знал, но все же знал, что этот большой, очень крупный человек, выглядящий, как супергерой из мультиков, есть его папа. А пап, вроде как, бояться не принято, так же, как и мам. Хотя маму вот он боялся.

Единственным его воспоминанием о жизни с мамой был момент, когда он сидит на полу и возится с деревянными кубиками, пытаясь из них построить большую и несокрушимую башню. Но башня постоянно рушится, и он терпеливо начинает все заново. В ванной, вместе с грохочущей по полу стиральной машиной, рыдает мама. Ее захлебывающий плач то затихает в шуме крутящегося в барабане белья, то вырывается каким-то гудящим и пронзительным звуком, похожим на гудок паровоза. Архип привык к такому звуку, поэтому он спокойно продолжает собирать башню. В его безмятежность врывается финальный бросок стиральной машины, и в течение минут пяти он улыбается и весь трясется от буйной вибрации по полу. Кубики летят, коробки, какие-то предметы с грохотом валятся со стиральной машины, а сам чудо-зверь рычит и угрожающе свистит, будто сейчас готов вырваться из квартирных оков и взмыть в небо. И Архип готов взмыть небо вместе с ним. Потом зверь успокаивается и затихает, а гудок паровоза становится ощутимее, громче и уже становится больно ушам. Он видит, как ноги в носках, цвета распустившей сирени, становятся возле него. Он поднимает голову и, успев заметить только красное лицо, похожее на сплошное пятно, с удивлением замечает, как красивый носок резко пинает его высокую башню, которую он с таким трудом построил. Это была самая высокая его башня. Кубики летят во все стороны, и один больно ударяет его по руке. Он не понимает, за что разрушили его башню, он же сидел тихо, как она и приказывала ему. Он не мешал ей, это было ее условие, и он выполнял его. Тогда за что она так поступила? Ему никто не отвечает на его безмолвные вопросы. Он слышит заливистый булькающий звук, поднимает голову и видит – мать смеется.

С проживанием в доме отца многое изменилось. У него появилась своя комната со своей большой красивой кроватью, со столом и полками, где он мог безбоязненно поставить игрушки, не опасаясь, что они кому-нибудь помешают, и у его комнаты было большое преимущество: у нее была дверь. Архип мог зарыть дверь и жить в своем мире.

Несколько раз в месяц к нему стала наведываться бабушка, мать отца, которая привозила всякие безделушки, наспех купленные в ближайшем торговом центре, и продукты, которые бабушка называла «вредными». И Архип не понимал, почему, если продукты были «вредные», то бабушка все равно каждый раз их привозила и хотела накормить ими внука.

Во «вредный» список бабушкиных гостинцев входили: сладкая газированная вода, пакеты чипсов, копченая колбаса, воздушные рисовые и кукурузные шарики, покрытые глазурью или сахарной пудрой, соленые и сырные палочки, орешки, соусы, шоколад, бидоны мороженого и попкорн в огромных стаканах. Все это она привозила тайком, когда отец уезжал на соревнования и отсутствовал неделями. Те моменты были самыми счастливыми для Архипа: отца, который больше походил на чужого дядю, – нет, но есть любимая бабушка и горы вкусной еды.

Они садились на диван, и он это все уплетал в огромных количествах, без всякого контроля со стороны бабушки, под звуки телевизора. Бабушка никогда не включала ему мультфильмов. Они допоздна смотрели различные фильмы, с драками, погонями, убийствами, пришельцами и странными отношениями между мужчинами и женщинами. Архип ничего не понимал, а бабушка однажды сказала: «Чем раньше все узнаешь, тем лучше – меньше ошибок совершишь в жизни». И хотя Архипу очень нравились фильмы, кошмары от них ему снились часто.

Так отец разъезжал по городам, соревновался, завоевывал медали на всяких турнирах и чемпионатах, обрастал мускулами и мастерством, а Архип постепенно толстел, раздувался в щеках, будто покусанный пчелами, и обретал милый жирный животик, который, по словам бабушки, хотелось ласково потрепать.

Однажды, отец вернулся после затяжного путешествия, поставил на пол сумки и с изумлением уставился на большого «хомяка», сидящего за столом и с аппетитом поедающего с большой стеклянной тарелки яичницу и закусывающего батоном с сыром. Рядом с ним на столе стояла огромная, на половину выпитая, бутылка черной шипящей газировки.

– Это, черт возьми, что еще такое? – заорал он, выпучив глаза, и, подскочив к столу, швырнул бутылку со стола – газировка оказалась с незакрученной крышкой, и все ее содержимое разлилось по полу, забрызгав штаны отца. – Кто этот жирный пацан?! – его тяжелый палец уставился прямо в сальные от масла губы Архипа. – Говори, кто ты, жир-ный па-цан? – по слогам произнес он.

Непрожеванный комок яичницы с хлебом застрял в горле Архипа: он не понял, что происходит и что от него хочет отец.

– Я твой сын, – медленно и испуганно ответил он.

– Какой ты мне, к черту, сын? – в бешенстве закричал тот. – У меня не может быть жирного сына! Ты видишь меня? Ты видишь это? – он скинул джинсовую куртку и перед самым носом Архипа показал огромный бицепс с вздувшимися венами. – А теперь посмотри сюда, – он схватил мягкую, как желе, руку Архипа, и двумя пальцами больно оттянул провисающую пухлую кожу. – Смотри, что это? Это разве рука моего сына?

Неизвестно, что случилось бы дальше, если бы в столовую не забежала бабушка. Тогда между ними произошел большой скандал. Настолько большой, что отец запретил ей приезжать к Архипу и оказывать на него дурное влияние.

С того момента начались самые тяжелые и суровые дни в жизни Архипа. Именно тогда у отца и возникла мысль реконструировать его, пока он окончательно не превратился в жирное чудовище и не принес ему позор, как боксеру, спортсмену и будущему тренеру.

Все начиналось с пяти часов утра. Отец заходил в его комнату тяжелой поступью, сбрасывал с него одеяло и, если Архип в течение минуты не поднимался с кровати, следующим мгновением был бросок на пол уже самого Архипа. Так обычно и происходило: сонный полет, больное приземление и громовой ор, подобный трубам Архангела в преисподней:

– ВСТАВАЙ!

Трясясь от холода, Архип кое-как поднимался, запутывался в собственных ногах, и отец тащил его в ванную, куда он должен был залезть. Он ненавидел ванную, для него это была ужасная комната пыток, мрачная, обклеенная черной блестящей плиткой, и только наверху, как крошечный кусочек неба, виднелся белый кафель с узором.

– ЗАПОЛЗАЙ! – следовал следующий ор, и Архип голый лез в холодную керамическую ванну, и его тело сотрясалось от новой волны холода, он скрючивал пальцы, стараясь не становиться полностью стопой на сырую поверхность, представляя, что это отвратительное дно холодной илистой реки, покрытой колючими ракушками. И вот он смотрит, как рука отца тянется к смесителю и на полную мощность открывает вертушку с синим кружком. Его сердце дрогнув, будто перед выстрелом ружья, падает глубоко вниз, и на него обрушивается ледяным потоком водопроводная «Ниагара». И Архип визжит, пытаясь увернуться от жгучей воды, а отец кричит, что ни шагу назад. Так он стоял минуты три. Это называлось шоковой закалкой.

Потом ему давалось десять минут, чтобы вытереться полотенцем, почистить зубы, одеться в спортивную форму и выйти на улицу, где его уже ждал, притоптывая от нетерпения, в тренерском костюме отец, похожий на Супермена.

– ПОВТОРЯЙ! – кричит отец, поднимая ноги в прыжках, махая руками, как мельница, выхаживая, как кузнечик, и вертя тазом и головой. Архип старательно повторяет все движения, чтобы на него не обрушился гнев бога. Но у него не особо получается: он задыхается и еще не выздоровел от предыдущей простуды, сопли заполняют нос, а потом и горло, он чихает и кашляет, а отец все требует, что он четче и ритмичнее поднимал свои толстые окорока и шустрее трусил своим пузом.

– БЕГОМ! – раздается следующая команда, и они трусцой выбегают из двора дома и бегут по обочине, минуя однотипные коттеджи, редких людей и автомобилей. Пробежки, пожалуй, были похуже, чем принятие утреннего ледяного душа – они случались в любую погоду, будь то дождь, грязь или невыносимый холод. И длились они не меньше часа. Неважно как себя чувствовал Архип, хорошо или плохо, он должен был бежать, бежать и бежать. Отец учил его правильной технике дыхания во время бега, но Архип все равно, как раненая белуха на суше, широко раскрывал рот и заглатывал большими охапками холодный воздух, отчего быстро задыхался, кашлял и потом заболевал.

Болеть простудными заболеваниями для него было привычным делом. И отца останавливало только одно, чтобы не скинуть Архипа с кровати, – температура. Когда она у него была, отец его не трогал. Это было единственное табу, на которое он не осмеливался посягнуть. Наверное, поэтому Архип бессознательно стремился к болезни, заглатывая воздух во время пробежек, а может, он простывал от ежедневных ледяных процедур с водой. Он не знал. Единственное, что было очевидным, когда отец снова уезжал на свои сборы и соревнования, Архип чудесным образом выздоравливал: у него исчезали насморк, кашель и боль в горле, словно отъезд отца был чудодейственной пилюлей.

В эти дни он жил счастливо, потому что вместо отца, в доме на время поселялась какая-нибудь «фея». Так он называл чередующихся с завидной регулярностью любовниц отца. Все они были красивые, хорошие и добрые, так как стремились заполучить его расположение, чтобы не только подольше задержаться в доме, но и иметь больше возможностей привязать к себе Артура. Они по настоянию отца не давали ему вредной еды, следили за питанием и помогали с уроками. Они честно старались, но за выполнение таких совместных домашних работ, Архип часто получал плохие оценки, так как в них находилась куча ошибок.

В моменты отсутствия отца также приезжала бабушка. Отец с ней так и не помирился, но навещать внука разрешил, с условием, что она больше не будет откармливать Архипа.

Бабушка приезжала на своей дорогой машине золотистого цвета. Архип гордился, что за все время он не видел больше таких машин. Его бабушка, как он говорил, была крутой. Она всегда ходила в обуви на каблуках, в юбках и платьях, подчеркивающих ее стройные, изящные ноги. Архип знал, что его бабушка красивая, и ему нравилось с ней гулять.

Как только подъезжала ее машина, он, уже высматривая ее из окна, мчался к ней со всех ног. Запрыгивал на переднее кожаное сиденье, бабушка включала громкую музыку, и они мчали с ней по трассе вперед к путешествиям.

Они ездили далеко, приезжали на море, на пустынный пляжный берег, растянувшийся далеко в стороны, и устраивали себе пикник, объедаясь всякими «вредностями». Бабушка только просила, чтобы на завтра Архип придерживался диеты, и Архип переживая больше за бабушку, чем за себя, старательно ничего не ел несколько дней после пикника, только бы не поправиться.

Пикники с бабушкой были для него намного важнее, чем небольшие неудобства в виде диеты, которые он легко терпел, зная, что скоро снова подъедет золотистая машина, и он снова будет счастлив, свободен и любим.

Однажды ранней весной, когда отец снова уехал на соревнования, Архип, предвкушая отличный день, сел в машину, чмокнул бабушку в щеку, и они поехали. Полил сильный дождь, плотный и густой, как белая гипсовая стена. Дворники машины работали на всю мощь, но они не справлялись. Они хотели остановиться у придорожного кафе, в котором часто бывали, чтобы переждать дождь.

Но все произошло быстро и внезапно: черная машина, как огромная пробка из бутылки шампанского, вылетела со своей полосы и страшным толчком, со скрежетом, встретилась с ними. Архип погрузился в темноту. Он плохо помнил, как его тащили куда-то на носилках, вокруг были мельтешившие люди с незнакомыми лицами. Непонятные разговоры, будто жеванная пленка, и свистящий звук летящей пробки от шампанского.

Больше всего поразил Архипа, когда он впервые проснулся, не белая пугающая палата, не его закованная нога в гипсе, и не сильная боль где-то в области ребер, а отец, сидящий возле него, в особенности его лицо.

«Неужели Супермен может плакать? – подумал он тогда. – И что же такое ужасное с ним могло приключиться? Неужели он плачет из-за моей поломанной ноги, что я долго не смогу бегать?».

Почему плакал отец, Архип узнал после. Когда его выписали из больницы, жизнь потекла в своем привычном русле. Только бабушка больше не приезжала, и отец все время ходил поникший и мрачный, он даже на месяц забросил свои занятия спортом, а это о многом говорило. Он рано уезжал и поздно приезжал, оставляя вместо себя какую-нибудь «фею».

Как-то Архип услышал, как отец поздно вечером разговаривал по телефону. Он говорил что-то о больших долгах и кредитах, которые были у бабушки, что она жила на широкую ногу, и ему пришлось продать ее дом и все имущество, чтобы расплатиться. И что теперь, после ее смерти, он тоже в затруднительном финансовом положении.

И тогда, когда Архип сидел безвылазно дома, залечивая свою ногу, поломанные ребра, и пытаясь принять тот факт, что он больше никогда не увидит золотистую машину возле дома и никогда не услышит особенный стук каблуков по плитке, тогда с ним стало происходить что-то странное. Все началось с ванной комнаты. Приняв душ или умывшись, он, не отдавая себе отчета, мог долго сидеть возле крана и смотреть, не капает ли из него вода. Если все же собиралась капля и разбивалась об поверхность раковины, он максимально, насколько возможно, закручивал кран. И повторял: «Я закрыл, я закрыл». Но это не сильно помогало, он не доверял своим словам и глазам и открывал кран, и, увидев, что бежит вода, снова закрывал, повторяя, что кран закрыт. Потом он трогал смеситель еще раз, закручивая поплотнее, что бы вода точно не пошла, потом отходил и снова возвращался, и снова испытывал кран.

Все свои действия он комментировал – «я открываю воду, я закрываю воду». Потом смотрел на кран – вода не капала. Минуту он буровил его взглядом, вдруг кран его обманывает, и как только он уйдет, из него хлынет вода и затопит дом. Он не мог этого допустить! И все начиналось заново.

Точно также начало происходить со всеми вещами, которые можно было назвать опасными для человека и дома: с газовой плитой, микроволновкой, электрическим чайником, утюгом. Все казалось ему подозрительным и потенциально опасным. И чтобы не случилось беды, нужно было за всем следить и проверять, особенно любые краны и входную дверь.

Когда он пошел в школу, все только ухудшилось: теперь он должен был оставить всё тревожащее его дома, и из-за его «проверок» он стал часто опаздывать, да и вообще, сидя на уроках, он, то и дело вспоминал, что он «проверил». И хотя он даже отчетливо помнил, что микроволновая печь была выключена, его мозг насмехался над ним, показывая картину, как в ней крутится горелая курица, из печи валит прогорклый дым и искрится розетка.

Все это было его секретом. Однажды он попытался рассказать о том, что с ним происходит одной «фее», но она только расхохоталась и сказала, что он смешной. На этом Архип решил оставить все как есть и продолжил жить, приспосабливаясь к своим странностям и странностям отца, который, после того как Архип окончательно восстановился после аварии, принялся с удвоенной силой тренировать сына. Архип, во что бы то ни стало, должен был стать его копией: Артур Модестович потащил сына на занятия боксом.

Через день, после школы, Архип плелся в секцию бокса. Сначала он потел на разогреве, а потом отрабатывал удары вместе с пугливым и лопоухим парнем по имени Лев, который был также похож на льва, как и Архип на танцора. Но они сдружились на почве нелюбви к боксу и часто отлынивали, пока за ними не наблюдал тренер.

Но его напарнику повезло больше: он отмахивал свое положенное время в зале и возвращался домой, есть вареники, а для Архипа все только начиналось. Отец разгреб угол в доме под тренажерное место и повесил там грушу. С того момента начался план по превращению жирдяя в звезду бокса. Дом превратился в опасные джунгли из Джуманджи, а отец – в охотника ван Пельта, который все время выскакивал из самых неожиданных мест и пытался застать Архипа врасплох своим фирменным «летящим» кулаком. Архип должен был парировать удар или технически увернуться, или уж, если совсем все плохо, приложить усилия, чтобы кулак не смог причинить ему ощутимого физического вреда. Он старался как мог, участвуя в игре отца, но чаще всего у него получалось плохо: природа не наградила его проворностью и молниеносностью, так необходимой настоящему боксеру. Он был неловким и нерасторопным, хуже, чем слон в посудной лавке. Отец злился, кричал и награждал его тумаками.

– Ты чувствуешь, куда сейчас направится мой кулак? – плевался он слюной в нервном приступе, показывая очередной прием. – Говори, чувствуешь?

– Чувствую, – лепетал растерянный Архип, абсолютно не представляя, что он должен чувствовать.

– И куда он направится?

– Наверное, в мой живот.

– Нет, черт возьми, он направляется прямо в твой нос! – и кулак отца действительно летел в его нос. – Вот, если бы я бил в полную силу, как на настоящих соревнованиях, у тебя бы сейчас из носа вместе с твоими соплями текла кровавая юшка! А теперь говори, какой прием ты должен применить, чтобы защитить свою жирную морду? Что я замыслил?

– Господи, я не знаю! – отчаянно молил Архип, пытаясь одновременно и соображать, и просить небо, чтобы его мучения закончились. – Наверное, ты еще раз хочешь приложиться к моему носу? – и в его живот молниеносно летел кулак.

– Какой еще господь? Он не любит таких жирдяев, как ты! – отец снимал и гневно бросал перчатки в сторону. – Да что ж ты такой недоумок! Может, ты не мой сын?

А Архип прижимался к стенке и думал: «А может, правда, я не его сын? Ведь я совсем на него не похож… Куда мне теперь идти, неужели сдаст в приют?»

Но проходило время, и в приют его никто не сдавал. Архип потихоньку худел, вытягивался в росте и приобретал красивые черты лица, сам того не зная. В зеркале он по-прежнему видел толстого, закомплексованного ребенка, ежедневно проверяющего розетки и смесители, пугливого и вздрагивающего от каждого шага отца, ожидающего ежеминутно какого-нибудь подвоха или удара.

Спустя год тренировок Артур Модестович выдохся и бросил свои попытки по превращению Архипа в спортсмена. По его мнению, сын был абсолютно безнадежен, так же безнадежен, как и пещерный человек в основах математического анализа. И тогда наступила эпоха, которую Архип назвал эпохой «хиппи». Это было время свободы – отец оставил его в покое. Он был впервые предоставлен сам себе, тратил свое свободное время на прослушивание своей любимой музыки и просмотр видеокассет. Он впервые почувствовал, что такое быть влюбленным. Он влюблялся в балладные композиции и милых актрис.

Постепенно он стал замечать на себе задумчивые и мечтательные взгляды одноклассниц и других девчонок из школы, некоторые из них были даже старше его. Он не понимал этих взглядов и пугался: не нарисовано ли у него чернилами что-то на лице, не порваны ли у него сзади штаны, не приклеил ли кто-нибудь ему жвачку на волосы, нет ли у него сзади записки, что он осёл?

Правду о том, что происходит, он узнал случайно, когда на школьной вечеринке к нему подошла старшеклассница.

– Вау, ну и красавчик ты! – сказала она и громко икнула, обдав лицо Архипа алкогольными парами.

– Что? – не понял он тогда.

–Ты супер, чудак, – она улыбалась ему пьяными глазами. – Хочешь, поцелуемся?

Он испугался и отошел в сторону, а старшеклассника засмеялась и послала ему воздушный поцелуй. В этот же день ему призналась в любви какая-то незнакомая девчонка, а Влад, с которым он сидел с пятого класса за одной партой, сказал: «Ты что не знал, что ты нравишься девчонкам? Ты слепой что ли? Да даже моя мать говорит, что ты самый красивый парень в школе, не то что я». Владу он верил, Влад не мог врать.

Это был переломный момент, когда Архип с удивлением увидел себя настоящего в зеркале. И подтверждением тому, что он увидел, был его отец, который, как-то сидя за столом и распивая кофе, минуту смотрел на него не отрываясь, а потом с довольной ухмылкой ни с того ни с сего сказал:

– Ну вот, теперь я вижу, что ты мой сын.

Это было признание от самого Супермена, самое важное признание в жизни Архипа.

Глава 6 «Капитолий»

Проснувшись утром, Архип с удивлением вспомнил, что он находится дома. Вчера после перебранки с отцом и усталости, не включая свет, он рухнул на кровать и заснул, а теперь он внимательно оглядел свою комнату – она стала детской. Но не его детской комнатой, а комнатой чужого ребенка. На стенах, поддерживаемые яркими канцелярскими кнопками, висели постеры с фантазийными машинами и супергероями комиксов. На стене был забыт календарь и таблица со школьным расписанием уроков.

Но больше ничего не было: комната была пуста. Он заглянул в шкаф: там раньше лежала его домашняя одежда, а теперь там лежал всего лишь смятый вкладыш от жвачки. В последний раз, когда он здесь был, в шкафу висели его университетские рубашки, спортивные костюмы, пальто, галстуки, а в письменном столе лежал планшет, который хоть и был старым, но рабочим, на полках стояли книги, всяческие безделушки: ракушки, привезенные с моря, статуэтки, фоторамки, где он был с бабушкой и друзьями, школьные грамоты.

Теперь ничего не было, ничего, будто его пытались стереть с лица земли. Даже обои были переклеены: мягко оливковый оттенок был сменен на типично голубой цвет, который так любят производители детской одежды для мальчиков. Его комната была полностью предоставлена новому ребенку.

В ванной, которую он так боялся в детстве, после приятия душа, он привычным движением крепко закрутил подачу воду, а потом, одевшись, и уже выходя, он снова вернулся и еще раз попробовал кран: плотно ли он закрыт.

На кухне, над плитой, возился отец, поджаривая на сковороде типично мужской завтрак.

– Как спалось? – жизнерадостно спросил он, переворачивая деревянной лопаткой пригоревший и развалившийся на куски омлет. – Сковорода плохая, все пригорает.

– Пойдет, – ответил хмуро Архип. ­– Может, ее нужно сменить? Она, по-моему, еще со времен школы.

– Точно-точно, – усмехнулся отец. – Да тут была хорошая сковорода, Элла ее покупала, – повисло неловкое молчание. – А тебе сегодня разве не нужно быть на работе?

– Я взял отпуск. Хочу немного отдохнуть. Слушай, а где все мои вещи?

– Вещи?

– Да, мои вещи, которые оставались в комнате?

– А я не знаю… Элла их выносила. Может, в гараже?

– Мда… – коротко сказал Архип: Элла скорее съела бы змею живьем, нежели бы отнесла его вещи в гараж. Наверняка его вещи уже давно валялись на какой-нибудь городской свалке.

– Я вот в отпуске вообще не помню, когда был, – по-приятельски сказал отец, желая побыстрее замять молчание. – Да мне и не нужно, моя работа – это для меня отдых, другого отдыха я не представляю. Ну что, садимся завтракать, – отец разложил омлет по тарелкам. – Так, что тут у нас еще есть? – он открыл холодильник и начал разглядывать полки. – Так-так, ничего хорошего. Так, а это что такое? – он открыл какую-то банку и понюхал: – Фу, черт, протухло, надо выкинуть. Так… здесь что-то должно еще остаться… нет, тоже ничего, – и яркая пластиковая коробка полетела вслед за банкой в мусорную корзину. – Во, отлично, масло и сыр есть, – он нарезал толстыми ломтиками сыр, похожий на дерево, и выложил на тарелку кусочек желтого масла, которое явно было старым. – Ну, еще тосты, сварим кофе и все готово.

– Хочешь, я сварю? – предложил Архип.

– Да, не отказался бы. Ты же знаешь, я не умею его варить.

Тишина повисла снова, и Архип испытал давно забытые детские чувства стеснительности и некомфортности, которые проявлялись, когда за столом рядом с ним сидел отец. Обычно они никогда вместе не ели.

– Что там у тебя с работой? – поинтересовался Артур Модестович.

– Хорошо. Все по-старому, – Архип помрачнел.

– Это хорошо, это хорошо, – пробормотал отец, прожевывая еду. – Закончил уже реставрировать наш «Капитолий»? Я в том районе сто лет не бывал, надо съездить…

– Откуда ты знаешь про «Капитолий»? – насторожился он.

– Да на твоей странице было написано, что ты будешь им заниматься. Я тогда как раз твою Лалу и увидел.

Архип сморщился, будто от головной боли: отец своими вопросами бороздил самые больные раны, которые с таким трудом он пытался залечить.

«Капитолием» горожане называли старый небольшой особняк, который совсем мало общего имел с римским Капитолием или с американским, и бог знает, почему его так называли. Особняк был запущен и долгое время стоял предоставленный сам себе и посетителям, которые приезжали сфотографироваться на фоне красивого плюща, обвивающего все еще белые колонны с лепниной. Романтичности "Капитолию" придавало его расположение в маленьком сквере, неподалеку от моря. Сквер, как и сам "Капитолий", был запущен, но это только придавало им первозданности и прихорашивало их, они были как единое целое.

Это место многое значило для Архипа: часто с бабушкой они приезжали туда. Ему нравилось бегать по террасе вокруг колонн, прятаться в зарослях плюща, представляя себя непризнанным рыцарем, а бабушку – королевой, которая своей белой изящной рукой посвятит его в настоящие рыцари, и он спасет ее от злодея, в роли которого он обычно представлял отца.

– Капитолий такой красивый был в моей молодости, – говорила бабушка, когда они садились на резную лавку, сохранившую еще белую краску. – Вон там, – она показывала пальцем наверх, – там раньше было лицо младенца-ангелочка. Я в детстве всегда любила на него смотреть, потому что он улыбался мне. А там, – её невероятно красивый и ухоженный палец с толстым перстнем устремлялся на колонны, – там была цветочная лепнина с переплетающимися лилиями, распускающимися бутонами и виноградными лозами. Надеюсь, когда-нибудь я снова увижу Капитолий во всей красе, – с грустью улыбалась она.

Потом, встрепенувшись, рассказывала свою любимую историю, как она познакомилась здесь, на окруженной колоннами террасе, с его дедушкой, когда ей было шестнадцать, а ему семнадцать.

– Твой дедушка был очень красивый, такой красивый, что дух захватывал, когда я смотрела на него. Ох, это была любовь с первого взгляда. Кстати, – она заглянула Архипу в глаза, – ты будешь на него похож. Я это вижу.

Когда на работе заговорили, что из городского бюджета будут выделены деньги на реставрацию Капитолия, в виду его исторической ценности, Архип встрепенулся и решил, что нужно действовать: он предложил свою кандидатуру, и его назначили руководителем проекта, просто потому, что больше никто не заинтересовался зданием, за его реставрацию мало платили.

После трех месяцев изнуренной работы, сдав комиссии все документы, измерения, чертежи и сметы, счастливый и окрыленный Архип стал ожидать звонка. Зная, как городское собрание не любит раздавать деньги на проекты, требующие больших вложений, он радовался, что «Капитолий» по его расчетам оказался совсем не затратным проектом. У здания были хороший крепкий фундамент, стены, были проблемы с крышей и много мелких внутренних и внешних работ, но это были мелочи. И, предвкушая, как он скоро примется за восстановление Капитолия, который был для него, как семейная реликвия, Архип стал ждать.

Когда прошел месяц, а звонка и ответа по его работе не было, Архип позвонил сам.

– Ожидайте, ваше дело еще не рассматривали, – сказали ему.

Потом он звонил снова, через неделю, две… и ему также отвечали:

– Ждите, вы у нас не одни на рассмотрении.

Архип занимался другой работой и нетерпеливо ждал, пока, наконец, ответ не пришел. Но не прямо в руки Архипа, а в совсем другой отдел, откуда ему и сообщили, что комиссия, рассмотрев все его документы, признала «Капитолий» непригодным к реконструкции и назначила дату его сноса.

Издав громкое: «Что?! Какого черта?», Архип тут же набрал номер, в котором все это время его водили за нос, и задал в трубку такой же вопрос. На что ему женский голос, лишенных признаков жизни ответил: «Да, «Капитолий» в скором времени будет снесен. Это все, что я знаю».

В тот же день Архип понесся в большое серое монументальное здание, напоминающее гробницу, в кабинет под номером 50, где за высокими дверями, обитыми бархатной кожей, на огромном высоком кресле сидела худая женщина, похожая на мумифицированную рыбу. Это она разговаривала с ним все это время.

Она протянула ему бумажку, на которой значилось, что его проект рассмотрели, но на основании внесенных правок от архитектора-реставратора Ивана Ивановича Клемана, комиссия приняла решение снести здание в виду невозможности его восстановления.

– Это все чушь! – воскликнул Архип, не веря, что человек, которого он считал другом, мог так поступить. – Где то самое проведенное расследование этого жулика Клемана? Покажите его документы, где он описывает, что здание невозможно реставрировать?

Изогнув широкую густую бровь, жирно намалеванную карандашом, женщина ответила высохшими, скрипучими связками, что она уже предоставила всё, что нужно знать.

– Что значит, вы предоставили? Я хочу, чтобы мне показали опровержение моей работы и вернули мою работу.

– Я ничем не могу помочь. Пожалуйста, идите в 101 кабинет и там все выясняйте.

– А в 101 кто сидит?

– Секретариат комиссии.

– И они мне вернут работу и предоставят документы?

Женщина-рыба неопределенно хмыкнула и пожала плечами.

В 101 кабинете было шумно, все галдели как чайки, атакующие буксир с рыбой. Никаких документов у них не было, и все что они знали, что они ничего не знали и знать не хотели про дело Архипа. Его перенаправили в 404 кабинет. Когда Архип поднялся на четвертый этаж и нашел нужный кабинет, на двери висела табличка – «Сегодня приема нет».

Злой и раздраженный Архип вернулся на работу, где первым делом отыскал Жана и попросил его отойти для разговора.

– Что случилось? – своим фирменным приторным голосом поинтересовался он, когда они вышли на площадку для курения.

– Ты знаешь, что, трусливая ты задница, – Архип не пытался быть вежливым. – Значит, так ты за спиной своего бывшего друга работашь? Сколько они тебе заплатили, чтобы ты накалякал свою бумажку?

– О чем ты говоришь, какую бумажку?

– Не притворяйся, все ты знаешь. Признавайся, сколько они тебе заплатили за фальсификацию данных, что «Капитолий» не подлежит реставрации?

– Слушай, – Жан нервно зачесал покрасневшее ухо, – ну да, мне позвонили из комитета и попросили провести свое расследование насчет этого здания. И попросили провести все тихо, чтобы не создавать панику. Не мог я тебе ничего сказать.

– Сколько тебе заплатили, чтобы ты подписал эту бумажку о сносе здания?

– Подожди, мне заплатили только за работу. Я сделал свою работу и нашел в твоей документации грубые просчеты и ошибки. У здания просто катастрофа с фундаментом. Там прогнила и осыпалась каждая балка и каждая рейка. Архип, ты ошибся, так бывает. Ты же не гений во плоти, чтобы не ошибаться?

– Не ври! Все в моих расчетах правильно! Ты представляешь, скотина, какой достопримечательности ты подписал смертный приговор?

– Эй, давай без оскорблений! – возмутился он, выпячивая свою нижнюю розовую губу, на которой всегда блестела гладкая пленка слюней. – Во-первых, я тебе не скотина, прошу меня так не называть, во-вторых, я выполнил всего лишь свою работу, ни больше, ни меньше, а в-третьих, твой «Капитолий» обычная рухлядь, и если в нем и есть какая-то историческая ценность, то только потому, что люди сами её придумали.

– Какая же ты сволочь, Клеман, – Архип со злостью плюнул прямо под ноги бывшему приятелю.

– Знаешь, я буду умнее тебя. Я не снизойду до оскорблений, – Жан скривил лицо в презрительной гримасе и собрался уходить, а потом обернулся и с довольной усмешкой сказал: – А знаешь, вот мне Жанна правильно говорила, что ты мне не друг, что ты слишком напыщенный, как павлин с красивыми перьями, а внутри ты просто неудачник, который сам себя ненавидит. Ты же ничего не стоишь. Ты просто красивая обертка со съеденной начинкой.

– Иван Иванович, просто идите к чёрту. То, что ты сделал, тебе от этого никогда не отмыться, говнюк.

– Нет, Архип Артурович, это вы идите к чёрту, – нервничая, ответил Жан. – И ты сам говнюк! Не зря мне Жанна говорила…

– Слушай, иди к чёрту и свою Жанну туда прихвати, она как раз хоть родню свою повидает.

– Не смей про Жанну нечего говорить! – взвизгнул он. – А я тебя еще на свадьбу думал позвать, а ты оказывается полный придурок.

– Давай, вали-вали, вместе со своей Жанной и свадьбой.

Жан хотел что-то сказать, но поперхнулся слюнями, закашлял и спешно удалился.

– Так, что там с «Капитолием»? – снова спросил отец, вернув его к реальности.

– Снесли две недели назад.

– Что? Как? Снесли Капитолий»? – отец был ошарашен. – Это еще почему?

– Потому что люди слишком озабочены своей личной жизнью, им плевать на наши собственные достояния, – обреченно пожал плечами Архип. – Слишком мало людей пришло на его защиту, и слишком сильным было давление сверху. Теперь на его месте построят какую-нибудь забегаловку, куда будут заходить все те люди, гуляющие в сквере и на набережной, съедать там какой-нибудь безвкусный бич-пакет и выпивать дешевую мыльную воду с газом.

– Если бы я знал, я бы пришел на его защиту, – уверенно сказал расстроенный Артур, – просто я-то не знал…

– Так все говорят...

– Я правду говорю, пришел бы. Я же там все время гулял в детстве с твоей бабушкой. Мама любила его. У меня даже фотографии где-то есть... Она там познакомилась с отцом…

Архип тяжело вздохнул.

Глава 7. Прощай дом.

В полдень, когда отец уехал тренировать будущих чемпионов, Архив зашел в гараж, чтобы забрать забытую с вечера сумку с ноутбуком. Там, его взгляд упал на коробку, которую он вчера доставал с полки: ему показалось, что она стоит как-то неправильно, так, будто сейчас упадет и все её содержимое рассыплется по сырому полу. Он аккуратно поправил её и, удовлетворенный ее безопасным положением, собрался уходить. Но возле двери замер и обернулся. Непонятная ему сила, управлявшая им все годы и заставлявшая проделывать все эти бессмысленные вещи, в виде бесконечных проверок кранов и дверей, заставила его снова вернуться к коробке. Он вздохнул, закрыл глаза и проговорил, как мантру: «Она стоит ровно, она стоит хорошо, она не упадет, ничего с ней не случится». Мантры обычно действовали на него неплохо, они его немного успокаивали, но работали, надо сказать, не всегда. Он открыл глаза и снова повторил мантру. Но этот был тот раз, когда убеждение не сработало. В этот раз ему показалось, что даже собственные глаза его обманывают. Он не верил им.

«Что, если мои глаза видят на самом деле то, чего нет? Ведь эта несчастная коробка может упасть. Например, эта полка может в любой момент подвести: сырость, старость дерева, хлипкость конструкций, бац, и все его вещи на земле. Отец же на них и внимания не обратит, да даже, если и обратит, толку-то, не поднимет, закинет в свой угол, к сундуку с мертвецом, где все превратится в негодность. А там же моя, практически, единственная память о прошлом», – размышлял Архип, продолжая измерять взглядом угол коробки с углом полки: упадет – не упадет, рухнет – не рухнет. И когда он уже был в отчаянии от того, что никак не мог покинуть гараж, потому что его мозг истерично взывал и умолял решить для себя эту нерешаемую загадку, он не выдержал накала. Нервно схватил коробку и понес ее в дом – там с ней точно ничего не случится.

Поставив коробку в углу своей комнаты, и разложив на столе ноутбук, он приступил к поискам работы. За окном закаркала птица, и Архип тут же переключил свое внимание на окно. Он успел заметить крылья птицы: дымчато-оранжевые, с голубыми пятнами. Выглянув в окно, он обнаружил деревянную кормушку, сконструированную возле отвода окна. Очевидно, птица прилетала по привычке, полакомиться кормом. Но кормушка была пуста.

Неожиданно, словно найдя смысл жизни, Архип радостно устремился на кухню, искать корм для птицы. Но быстро озадачился: на полках было пусто. Не то, чтобы он привык, чтобы у отца было много заначек, но сейчас полки были совершенно пусты, не считая пачки соли и засохшего, обгрызенного печенья.

«Похоже отец дома вообще не питается, – подумал Архип и заглянул в холодильник, в котором тоже зияла пустота. – Надо купить еды».

Возвращаясь с покупками из магазина, он заглянул в почтовый ящик и нашел там пару квитанций и какое-то письмо. Квитанциями были извещения от банка и коммунальные платежи, а на письме стояли две почтовые марки с изображением кенгуру и страуса, и несколько печатей с надписью «Australia».

Платежи были просрочены, и образовалась небольшая сумма долга. А банковское извещение, как и письмо из Австралии сильное его удивили: насколько Архип знал, отец никогда не имел с ними дел, после того, как дом бабушки был продан за долги, и что у него общего может быть с Австралией?

– Ну как день прошел? – поприветствовал Артур Модестович Архипа, когда вернулся вечером домой. – Сегодня решил с пацанами пораньше завершить тренировку. Устали они, говорят. Ну, я и думаю, хорошо, завтра тогда в полную силу приступим, пусть отдохнут.

– Ты есть хочешь? – спросил Архип. – Я приготовил немного.

– Серьезно? Конечно, не откажусь!

– Там квитанции и письма пришли, – Архип кивнул на журнальный столик.

– Что? – отец насторожился. Он внимательно просмотрел всю почту. – Мда… – неопределенно протянул он. – Значит, ты видел?

– Вроде как видел. Я, конечно, никогда не вмешивался в твою жизнь, и не собираюсь, но, может, расскажешь, что происходит… Ведь, явно же что-то происходит. У тебя пустые полки, пустой холодильник, просрочки по платежам, квитанция из банка. Про письмо из Австралии, ладно, я спрашивать не буду.

Артур Модестович озадаченно почесал голову.

– Слушай, я хотел тебе всё рассказать, но не сейчас. Всё это не просто.

– Давай уже сейчас, раз этот разговор уже начался.

– Эм… слишком все непросто… в общем…

Архип еще никогда не видел таким неуверенным своего отца. Обычно «Супермен» был всесильным, властным, авторитетным и даже заносчивым, но теперь он стоял перед ним поникший и взъерошенный, как старый волк с плешью.

– У меня проблемы с деньгами… – неуверенно начал он. – Я вляпался в одну историю. Ты же помнишь Эллу?

Архип кивнул: еще бы он ее не помнил.

– Да, конечно, помнишь, о чем это я... Так вот, она как-то пришла домой очень расстроенная, сказала, что Филипп, ее сын, болен. Она сказала, что уже месяц обращается ко всем врачам, и что вот сегодня она получила окончательные анализы. Показала все документы, справки. У него обнаружилась опухоль на позвоночнике. Нужно было срочно делать операцию. И за нее нужно было заплатить, она хотела, чтобы её провел самый лучший врач.

– И?

– И я взял кредит.

– Занятная история, – проговорил Архип. – У мальчика, кажется, есть отец? Почему он не взял кредит?

– Потому что он не мог, ему нечем было платить.

– Почему не взяла Элла?

– У нее не было постоянной работы. Её дом и так был заложен.

– И сколько ты взял?

– Полмиллиона.

– Ну, что ж, неплохо так, – присвистнул Архип. – Ну, и что, мальчику сделали операцию? Надеюсь, деньги помогли?

Артур Модестович медленно сел на стул и сгорбился.

– В январе, на Рождество, я пришел домой, а здесь пусто: ни Эллы, ни ее сына, ни собаки, ни их вещей. Я звонил ей, сначала она не брала трубку, а потом гудки вообще исчезли. В социальных сетях она тоже исчезла. В полиции надо мной посмеялись, сказали, что если пропали только ее вещи и собака, а мои остались на месте, значит, она просто бросила меня. Естественно я не мог в это поверить. Один парень, который ходит ко мне на занятия, был хорошо знаком с Филиппом, и он сказал мне, что мальчик сейчас живет в другом городе, и он даже знает школу, в которую тот перевелся. Я поехал в этот город. И знаешь, что я узнал? – Артур поджал губы и развел руками. – Сын Эллы никогда ничем не болел. Никакая операция ему не нужна была. Он гоняет в футбол, как Месси под допингом, а Элла живет с другим мужчиной. Ты представляешь? Её сын хромал, говорил, что у него болит спина, жаловался мне на боль, плакал так, что мне самому хотелось плакать, а он, маленький восьмилетний подлец, просто притворялся! Ты понимаешь, – Артур ударил себя кулаком в грудь, – как можно было не поверить? Ведь я видел все бумажки, я за её сына переживал, как за родного! Ведь мы были, как семья! А она даже свою дурацкую сковородку не оставила.

– Сдается мне, что Элла со своим сыном и этой сковородкой проворачивают такой финт не в первый раз, – с насмешкой проговорил Архип. Ему хотелось злорадствовать.

– Да, я понимаю, как ты сейчас, наверное, думаешь, что я лопух. Но, черт возьми, я любил её. Я давно ничего подобного не испытывал ни к кому, и я подумал, я же мужчина, черт побери, я должен поступить по-мужски и помочь ребенку своей любимой женщины.

– О, господи, отец, ты такие высокопарные слова говоришь! – Архип хлопнул себя по лбу. – А о том, что я твой единственный пока, на данный момент, сын, ты забыл? Может, мне тоже нужна была помощь, ты у меня не хотел бы спросить? Я даже могу сказать тебе, как это делается. Звонишь и спрашиваешь: «Я тут вспомнил, что ты мой сын, хоть мне и всё равно на тебя, но я все-таки мужчина, а ты мой сын. Скажи, тебе случаем, не нужна моя помощь? Может, у тебя проблемы какие, ты в чем-то нуждаешься? Я ведь все-таки и так ни черта о тебе не заботился все это время, а вот сейчас хочу восполнить свой пробел. А, сын, скажи?». Вот так ты мог мне позвонить и сказать. И я бы у тебя ничего бы не попросил, но мне было бы уже хорошо, что ты просто спросил.

– Значит, ты сейчас обвиняешь меня в том, что я о тебе совсем не заботился? – Артур Модестович мрачно почесал бороду. – Понятно. В чём еще хочешь меня обвинить? Думаешь, мне сейчас хорошо на душе? Да ты не представляешь даже, как погано я себя чувствую. Хочешь добить меня?

– О, нет, ты что! – воскликнул Архип с сарказмом. – Разве я в чем-то тебя обвиняю? Я просто говорю то, как есть. Ты так всегда, как Супермен, спешишь на помощь чужому ребенку, воспитываешь, обучаешь, тратишь свое время, берешь кредиты, а твой сын… а что он? Сам со всем дерьмом разберется.

– Подожди, а что не так разве? Ты здоровый мужик уже, я вырастил тебя, как мог, всё, что я мог, я дал тебе. Чего тебе еще от меня нужно?

– Что мне нужно? – вскипел Архип. – Да чтобы ты просто был моим отцом! Всё! Ты знаешь, каким должен быть нормальный отец?

– Ага, замечательно! – Артур Модестович вспотел, снял спортивную куртку и кинул ее на диван. Он нервно заходил по комнате и натренированные мышцы, казалось, также нервно заходили вместе с ним под кожей. – Значит, теперь я уже ненормальный отец, по-твоему. Уж извини, я пытался как мог тебя воспитывать. Видно плохо у меня это получилось, раз сейчас ты мне такое говоришь. Черт, вот ты сейчас представляешь себя с ребенком на руках? Тебе двадцать шесть лет. Держу пари, что ни черта не представляешь. А ты у меня появился в восемнадцать лет! Так что в твоем возрасте, у меня уже был девятилетний сын. Вот у тебя ума много сейчас? Ты совершаешь ошибки? Так и я абсолютно не знал, что с тобой делать. Ты как снег на голову свалился. Ни я, ни твоя мать к этому не были готовы. Я пытался, как мог, каждый день…

– Да, ты отлично пытался каждый день сломать мне психику. Это уж точно. Как я еще умом не тронулся от твоего воспитания.

– Ну, какая же ты заноза в заднице! Почему ты бьешь прямо под дых?

– Да потому что это ты, папа, научил меня бить! Забыл? Ты пытался построить из меня бойца спартанца, не зная жалости и сострадания! Я хочу спросить, где все мои вещи из моей комнаты? Ты позволил Элле их все выкинуть, так же как и меня? Вычеркнуть из жизни, чтобы они не маячили перед носом ее сына сообщника? Скажи честно, ты же не позвонил бы и не позвал меня, если бы она тебя не бросила? Если бы она здесь по-прежнему была, ты позволил бы мне здесь появиться, только если бы я упал перед ней на колени и просил прощения за тот съеденный йогурт и то волосатое покрывало, из которого волосы торчали, как иглы от шприцов наркоманов!

– Да почему же ты обо мне такого плохого мнения?! – закричал Артур Модестович, дико покраснев и стукнув изо всей силы кулаком по столу. – Я хотел с тобой помириться, только не знал как, ты же такой упрямый, как осел!

– Я не упрямый, дорогой папа, я обиженный. Обиженный на тебя за всё то, что ты сделал. И я имею полное право чувствовать эту обиду. Имею. А вот ты, строить из себя невинную овцу, не имеешь права.

– Ну, и дела, – он схватился за волосы, – отличный вечер думал я провести с сыном. Ладно, если уж начался разбор полетов, закончим его сегодня же, – он резко повернулся к сыну и, глядя ему в лицо, сказал: – Я намерен продать дом.

– Что? – изумился Архип.

– Да, я хочу продать дом. У меня больше нет средств его оплачивать. Он слишком большой для меня. Я по уши в долгах. И на работе все плохо. Они хотят пригласить нового тренера, потому что, по их мнению, я не приношу стабильных результатов. Вот видишь, – у него искорежилось лицо в злобной усмешке, – теперь у тебя есть еще один повод насмехаться и злорадствовать надо мной. Давай, смейся, что я к сорока пяти годам оказался не нужен, как профессионал, и меня хотят вышвырнуть, как старого облезлого кота! Что я ни черта не стою, как спортсмен, что я олух и неудачник! Смейся надо мной! Вот, ты скажешь, заслужил он такое, заслужил. Ну, что же, ты будешь прав, наверное…

– Куда ты пойдешь жить? – Архип так был ошарашен, что никак не мог поверить в слова отца.

– Я хочу уехать. Уехать из страны. Уже скоро будут готовы документы.

– Уехать… – медленно повторил Архип, погружаясь, будто в летаргический сон. – Это письмо из Австралии, я правильно понимаю, не случайно пришло?

– Нет, не случайно. Я уже пар месяцев дружу с одной женщиной. Она замечательная, красивая. Она зовет меня к себе… Там я найду применение своим способностям… – Артур нервно заходил по комнате.

– Ты хотя бы видел эту женщину?

– Конечно, мы с ней уже давно знакомы, познакомились на соревнованиях. Её сын боксёр.

– А как же язык, ты же не знаешь английский?

– Ничего, выучу. Я сейчас уже немного его учу.

– Ты с ума сошел…

– Нет, я в здравом уме. Поэтому я хочу продать дом. Часть уйдет на погашение долгов, еще мне на билеты, на дорогу, на первое время, пока обустроюсь. Все остальное останется тебе.

Архип сначала непроизвольно хмыкнул, потом вылетел истеричный смешок, а через секунду он уже закатился в диком хохоте. Это был страшный смех, накопившийся у него за последнее время, и он вырывался из него, так же непроизвольно, как и воздух из незавязанного шара.

– Ты ни капли не изменился, – поговорил Архип хохоча. – Ты думаешь только о себе… ты…

Он не мог успокоиться долго, он все смеялся и смеялся. Налил воды в стакан и отхлебнул, тогда стало немного легче дышать, спазмы и порывы смеха затихли где-то глубоко внутри, оставив место только для дикой горечи, поднимавшейся до самого горла. Ему захотелось кричать, крушить стену и ударить отца так сильно, чтобы он хоть немного почувствовал то, как ему больно внутри.

– И когда же ты меня снова вышвыриваешь? – спросил он.

– Слушай, я еще раз тебе говорю, хватит меня обвинять. Я тебя не вышвыриваю, так просто сложились обстоятельства. Ты уже взрослый, ты должен понять. Ведь в жизни всякое может случиться. Вот ты, например, я знаю, ты хотел спасти «Капитолий», но ты же его не спас. В жизни часто случается так, как мы этого не хотим…

– Я изо всех сил хотел его спасти! – Архип врезал кулаком по столешнице. – Ты ничего про меня не знаешь, чтобы хоть что-то говорить про фатальность! Я до последнего не принимал мысль о его сносе! Я боролся за него! Это я собрал ту жалкую кучку людей, митинговавших против его сноса! Да, я не лидер, а людям плевать на то, что происходит прямо перед их носом! Я пытался изо всех сил, и из-за этого меня вышвырнули с работы! Понимаешь? Я впервые в жизни захотел сделать что-то хорошее, что-то спасти, что-то оставить на память другим людям, но меня вышвырнули, как неугодного человека, потому что я пошел против системы. Вот, гордись своим сыном, честным и порядочным. А теперь у меня нет ни денег, ни работы, ни жилья. А скоро я лишусь и единственного места, дома, где вырос, скоро лишусь и отца. Только вот я сейчас думаю, а точно ли я лишусь отца, может, у меня никогда его и не было? А ты, сейчас рассуждаешь о каких-то грошах, которые мне кинешь, как подачку, если они вообще останутся…

Архип быстро развернулся и ушел в комнату. Его сердце колотилось, и он чувствовал, будто сейчас задохнется от гнева и злости, клокотавшей внутри. Он собрал ноутбук, покидал вещи, разложенные на стуле, в чемодан, и набрал службу такси. Быстрым взглядом оглядел комнату: он знал, что это была последняя минута в жизни, когда он здесь был. Нужно было попрощаться навсегда с домом, с прошлым, а дальше – темнота. Его взгляд зацепился за коробку, и его губы скривились в жалкой усмешке – последнее, оставшееся от его прошлого, все остальное уничтожено.

Он подошел к коробке, выкинул оттуда старый портфель, тетради и всякую мелочь, сгрёб в кучу все фотографии и положил к себе в сумку. Забрал еще брелок и автоматическую ручку подаренные Владом, утопленный телефон и направился к выходу.

– Ты что, уходишь? – воскликнул Артур Модестович.

– Да.

– Но куда ты пойдешь, на улице же скоро ночь?

– А тебе разве не все равно? Может, на вокзал пойду, а может, на улице останусь, как бомж. У меня же теперь нет дома.

– Не дури, оставайся. Продажа дома будет только через два месяца, еще есть уйма времени, чтобы наладить свое положение.

– Не надо обо мне так беспокоиться, я не пропаду. Я уже большой.

Архип выкатил чемодан из дома. Чемодан жалобно брякнулся об выступ на пороге и понуро выкатился за своим хозяином. Они были изгнанниками. Архип сел на скамью возле дома и стал дожидаться такси. Через минуту из дома вышел отец в одной футболке, и его силуэт в отблеске света напоминал приближающегося медведя.

– Зачем ты это делаешь? Мне же и так хреново. Я же тебе объяснил, что так сложились обстоятельства. Почему ты не можешь спокойно все решить, а нужно закатывать вот эту детскую сцену? Ты хочешь, чтобы я чувствовал себе виноватым?

– А ты разве можешь ощущать чувство вины? Я думал, у тебя этот рецептор сломан.

– Знаешь, хорошо, – он раздраженно махнул рукой, – хочешь думать так, можешь думать. Мне надоело. Ты уже большой, делай, что хочешь.

Он зашел снова в дом, но Архип видел, что он стоял возле окна и смотрел на него. Подъехало такси. И когда Архип, погрузив чемодан, сел в машину, он увидел, что отец, держа руки на поясе, вышел на улицу.

Глава 8. Человек из прошлого

На вокзале было шумно. Одна толпа людей стремилась быстрее покинуть город, а другая прибывала. Архип нашел свободное место среди стоявших в ряд железных лавок, рядом с парой стариков и молодых девушек лет двадцати, которые сначала обратили на него заинтересованные взгляды, но вскоре утратили к нему интерес, увидев, что он за все время ни разу на них не посмотрел.

Он не обращал внимания на окружавших его людей: в тот момент ему они были так же интересны, как и городские голуби. Даже противный, гнусавый и громкоговорящий голос из динамиков, вещавший о прибытии и отбытии поездов, не раздражал его, он словно для него не существовал. Сиденье было холодным, будто он сел на придорожный сырой камень, находящийся в тени деревьев, чтобы поймать попутную машину и уехать в любом направлении.

Ему было все равно: полнейшая апатия и бессмысленность жизни накатили и навалились на него, и он с трудом удерживал их тяжесть, пытаясь не согнуться в спине.

Люди, как дорожные муравьи, прибывали, задерживались, болтали, шелестели пакетами, хрустели чипсами и орешками, смеялись, обрываемые голосом из недр железных зданий, и снова выныривали на поверхность, пытаясь ворваться в голову Архипа шумным многоголосьем. Но все было бесполезно, в голове Архипа бушевал только голос отца, говорившего, что он уезжает и продает дом.

«Ты остаешься один, один… один. Ты никому не нужен. Ты не мой сын, и я никогда тебя не любил…», – твердил голос отца, и Архипу хотелось либо вскочить и бежать, куда глаза глядят, либо заснуть, лишь бы не слышать его. Он заснул.

– Молодой человек, у вас шарф и телефон упали.

Он открыл глаза и непонимающе посмотрел вправо, откуда раздался голос.

– Простите, что вас разбудила, – извинилась женщина. ­– У вас шарф упал и телефон, вон под вашими ногами, – повторила она.

Сонно посмотрев под ноги, он действительно увидел, что его легкий весенний шарф, подаренный в прошлом году Лелей, валялся на полу, придавленный его ногой, и рядом лежал телефон, выпавший, наверное, из рук, когда он заснул.

– А я тут уже сижу давно. У меня ночной поезд. Увидела вас, думаю, надо предупредить, а то ведь могут и украсть.

– Спасибо, – пробормотал он, еще до конца не проснувшись.

– Вы случайно поезд не в Адолиры ждете? – спросила она.

Он отрицательно махнул головой.

– А куда вы направляетесь? – снова поинтересовалась она. – Ой, простите, если вмешиваюсь. Я иногда бываю бестактна. Можете не отвечать, – женщина мило улыбнулась, и Архип отметил ее белые зубы и красивый оливковый цвет лица.

– Просто я приехала так рано сюда, и уже сижу часа два, и мне так скучно стало. Я смотрю, вы тоже примерно столько времени сидите, подумала, может мы попутчики, – вновь улыбнулась она. Женщине на вид можно было дать от тридцати пяти до сорока пяти, не более. У нее были очень молодые карие глаза, бойкие и веселые, и сама она выглядела очень молодо, если бы не одна глубокая морщинка, залегшая между бровей, подсказывающая, что когда-то эта женщина много хмурилась и печалилась. Почему Архип решил, что «когда-то», потому что сейчас по глазам женщины было видно, что она счастлива.

– Я никуда не направляюсь, я просто здесь сижу.

– Почему вы просто здесь сидите? Вам некуда идти? – спросила она и снова, спохватившись, поспешила извиниться за свое любопытство.

– Не нужно извиняться, – остановил он её, внезапно подумав, что он даже рад, что сейчас может с кем-нибудь поговорить. – Вы правы, мне некуда идти.

– Ох, это очень печально. Я когда-то тоже стояла на перепутье и не знала, что мне делать. Но нашелся один человек, который мне помог, если бы не он, кто знает, что со мной сейчас бы было, – она вздохнула и замолчала, погрузившись в свои мысли. – Может, у вас тоже найдется такой человек? Мне кажется, у всех должны быть такие люди.

– Не думаю, что у меня есть такой человек, – возразил Архип.

– Вы уверены? Может, подумаете.

– Хм, уверен, что нет.

– Вы все-таки не спешите так говорить, – сказала женщина, и он еще раз на нее посмотрел и вдруг вздрогнул от того, что понял, что глаза этой женщины поразительно напоминают ему те глаза, которые он видит каждый день в зеркале – его собственные. Такой же разрез глаз и форма, такой же цвет, теплый, карий с зелеными прожилками, и ресницы, черные, густые, обрамляющие веки черной ваксой. Ее каштановые, вьющиеся волосы были собраны в пучок на затылке и открывали маленькие аккуратные уши, в которых сверкали серебряные сережки, похожие по форме на медузу.

– У вас красивые серьги, – пробормотал он, цепляясь взглядом за лицо женщины, запечатлевая в памяти каждую деталь, словно потом по этому лицу ему придется составлять подробный фоторобот.

– Спасибо, – смутилась она от его пристального взгляда и машинально потрогала рукой сережку. – Я их ношу лет с пятнадцати. Это подарок мамы. Она их купила у одного уличного мастера, когда была в Индонезии. Так что эти серьги, можно сказать, довольно редкие, а может, они вообще были в единичном экземпляре. Сейчас я уже об этом нее узнаю, много времени прошло.

– Это да, много времени прошло… – подтвердил Архип, по-прежнему не отрывая взгляда от женщины. – А вы приезжали сюда в гости? – зачем-то спросил он.

– Да, в гости, так сказать, повидать старых друзей. Я здесь когда-то жила, очень давно… – она снова вздохнула и ее морщинка на переносице стала глубже.

– И что же вас сюда зовет? Прошлое? – спросил он осторожно, словно женщина в любой миг могла превратиться в пугливую птицу и улететь с карниза.

– Да, прошлое. Ведь прошлое всегда с нами, как бы мы не старались от него убежать. Оно порой напоминает о себе. И когда его зов становится сильнее, мы идем к нему, хотим мы этого или нет, – она виновато пожала плечами и смахнула прядь со лба.

– Вы думаете, стоит идти на зов прошлого? А может, стоит избавиться от него раз и навсегда, если оно причиняет неудобство?

– Есть такое прошлое, от которого не избавишься, я вам, как женщина говорю. Ошибки, совершенные в молодости, порой терзают похлеще, чем стервятник свою жертву. Они на время топятся, там, в глубине души, как в море, а потом рано или поздно все-таки всплывают, или кто-то их сам достает на поверхность, как прогнивший сундук пирата.

– Вы правы. Простите, а как вас зов… – голос Архипа потонул в громкоговорителе, который сообщал, что прибывает поезд на Адолиры, и пассажиры должны пройти на свою платформу для посадки.

Женщина встрепенулась, подскочила со скамьи, взмахнув своим шарфом в воздухе, подняла небольшую сумку, и, улыбнувшись Архипу, помахала ему рукой на прощание.

– Приятно было поболтать с вами. Надеюсь, у вас всё наладится! Я уверена, что у каждого есть человек, который сможет помочь в трудную минуту, – сказала она и поспешила к эскалатору на своих тонких стучащих каблуках. Ее плащ бежевого цвета последний раз мелькнул за углом, и она растворилась в толпе спешащих людей.

«Серьги в форме медузы», – проговорил про себя Архип, в его голове мелькнула какая-то картинка прошлого и он, словно его ужалила сама медуза, схватив багаж и сумку, побежал в сторону эскалатора, туда, где скрылась женщина. «Медуза, медуза», – повторял он и, пытаясь лавировать среди суматошных людей, непременно с кем-нибудь сталкивался, бормотал извинение и продолжал свое движение на платформу. Глазами он выискивал впереди себя бежевое пятно, но среди людей было слишком много светлых пятен: люди после долгой зимы решили выйти из сумрачной черной одежды.

Он добрался до перехода на нужную платформу и оказался на ночном шумящем перроне, где еще более чем на самом вокзале суетились люди с багажом. Он заметил на поезде табличку «Адолиры» и поспешил к проводнице, стоявшей возле вагона и проверяющей билеты пассажиров.

– Ваш билет? – попросила женщина в форме, когда Архип подбежал к ней.

– Я не еду. Скажите, сюда не заходила только что женщина в бежевом плаще?

– Вы думаете мне делать больше нечего, как запоминать всех женщин в бежевых плащах? – фыркнула проводница и, не обращая внимания больше на него, продолжила принимать билеты.

Он оглянулся по сторонам, но женщину не увидел: было темно, свет от фонарей приглушал пространство, и люди расплывались, как бензиновые пятна на луже, и расползались по вагонам. Пока он бессмысленно бродил от вагона к вагону, и чемодан за ним побрякивал по перронной плитке, женский голос в громкоговорителе вынес приговор – поезд отбывает. Проводницы запрыгнули на ступеньки вагонов, лязгнули, стукнули и дернулись мощные колеса, раздался свисток, и поезд медленно тронулся. И перед этой огромной машиной Архип почувствовал себя ребенком, которого по дикой и вопиющей случайности забыла мать. Мать, уезжающая в далекий и неизвестный город, который для него закрыт.

Он продолжал стоять и смотреть на окна, в которых сидели и также смотрели на перрон люди. Девочка, подперев голову рукой, надув губы, словно ее кто-то обидел, посмотрела прямо ему в глаза и промелькнула. Промелькнул мужчина, листающий газету, и в следующем окне качнулись и блеснули сережки в форме медузы. Женщина повернула голову и увидела его. Её карие большие глаза удивленно распахнулись и исчезли.

В зале ожидания осталась горстка людей. Почувствовав себя невероятно голодным, Архип направился в круглосуточную закусочную, расположенную на втором этаже вокзала. Черный кофе и сытный бутерброд придали ему немного сил. Эта простая еда показалась ему настолько вкусной, что можно было подумать, что ее приготовил не обычный парень, у которого наверняка и поварского образования нет, а какой-нибудь важный усатый француз из мишленовского ресторана.

Его телефон лежал на столе и молчал, хотя он, не переставая, заглядывал в него: еще теплилась надежда, что вдруг позвонит отец и скажет, что все его слова были шуткой. Раздался звук, предупреждающий, что скоро закончится заряд батареи, и Архип, роясь в сумке в поисках зарядного устройства, наткнулся на фотографии, среди которых улыбалось лицо человека из прошлого – Оскара.

­– Позвони мне, – он снова прочитал надпись. – Что ты хотел, зачем ты это написал? Теперь никто не ответит на эти вопросы, ты ведь умер, приятель, – он повертел в руках снимок и отложил в сторону. – А что если и позвонить?

Архип посмотрел на часы – полночь. Поздно… Было поздно и звонить, и поздно восстанавливать прошлое, время утеряно, безвозвратно утеряно.

– Разве для Оскара когда-нибудь было «поздно»?

– Но он же умер. Помнишь, говорили, что его зарезал дружок наркоман, подумав, что Оскар – пицца?

– Почему его дружок должен был подумать, что Оскар – пицца? Разве пицца не продается уже по кускам?

– Ты не об этом думаешь, это неважно. Просто Оскар умер. И даже, если не умер, что тебе даст звонок ему?

– Ничего. Но зачем-то же он оставил эту фотографию? Зачем?

– Оскар был сумасшедшим. Разве тебе подарил бы те кроссовки здоровый человек? Только сумасшедший мог потратить столько денег на незнакомого человека.

– Ладно, пусть он был сумасшедшим, ну и что? Почему бы не узнать, зачем он оставил эту фотографию. Пусть он умер уже или сменил телефон, ведь, если ты позвонишь, и там скажут, что номер не существует, ведь ничего страшного не случится. Я просто положу трубку. Ведь так? Разве мне есть сейчас что терять?

– Так. Ну, ладно, делай, что хочешь.

Закончив свой внутренний диалог, который всегда появлялся, когда он не знал, что делать, или, когда он в чем-то сомневался, Архип набрал номер.

Тишина, и вдруг пошли длинные пугающие гудки. Архип, не ожидая их, вздрогнул, и его руки вспотели, будто он был прыщавым школьником и собирался пригласить на свидание первую красавицу школы.

– Да? – раздался женский голос.

– Оу, простите, я, наверное, ошибся номером, – сказал Архип.

– Может, ошиблись, а может, и нет, – заметила девушка. – Вы, наверное, хотели услышать Оскара?

– Что? Оскара? – не понял он.

– Ну да, Оскара. Вы же звоните на его номер.

– Да, я забыл. Я звоню на его номер. Я просто удивлен... Я не думал, что этот телефон все еще принадлежит ему, или, что он еще жив…

– Жив кто? Телефон или Оскар?

– И телефон, и сам Оскар, – он услышал, как девушка рассмеялась.

– Вы забавный. Оскар живее всех живых. К сожалению, он сейчас не может подойти к телефону, когда он уходит по делам, он всегда оставляет телефон дома. Скажите, как вас зовут, что я могу ему передать?

– Ээ… подождите. Я еще не решил, нужно ли, чтобы он мне перезванивал. Я просто так…

– Вы просто так позвонили? – удивилась она. – В первый раз слышу, чтобы Оскару кто-нибудь звонил просто так.

– Почему?

– Если вы это спрашиваете, значит, вы его не знаете. Так, как же вас зовут?

– Архип.

– Приятно познакомиться Архип, меня зовут Ада. А фамилия у вас есть?

– Слушайте, Ада, мне тоже приятно познакомиться, но я думаю, не стоит перезванивать. Я действительно просто так позвонил из любопытства. Мне просто стало интересно, работает ли ещё этот номер. Я выяснил, что работает, и этого достаточно. Всего вам доброго.

– Хорошо, как скажите, Архип. И вам всего доброго!

Сделав последний глоток остывшего кофе, Архип пару минут изумленно смотрел в пустоту. Он никак не ожидал того, что услышал. Значит, Оскар был жив, с ним все в порядке и его телефон за столько лет не изменился. А ведь теперь он мог бы узнать, куда все-таки исчез Оскар во время его дня рождения.

Его мысли, превратившиеся незаметно в легкую дремоту, прервал звонок. Вздрогнув, Архип быстро схватил телефон, решив, что это звонит отец, но звонок шел от того номера, на который он только что звонил.

– Да? – нерешительно ответил он.

– Привет, Архип! Я только захожу домой, а Ада говорит, ты звонил мне. Ну, я сразу и перезваниваю. Как жизнь, что нового? Ты когда ко мне в гости приедешь? Поболтать там, все дела, – бойко заговорил голос, в котором Архип сразу припомнил голос Оскара с его специфической интонацией.

– Привет, Оскар… – неуверенно начал Архип, понимая, что его приняли за другого человека. – Вы, наверное, ошиблись, я другой Архип.

– Что? Не тот Архип? А за кого я тебя принял? Давай на «ты», мы же друзья, как-никак.

– Вот именно, мы не друзья вообще. Я просто позвонил…

– Ты позвонил мне?

– Да, тебе, но я не думал…

– Я тебе оставлял свой номер телефона?

– Ээ… вроде да.

– Я оставляю этот номер телефона только своим друзьям, – Оскар резко выделил слово «только». – И больше никому, запомнил? Если ты мне позвонил, значит, ты мой друг, так?

– Я не знаю, я запутался. Видишь, это странная история… Я случайно нашел твою фотографию, где написан был твой номер телефона. И вот, просто позвонил. Я даже не думал, что ты ответишь или, что я вообще дозвонюсь. Все так странно…

– Да, Ада мне уже сказала, что ты меня на тот свет отправил.

– Ну, ходили такие слухи…

– Понятно, так что? Когда ты приедешь? – Оскар, казалось, его не слышал.

– Слушай, Оскар, я прошу прощения, что потревожил тебя. Я, правда, говорю, что просто случайно позвонил. И я не собираюсь никуда приезжать, потому что не вижу в этом смысла, да и вообще…

– Эй-эй-эй! Погоди, приятель! – бурно отреагировали на том конце. – Ты, значит, звонишь мне, на мой номер, который я даю только своим друзьям, и когда я тебя приглашаю, по-дружески, потому что ты мой друг, ты отказываешься от моего приглашения? Куда это годится, приятель? Я жду тебя прямо сейчас, я не буду спать, потому что я буду ждать своего друга, ты понимаешь?

– Хорошо, диктуй адрес, – выдохнул Архип.

– Порту, улица Пирс, дом 111. Жду!

– Порту? Это два часа езды от меня...

– Тогда бери свои причиндалы и езжай.

– Хорошо.

– Жду, моя дверь открыта всю ночь, только для тебя, приятель.