Зедиус Фелдблом и тени прошлого.

Глава — 1. Треск изменчивой судьбы. ​

Семейство Фелдблом обитало в самом сердце графства Суррей, в городе Уокинг, чьи аккуратные улочки, обсаженные раскидистыми вязами, дышали размеренным покоем предместий. Их двухэтажный дом под номером сорок девять по Нортвуд-авеню, с неизменно ухоженной живой изгородью из бирючины и тёмно-коричневой входной дверью, казался точной копией десятка таких же строений на этой тихой улице. Ничем не примечательное жилище, по общему мнению соседей, да и семья, его населявшая, производила впечатление самого заурядного английского семейства из трёх человек.

Мистер Джонс Фелдблом, бывший военный, сохранил от лет службы не только безупречную выправку, но и подтянутую, сухощавую фигуру, которую его нынешнее занятие лишь поддерживало. В свои тридцать семь лет он владел массажным салоном в деловом районе Лондона, куда каждое буднее утро, ровно в половине восьмого, уезжал на тёмно-синей «Мазде СХ-3». Он был мужчиной среднего роста — ровно пять футов и семь дюймов — с коротко стриженными русыми волосами и цепким взглядом спокойных голубых глаз, способным, казалось, подметить любую мелочь.

Миссис Эмили Фелдблом была не только на пять лет младше мужа, но и ровно на один дюйм и девять десятых ниже его. Она работала практикующим психологом тут же, в Уокинге, и обладала от природы даром одним лишь взглядом своих мягких серых глаз гасить чужое беспокойство. Её стройную фигуру окутывало облако длинных, до самого пояса, рыжих волос, которые, стоило солнечному лучу проникнуть сквозь окно её кабинета, начинали отливать червонным золотом. С самого детства Эмили питала две неизменные страсти — к книгам и к цветам. Выйдя замуж и переехав в дом на Нортвуд-авеню, она собственноручно разбила под окнами гостиной пышные клумбы, где каждой весной, словно по волшебству, распускались гиацинты, нарциссы и белые розы сорта «Айсберг». Внутри же дома цветы, казалось, жили собственной жизнью: в глиняных горшках на широких подоконниках, в подвесных кашпо, изящными зелёными каскадами свисавших со стен.

Но истинной гордостью и отрадой для мистера и миссис Фелдблом был их единственный сын, десятилетний Зедиус. Природа словно по доброй воле соединила в мальчике лучшие черты обоих родителей. От матери ему досталась не только копна непослушных рыжих волос, но и трепетная любовь к чтению, а также врождённое трудолюбие и та душевная мягкость, что так располагала к ней людей. От отца же Зедиус унаследовал куда более глубокие, скрытые качества: неколебимую стойкость перед лицом трудностей и терпение, столь редкое в ребёнке его возраста. К своим восьми годам он с методичностью, удивившей бы любого библиотекаря, прочёл все книги, что имелись в доме и что родители сочли доступными для его понимания. Не было для него большей радости, чем получить новенький, пахнущий типографской краской томик, обещавший рассказать о чём-то совершенно неведомом — будь то мифы Древней Греции, устройство парового двигателя или жизнь муравьёв. Учился Зедиус хорошо, без нарекания учителей, вот только близких друзей у него было до странности мало. Приятели, товарищи по играм на улице или школьным проделкам — да, они водились. Он гонял с ними мяч в коротких переулках, рисовал цветными мелками на асфальте как все дети в раннем возрасте, заворожённо смотрел мультфильмы по телевизору. Но всё же куда чаще его можно было застать на старой скамье под большим дубом за их домом — с очередной книгой в руках и рассеянным, устремлённым куда-то внутрь себя взглядом.

Соседи, сталкиваясь с четой Фелдблом в бакалейной лавке мистера Пирсона или на воскресной службе, неизменно кивали с доброжелательными улыбками. «Обычная, очень приятная семья», — отвечали они всякому, кто интересовался новыми жильцами с Нортвуд-авеню. И в этих словах не было ни тени насмешки. Это была чистая правда.

Вот и сегодняшний день, пятница восемнадцатого августа, был точь-в-точь похож на все прочие дни августа в доме номер сорок девять по Нортвуд-авеню — с одной лишь разницей, способной превратить самый заурядный день в глазах любого одиннадцатилетнего мальчика в праздник. Сегодня был день рождения юного Зедиуса Фелдблома. Одиннадцать лет — возраст, когда детство уже начинает неторопливо собирать чемоданы, уступая место чему-то новому, ещё не познанному. И хоть сам Зедиус до конца не понимал, отчего именно этот день рождения ощущается им совершенно по-особенному, родители его, похоже, твёрдо вознамерились устроить праздник, достойный этой даты.

С самого утра в доме кипела работа, размеренная и слаженная. Миссис Эмили Фелдблом, облачившись в лёгкий ситцевый фартук в мелкий голубой цветочек, собрала свою роскошную гриву рыжих волос в высокий тугой хвост, который при каждом её резвом движении метался из стороны в сторону, точно пушистый маятник. На кухне воцарился тот особый, ни с чем не сравнимый беспорядок творческого созидания: на разделочной доске высились горки мелко нарубленной зелени, в большой миске поднималось дрожжевое тесто для праздничного пирога, а из духовки уже тянуло тёплым ароматом ванили и корицы. Миссис Фелдблом хлопотала с той мягкой, уверенной грацией, что свойственна хозяйкам, искренне любящим готовить, и негромко напевала себе под нос старую песенку, которую помнила ещё с собственных детских дней рождения.

Мистер Джонс Фелдблом, отпросившись в этот день из своего массажного салона пораньше, вернулся домой к полудню, сменил строгий рабочий костюм на простые брюки и рубашку с закатанными до локтей рукавами и принялся за уборку с военной чёткостью, не терпящей никаких поблажек. Гостиная преображалась прямо на глазах: ковёр был тщательно вычищен, с полок смахнута невидимая глазу, но вездесущая пыль, а мебель отполирована так, что на ней можно было увидеть собственное отражение. Под самым потолком, от стены к стене, мистер Фелдблом уже натянул верёвочку, на которой вскоре должна была повиснуть гирлянда из ярких разноцветных флажков — треугольников из плотной бумаги, что хранились в кладовой с прошлого Рождества и теперь дождались своего нового часа.

Вот только самого виновника торжества среди всей этой праздничной суматохи не было. Едва Зедиус переступил порог дома и успел скинуть рюкзак, как миссис Фелдблом, на мгновение, оторвавшись от своих кастрюль, ласково, но непреклонно отправила его обратно на улицу — с ответственным поручением. В руку ему легла аккуратно сложенная банкнота, а на плечи опустилась задача, которую в семье Фелдблом считали отнюдь не пустяковой.

— Выбери торт, милый, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь испачканным в муке пальцем. — Только смотри, чтобы не слишком приторный. И никакого шоколада — ты же знаешь, папа его не очень жалует. Пусть будет такой, чтобы всем понравился.

Для иного ребёнка это поручение показалось бы самым заурядным делом — пойти в кондитерскую и ткнуть пальцем в первую попавшуюся витринную сладость. Но Зедиус Фелдблом, мальчик вдумчивый и не по годам рассудительный, отнёсся к выбору со всей серьёзностью, какой только можно ожидать от человека, выбирающего угощение не для себя одного, а для всей семьи. Он помнил, что мама предпочитает нежные, фруктовые десерты, что папа терпеть не может шоколадных излишеств и что сам он, Зедиус, втайне обожал хрустящие орешки в карамели. А ещё он помнил, что мама и без того испечёт свой знаменитый яблочный пирог с корицей, так что торт должен быть чем-то совсем иным — лёгким, слоёным, праздничным. Кроме того, в гостиной уже стояли приготовленные отцом дополнительные стулья — значит, не исключено, что к вечеру заглянут соседи, возможно, мистер и миссис Патель из дома напротив, или кто-нибудь из школьных приятелей. Дедушка с бабушкой, увы, жили далеко — в графстве Йоркшир, почти у самого побережья, — и шанс увидеть их сегодня был до обидного мал.

Проведя в маленькой кондитерской на углу Хай-стрит добрых четверть часа, Зедиус наконец остановил свой выбор на аккуратном слоёном торте, увенчанном узором из поджаренных орешков и тончайших карамельных нитей. Ни грамма шоколада — лишь ванильный крем, хрустящее тесто и ореховая сладость, способная, как ему казалось, угодить каждому.

И теперь, когда солнце начало неторопливо клониться к западу, окрашивая черепичные крыши Уокинга в мягкие золотистые тона, Зедиус шагал домой. Картонная коробка, перевязанная белой бечёвкой, покоилась в его руках — он нёс её с той осторожностью, с какой несут хрупкий сосуд, наполненный драгоценной влагой. За спиной привычно подпрыгивал рюкзак, ставший за день заметно легче, а тёплый августовский воздух колыхал его прямые рыжие волосы, играя с ними в какую-то одному лишь ветру ведомую игру. Каждая трещинка в асфальте Нортвуд-авеню была ему знакома до мелочей — вот здесь прошлой весной пророс одуванчик, вот тут вечно стоит лужа после дождя, а здесь мелом нарисованы «классики», которые уже начали смывать редкие летние ливни.

Временами карман его лёгкой ветровки вздрагивал и тихонько вибрировал — смартфон, который родители подарили ему в прошлом году «для связи», оживал от приходящих поздравительных сообщений. Зедиус останавливался лишь на мгновение, поправлял коробку и выуживал телефон на ходу, чтобы пробежать глазами по светящемуся экрану. Некоторые сообщения были от одноклассников — короткие, с неизменными смайликами и восклицательными знаками: «С днюхой, Зед!», «Давай завтра в футбол!». Другие — от учителей, и среди них выделялось длинное, составленное с почти старомодной учтивостью поздравление от мисс Монтгомери Стейлы, их классного руководителя. Она писала тёплые, продуманные слова — не просто дежурное «поздравляю», а нечто такое, от чего в груди у Зедиуса разливалось приятное, согревающее чувство признательности. Он ещё не успел дочитать его до конца, решив непременно сделать это позже, в тишине своей комнаты, и написать достойный ответ.

Вот уже показался дом номер сорок девять — такой знакомый, с бледно-зелёной дверью, увитой жимолостью калиткой и окнами, в которых горел мягкий, приветливый свет. Оттуда, из приоткрытой форточки кухни, доносился пряный аромат печёных яблок, смешанный с корицей и чем-то ещё, смутно знакомым, но пока неуловимым. Зедиус ускорил шаг, прижимая коробку с тортом к груди.

Подойдя к тёмно-коричневой двери с черным наличниками, что успела чуть выцвести за несколько лет под неусыпным надзором солнца, Зедиус на мгновение замер. Изнутри доносились приглушённые звуки — негромкое позвякивание посуды, мерный скрип половиц под чьими-то шагами и едва уловимый запах полироля, смешанный с пряным ароматом печёных яблок. Он сунул руку в карман ветровки, извлёк ключ с брелком на простом металлическом кольце и отпер замок. Дверь отворилась с тихо, и лишь колокольчик над ней издал негромкий звон — тем самым, что неизменно возвещал в доме Фелдбломов появление кого-то.

— Мам, пап, я дома, — произнёс он, переступая порог.

Стоило ему войти, как он невольно отметил про себя разительную перемену, произошедшую в прихожей за то недолгое время, что он отсутствовал. Старая вешалка у двери, обычно заваленная лёгкими летними куртками и отцовской рабочей ветровкой, теперь сияла пустой, девственно-чистой поверхностью. Обувь на подставке стояла ровными рядами, ни дать ни взять солдаты на плацу, а пол блестел так, что в нём смутно отражался свет из гостиной. Отец, как всегда, работал быстро и с той военной эффективностью, что не покинула его и в гражданской жизни.

— Отлично, милый! — тотчас же отозвался голос матери, доносящийся из кухни. В нём слышалась та особая, слегка рассеянная интонация, которая бывает у человека, занятого сразу десятью делами одновременно. — Неси торт на кухню, поставим его в холодильник. А потом помоги немного папе, хорошо? Ему, кажется, не хватает рук.

Зедиус, разувшись и поставив кроссовки на отведённое им место, направился было к кухне, но по пути не удержался и заглянул в гостиную — просто чтобы узнать, чем именно занят отец и какая именно помощь тому может понадобиться.

В тот самый миг, когда он заглянул в дверной проём гостиной, мистер Фелдблом как раз склонился над журнальным столиком, тщательно полируя его поверхность мягкой фланелевой тряпкой. Вся комната выглядела так, словно какая-то незримая, но чрезвычайно прилежная рука вымела из неё всё лишнее, оставив лишь самое необходимое и праздничное. Большой складной стол, который в обычные дни смирно стоял у стены в сложенном виде, теперь был выдвинут в самый центр комнаты и пока что пребывал в полуразобранном состоянии — одна створка уже была поднята, вторая ещё ждала своего часа. Напротив стола, на невысокой тумбе, стоял включённый телевизор; звук был убавлен до едва слышного, и на экране мелькали кадры какой-то музыкальной программы — кажется, повтор летнего концерта, — но никто в комнате, очевидно, в него не всматривался. Телевизор здесь был скорее для фона, для того самого чувства «наполненности дома», что создаёт негромкая музыка в праздничный вечер. По стенам, натянутые от угла к углу, перемигивались разноцветными лампочками гирлянды, а меж ними висели бумажные флажки — те самые, что отец развешивал давеча, стоя на стремянке. Такие же флажки украшали и прихожую, создавая ощущение, что праздник не ютится в одной только гостиной, а разливается по всему дому.

— О, Зед! С возвращением, — мистер Фелдблом выпрямился, отложил тряпку и с видимым удовольствием оглядел сына. В его голубых глазах мелькнул тёплый, одобрительный огонёк. — Отнеси торт маме и возвращайся — мне тут понадобятся твои руки. Надо разложить стол до конца и расставить стулья. Сегодня вечером к нам приедут твои бабушка с дедушкой, а ещё тётя Джессика с мужем.

Зедиус замер на полпути, и его серо-голубые глаза чуть расширились.

— Да? — невольно произнёс он, и в его голосе смешались удивление и осторожная радость. — Но они же так далеко живут...

Дедушка Чарльз Купер и бабушка Мелли Купер, родители матери, давным-давно вышли на пенсию и тихо-мирно обитали в одной из тех сонных окраинных деревушек, что примыкают к Лондону, — в Лавенхеме, с его древними фахверковыми домами и улочками, где даже время, казалось, текло медленнее. Старики редко выбирались за пределы своего городка, предпочитая возделывать розы в палисаднике и пить чай на увитой плющом веранде. А младшая сестра мистера Фелдблома, тётя Джессика, и вовсе жила в Америке — в прошлом году она вышла замуж за Карла, улыбчивого и громогласного американца, и с тех пор семейство Фелдблом видело её лишь по видеосвязи.

— Твоя тётя Джесси, — мистер Фелдблом, даже повзрослев, по старой семейной привычке называл сестру детским прозвищем, — вместе с Карлом решили заехать в гости, чтобы поздравить тебя лично. А после этого они все вместе — и она с мужем, и твои дедушка с бабушкой — отправляются в круиз на корабле. Так что визит у них, можно сказать, по пути.

— А, понятно, — кивнул Зедиус, и в его голове мгновенно сложилась цельная картина.

Он живо вспомнил свою тётю — невысокую, энергичную женщину с копной каштановых кудрей и вечно смеющимися глазами. Тётя Джесси (как её называл отец) была той ещё непоседой — из тех людей, что не могут усидеть на месте и пяти минут и вечно втягивают всех вокруг в какие-нибудь авантюры, будь то спонтанная поездка на побережье или внезапный пикник посреди недели. А ещё Зедиус отчётливо помнил, как она, стоило ей оказаться рядом, непременно запускала пальцы в его волосы и начинала легонько их накручивать, приговаривая своим звонким голосом: «Ах ты, мой кудрявый барашек!» Волосы его, разумеется, были совершенно прямыми, и это не злило, нет — но вызывало лёгкий, щекотный дискомфорт, от которого мальчик всякий раз невольно ёжился.

«Видать, это затея тёти Джессика, — подумал про себя Зедиус, направляясь с коробкой торта в кухню. — Она, если чего захочет, её потом и краном не оттащишь...»

Отец не раз со вздохом называл свою сестру «большим ребёнком», и сейчас, припоминая всё это, Зедиус не мог с ним не согласиться. Но вместе с тем где-то в груди у него разливалось тёплое, предвкушающее чувство: дедушка с бабушкой, которых он не видел уже несколько месяцев, тётя с её неистощимой энергией, дядя Карл, неизменно рассказывающий смешные истории из американской жизни... Праздник обещал быть куда более шумным и многолюдным, чем он изначально представлял.

На кухне, куда он наконец вошёл, миссис Фелдблом как раз закрывала дверцу духовки. Пирог был готов, и теперь всё её внимание переключилось на сына и коробку в его руках.

— Дай-ка взглянуть, — она шагнула ближе, откинула картонные створки и одобрительно закивала. — Чудесный выбор, Зед. Ванильный, с орешками — именно то, что нужно. Ставь в холодильник, на нижнюю полку. И беги к папе.

Она легонько чмокнула его в макушку — туда, где рыжие пряди разбегались непослушным вихром, — и тут же вновь повернулась к разделочной доске, где её дожидались какие-то овощи. Кухня благоухала печёными яблоками, корицей и лимонной цедрой, и в этом пряном, уютном воздухе было что-то такое, отчего Зедиус почувствовал себя совершенно, абсолютно счастливым.

Миссис Фелдблом пекла любимый пирог сына — «Шарлотку», и судя по тому густому, обволакивающему аромату печёных яблок с корицей, что волнами расходился по всему дому, пирог был практически готов. Этот запах, знакомый Зедиусу с самого раннего детства, неизменно ассоциировался у него с уютом, праздником и чем-то незыблемо-домашним.

Предвкушая вкус первого, ещё тёплого кусочка сегодня вечером, Зедиус покинул кухню. Однако прежде чем направиться в гостиную, он на минуту заглянул в ванную комнату — небольшую, отделанную бледно-голубым кафелем, — чтобы тщательно вымыть руки и умыться с дороги. Холодная вода приятно освежила лицо, смыв с него невидимую уличную пыль, и он, наскоро вытеревшись мягким махровым полотенцем, бодрым шагом направился в гостиную.

Зайдя в комнату, где всё ещё негромко бормотал телевизор, и перемигивались огоньки гирлянды, Зедиус без промедления принялся за стол. Подняв вторую, ещё опущенную столешницу — та подалась с тихим, давно знакомым скрипом, — он аккуратно подставил под неё деревянную подпорку. Убедившись, что конструкция стоит крепко и надёжно, он взял со спинки дивана приготовленную матерью белоснежную кружевную скатерть и принялся расстилать её. Скатерть, пахнущая лавандовым крахмалом, легла не сразу — пришлось несколько раз обойти вокруг стола, расправляя каждую складочку и выравнивая края так, чтобы они свисали ровно и аккуратно со всех сторон. Лишь добившись безупречного результата, Зедиус перешёл к серванту — высокому, тёмного дерева, с застеклёнными дверцами, за которыми в ожидании особых случаев поблёскивала праздничная посуда.

Он как раз осторожно вынимал стопку белых фарфоровых тарелок с тонкой золотистой каёмочкой, когда в гостиную вернулся мистер Фелдблом. В каждой руке он держал по деревянному стулу с высокими спинками — теми самыми, что доставали лишь по большим праздникам.

— О, молодец, — одобрительно кивнул он, окинув взглядом уже наполовину накрытый стол. — Смотри, не забудь приготовить тарелки для салатов. И маленькие вилки к ним тоже.

— Хорошо, пап, — кивнул Зедиус, на мгновение, замирая с тарелками в руках.

Он быстро пересчитал приборы в уме: сам он, мама с папой, тётя с мужем, дедушка с бабушкой... Получалось семь человек. Зедиус отсчитал нужное количество тарелок, стаканов и столовых приборов, не забыв про десертные ложечки и те самые маленькие вилки для салатов, о которых напомнил отец. Затем, сгрузив всё это в аккуратную стопку, отнёс в ванную. Там, включив воду и дождавшись, пока она станет тёплой, он старательно ополоснул каждый предмет от тонкого слоя пыли, что неизбежно скапливается на посуде, хранящейся месяцами без дела. Вытерев всё до блеска чистым вафельным полотенцем, он вернулся в гостиную и принялся расставлять посуду — каждая тарелка на своём месте, каждый стакан ровно над кончиком ножа, как учила мама.

К этому времени мистер Фелдблом успел сходить ещё за двумя стульями и теперь расставлял их вокруг стола, добиваясь, чтобы все сидели достаточно просторно и никому не пришлось тесниться.

— Я закончил, — сообщил он, отступая на шаг и любуясь их общей работой.

Зедиус же, закончив с выставкой посуды, взял упаковку плотных бумажных салфеток и принялся аккуратно раскладывать их — сворачивая уголок к уголку в простые, но опрятные треугольники и помещая под каждую вилку.

В этот момент мистер Фелдблом, бросив взгляд в сторону кухни, повысил голос:

— Дорогая, я съезжу в магазин за вином, хорошо?

— Хорошо! — тотчас же отозвался голос миссис Фелдблом. — Возьми, пожалуйста, как обычно. И купи ещё консервированного горошка одну банку — мне кажется, не хватит для салата.

— Понял, — коротко ответил мистер Фелдблом и, на ходу чмокнув сына в макушку, вышел в прихожую.

Через мгновение раздался мелодичный звон колокольчика, подвешенного над входной дверью, а затем — глухой, основательный хлопок двери. Зедиус, выглянув в окно гостиной, увидел, как отец садится в свою тёмно-синюю «Мазду СХ-3», припаркованную у обочины. Машина мягко заурчала мотором и, плавно отъехав от дома, скрылась за поворотом на Хай-стрит.

Не успел мальчик отойти от окна, как из кухни донёсся голос матери:

— Сынок, подойди, пожалуйста, сюда. Нужна твоя помощь.

— Уже иду! — тут же откликнулся Зедиус и, оставив неразложенные салфетки на столе, вышел из гостиной.

Кухня встретила его всё тем же густым ароматом печёных яблок и корицы, но теперь к нему примешивался ещё и сладкий, ванильный запах — миссис Фелдблом стояла у плиты и сосредоточенно помешивала что-то в небольшой кастрюльке.

— Мне нужно, чтобы ты достал пирог из духовки и поставил его на стол, пока я помешиваю глазурь, — попросила она, мельком взглянув на сына.

— Хорошо, — кивнул Зедиус без малейшего колебания.

Он быстро оглядел кухонный стол, убедился, что на нём стоит круглая деревянная подставка, и взял с крючка у плиты кухонные прихватки — толстые, стёганые, в весёлую красно-белую клетку. Натянув их, он подошёл к духовке и осторожно потянул на себя дверцу.

В лицо ему тотчас пахнуло жарким, пряным воздухом — таким густым и насыщенным, что у него на мгновение защекотало в носу. По всей кухне немедленно распространился запах его любимого пирога, такой яркий и отчётливый, что, казалось, его можно было попробовать на вкус.

— Как всегда вкусно пахнет, мам, — произнёс Зед, осторожно берясь прихватками за горячую форму.

Он вытащил пирог, который оказался пышным, с румяной, чуть потрескавшейся корочкой и золотистыми ломтиками яблок, проступающими сквозь неё, и медленно, стараясь не накренить, перенёс его на подставку. Форма глухо стукнула о дерево. Зедиус стянул прихватки, повесил их обратно и, повернувшись к матери, спросил:

— Нужно с чем-нибудь ещё помочь?

— Ну... — миссис Фелдблом на мгновение задумалась, продолжая помешивать глазурь, — если только с мытьём посуды.

Она кивнула в сторону раковины, где скопилась изрядная горка использованных мисок, венчиков, мерных ложек и лопаток. Затем, переведя взгляд на сына, добавила с лёгкой, усталой, но тёплой улыбкой:

— Я почти закончила. Сейчас достану пирог из формы, залью его глазурью... Потом папа привезёт горошек, я добавлю его в салат — и с готовкой будет покончено. Сможем наконец отдохнуть и ждать гостей.

Зедиус, глядя на мать, заметил, как та, несмотря на лёгкую усталость в глазах и слегка раскрасневшиеся от жара духовки щёки, выглядела по-настоящему счастливой. Он кивнул ей в ответ, молчаливо обещая сделать всё как надо, и, подойдя к раковине, открыл горячую воду. Взяв с полочки губку и флакон с жидкостью для мытья посуды, он принялся за работу. Его руки привычно заскользили по фарфоровым мискам, смывая остатки теста и сахарной пудры, пока за окном кухни золотистое предзакатное солнце медленно клонилось к крышам соседних домов, обещая скорый, долгожданный вечер.

С возвращением мистера Фелдблома из магазина — он привёз не только пару бутылок красного вина и аккуратный пакет с банкой консервированного горошка, но и то неуловимое чувство завершённости, что опускается на дом, когда все приготовления наконец подходят к концу, — работа по подготовке праздничного стола была окончена. Миссис Фелдблом, достав пирог из формы и залив его глянцевитой, ещё тёплой глазурью, сняла фартук и позволила себе наконец присесть. Мистер Фелдблом, удовлетворённо оглядев гостиную — стол, сияющий белоснежной скатертью и праздничным фарфором, гирлянду с её мерным, разноцветным перемигиванием, ровный ряд стульев, — тоже смог расслабиться. Весь дом номер сорок девять по Нортвуд-авеню, казалось, выдохнул и замер в ожидании гостей.

Зедиус, улучив свободную минуту, расположился в гостиной с телефоном в руках. Он старательно, не жалея слов, ответил на каждое поздравительное сообщение, поблагодарив и одноклассников за их короткие, шумные «С днюхой!», и мисс Монтгомери за её тёплое, составленное с почти старомодной учтивостью письмо. Пара его школьных приятелей — Дэнни и Майкл — тут же принялись наперебой звать его гулять завтра, суля футбольный матч на пустыре и, возможно, набег на кафе-мороженое. Но Зедиус, помнивший о планах родителей на выходные, вежливо, хоть и немного сожалея, отказался. Семейные дела, объяснил он, и это было чистой правдой.

Покончив с телефоном, Зедиус поднялся в свою комнату — небольшое, но светлое помещение под самой крышей, с мансардным окном, из которого открывался вид на соседские сады. Там, в углу, стояло его любимое кресло — старое, глубокое, с продавленными подушками и обивкой тёплого горчичного цвета, помнившее, казалось, не один десяток прочитанных в нём книг. Зедиус опустился в него, устраиваясь поудобнее, и взял в руки подарок родителей — книгу в глянцевой суперобложке, на которой красовались горы, дракон и маленькая фигурка с мечом. «Хоббит, или Туда и обратно» — гласило название, выведенное золотым тиснением. Легендарная работа не менее легендарного писателя, Джона Рональда Руэла Толкина. Зедиусу как-то раз удалось посмотреть фильм — мелькание картинок на экране, безусловно, захватывало, — но чтение самой книги было ни с чем не сравнимым удовольствием. Запах типографской краски, шероховатость страниц под пальцами, мерный, убаюкивающий шелест при переворачивании листа — всё это обещало путешествие куда более глубокое, чем то, что мог подарить экран. Открыв книгу, он выпал из времени.

Страницы сменяли друг друга, а за окном медленно меркли золотистые краски заката. Часовая стрелка на стенных часах неумолимо, но незаметно для самого чтеца, ползла к шести. Зедиус как раз добрался до того места, где Бильбо Бэггинс в крайнем смятении чувств бежит догонять гномов, когда в дверь его комнаты вдруг постучали — коротко, костяшками пальцев, но достаточно громко, чтобы вырвать его из-под Холма и вернуть в Уокинг.

— Зед, пора спускаться, — голос мистера Фелдблома прозвучал мягко, но достаточно весомо, чтобы мальчик оторвался от книги. Дверь отворилась, и отец вошёл. Он успел переодеться: на нём была свежая, тщательно выглаженная белая рубашка и те самые синие джинсы, что он называл «парадными». От него приятно пахло его любимым одеколоном — чем-то хвойным, с горьковатой цитрусовой нотой, — а короткие русые волосы были аккуратно, волосок к волоску, причёсаны. — Дедушка с бабушкой приехали. Скоро будут Джессика и Карл.

— Уже? — вырвалось у Зедиуса.

Он бросил взгляд на часы, висевшие над письменным столом. Те услужливо показывали начало седьмого — ровно восемнадцать ноль-семь. Время пролетело совершенно незаметно.

— Сейчас буду, — тут же сказал он, вкладывая закладку — полоску плотного картона с изображением дуба, — в книгу и осторожно закрывая её. Поднявшись на ноги, Зедиус мельком оглядел себя: на нём была нарядная футболка тёмно-синего цвета с коротким рукавом и всё те же джинсы — вполне подобающий вид для семейного вечера.

Покинув насиженное кресло, он вместе с отцом вышел из комнаты и спустился по лестнице со второго этажа. Ступени привычно скрипнули под их шагами. В прихожей уже горел неяркий свет, отражаясь в начищенном полу, а из гостиной доносился низкий, рокочущий голос и серебристый, мелодичный смех.

Зедиус шагнул в гостиную.

— А вот и он, наш виновник торжества, — раздался знакомый, низкий и слегка хрипловатый голос, в котором слышалась искренняя, глубокая теплота.

Мистер Чарльз Купер, дедушка Зедиуса по материнской линии, поднялся с кресла. Это был пожилой мужчина с благородной, точно высеченной из выветренного камня, головой, увенчанной копной совершенно седых, серебристых волос. Такие же седые, аккуратно подстриженные усы подчёркивали линию его рта. Яркие голубые глаза, удивительно живые и цепкие, смотрели на внука сквозь стёкла строгих прямоугольных очков. Некоторая полнота фигуры, появившаяся с годами, отнюдь не делала его облик менее внушительным — напротив, в сочетании с кремовой рубашкой, тёмным галстуком и добротным тёмным пиджаком она придавала ему ту основательность, что свойственна людям, привыкшим к уважению. Зедиусу не раз приходило в голову, что надень дедушка цилиндр, возьми в руки трость и облачись во фрак — и перед вами предстал бы самый настоящий аристократ из ушедшей викторианской эпохи.

— Здравствуй, дедушка, — тепло произнёс Зедиус, шагнув вперёд и обнимая старика. От пиджака дедушки пахло табаком, старыми книгами и чуть-чуть — лавандовой водой для белья.

— Ты снова подрос с нашей прошлой встречи, — раздался мягкий, певучий голос, и миссис Мелли Купер ласково погладила своей сухонькой, но удивительно тёплой рукой внука по рыжим волосам.

Бабушка была худощава и чуть выше своего супруга — стройная, изящная фигура, прямая спина выдавали в ней женщину, никогда не позволявшую себе расслабляться. Одета она была в нарядное платье глубокого зелёного цвета, по которому, словно диковинные цветы в волшебном саду, распускались крупные узоры. На плечах её лежала невесомая синяя шаль с кистями. Поседевшие, некогда русые волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке. А её карие глаза, смотревшие ясно и чётко без всяких очков, выражали в этот миг такую чистую, незамутнённую радость при виде внука, что Зедиус невольно заулыбался в ответ.

— Здравствуй, бабушка, — сказал он, с чувством обнимая её в ответ.

В гостиной стало сразу как-то светлее и уютнее, и праздничный вечер, казалось, наконец-то начался по-настоящему.

Миссис Фелдблом, убедившись, что все гости удобно расположились в гостиной, включила негромкую, но живую и весёлую музыку — что-то джазовое, с мягким фортепианным переливом и ненавязчивым ритмом, — и мелодия эта, казалось, сама собой подхватила и понесла атмосферу уюта, заполняя каждый уголок. Мистер Фелдблом тем временем щёлкнул выключателем, и гирлянда под потолком ожила, замигав разноцветными тёплыми огоньками, отбрасывающими на кружевную скатерть крошечные цветные тени.

— Мы с дедушкой долго думали, что тебе подарить на день рождения, — начала миссис Купер, и её голос, мягкий и обволакивающий, прозвучал чуть таинственно.

Она извлекла сбоку от себя пакет — тот, что до поры прятался за подлокотником кресла, — и протянула внуку аккуратную праздничную упаковку, обёрнутую в плотную бумагу глубокого бордового цвета и перевязанную серебристой ленточкой.

— С днём рождения, Зедиус. Расти здоровым и сильным мальчиком, — произнесла она, вкладывая свёрток ему в ладони.

— Но главное — добрым и честным, как и сейчас, — добавил мистер Купер, наклонившись и ласково потрепав внука по рыжим волосам.

— Спасибо. Обязательно буду, — ответил Зедиус, и на его лице расцвела искренняя, счастливая улыбка.

Он принял подарок с той бережной осторожностью, с какой берут в руки нечто хрупкое и драгоценное, и принялся распаковывать его. Серебристая ленточка поддалась легко, бордовая бумага развернулась с тихим шуршанием, и под ней обнаружилась шкатулка — достаточно крупная и вытянутая, из тёмного, отполированного до блеска дерева с тонкой инкрустацией по краям.

— Видишь ли, — заговорил мистер Купер, с видимым удовольствием наблюдая за внуком, — мы решили остановиться именно на этом. Ты ведь любишь читать, верно? А это — как символ твоей любви к книгам. Может украсить твою комнату, а может, и вдохновить на собственный рассказ.

Зедиус осторожно приподнял крышку шкатулки. Внутри, на мягком ложе из тёмно-красного бархата, покоилось великолепное зелёное перо — судя по всему, гусиное, но окрашенное в глубокий изумрудный цвет, переливающийся в свете гирлянды. Наконечник его был сделан из какого-то металла, покрытого нехитрой, но изящной гравированной вязью, в которой угадывались крошечные завитки, похожие на листья плюща. Рядом с пером лежала стеклянная баночка чернил — маленькая, пузатая, с плотной пробкой, — и тонкая книжечка для записей в кожаном переплёте, пахнущем свежей типографской краской и чем-то ещё, неуловимо напоминающим старую библиотеку. И завершала набор аккуратная деревянная подставка для пера, украшенная точно такой же вязью, что и наконечник.

— Спасибо, дедушка, бабушка, — выдохнул Зедиус, и в его голосе прозвучала неподдельная благодарность. Он не мог оторвать взгляда от подарка, любуясь тем, как играет свет на зелёном пере и металлической гравировке. — Очень красиво.

— Пользуйся на здоровье, — ответил мистер Купер, и его усы дрогнули в довольной улыбке.

Миссис Купер меж тем нежно, едва касаясь, гладила внука по рыжим волосам, словно не в силах перестать радоваться тому, что он сидит сейчас рядом, такой близкий и родной.

— Конечно, — пообещал Зедиус.

Он встал, обошёл кресло и звонко поцеловал в щёку сначала дедушку — колючую от усов и пахнущую табаком, — а потом и бабушку, чья кожа пахла нежными, пудровыми духами.

Не успел он, однако, отнести драгоценную шкатулку в сторону, чтобы поставить на журнальный столик рядом с нетронутой пока «Шарлоткой», как в прихожей вдруг раздался знакомый мелодичный звон, а следом мистер Фелдблом поспешил открыть дверь, — бодрый щелчок открываемого замка и приветливый колокольчик сообщил всем о прибытии гостей. Дверь распахнулась, и уже подоспевший к порогу отец Зедиуса, принял из рук вновь прибывших дорожные сумки.

— Всем добрый вечер! Где мой ненаглядный рыжий барашек?!

Голос, весёлый, задорный и до того громкий, что он, казалось, разом заполнил собой всю прихожую и добрую половину гостиной, принадлежал тёте Джессике. Зедиус услышал его — и тотчас же узнал, потому что этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим.

Она впорхнула в гостиную стремительно, как летний ветер. Джессика Фелдблом-МакГрегор — теперь уже носившая двойную фамилию и обручальное кольцо с крошечным бриллиантом — была невысокой, ладно скроенной молодой женщиной с копной каштановых, пружинистых кудрей, что вечно выбивались из-под любого головного убора. Её карие глаза сверкали тем особым, чуть бесшабашным блеском, какой бывает у людей, вечно готовых к приключениям. Одета она была по-дорожному: в лёгкий бежевый плащ, наброшенный поверх цветастого летнего платья, а на плече её болталась большая холщовая сумка, из которой торчал уголок картонной коробки — по всей видимости, ещё один подарок. Позади неё, чуть медленнее, в дверях появился и её муж, Карл МакГрегор — широкоплечий, улыбчивый американец с коротким светлым ёжиком волос и открытым, добродушным лицом, — но Зедиус едва успел его заметить, потому что тётя Синди уже стремительно пересекала комнату, и её руки тянулись к его волосам.

— Ах, какое же блаженство — снова чувствовать твои шелковистые волосы в руках! — воскликнула тётя Джессика, и её пальцы, проворные, точно у белки, оказались в рыжей шевелюре Зедиуса быстрее, чем он успел хотя бы пикнуть.

Она подлетела к нему тем стремительным, почти танцующим шагом, каким передвигаются люди, чья внутренняя батарейка никогда не садится. Её каштановые кудри подпрыгивали, плащ развевался, а цветастое платье мелькало ярким пятном. Ладони у неё были тёплые, чуть шершавые — вечно в движении, вечно что-то мастерящие или перекладывающие, — и теперь они запутались в его прядях, перебирая их с тем восторженным упоением, с каким садовник перебирает шёлковые лепестки редкого цветка.

— Добрый вечер, Зедиус, и с днём рождения, — произнёс Карл МакГрегор, появляясь из-за плеча жены с той особой, чуть неловкой улыбкой, какая бывает у больших и добродушных людей, когда они оказываются в центре чужого семейного водоворота.

Он был высок и широк в плечах — бывший университетский гребец, теперь архитектор, — с коротким ёжиком светлых, песочного оттенка волос и открытым, честным лицом, на котором выделялись ярко-синие глаза и крепкий, чуть облупленный на кончике нос. Одет он был в простую голубую рубашку поло и светлые брюки, а в руках держал аккуратную коробку, перевязанную тёмно-синей лентой, на которой красовалось изображение планшета — тонкого, глянцевого, обещающего доступ к тысячам книг без единого бумажного листа.

— Это, конечно, не книга в привычном смысле, — пояснила тётя Джессика, оставляя наконец голову племянника в покое, — но позволит тебе читать их и хранить столько, сколько захочешь.

Она отступила на полшага, окинула его придирчивым взглядом и осторожными, почти материнскими движениями поправила растрепавшиеся пряди, укладывая их на место. Затем наклонилась и звонко чмокнула его в лоб, оставив на коже едва уловимое ощущение влажного тепла.

— С днём рождения, малыш Зедиус, — сказала она, сияя.

— Джесси, — тотчас же отозвался мистер Фелдблом, и в его голосе звучала та особая, подтрунивающая интонация, что бывает только у старших братьев, — какой он тебе малыш? Ему уже одиннадцать.

Джессика, нимало не смутившись, показала брату язык — быстро, по-детски, — и миссис Фелдблом, наблюдавшая эту сцену от дверей кухни, лишь вздохнула с тёплой, всё понимающей улыбкой.

— Большое спасибо, — произнёс наконец Зедиус.

Он обеими руками принял коробку с планшетом и, попутно поправив причёску, которая после лёгкой руки тёти Синди слегка напоминала птичье гнездо, благодарно посмотрел сначала на Карла, затем на тётю:

— Спасибо за подарок и за то, что пришли на мой день рождения.

— Ну, — мистер Фелдблом хлопнул в ладоши, разом привлекая к себе внимание всей комнаты, — прошу всех к столу!

В гостиной началось то особое, радостное движение, какое предшествует праздничному ужину. Мистер Купер степенно поднялся с кресла и подал руку супруге. Миссис Купер, опираясь на неё, встала с привычной грацией и тотчас принялась поправлять свою синюю шаль. Карл галантно придержал жену за локоть, хотя та, разумеется, ни в какой помощи не нуждалась — скорее, наоборот, она сама тянула его к столу. Мистер Фелдблом принялся разливать вино по бокалам — рубиново-красное для взрослых и прозрачный яблочный сок для Зедиуса.

Зедиус же, отложив второй подарок рядом с первым на журнальный столик — шкатулка с письменным набором и коробка с планшетом теперь стояли бок о бок, — поспешил на кухню помогать матери. Вдвоём они быстро и слаженно перенесли на стол всё, что ждало своего часа: глубокую фарфоровую миску с салатом из свежих овощей и того самого, только что добавленного горошка; блюдо с запечённым мясом; корзинку с хрустящим хлебом; и, наконец, главное украшение стола — ещё тёплую «Шарлотку», источавшую тот самый аромат, от которого у Зедиуса с самого детства замирало сердце.

Когда все расселись по местам — во главе стола мистер Фелдблом, по правую руку от него миссис Фелдблом, дальше Куперы, а напротив, через стол, Джессика и Карл, — Зедиус опустился на свой стул и оглядел собравшихся. Гирлянда перемигивалась под потолком. Джазовая мелодия всё так же негромко струилась из динамиков. За окнами совсем стемнело, и в стекле отражались огоньки, делая гостиную похожей на тёплый, светящийся кораблик, плывущий в августовской ночи.

Праздник был в самом разгаре.

После первого тоста — звонкого, дружного, когда мистер Фелдблом, поднявшись с бокалом рубинового вина, произнёс короткую, но прочувствованную речь в честь сына, — все дружно принялись за еду, и за столом завязалась та особенная, непринуждённая беседа, что бывает лишь между близкими людьми, давно не видевшими друг друга.

Тётя Джессика, раскрасневшаяся и энергичная, с увлечением рассказывала о своих последних успехах в области дизайна одежды. Она описала, как её коллекцию — яркие, асимметричные летние платья с ручной вышивкой по мотивам полевых цветов — заметили в одном небольшом, но весьма престижном нью-йоркском бутике, и теперь она готовит показ. Истории о жизни в Америке сыпались из неё одна за другой, точно горошины из прохудившегося мешка: тут были и забавные случаи с клиентами, и приключения в метро, и даже встреча с самым настоящим аллигатором во время поездки во Флориду.

Карл, попивая вино и с неизменной добродушной улыбкой слушая жену, время от времени вставлял свои замечания — более спокойные, но не менее интересные. Он поведал о сложностях в сфере строительства в Америке: о бюрократических проволочках, о климатических особенностях, заставляющих архитекторов ломать голову, и о том, как однажды залитый фундамент треснул из-за совершенно непредвиденного подземного ключа. Мистер Фелдблом, кивая с пониманием бывшего военного и нынешнего владельца бизнеса, сравнивал американские строительные нормы с текущей ситуацией в Англии — и мужчины, увлёкшись, на какое-то время погрузились в свой собственный, технический разговор.

Миссис Фелдблом и миссис Купер обменивались новостями о здоровье, садоводстве и кулинарных рецептах. Зедиус, то и дело, подкладывая себе салат и украдкой поглядывая на ещё не тронутый слоёный торт с орешками, рассказывал о том, как провёл лето — о прочитанных книгах, о том, как они с отцом ездили на побережье в Брайтон и как он впервые попробовал прокатиться на настоящем ослике. Когда же речь зашла о прошлом учебном годе, он сдержанно, но не без скрытой гордости поведал о своих оценках — миссис Купер всплеснула руками, а мистер Купер одобрительно покивал седой головой.

Время летело незаметно, подхваченное оживлёнными разговорами и взрывами дружного смеха. За окном совсем стемнело, но гостиная, освещённая гирляндой и свечами на столе, казалось, плыла вне времени — тёплым, уютным островком посреди августовской ночи.

Подробно обсудили предстоящую тур-поездку на корабле — ту самую, в которую тётя Джессика, проявив свою знаменитую настойчивость, буквально затащила своих родителей. Маршрут пролегал из Саутгемптона к норвежским фьордам, и дедушка Чарльз, хоть и ворчал для виду, что в его возрасте морские путешествия — это лишнее беспокойство, глаза его выдавали предвкушение. Бабушка Мелли, напротив, была настроена восторженно и уже расспрашивала дочь о том, какая погода ожидается в Северном море и нужно ли брать с собой ту особенную шаль на случай холодного ветра.

После чая, поданного миссис Фелдблом в её любимом фарфоровом чайнике, расписанном анютиными глазками, настал черёд слоёного торта — того самого, что выбирал Зедиус в маленькой кондитерской на Хай-стрит. Торт оправдал все ожидания: ванильный крем был нежным и лёгким, орешки хрустели, а карамельные нити таяли на языке. Миссис Купер, попробовав кусочек, объявила, что у её внука безупречный вкус, и Зедиус зарделся от удовольствия.

После десерта мистер Купер, хитро прищурившись, предложил внуку партию в шахматы. Доску — старую, тёмного дерева, с фигурками, помнившими ещё молодость дедушки, — принесли из кабинета мистера Фелдблома и разложили на журнальном столике у дивана. Игра выдалась напряжённой и неспешной. Дедушка был силён — он двигал фигуры с той обманчивой медлительностью, за которой скрывался многолетний опыт и умение просчитывать ходы на три шага вперёд. Зедиус, напротив, играл быстро, импульсивно, но каждый его ход был продуман — он помнил всё, что прочёл в учебнике по шахматной стратегии, и даже пару раз заставил дедушку задумчиво потеребить ус. Советы же тёти Джессики, которая, склонившись над доской, то и дело норовила вмешаться, были, скажем так, недальновидными, но чрезвычайно обильными — особенно после четвертого бокала вина. Конечно, она не была пьяна, но определённо пребывала в том лёгком, искрящемся настроении, когда, кажется, что знаешь всё лучше всех.

— Джесси, — негромко и с улыбкой произнёс Карл, поднимаясь со своего места и мягко, но решительно беря жену за руку, — позволь им сразиться в тишине. Лучше потанцуй со мной.

И, не дожидаясь ответа, он увлёк её в свободное пространство между столом и сервантом. Миссис Фелдблом, тихо засмеявшись, прибавила громкость на музыкальном центре — и мягкие джазовые аккорды сменились лёгкой, танцевальной мелодией. Мистер Фелдблом, не желая отставать, шутливо поклонился жене и подал ей руку — и вот уже две пары кружились по гостиной. Тётя Джессика, чьё цветастое платье развевалось юбкой-солнцем, смеялась, а Карл смотрел на неё с тем особенным, тёплым выражением, что говорило о глубокой и нежной любви.

Зедиус, не отрываясь от доски, краем глаза наблюдал эту картину и чувствовал, как в груди у него разливается что-то очень большое, светлое и почти непереносимо счастливое.

Когда шахматная партия наконец завершилась — дедушка поставил элегантный мат, тем самым заканчивая игру, после чего потрепал внука по плечу и назвал «достойным противником», — часы на каминной полке показывали уже одиннадцатый час. Огоньки гирлянды всё так же перемигивались под потолком, а за окнами стояла густая, бархатная ночь, полная стрекота сверчков и далёкого лая собак.

Гости начали прощаться. Первыми поднялись Куперы. Миссис Мелли долго обнимала внука, гладила его по рыжим волосам и шептала, чтобы он непременно писал им почаще. Мистер Чарльз крепко, по-мужски пожал ему руку, а потом, не удержавшись, привлёк к себе и тоже обнял. От него пахло табаком и временем — запах, который Зедиус обожал с детства.

Следом за ними засобирались Джессика и Карл. Тётя Зедиуса, прежде чем выйти за порог, в последний раз — на счастье, как она выразилась, — взъерошила волосы племянника и, наклонившись, прошептала:

— Читай, пиши, мечтай, барашек. И никогда не переставай быть таким, какой ты есть сейчас.

Карл протянул Зедиусу широкую ладонь, которую мальчик с достоинством пожал.

— Ещё увидимся, Зед, — сказал он просто, но в его голосе прозвучало обещание.

Мистер и миссис Фелдблом вышли проводить гостей на крыльцо. В прихожей пахло ночной свежестью, доносившейся из открытой двери, и ещё — всё тем же, знакомым до последней нотки, яблочным пирогом. Зедиус стоял на пороге гостиной и смотрел, как в темноте загораются фары машин, как фигуры родственников, освещённые светом из окон, машут на прощание руками.

Вечер удался на славу. Он обещал остаться в памяти надолго — как обещают оставаться все по-настоящему счастливые воспоминания.

Проводив гостей, мистер и миссис Фелдблом вернулись в дом, где всё ещё витал тёплый, пряный дух праздника — смесь ванили, вина и остывающего воска свечей. В гостиной было тихо; лишь гирлянда под потолком продолжала свой размеренный, молчаливый танец огоньков, да из приоткрытой двери кухни лился мягкий электрический свет. Там, у стола, стоял их сын — он вынул из бархатной шкатулки зелёное перо и, позабыв обо всём на свете, рассматривал его, поворачивая в пальцах, ловя гранями наконечника отблески лампы.

— Похоже, оно тебе очень понравилось, — заметил мистер Фелдблом, подходя ближе и ласково, по-отцовски поглаживая сына по рыжим волосам.

— Ага, — тихо, но с искренним восхищением отозвался Зедиус. — Очень красивое и так удобно лежит в руке. Думаю, я постараюсь научиться писать им красиво.

Он бережно, почти благоговейно, уложил перо обратно в шкатулку, на красный бархат.

— Вот и молодец, — раздался голос миссис Фелдблом, которая как раз вошла в гостиную. Щёки её, разрумянившиеся от вина и танцев, ещё пылали лёгким румянцем, а в глазах светилась та особая, чуть усталая материнская нежность, что приходит после долгого, счастливого дня. — Поможешь мне убрать всё со стола, а потом пойдёшь спать, хорошо?

— Хорошо, — без колебаний согласился Зедиус.

Он направился к столу и принялся осторожно собирать фарфоровые тарелки — те самые, с золотистой каёмочкой, — составляя их в аккуратную стопку. Миссис Фелдблом тем временем подхватила блюдо с остатками запечённого мяса и салатницу, чтобы убрать их в холодильник. Мистер Фелдблом, закатав рукава белой рубашки, взял по стулу в каждую руку и понёс их обратно в кладовую — туда, где они стояли до праздника.

Зедиус, сгрузив тарелки в раковину, уже собирался вернуться в гостиную за стаканами, когда случилось то, что навсегда врезалось в его память.

Миссис Фелдблом, неся в руках тяжёлую фарфоровую салатницу с остатками оливье, вдруг покачнулась. Каблук её туфли, должно быть, зацепился за край половика или попросту подвернулся на ровном месте. Ноги её подкосились, и, чтобы не упасть, она быстро, почти инстинктивно, опустила салатницу на стол, а свободной рукой попыталась опереться на спинку ближайшего стула.

Но то ли по чёрной случайности, то ли по какой-то неведомой прихоти судьбы, стул не выдержал бокового давления. Он поехал в сторону — сперва медленно, потом быстрее, — и вдруг раздался тот предательский, жуткий треск, какой бывает, когда ломается дерево и рвётся ткань обивки. Ножка стула подломилась, и опора исчезла в один миг.

Миссис Фелдблом испуганно вскрикнула и начала падать — навстречу жёсткому паркетному полу. Всё это произошло в какую-то долю секунды, но для Зедиуса время словно загустело, превратившись в тягучую, вязкую смолу.

Он рефлекторно бросился к матери, вытягивая руку, чтобы схватить её за запястье, за пальцы — хоть за что-нибудь, — но оказался слишком далеко. Пальцы его сомкнулись на пустом воздухе, и в сердце, подобно ледяной воде, разлился страх. Ужас собственной беспомощности.

«Нет, мама сейчас упадёт... О боже, нет, я не хочу этого! Я не хочу, чтобы она пострадала... Вот бы хоть что-то её подхватило, смягчило падение...»

Мысли вихрем пронеслись в его голове, пока он отчаянно тянулся к матери, а та, пытаясь ухватиться за скользящую столешню, неумолимо клонилась к полу.

И в тот самый миг, когда казалось, что неизбежное уже произошло, Зедиус ощутил, как из самого его нутра, из солнечного сплетения, вырвалось нечто. Неосязаемое, но бурлящее, горячее, словно расплавленное солнце, чувство, направленное к матери. Оно выплеснулось из него помимо воли, как вырывается на свободу пар из перегретого котла.

А потом случилось немыслимое — то, что ни один человек в здравом уме не мог бы себе представить в самой смелой фантазии.

Паркетный пол ожил.

Доски, лежавшие ровно и неподвижно долгие годы, вдруг вздыбились, раздвинулись — и из них, прямо из мёртвого, сухого дерева, мгновенно проросли живые ветки. Множество тонких, гибких, покрытых свежей корой и трепещущей на них листвой веток взметнулись вверх, словно выпущенные из лука стрелы, и, переплетаясь друг с другом, образовали некое подобие колыбели. Они бережно, почти нежно обхватили падающую миссис Фелдблом, приняли её в свои объятия и остановили падение у самого пола — в каких-то дюймах от жёсткой поверхности.

На кухне повисла абсолютная, звенящая тишина.

Одна секунда. Пять. Десять.

Зедиус застыл с вытянутой рукой, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить хоть слово. Его серо-голубые глаза расширились до такой степени, что, казалось, заняли половину лица. Рот приоткрылся, но ни звука не сорвалось с губ. Всё его существо охватил шок — глубокий, парализующий, лишающий способности мыслить. Ветки. Из пола. Живые. Он не понимал. Он просто не мог понять.

Миссис Фелдблом, распростёртая на странного вида кусте, внезапно выросшем из паркета, медленно приходила в себя. Она не ударилась. Ей не было больно. Ветки, всё ещё слабо подрагивая, держали её так аккуратно и мягко, словно пуховая перина. Она подняла голову, огляделась — и её серые глаза, ещё затуманенные страхом, наполнились изумлением. Она лежала на живых, пахнущих весенней листвой ветвях, проросших из пола её собственной кухни.

— Что... — едва слышно выдохнула она.

В этот миг в кухню ураганом ворвался мистер Фелдблом. Он услышал треск и крик жены из гостиной и бросился на звук со всей скоростью, на какую только был способен.

— Дорогая! Ты в порядке?!

Но увидев то, что предстало его глазам, он застыл как вкопанный. Его лицо, за долю секунды до этого искажённое тревогой, теперь выражало лишь одно — полное, абсолютное, ничем не прикрытое непонимание. Ветви. Из пола. Жена, лежащая в их объятиях. Сын, застывший с протянутой рукой и побелевшим лицом.

— Что... что это?.. — выдохнул он хрипло. — Эмили... Зед...

Его голос сорвался, и он замолчал, не в силах подобрать слова, которые могли бы хоть как-то объяснить происходящее. В кухне снова воцарилась тишина — глубокая, наполненная лишь тихим шорохом ещё не до конца успокоившихся листьев и гулким стуком трёх сердец, бьющихся в унисон.

Мысли Зедиуса заметались, точно дикие звери, застигнутые лесным пожаром. Страх — липкий, парализующий, какого он не знал никогда в жизни, — сковал сердце ледяными тисками. Он отчётливо, до дрожи в кончиках пальцев, ощутил тот момент, когда нечто покинуло его тело. Нечто горячее и живое вырвалось из солнечного сплетения, оставив после себя зияющую, ноющую пустоту. А теперь он чувствовал себя так, словно пробежал десять миль без остановки, — ослабевшим, выпотрошенным, лишённым всех сил разом.

Он опустил всё ещё вытянутую руку, отступил на пару шагов назад, пока лопатки не упёрлись в холодную стену между раковиной и холодильником, и медленно сполз по ней на пол, не проронив ни слова. Колени подтянулись к груди, руки сами собой обхватили плечи — он сжался в комок, ставший вдруг невероятно маленьким и хрупким. И лишь с замиранием сердца, широко распахнутыми глазами, полными ужаса и непонимания, он смотрел на родителей.

Миссис Фелдблом с помощью мужа осторожно, нетвёрдо поднялась на ноги. Ветки, всё ещё державшие её, разомкнулись с тихим, почти печальным шелестом, словно нехотя отпуская свою ношу. Она оглянулась назад — и увидела, что проросший прямо из паркета куст никуда не делся. Он стоял посреди кухни, живой и настоящий: молодые зелёные побеги, покрытые глянцевитыми, чуть подрагивающими листьями, торчали из досок пола, развороченных, но не разломанных, а каким-то чудом раздвинутых, словно сама древесина расступилась, давая дорогу новой жизни. Куст не увядал, не исчезал — он остался, будто рос здесь годами.

Потом она перевела взгляд на сына. И сердце её пропустило удар.

Зедиус сидел на полу, вжавшись спиной в стену, и был бледен как полотно. Его лицо — обычно такое живое, пытливое — теперь казалось застывшей маской. Он обнимал себя руками, то ли пытаясь согреться, то ли пытаясь удержать самого себя от распада на куски.

— Малыш... что с тобой? — выдохнула она и, забыв о собственном потрясении, направилась к нему, протягивая руку. — Тебе больно? Ты поранился?

— Не... не трогай меня... — голос Зедиуса прозвучал сдавленно, надтреснуто, навзрыд. Он рефлекторно отодвинулся, вжимаясь в стену ещё сильнее, словно пытался врасти в неё, исчезнуть. — Я... я не знаю, что... что со мной...

Ужас затмил его разум. Он понял — не умом, а каким-то животным, инстинктивным чутьём, — что причастен к случившемуся. Что это он, он сам каким-то непостижимым образом вызвал эти ветки из пола. Но как? Почему? Из-за чего? Ответов не было — лишь хаос, в который обратились все его мысли, и леденящий душу страх, что родители теперь увидят в нём что-то чужое, странное, опасное. Что они отшатнутся. Что они испугаются его.

Миссис Фелдблом застыла на полпути. Её рука, протянутая к сыну, повисла в воздухе. В её серых глазах смешались растерянность, тревога и боль — глубокая, материнская боль от того, что её ребёнок страдает, а она не знает, как помочь. Она обернулась к мужу с немым отчаянием, не зная, что делать. Потому что она и сама не понимала ровным счётом ничего. Как вырос куст? Почему он подхватил её? И почему её собственный сын сейчас в ужасе забился в угол, дрожа и отказываясь от её прикосновений?

Всё изменилось после решительных действий мистера Фелдблома.

Не говоря ни слова — ни единого, потому что слова сейчас были бессильны, — он шагнул вперёд, преодолевая расстояние до сына в два широких шага. Опустился на колени прямо на холодный паркет, схватил Зедиуса за руку — крепко, но не грубо, — и в следующее мгновение притянул мальчика к себе. Обнял. Стиснул в кольце своих сильных, привыкших к физической работе рук, прижал к груди, где под белой рубашкой гулко и ровно билось сердце.

Зедиус поначалу вырывался. Он упирался ладонями в плечи отца, мотал головой, сбивчиво, сквозь всхлипы, твердил, чтобы его отпустили, что с ним что-то не так, что он не знает, что он сделал. Но мистер Фелдблом не разжал своих объятий. Он держал сына, чувствуя, как того бьёт тихая, частая дрожь — мелкая, неостановимая, идущая откуда-то из самой глубины.

Спустя полминуты отчаянного сопротивления Зедиус вдруг обмяк. Что-то в нём надломилось — и хлынули слёзы. Не те сдержанные, мальчишеские слёзы, что он привык прятать, а настоящие, горячие, солёные, рвущиеся наружу рыдания. Он плакал долго, несколько минут, уткнувшись лицом в отцовскую рубашку, и сквозь слёзы всё повторял, захлёбываясь:

— Прости... прости... я не знаю... простите...

А потом, когда слёзы иссякли, он затих. Перестал дрожать. Перестал сопротивляться. И лишь тогда мистер Фелдблом медленно, осторожно разжал объятия и, чуть отстранившись, кивнул жене.

Миссис Фелдблом тут же опустилась на колени рядом с ними. Она не стала задавать никаких вопросов — ни «как?», ни «почему?», ни «что это было?». Вместо этого она просто обняла сына с другой стороны, прижалась щекой к его рыжим волосам, мокрым от пота и слёз, и принялась тихонько, едва слышно нашёптывать что-то утешительное — те самые бессмысленные, но наполненные безусловной любовью слова, что матери шепчут своим детям, когда слова уже не важны.

В кухне воцарилась тишина — теперь уже не страшная, не звенящая, а иная. Тишина успокоения, в которой мерно шелестели листья чудесного куста, тихо гудел холодильник и мерцала, сама себе, гирлянда в опустевшей гостиной.

Прошло долгих полчаса, в течение которых миссис Фелдблом не произнесла ни одного вопроса, а лишь тихо, шептала ласковые слова и нежно поглаживала сына по рыжим, влажным от слёз волосам. Постепенно мелкая дрожь, бившая Зедиуса, унялась. Напряжение, державшее его тело в неестественной скрюченной позе, ушло, и он обмяк в материнских объятиях — сперва тяжело, всем весом, а потом как-то разом, точно сломанная кукла. Он уснул. Сон, сморивший его, был глубок, тёмен и лишён всяких сновидений — так спят лишь те, кто исчерпал себя до самого донышка.

Он не видел растерянного взгляда матери, которая подняла глаза на мужа поверх его спутанной макушки. Не видел и сбитого с толку, почти ошеломлённого лица отца, застывшего напротив. Оба — и мистер, и миссис Фелдблом — одновременно, словно по беззвучной команде, перевели взгляд на куст.

Он по-прежнему был там. Торчал из развороченного, но не разломанного паркета, в каких-то трёх футах от кухонного стола, — настоящий, живой, никуда не собиравшийся исчезать. Молодые зелёные побеги, покрытые глянцевитыми листьями овальной формы, подрагивали в такт едва уловимому току воздуха, а от основания куста тянуло сырой землёй — тем самым запахом, что бывает после тёплого летнего ливня.

У них не было идей. Ни единой. Ни почему это произошло, ни что им теперь делать. Оставить всё как есть — с этим невозможным, немыслимым кустом посреди кухни — или, может быть, срочно куда-то уехать? Бежать дальше от всех, запереться где-нибудь, пока никто не узнал? Беспокойство нарастало с каждой минутой, заполняя кухню, как заполняет комнату невидимый, но удушливый дым.

— Джонс... — начала миссис Фелдблом тихо, обращаясь к мужу и всё так же поглаживая сына по голове. — Зедиус пытался меня поймать, пока я падала. Я видела его руку...

— А потом появился этот куст? — так же тихо ответил вопросом мистер Фелдблом, посмотрев сначала на сына, а потом на растение.

Он долго, очень долго смотрел на куст. Затем перевёл взгляд обратно на жену, и на его лице проступило какое-то новое, странное выражение — смесь узнавания и давно похороненного недоверия.

— Не думал, что россказни из прошлого окажутся правдой...

— Какие россказни? — тут же переспросила миссис Фелдблом, и в её голосе прорезалась требовательная, испытующая нотка.

— Ну... это сложно объяснить. Я знаю лишь слухи, и вряд ли им можно всем верить, — уклончиво ответил мистер Фелдблом, отводя взгляд.

Но заметив испытывающий, не отступающий взгляд жены, он вздохнул, провёл ладонью по коротко стриженным русым волосам и продолжил:

— Когда я служил в армии, до нас доходили... странные слухи. Что примерно двадцать лет назад, в начале девяностых, начались какие-то необъяснимые вещи. Разрушения мостов, вспышки в небе, которые нельзя было списать ни на какие учения. Странные существа — я слышал, один сержант клялся, что видел в Шотландии гиганта. И ещё... якобы летающие люди. Которые были причастны ко многим необъяснимым происшествиям, особенно в тот год, когда весь этот ужас с ураганами и смерчами случился.

После чего он развёл руками, пожал плечами и замолчал. Мол, я и сам не знаю, как на это реагировать.

— Ты думаешь, что наш сын как-то связан с этими людьми? — спросила миссис Фелдблом, и сердце её замерло в ожидании ответа.

— Ну... — мистер Фелдблом помедлил, подбирая слова, — я думаю, что пол не должен сам по себе прорастать кустом на кухне.

И он указал рукой на куст, чьи листья всё так же безмятежно колыхались, словно весь мир вокруг не перевернулся с ног на голову.

Оба замолчали. На несколько долгих, тягучих минут в кухне воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего Зедиуса и приглушённым гулом холодильника. Каждый думал о своём, но мысли их текли в одном направлении — тёмном, неведомом, пугающем.

Тихий, отчётливый стук в окно прервал их размышления.

Стук повторился — настойчивее, но всё такой же деликатный. Мистер Фелдблом, нахмурившись, осторожно поднялся с пола, стараясь не потревожить спящего сына. Он подошёл к кухонному окну и украдкой, отодвинув краешек занавески, выглянул в ночь. И застыл.

— Что там? — тут же спросила миссис Фелдблом, заметив, как её муж окаменел на месте.

— Эм... — мистер Фелдблом прокашлялся. — Там, за окном... довольно крупная серая сова. Или филин, я не разбираю. И, похоже... у него письмо в клюве.

— Что?..

— На конверте написано: «Семье Фелдблом», — добавил он, прищурившись.

Он обернулся, посмотрел на жену долгим, спрашивающим взглядом — и, видимо, придя к какому-то внутреннему решению, взялся за оконную ручку.

Миссис Фелдблом хотела было сказать: «Что ты делаешь?!», но было уже поздно. Рама со стуком подалась, и в кухню тотчас ворвался свежий, прохладный воздух августовской ночи — чистый, пахнущий звёздами, скошенной где-то далеко травой и влажной землёй.

Получив возможность проникнуть внутрь, серая сова — а это была именно сова, крупная, размером чуть больше кошки, с пушистыми перьевыми «ушками» на круглой голове, — удовлетворённо ухнула. Она неторопливо, с какой-то исполненной достоинства грацией прошествовала по подоконнику, спрыгнула на кухонный стол, не задев ни единой чашки, и аккуратно положила письмо прямо на скатерть — ту самую кружевную, что миссис Фелдблом ещё не успела убрать.

Затем сова подняла свою круглую голову и посмотрела на мистера и миссис Фелдблом по очереди. Глаза её — большие, проницательные, ярко-жёлтые, обрамлённые тонким тёмным ободком, — глядели с таким осмысленным, почти человеческим пониманием, что у миссис Фелдблом по спине пробежал холодок. Птица перевела взгляд на спящего Зедиуса, задержалась на нём на несколько секунд, словно удостоверяясь в чём-то, а затем — так же неторопливо и церемонно — развернулась, прошла обратно по столу и вспорхнула на подоконник.

Там, на прощание, она ухнула ещё раз — тихо и мелодично, — раскрыла широкие, мощные крылья, на которых каждое перо серебрилось в лунном свете, и канула в ночь. Через мгновение её силуэт растворился среди звёзд, и лишь слабое эхо хлопающих крыльев донеслось до дома номер сорок девять.

Мистер и миссис Фелдблом, невероятно удивлённые поведением птицы, посмотрели друг на друга, а потом — на конверт, оставленный на скатерти.

Прошло несколько секунд, в течение которых ни один из них не решался пошевелиться. Затем мистер Фелдблом, взяв себя в руки, подошёл к столу и осторожно, словно опасаясь, что конверт может его укусить, взял его в руки. Конверт оказался из плотной желтоватой бумаги, пахнущей чем-то старым и немного торжественным, вроде пыльных фолиантов и воска. На лицевой стороне, выведенные изумрудно-зелёными чернилами, красовались слова:

«Хогвартс, семье Фелдблом. Прочесть обязательно».

Мистер Фелдблом покрутил конверт в руках, потом посмотрел на жену — та, всё так же обнимая спящего сына, кивнула ему одними глазами.

Он отломил сургучную печать — тёмно-фиолетовую, с тиснением в виде какого-то герба, — и стал читать вслух. Голос его, хоть и звучал твёрдо, чуть подрагивал на самых краях слов.

— «Мистер и миссис Фелдблом, доброе время вам суток. Спешу вам сообщить, что с вашим сыном всё в порядке и его не стоит опасаться или же сторониться. Ваш сын обладает особым даром, который ему предстоит в будущем подчинить своей воле. Благоразумно будет держать случившееся у вас в тайне и не покидать дом. Я прибуду завтра к вам поутру и объясню всё в деталях и подробностях. С уважением и наилучшими пожеланиями, ради блага вашего сына, профессор Хогвартса и преподаватель Корвус Грейвз».

Закончив читать, мистер Фелдблом ещё несколько секунд неподвижно смотрел на письмо, словно ожидая, что буквы на бумаге вдруг перестроятся во что-то более понятное и объяснимое. Затем, тяжело выдохнув, он подошёл к жене и протянул конверт ей, чтобы она тоже могла прочесть написанное собственными глазами.

Миссис Фелдблом, одной рукой продолжая прижимать к себе спящего сына, другой взяла письмо и медленно, слово за словом, пробежала взглядом по изумрудным строчкам. Закончив, она подняла глаза на мужа, и во взгляде её смешались облегчение и новая, ещё более глубокая растерянность.

— Завтра поутру... — едва слышно повторила она. — Что ж... значит, до утра мы ничего не узнаем.

Мистер Фелдблом ничего не ответил. Он лишь подошёл, опустился на пол рядом с женой и положил свою большую ладонь на плечо спящего сына.

— Я отнесу его наверх, — произнёс он вполголоса, адресуя слова скорее себе самому, чем жене.

Миссис Фелдблом кивнула, поднимаясь с пола и машинально поправляя сбившееся платье. Она не стала спорить или предлагать помощь — в конце концов, руки мужа были куда сильнее её, а сын казался сейчас таким тяжёлым, что у неё защемило сердце.

Мистер Фелдблом двинулся в путь — через тревожный, но всё ещё хранящий тепло праздника дом. Миновав гостиную, где одиноко перемигивалась гирлянда и сиротливо стоял разложенный стол, он ступил на лестницу. Ступени привычно заскрипели под его весом — куда громче, чем ему хотелось бы, — и он на мгновение замер, боясь разбудить сына. Но Зедиус лишь глубже зарылся носом в отцовскую рубашку, туда, где ещё держался слабый запах одеколона.

Дверь в спальню была приоткрыта. Мистер Фелдблом плечом толкнул её и вошёл в маленькую, освещённую лишь лунным светом комнату под самой крышей. Здесь всё дышало Зедиусом: ровные стопки книг на письменном столе, раскрытый учебник по математике, из которого торчала закладка, горчичного цвета кресло с продавленными подушками, на подлокотнике которого, ожидая своего часа, лежала книга «Хоббит, или Туда и обратно».

Мистер Фелдблом подошёл к кровати, аккуратно отогнул край одеяла и с той же предельной, почти благоговейной осторожностью опустил сына на матрас. Голова Зедиуса коснулась подушки, рыжие волосы разметались по наволочке, и мальчик, так и не проснувшись, инстинктивно свернулся калачиком. Отец укрыл его одеялом до самого подбородка, задержав ладонь на плече — на одно короткое мгновение, в котором уместилось всё, что он не мог выразить словами. Затем, он выпрямился и тихо, на цыпочках, вышел из комнаты.

На лестничной площадке его ждала миссис Фелдблом. Она поднялась следом и теперь стояла, привалившись плечом к стене и скрестив руки на груди — не столько от холода, сколько от потребности хоть чем-то занять себя.

— Как он? — прошептала она.

— Спит. Крепко, — так же тихо ответил мистер Фелдблом. — Пусть спит. Завтра... завтра всё узнаем.

Миссис Фелдблом кивнула. Она протянула руку и коснулась запястья мужа — легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было больше слов, чем в длинных разговорах. Оба ещё раз взглянули на приоткрытую дверь спальни, за которой мирно посапывал их сын, и медленно, плечом к плечу, спустились вниз — туда, где на кухне их дожидался странный куст, сломанный стул и конверт из желтоватого пергамента, обещавший ответы на все вопросы завтра поутру.

Ночь вступила в свои самые тёмные, самые тихие часы, а дом номер сорок девять по Нортвуд-авеню замер в ожидании рассвета.

Глава — 2. Маг.

Рассвет субботнего дня над Уокингом занялся медленно, почти неохотно. Первые лучи солнца, ещё бледные и робкие, просочились сквозь мансардное окно спальни Зедиуса, заливая комнату мягким, разбавленным молочной дымкой светом. На Нортвуд-авеню стояла та особенная, глубокая субботняя тишина, когда даже птицы, казалось, ещё не до конца проснулись, а редкие автомобили не решались нарушить покой спящего предместья.

Зедиус открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел в знакомый, чуть наклонный потолок своей спальни, по которому утренний свет скользил золотистыми прожилками. Потом он сел, свесив ноги с кровати, и принялся блуждать взглядом по комнате, узнавая и не узнавая её одновременно — словно за одну ночь всё вокруг обрело какую-то новую, едва уловимую грань.

Всё было хорошо ему знакомо. Его письменный стол, заваленный книгами и тетрадями. Старый компьютер, на мониторе которого застыли пылинки, танцующие в солнечном луче. Выше — полка с аккуратно расставленными книгами и привезёнными из редких поездок сувенирами: маленький фарфоровый маяк из Брайтона, стеклянный шар с падающим внутри снегом, подаренный бабушкой, деревянная фигурка совы, купленная отцом на каком-то блошином рынке. На самом виду, на столешнице, освещённые утренним солнцем, лежали два вчерашних подарка: бархатная шкатулка с письменным набором и коробка с планшетом.

Зедиус опустил взгляд на себя и обнаружил, что всё ещё одет во вчерашнюю одежду — тёмно-синюю футболку, слегка помятую после сна, и те же джинсы. «По-видимому, мама с папой не решились меня трогать после всего...» — пронеслось в его голове. И в тот же миг, словно прорвав невидимую плотину, на него нахлынули воспоминания вчерашнего вечера.

Он вздрогнул. Страх — тот самый, липкий, парализующий — сжал внутренности холодной рукой. Мама, падающая на пол. Сломанный стул. Его отчаянный рывок. А потом... Ветки. Из паркета. Живые. И то чувство, когда нечто покинуло его тело.

Но следом пришли и другие воспоминания — тихие, тёплые. Отец, молча и крепко обнявший его, когда он бился в истерике. Мать, шептавшая ласковые слова и гладившая его по волосам, пока он не провалился в сон. Они не отшатнулись. Они остались.

Сделав глубокий вдох, Зедиус поднялся с кровати и на негнущихся, ещё непослушных после долгого сна ногах подошёл к двери. С замиранием сердца он взялся за ручку — прохладный металл привычно лёг в ладонь — и повернул её. Ручка легко поддалась, как и раньше, как сотни и тысячи раз до этого. Дверь отворилась, и он оказался в коридоре второго этажа.

Зедиус прислушался. Дом жил своей обычной, размеренной субботней жизнью. Снизу доносился слабый, горьковатый запах свежесваренного кофе и тихая, приглушённая болтовня телевизора — кажется, утренние новости. Никаких криков. Никакой паники. Всё было... почти нормально.

Быстро, босиком, ощущая босыми ступнями прохладу деревянных ступеней, он спустился по лестнице. Миновал прихожую, где всё ещё висели бумажные флажки и гирлянда, и заглянул на кухню.

Мистер Фелдблом сидел за столом, одетый по-домашнему — в простую серую футболку и те самые «парадные» джинсы, оставшиеся со вчерашнего вечера. Перед ним стояла большая кружка с дымящимся кофе, а в руках он держал утреннюю газету, которую читал с тем сосредоточенным выражением лица, какое бывает у людей, пытающихся за привычными занятиями спрятаться от непривычных мыслей. Он не сразу заметил появление сына, погружённый в чтение.

Окно на кухне было задёрнуто шторой. На то была причина. Рядом со столом, в каких-то трёх футах, всё так же безмятежно зеленел куст, проросший прямо из развороченного, но не разломанного паркета. Утренний свет, пробиваясь сквозь ткань шторы, падал на его листья мягкими золотисто-зелёными полосами.

— Доброе утро, сынок, — произнесла миссис Фелдблом, появляясь откуда-то из-за его спины, должно быть, из кладовой. Она подошла к Зедиусу и лёгким, привычным движением коснулась его лба — проверить, нет ли жара. От её ладони пахло мылом и чем-то лимонным. — Как ты себя чувствуешь?

— Доброе утро, мам, пап, — ответил Зедиус и на секунду прислушался к собственным ощущениям. — Я чувствую себя хорошо.

— Хорошо спал? — спросил мистер Фелдблом, откладывая газету в сторону и наконец, поднимая на сына свои голубые, внимательные глаза.

— Да, без сновидений, — ответил Зедиус, и его взгляд невольно скользнул к кусту.

— Это клён, — произнесла миссис Фелдблом, проследив за его взглядом. Голос её прозвучал на удивление спокойно, почти буднично — так, словно она сообщала о погоде или о том, что в холодильнике закончилось молоко.

— Каким-то образом паркет ожил и пророс, дав ростки и корни, — добавил мистер Фелдблом, ставя кружку на стол и переводя взгляд с сына на растение.

Зедиус застыл как статуя. Сердце его пропустило удар. Он ожидал чего угодно — вопросов, страха, упрёков, — но не этого спокойного, чуть задумчивого тона. Он посмотрел на отца, потом на мать. Их взгляды были обычными — с лёгкой, едва уловимой задумчивостью, но без тени осуждения или страха.

— Завтракать будешь? — спросила миссис Фелдблом, и её голос прозвучал так буднично, что у Зедиуса на мгновение закружилась голова.

— Я поджарила хлеб. На столе есть сыр, молоко. Можешь наложить себе остатки вчерашнего салата, — добавила она, садясь за стол напротив мужа и лицом к сыну.

— А... да, я поем салат, мам, — ответил Зедиус, всё ещё не в силах до конца поверить, что утро продолжается так, словно ничего не случилось.

Миссис Фелдблом кивнула и пододвинула к свободному месту тарелку и приборы. Мистер Фелдблом сделал глоток кофе, и на несколько мгновений на кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием телевизора из гостиной да едва слышным шелестом листьев молодого клёна, которому каким-то немыслимым образом суждено было расти теперь в доме номер сорок девять по Нортвуд-авеню.

Зедиус подошёл к холодильнику, открыл дверцу, и в лицо ему пахнуло привычным домашним холодком. Он достал стеклянную салатницу с остатками вчерашнего оливье, поставил её на стол и потянулся за чистой тарелкой.

— А вы уже поели? — спросил он родителей, принимаясь накладывать себе салат — старательно, не поднимая глаз, словно содержимое тарелки требовало всего его внимания.

— Ещё нет, ждали, когда ты встанешь, — признался мистер Фелдблом и, отложив газету окончательно, взял с блюда кусок поджаренного хлеба — того самого, что миссис Фелдблом подрумянила на сковороде с каплей сливочного масла, — и положил на него тонкий ломтик сыра. Миссис Фелдблом тоже потянулась к салатнице и, наложив себе небольшую порцию, присоединилась к мужу. В тишине кухни зазвучал мерный, успокаивающий хруст тостов и тихое позвякивание вилок о фарфор.

Зедиус ел молча. Вилка его двигалась механически, а мысли текли совсем в другом направлении. То, что произошло вчера, спутало все планы — те самые, что ещё утром пятницы казались такими простыми и ясными: каникулы, книги, может быть, прогулка с приятелями... Теперь всё это отступило куда-то на задний план, заслонённое одним-единственным, пугающим и необъяснимым воспоминанием о ветвях, проросших из паркета. Он не знал, как ему теперь быть дальше. Он хотел спросить — так много хотел спросить, — но боялся это сделать, потому что опасался возможного ответа. А вдруг ответ будет таким, что прежняя жизнь уже никогда не вернётся?

Пока Зедиус размышлял над своей проблемой, уткнувшись в тарелку так, словно в остатках оливье могло обнаружиться решение всех загадок, молчание нарушил мистер Фелдблом.

— Пока ты ешь, Зед, — произнёс он, и голос его прозвучал негромко, но достаточно весомо, чтобы мальчик немедленно оторвался от еды, — нам с мамой нужно тебе кое-что сказать. Это касается вчерашнего.

Он поставил кружку с кофе на стол, медленно, словно давая себе лишнюю секунду на обдумывание слов. Зедиус замер с вилкой у самого рта и с замиранием сердца — тем самым, что, казалось, на мгновение перестало биться, — посмотрел на родителей.

— Успокойся, сынок, — тут же заверила его миссис Фелдблом, заметив, как изменилось выражение его лица. Она подалась вперёд, и её серые глаза смотрели на него с той особой, мягкой настойчивостью, какая бывает только у матерей. — Мы нисколько не виним тебя за произошедшее, так что не волнуйся об этом.

— Однако нам было о чём подумать — помимо того, что случилось тогда, — продолжила она, переглянувшись с мужем.

— Когда ты уснул, — подхватил мистер Фелдблом, — произошло кое-что ещё. К нам на кухню прибыла сова с письмом.

Он взял со стола конверт — тот самый, из плотной желтоватой бумаги, со сломанной сургучной печатью, — и положил его вместе с развёрнутым письмом на стол рядом с тарелкой сына.

— В нём говорится, что сегодня утром придёт человек, который сможет объяснить, что было вчера.

Зедиус медленно, почти не дыша, положил вилку. Сперва он посмотрел на родителей — долгим, ищущим взглядом, — а потом на конверт. Взял его в руки. Бумага оказалась плотной, чуть шероховатой на ощупь, пахнущей чем-то старым и торжественным — не то воском, не то пылью древних библиотек. Он вынул письмо и прочёл его — медленно, слово за словом, — а затем осмотрел конверт с обеих сторон, вертя его в пальцах, словно надеясь найти там что-то ещё. Изумрудные чернила, герб на печати, странное слово «Хогвартс», загадочная подпись «профессор ЗОТИ Корвус Грейвз»...

— Мам, пап, а ему можно верить? — тут же произнёс Зед, и голос его, хоть он и старался говорить ровно, дрогнул. — Как он узнал? Откуда? Мы же никому не рассказывали...

— Мы не знаем, — честно ответила миссис Фелдблом, глядя на сына. Она протянула руку и ласково погладила его по рыжим волосам — привычный, успокаивающий жест. — Поэтому будем крайне внимательны к нему.

— Но для начала ты должен успокоиться и поесть, — заметил мистер Фелдблом, возвращаясь к своему тосту с той практичностью бывшего военного, что не позволяет паниковать на голодный желудок. — С остальным мы разберёмся сами, а ты можешь просто послушать.

Зедиус не нашёл, что ответить. Он лишь посмотрел на свою маму — долгим, ищущим поддержки взглядом. Миссис Фелдблом в ответ кивнула ему и добавила с мягкой, но непрекословной интонацией:

— Кушай, не спеша.

Зедиус кивнул в ответ, взял вилку и продолжил завтрак вместе с родителями. Салат казался безвкусным, хлеб — пресным, но он ел, потому что это давало возможность чем-то занять руки и хотя бы ненадолго отвлечься от вихря мыслей, круживших в голове. На кухне воцарилась неловкая, но не враждебная тишина, нарушаемая лишь тихим стуком приборов да мерным шелестом листьев молодого клёна, который, казалось, тоже прислушивался к разговору.

Скоро всё должно было проясниться. Оставалось лишь дождаться гостя.

Когда с завтраком было покончено — тарелки опустели, тосты съедены, а кофе в кружке мистера Фелдблома допит до последней капли, — Зедиус, повинуясь скорее укоренившейся привычке помогать по дому, нежели осознанному желанию, принялся мыть посуду. Он стоял у раковины, пустив тёплую воду и машинально водя губкой по фарфоровой тарелке, когда в тишине дома раздался звук, заставивший его вздрогнуть всем телом.

Стук в дверь.

Громкий, отчётливый, размеренный — три удара костяшками пальцев, прозвучавшие в утренней тишине с какой-то почти церемониальной весомостью. Зедиус чуть не подпрыгнул на месте, и мокрая тарелка едва не выскользнула у него из рук. Сердце забилось часто и гулко, отдаваясь в висках.

Миссис Фелдблом, заметив реакцию сына, немедленно пересекла кухню и подошла к нему ближе, становясь рядом. Одной рукой она обняла его за плечи — жест одновременно и успокаивающий, и защитный, словно желая укрыть от всего, что могло находиться за дверью.

— Всё хорошо, — прошептала она одними губами.

Мистер Фелдблом кивнул жене и выпрямился во весь рост, становясь тем самым собранным, предельно серьёзным человеком, каким бывал когда-то при исполнении воинского долга. Он вышел в прихожую, шагая ровно и бесшумно, приблизился к двери и сперва заглянул в глазок. То, что он увидел, судя по тому, как на мгновение напряглись его плечи, было именно тем, кого они ждали. Он отпер замок и отворил дверь.

На пороге, залитый ярким субботним солнцем, стоял человек.

— Доброе утро. Я Корвус Грейвз, а вы, надо полагать, мистер Фелдблом, — произнёс он.

Голос у него оказался глубокий, ровный, лишённый резких интонаций — голос человека, который привык, что его слушают, но не имеет нужды приказывать. Мужчина был слегка худощавого телосложения и немного выше среднего роста. На вид ему можно было дать чуть больше сорока — сорок два, возможно, сорок три. Одет он был странно — во всё чёрное. Чёрное длинное пальто, ниспадавшее почти до щиколоток, несмотря на тёплый августовский день; чёрные, безупречно отглаженные брюки; и нечто вроде рубашки — высокий стоячий воротник, плотная ткань, никаких пуговиц на виду. Одежда эта, хоть и выглядела необычно, сидела на нём так естественно, словно он в ней родился.

Чёрные волосы его были достаточно длинны, чтобы касаться плеч, — прямые, густые, аккуратно зачёсанные назад, но не настолько, чтобы выглядеть сурово. Лицо — бледное, с тонкими, почти аристократическими чертами, — несло на себе печать какого-то давнего, пережитого испытания. Через всё лицо, наискосок, от левого виска, через переносицу и дальше к правой скуле, тянулся тонкий, длинный шрам — старый, побелевший от времени, но всё ещё отчётливый. Чёрные глаза, глубоко посаженные, смотрели перед собой с абсолютной, неколебимой уверенностью и спокойствием — не высокомерным, а скорее тем, что приходит к человеку, который знает много больше других и давно перестал чему-либо удивляться.

— Я вам вчера присылал письмо. С совой. Вы ведь его читали? — спросил он всё тем же ровным, будничным тоном, каким спрашивают, скажем, о доставленной утром газете.

Мистер Фелдблом, чуть помедлив, отступил на шаг в сторону, освобождая проход.

— Да, мы читали, — ответил он, и голос его прозвучал сдержанно, но не враждебно. — Проходите.

— Что же, это хорошо... И, как я вижу, с мальчиком всё в порядке, — произнёс мужчина, входя в дом и быстро, цепко пробежавшись чёрными глазами по всё ещё украшенной прихожей и гостиной, где до сих пор висели бумажные флажки и гирлянда, а на столе белела кружевная скатерть.

Он шагнул дальше, и его взгляд на мгновение задержался на Зедиусе и миссис Фелдблом, стоящих у входа на кухню.

— Миссис Фелдблом и мистер Зедиус Фелдблом, приятно с вами познакомиться, — произнёс он, слегка склонив голову в лёгком, почти неуловимом поклоне — жесте, в котором было больше старомодной учтивости, нежели формальной вежливости.

Миссис Фелдблом, всё ещё приобнимая сына за плечи, ответила сдержанно, но не грубо:

— Доброе утро.

Зедиус же не смог выдавить из себя ни слова. Он лишь коротко кивнул в ответ, глядя на незнакомого человека — того самого, что, по словам родителей, пришёл объяснить вчерашнее происшествие. Его серо-голубые глаза встретились с чёрными глазами гостя, и мальчик на мгновение ощутил странное чувство: этот человек смотрел не сквозь него и не на него, а прямо в суть происходящего, оценивая и понимая куда больше, чем говорил.

— Простите, сэр... — начал было мистер Фелдблом, собираясь, по всей видимости, задать один из тех многочисленных вопросов, что роились у него в голове с прошлой ночи.

Но мужчина мягко, без тени грубости, перебил его:

— Да, я знаю, что вы хотите спросить. Я всё вам объясню. Но сначала — могу ли я посмотреть на то место, где всё это произошло?

Мистер и миссис Фелдблом переглянулись.

— Хорошо, — ответил, глава семейства после короткой паузы и, отступив в сторону, повёл мужчину на кухню.

— Прошу прощения, — негромко произнёс тот, проходя мимо Зедиуса и его матери в дверном проёме. Он двигался плавно и бесшумно, несмотря на трость в руке, — трость, отметил про себя Зедиус, ступала по паркету с тихим, размеренным стуком, похожим на удары метронома.

Зайдя на кухню, Корвус Грейвз быстро увидел куст. Он остановился, на мгновение замер, разглядывая молодые зелёные побеги, всё так же безмятежно колыхавшиеся в такт невидимому току воздуха, а затем подошёл ближе. Наклонился. Провёл рукой над листьями, не касаясь их, — и по его лицу скользнула тень профессионального интереса.

— Как это произошло? — спросил он, не оборачиваясь.

Вопрос прозвучал ровно и адресован был явно родителям. Но ответил за них Зедиус. Он сам не знал, почему заговорил — возможно, потому что чувствовал: это явление осталось после того, как что-то покинуло его тело, а значит, и отвечать за него следовало ему самому.

— Мама неожиданно стала падать, когда оступилась, — произнёс он, и голос его, хоть и дрогнул на первом слове, к концу фразы обрёл относительную твёрдость.

Корвус Грейвз обернулся и посмотрел на Зедиуса — долгим, оценивающим взглядом, в котором, впрочем, не было ничего враждебного.

— Значит, ты хотел защитить свою маму от падения... — произнёс он задумчиво. — Это хорошо. Очень хорошо.

Он выпрямился и перевёл взгляд на родителей.

— Полагаю, вы об этом никому не сообщали, как я просил?

Все трое — мистер Фелдблом, миссис Фелдблом и Зедиус — молча покачали головами.

— Отлично, — кивнул Грейвз.

Затем он полез в карман своего длинного чёрного пальто и извлёк... палочку. Тёмную, изящную, чуть изогнутую, с простой, но элегантной рукоятью. Миссис Фелдблом инстинктивно сжала плечи сына чуть крепче. Мистер Фелдблом напрягся.

Грейвз, не обращая внимания на их реакцию, сделал палочкой короткий, точный жест — и с её кончика сорвался сноп мягкого золотистого света. Свет ударил в куст, и растение на глазах у всех троих вздрогнуло, словно живое, а затем стало уменьшаться, втягиваться обратно в пол. Ветки, листья, корни — всё это с тихим шелестом, напоминавшим вздох, ушло в паркет, который через пару секунд лежал на своём месте такой же ровный и аккуратный, как и до вчерашнего вечера. Ни трещины. Ни следа.

На кухне повисла звенящая тишина. Зедиус смотрел на пол широко распахнутыми глазами. Миссис Фелдблом приоткрыла рот, но не произнесла ни звука. Мистер Фелдблом застыл с выражением лица человека, который только что увидел нечто, полностью перечёркивающее его картину мира.

— Это магия, — произнёс Корвус Грейвз, заметив гамму эмоций — шок, растерянность, непонимание, — отразившуюся на лицах членов семьи Фелдблом. — Настоящая магия. Не то, что показывают на сцене.

Мистер Фелдблом напрягся ещё сильнее при этих словах. Он смотрел на то место, где только что рос куст, и на его лице читалась напряжённая работа мысли — попытка примирить увиденное с тридцатью семью годами жизни в мире, где паркет не прорастает клёнами, а взмах палочки не чинит его сам собой.

— Не стоит беспокоиться, — добавил Грейвз, убирая палочку обратно в карман. — Я здесь для того, чтобы помочь вашему сыну.

Вместо палочки он извлёк из другого кармана конверт — не тот, что был вчера, а другой, более плотный, с крупной сургучной печатью, — и протянул его мистеру Фелдблому.

— Магия? — переспросила миссис Фелдблом, и в её голосе, несмотря на только что увиденное собственными глазами, прозвучала нотка почти рефлекторного скепсиса — скепсиса человека, привыкшего полагаться на психологию и науку.

— Да, она самая, — кивнул Грейвз. — Я расскажу вам больше. Мы можем отправиться в вашу гостиную? Тема будет не из простых, уж вы поверьте.

Он обвёл взглядом всех троих — отца, мать и сына. Наступила короткая пауза, в течение которой мистер и миссис Фелдблом безмолвно посовещались глазами. Затем мистер Фелдблом кивнул, и все четверо перебрались в гостиную.

Мистер и миссис Фелдблом сели на диван, обитый тканью тёплого терракотового цвета, а Зедиус опустился между ними — мать тут же положила ладонь на его колено в успокаивающем жесте. Корвус Грейвз принял предложенное ему кресло — то самое, в котором вчера сидел дедушка Чарльз. Он устроился в нём с той непринуждённой грацией, что свойственна людям, привыкшим чувствовать себя на своём месте где угодно.

— Итак... — начал он, положив трость на подлокотник и соединив кончики пальцев перед собой. — Магия, как вы уже, несомненно, заинтересовались. Это особая сила, подвластная единицам с очень древних времён. Вы можете называть её энергией, способной творить чудеса — такие, как тот куст у вас на кухне. Лечить раны, изменять вещи или восстанавливать их, и даже летать, или перемещаться в пространстве...

— А также вызывать смерчи, пожары и разрушения моста, как двадцать лет назад? — перебил его мистер Фелдблом. Голос его прозвучал резче, чем он, вероятно, намеревался.

Грейвз выдержал короткую паузу. Его чёрные глаза встретились с голубыми глазами мистера Фелдблома, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на признание — печальное, но твёрдое.

— Всё верно, мистер Фелдблом. Вы правы, что подметили это, — ответил он. — У каждой силы найдётся тот, кто будет использовать её в своих интересах. Не вам ли этого не знать...

Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил:

— То было крайне неспокойное время и тёмное пятно в нашей истории. Но сейчас важно не это, а то, что сила использовать магию есть в вашем сыне. И это — как дар, так и, можно сказать, проклятье. Всё зависит от вашей точки зрения.

— И почему же это может быть проклятьем? — спросила миссис Фелдблом, нахмурившись. Её ладонь сильнее сжала колено сына — она почувствовала, как Зедиус напрягся.

— Потому что это сила, — спокойно ответил Корвус Грейвз, переводя взгляд на неё. — Магия должна быть ему подвластна, а не оставаться случайными выбросами в чрезвычайных ситуациях, которые могут привести к совершенно любым результатам. Вплоть до таких, что им могут заинтересоваться ваши же власти.

Он выделил последние слова лёгкой, но отчётливой интонацией, давая понять, что если о силе мальчика узнает общественность, у семьи возникнут огромнейшие проблемы и неминуемые последствия.

— Значит, это был не разовый выброс, и он может повториться? — спросил мистер Фелдблом, подавшись вперёд. — Это можно как-то сдержать?

— Повториться? Вполне. Сильные эмоции могут снова вызвать магию в его теле, но какой она будет — зависит от ситуации. Вчера он вас защитил. А когда его обидят, он неосознанно может кому-нибудь навредить. Бесконтрольная магия опасна.

Грейвз сделал паузу, и его лицо стало ещё серьёзнее, если это вообще было возможно.

— А вот сдерживать её как-либо я определённо не советую, ибо это может привести к ужасающим последствиям. Подавляемая магия в теле мага начинает изменяться и, как бы это сказать... становится сущностью, которая будет сеять хаос, хочет того маг или нет. Мальчик может буквально потерять над собой и своей силой контроль и превратиться в некое подобие бомбы. Таких мы называем обскурами, и они... крайне редко доживают до совершеннолетия.

Последние слова он произнёс тем особым, лишённым эмоций тоном, каким говорят о вещах, которые слишком ужасны, чтобы облекать их в чувства. В гостиной воцарилась тяжёлая, густая тишина. Миссис Фелдблом побледнела и инстинктивно притянула сына ближе к себе. Мистер Фелдблом молчал, сжав челюсти. А Зедиус сидел между ними, не в силах оторвать взгляд от человека в чёрном, и в его голове билась одна-единственная мысль: «Обскур... бомба... что же я такое?»

Корвус Грейвз, казалось, прочитал эту мысль в его глазах, потому что его тон, когда он заговорил снова, стал чуть мягче.

— Но я здесь не для того, чтобы пугать вас. Я здесь, чтобы предложить решение.

Он кивнул на конверт, который мистер Фелдблом всё ещё держал в руках.

— Ваш сын, мистер и миссис Фелдблом, — продолжал Корвус Грейвз, подавшись вперёд в кресле и соединив кончики пальцев перед собой, — приглашён в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. Ту самую, где обучают таких, как он, контролировать свой дар. Там он будет в безопасности под присмотром преподавателей, среди понимающих магию людей — таких же магов, как я, — и получит образование, как и все другие дети, что там обучаются и сейчас. Ему не придётся бояться самого себя, и он сможет свободно осваивать магию. И да, — он позволил себе лёгкую тень улыбки, — это не какая-то там лаборатория или исследовательский центр. Просто откройте письмо: там всё написано.

С этими словами профессор Грейвз жестом указал на конверт, который мистер Фелдблом всё ещё держал в руках. Глава семейства, чуть помедлив, взглянул на жену. Миссис Фелдблом, рука которой по-прежнему лежала на плече сына, едва заметно кивнула. Тогда мистер Фелдблом сломал сургучную печать — на этот раз багряную, с гербом, изображавшим льва, змею, барсука и ворона, — и извлёк из конверта два листа толстого, чуть желтоватого пергамента, пахнувших старой библиотекой и воском. Пробежав глазами по строчкам, написанным теми же изумрудно-зелёными чернилами, он откашлялся и принялся читать вслух:

Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс.

Директор Хогвартс: профессор Минерва Макгонагалл

(Орден Мерлина, Первая степень, Верховная Колдунья, Главная Ведьма Визенгамота, Президент Международной Конфедерации Магов)

Уважаемый мистер Зедиус Фелдблом!

Мы рады сообщить Вам, что Вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным списком необходимых книг и принадлежностей.

Занятия начинаются 1 сентября. Мы ожидаем Вашу сову не позднее 31 августа.

Искренне Ваша, директора профессор Минерва Макгонагалл.

На мгновение в гостиной повисла та особенная, звонкая тишина, какая бывает, когда невидимая рука переворачивает страницу чьей-то жизни. Зедиус, сам не заметив как, затаил дыхание. Хогвартс. Школа магии. Это не было шуткой, не было розыгрышем, не было плодом его разыгравшегося воображения. Всё было взаправду.

Мистер Фелдблом тем временем развернул второй лист пергамента и продолжил читать — на сей раз медленнее, вникая в каждое слово:

Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс.

Обмундирование.

Первокурсникам требуется:

1. Три простых рабочих мантии (чёрных).

2. Одна простая остроконечная шляпа (чёрная) на каждый день.

3. Одна пара защитных перчаток (из драконьей кожи или аналогичного материала).

4. Один зимний плащ (чёрный, с серебряными застёжками).

Просьба пометить всю одежду несмываемыми метками с именем и фамилией ученика.

Учебные книги.

Каждому ученику необходимо иметь следующие книги:

«Стандартная книга заклинаний» (1-й курс), Миранда Гуссокл

«История магии», Батильда Бэгшот

«Теория магии», Адальберт Ваффлинг

«Пособие по трансфигурации для начинающих», Эмерик Свитч

«Тысяча магических трав и грибов», Филлида Спора

«Магические отвары и зелья», Арсениус Джиггер

«Фантастические твари и где они обитают», Ньют Саламандер

«Тёмные силы: руководство по самозащите», Квентин Тримбл

Прочее снаряжение.

1 волшебная палочка

1 котёл (оловянный, стандартный размер №2)

1 комплект стеклянных или хрустальных флаконов

1 телескоп

1 комплект латунных весов

Студенты также могут иметь при себе одну сову, ИЛИ одну кошку, ИЛИ одну жабу.

НАПОМИНАЕМ РОДИТЕЛЯМ, ЧТО ПЕРВОКУРСНИКАМ НЕ ПОЛОЖЕНО ИМЕТЬ СОБСТВЕННЫХ МЕТЁЛ.

Когда мистер Фелдблом закончил чтение и опустил пергамент на колени, в гостиной повисла глубокая, наполненная множеством невысказанных вопросов тишина. Миссис Фелдблом медленно перевела взгляд с мужа на сына, потом — на профессора Грейвза, который сидел в кресле, всё так же спокойно соединив кончики пальцев, и на его лице читалось выражение человека, привыкшего давать время на осмысление.

— Но... — начала было миссис Фелдблом, и её голос прозвучал чуть охрипшим, — где всё это приобретать? Мы никогда даже не слышали о таких... вещах.

— Перчатки из драконьей кожи? — произнесла миссис Фелдблом, и на её лице отразилось нескрываемое изумление, смешанное с тем особым, слегка комичным выражением, какое бывает у человека, чьи представления о реальности только что подверглись очередному испытанию.

— Да, драконы существуют, и не только они, — ответил Корвус Грейвз, и по его тонким губам скользнула едва заметная тень улыбки. — Есть ещё русалки, кентавры, гоблины, домовые эльфы и много, очень много кого ещё. Обо всём этом и не только узнает ваш сын после поступления в Хогвартс. Как и в обычной школе, там есть каникулы, и он сможет возвращаться к вам домой. По сути, это обычное обучение с проживанием на территории школы, но с магией. Увы, вы не сможете её посетить, так как не являетесь магами...

Он сделал короткую паузу, переводя дыхание и давая слушателям время осмыслить услышанное.

— И да, я забыл вам сообщить: такое бывает, когда у обычных людей в семье рождается маг. Никто не знает, почему так происходит, и это длится уже столь долго, что никто не помнит, когда это началось. Конечно, есть и семьи, где поколениями рождаются маги, но это отдельная тема, и будь вы такой семьёй, вам бы просто прислали письмо с приглашением. Однако ваш случай иной, и поэтому в подобные семьи, как ваша, отправляется кто-то из преподавателей Хогвартса. Я, кстати, веду Защиту от Тёмных Искусств — по-вашему, самооборону.

Пока он говорил, Зедиус взял у матери письмо и принялся перечитывать его, водя пальцем по изумрудным строчкам. Каждое слово — «котёл», «телескоп», «волшебная палочка» — отдавалось в его голове колокольным звоном. Он всё ещё не до конца верил, но уже чувствовал, как где-то глубоко в груди зарождается странное, щекотное чувство, похожее на то, что он испытывал перед чтением особенно захватывающей книги. Только на этот раз книга была настоящей. И она была — его собственной жизнью.

Корвус Грейвз тем временем продолжил:

— Также добавлю, что обучение бесплатно и займёт семь лет, после чего он будет волен жить как обычный человек или жить среди магов. Здесь нет запретов. Однако в мире магов действует важное правило — Международный Статут о Секретности, принятый ещё в 1689 году и регулирующий множество положений, касающихся сохранения тайны волшебного мира от не магического сообщества. Это касается всех — как магов, так и их родственников: запрещено разглашение информации и демонстрация магии на людях, не являющихся магами. У нас людей без магии называют маглами — здесь нет ничего оскорбительного, просто маг и не маг.

Он позволил себе ещё одну короткую паузу, прежде чем перейти к более практическим материям.

— Так же у нас действует иная система валюты, и вам нужно будет обменять деньги на наши, чтобы купить всё необходимое. И последнее: вы сможете пойти с сыном за покупками в Косой переулок вместе со мной, иначе у вас не получится туда попасть. Расчёты магической валюты выглядят следующим образом.

С этими словами Корвус Грейвз извлёк из кармана пальто небольшой кожаный бювар и, раскрыв его, показал семье аккуратно выведенную таблицу.

— В мире магов Великобритании ходят три типа монет: золотые галеоны, серебряные сикли и бронзовые кнаты. Соотношение таково: один галлеон равен семнадцати сиклям, один сикль — двадцати девяти кнатам. Приблизительный обменный курс к магловским деньгам, по оценкам, составляет около пяти фунтов стерлингов за один галлеон, хотя курс может меняться.

— Вам понадобится посетить банк «Гринготтс», что находится как раз в Косом переулке, — продолжал он. — Там вы сможете обменять ваши фунты на галеоны. Сам Косой переулок — это извилистая мощённая булыжником улица в магическом Лондоне, скрытая от глаз обычных людей. Попасть туда можно через кафе «Дырявый котёл», но без мага-проводника вам его не найти. В переулке вы найдёте всё необходимое по списку: мантии — в ателье мадам Малкин, которая, к слову, обслуживает и чистокровных аристократов, и впервые пришедших маглорождённых с равным усердием; учебники — во «Флориш и Блоттс»; волшебную палочку — у Олливандера, чья семья занимается этим ремеслом с 382 года до нашей эры; и, разумеется, котёл, телескоп и всё прочее.

— А вот метлу первокурсникам иметь не положено, — добавил он, бросив короткий взгляд на Зедиуса, в чьих глазах, кажется, промелькнула тень разочарования. — Это правило, увы.

Закончив с финансовыми и практическими разъяснениями, профессор Грейвз вынул из бювара ещё один предмет — небольшую брошюру в мягком переплёте тёмно-бордового цвета, — и протянул её мистеру Фелдблому.

— Здесь магиграфия Хогвартса и его краткая история с описанием, — пояснил он. — Школа была основана более тысячи лет назад, в конце десятого века, четырьмя величайшими магами того времени: Годриком Гриффиндором, Салазаром Слизерином, Хельгой Пуффендуй и Ровеной Когтевран. Замок, в котором она расположена, находится где-то на севере Британии, в Шотландии, и надёжно укрыт от глаз маглов многочисленными заклятиями. Постороннему человеку, вздумай он приблизиться, Хогвартс покажется всего лишь старыми руинами с табличкой «Опасно».

Грейвз откинулся в кресле и соединил кончики пальцев.

— Учащиеся распределяются по четырём факультетам — Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран и Слизерин — с помощью Распределяющей шляпы, магического артефакта, который считывает качества и наклонности каждого первокурсника. Названия факультетов даны в честь основателей, и каждый ценит в своих студентах различные добродетели: Гриффиндор — храбрость и благородство, Слизерин — хитрость и честолюбие, Пуффендуй — трудолюбие и верность, а Когтевран — ум и мудрость.

Он помолчал, давая время на осмысление, после чего закончил свою речь со спокойной, почти будничной интонацией, какой говорят о вещах давно решённых:

— Итак, если вы не возражаете, в понедельник утром мы можем отправиться в Косой переулок все вместе я помогу вам приобрести всё необходимое для вашего сына. Времени до первого сентября остаётся не так уж много.

Мистер и миссис Фелдблом переглянулись. В воздухе гостиной ещё дрожали невысказанные вопросы, но магия — настоящая, живая, необъяснимая — уже прочно обосновалась в их жизни. Солнце за окном поднялось выше, заливая гостиную ярким субботним светом, и в его лучах даже обыкновенная мебель казалась какой-то новой, незнакомой.

— Как я уже сказал, я вернусь завтра утром, в понедельник, чтобы узнать ваш ответ, примерно в это же время, — произнёс Корвус Грейвз, поднимаясь с кресла. Движения его были плавны и точны, а трость при подъёме издала лишь тихий, приглушённый стук. — И если вы будете согласны на его обучение, мы отправимся сразу же в Лондон.

Он слегка поклонился — всё тем же лёгким, почти неуловимым поклоном, в котором было больше старомодной учтивости, нежели формальной вежливости, — собираясь уходить.

— А теперь прошу прощения: мне нужно вас покинуть, так как у меня остались ещё дела.

Мистер и миссис Фелдблом тоже поднялись с дивана, а следом за ними и сам Зедиус, чтобы проводить гостя к двери. В прихожей, где всё ещё висели бумажные флажки и выключенная гирлянда, Грейвз на мгновение задержался и повернулся к родителям мальчика.

— Спасибо, что внимательно выслушали меня, — произнёс он, и в его голосе, обычно ровном и бесстрастном, проскользнула тень чего-то похожего на усталую признательность. — Не редкость, когда меня прогоняли, угрожали и... кричали.

— И что же вы тогда делали? — поинтересовался мистер Фелдблом, бросив на преподавателя из Хогвартса испытующий, но уже не враждебный взгляд.

— Продолжал убеждать, что это необходимо ребёнку ради его же блага, — пожал плечами Корвус Грейвз с таким выражением, словно это было самым обычным делом на свете.

Он уже повернулся к выходу, но вдруг задержался, заметив в углу прихожей тот самый злополучный стул — сломанный вчерашним вечером. Дерево было расщеплено, обивка порвана, и стул сиротливо стоял у стены, словно напоминание о том, с чего всё началось. Грейвз, не говоря ни слова, вновь извлёк из кармана свою тёмную палочку и направил её на обломки.

— Репаро, — произнёс он чётко и спокойно.

С кончика палочки сорвался поток мягкого золотистого света и ударил в сломанный стул. Деревянные обломки тотчас зашевелились, с тихим, деловитым скрипом соединяясь друг с другом. Расщеплённая ножка сама собой встала на место, трещины сомкнулись, а разорванная ткань обивки срослась, не оставив ни следа. Через пару секунд стул стоял как новенький — целый, крепкий, словно никогда и не ломался.

— Лишь в некоторых ситуациях, как сейчас, мне дозволено демонстрировать магию не-магам — чтобы вы поверили, что это не какой-то обман, — пояснил он, убирая палочку обратно в карман.

Мистер Фелдблом, всё это время наблюдавший за починкой с раскрытым от изумления ртом, наконец выдохнул. Почесав затылок — привычный жест, — он даже позволил себе лёгкую улыбку.

— Большое спасибо... Не придётся его выбрасывать.

— Пустяки, — ответил Корвус Грейвз и направился в прихожую. У самой двери он обернулся и коротко кивнул всем троим. — Хорошего дня.

Проводив мага за дверь, вся семья Фелдблом столпилась на пороге и наблюдала, как он садится в старенький, видавший виды «Фольксваген» — кажется, одну из тех классических моделей, что давно сняты с производства, — и уезжает по Нортвуд-авеню прочь. Машина тихо заурчала мотором, выпустила облачко выхлопных газов и скрылась за поворотом на Хай-стрит, оставив после себя лишь слабый запах бензина и ощущение, что мир только что стал чуточку больше, чуточку волшебнее — и чуточку страшнее.

Мистер Фелдблом закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на жену и сына с выражением лица, которое можно было описать как «человек, решивший, что в его возрасте уже поздно сходить с ума, а потому придётся во всё это поверить».

— Ну... — произнёс он медленно, обращаясь к обоим. — Кажется, у нас есть о чём поговорить. И два дня, чтобы принять решение.

— Ты правда веришь, что всё, что он рассказывал, — правда? Или в то, что он рассказал нам всё? — поинтересовалась миссис Фелдблом, обнимая сына за плечи и глядя на супруга тем особенным, испытующим взглядом, каким смотрят жёны на мужей в моменты, когда мир переворачивается с ног на голову.

— Ну... — мистер Фелдблом помедлил, подбирая слова. — Мы не можем знать точно, а предположения нас просто сведут с ума. Но ты сама видела, Эмили. Он смог убрать куст и починить стул, словно с ними ничего не случалось. Мы не можем это просто игнорировать.

С этими словами он подошёл к починенному стулу, взял его за спинку и, прежде чем сесть, критически осмотрел. Затем опустился на сиденье — сперва осторожно, проверяя, выдержит ли, потом всем весом. Стул стоял крепко, как и должен был. Мистер Фелдблом провёл ладонью по ножкам, по обивке, ощупывая места, где ещё четверть часа назад зияли расщеплённые обломки. Его осмотр показал, что крепления выглядели, как и раньше — заводскими, без всяких дополнений, и не было ни малейшей щёлочки, что могла бы указать на былую поломку.

— Но... но тогда мальчику придётся уехать из дома, — произнесла миссис Фелдблом, и голос её дрогнул, явно начиная протестовать против того, чтобы отпускать единственного ребёнка бог знает куда, где водятся драконы и много кто ещё.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, родная, — ответил мистер Фелдблом, поднимаясь со стула и убедившись, что тот крепок, как и должен, быть. — Но он будет там не один — среди учителей и других детей, таких же, как он. И если этот преподаватель прав, то, отказав в обучении Зедиусу, мы рискуем его жизнью. Ты готова рискнуть?

Миссис Фелдблом молчала. Она хотела что-то сказать, но никак не могла подобрать слов, чтобы их произнести. Губы её беззвучно шевелились, а в серых глазах боролись материнский страх и рациональное понимание того, что муж прав. В итоге она тяжело вздохнула и наконец, вымолвила:

— Не готова. Я не хочу им рисковать, Джонс. Но... я боюсь за него.

— Это нормально, — мягко, но твёрдо ответил мистер Фелдблом, подходя ближе и кладя ладонь на её плечо. — Мы же его родители и должны волноваться за него. Но так же должны и верить в нашего сына. Он у нас смышлёный малый, и кто знает, каких он там сможет добиться высот. Может, заведёт себе ручного дракона...

Последнюю фразу он произнёс с той особой, чуть озорной интонацией, с какой обращаются к людям, нуждающимся в том, чтобы тревогу разбавили щепоткой абсурда.

— Ну уж нет! — тут же заявила миссис Фелдблом, выпрямляясь и сверкая глазами. — Никаких огнедышащих ящеров в моём доме!

А потом она снова вздохнула — на этот раз тише, спокойнее, — и плечи её опустились, словно сбросив невидимую тяжесть. Этим жестом она окончательно сдалась.

Мистер Фелдблом, убедившись, что супруга согласилась отпустить сына, перевёл взгляд на самого́ Зедиуса.

— Зед, а ты что скажешь? Хочешь отправиться в эту школу магии? Ты будешь там один, без нас, и тебе придётся думать обо всём самому и опираться на других людей. Ты справишься?

Зедиус, который всё это время пребывал в своём собственном мирке, переваривая информацию, сказанную Корвусом Грейвзом, прервал поток мыслей, как только услышал своё имя. Он стоял, всё ещё прижимая к груди письмо из Хогвартса, и в голове его проносились обрывки услышанного: «драконы», «кентавры», «волшебная палочка», «Гриффиндор», «Слизерин»...

Он задумался на некоторое время, и в гостиной повисла тишина. Потом он поднял глаза на родителей и признался — честно, как всегда:

— Честно... я не хочу расставаться с вами и боюсь куда-либо ехать, особенно без вас. — Он помедлил, но затем расправил плечи и закончил твёрже. — Но я так же совру, если скажу, что не заинтересован научиться магии и повидать сам мир магии.

— Бояться — это нормально, — кивнул мистер Фелдблом. — А вот следовать за страхом — нет. К тому же ты сможешь на каникулы возвращаться домой и наверно сможешь и звонить нам, или писать письма... как это.

Он показал конверт с письмом из Хогвартса — тот самый, из плотной желтоватой бумаги. У него уже были предположения, что телефонной связи со школой нет, зато они могли бы отправить сову с письмом.

— Ох, боже, как же так вышло, что это произошло... — прошептала миссис Фелдблом, поглаживая сына по голове и всё ещё борясь со своими чувствами. — Ведь тебе только одиннадцать лет...

— Ему уже одиннадцать лет, — попробовал поправить супругу мистер Фелдблом. — В некоторых странах в древности в таком возрасте детей считали уже взрослыми...

Но, встретив строгий взгляд жены, он благоразумно замолчал.

Миссис Фелдблом ещё раз глубоко вздохнула — на сей раз, окончательно беря себя в руки, — и произнесла уже более ровным голосом:

— Хорошо. Если ты уверен, что согласен на это путешествие... то нам стоит подготовить тебя к нему и составить план действий на всякий случай.

— Мама, — Зедиус повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза, — если мне там не понравится, я просто не вернусь туда, как только научусь контролировать свою магию. Вот и всё.

Он сказал это, чтобы заверить миссис Фелдблом — и себя заодно. Он понимал, что не сможет видеться со своими ребятами по району или школы, но надеялся, что сможет держать с ними связь. Да и желание испытать, что значит быть магом, постепенно становилось в нём всё сильнее и пускало корни — глубокие, цепкие, волнующие.

— Сынок... — миссис Фелдблом слегка прослезилась, и её голос зазвучал теплее и мягче. — Какой же ты у меня умничка.

— Значит, в понедельник едем в Лондон, — подытожил мистер Фелдблом, отмечая про себя, что придётся взять отгул на понедельник, а потом ещё съездить в школу и забрать документы сына. Он положил руку на плечо жене и посмотрел на Зедиуса с тем особенным выражением, в котором смешались отцовская гордость, тревога и что-то ещё — возможно, предвкушение того, что их жизнь никогда больше не будет прежней.

До первого сентября оставалось чуть меньше двух недель, и семье Фелдблом предстояло за это время свыкнуться с новой реальностью.

Глава — 3. Сборы. ​

Прошло два дня — суббота и воскресенье, — и были они не простыми, но волнительными, как для самого Зедиуса, так и для мистера и миссис Фелдблом. Возможность посетить Косой переулок и побывать в магазинах, где продаются вещи для юных магов, будоражило его воображение, как и перспектива, увидеть саму их магию, архитектуру и магических существ. Стоило Зедиусу закрыть глаза, как перед его мысленным взором вставали картины одна причудливее другой: мощённые булыжником улочки, по которым расхаживают люди в мантиях; витрины, заставленные пузырящимися зельями и мерцающими волшебными палочками; и, возможно, где-то вдалеке — силуэт дракона на фоне закатного неба.

Вся семья то и дело принималась обсуждать, на что это может быть похоже, смутно опираясь на то, что они уже успели увидеть из магии. Им казалось, что быт магов должен очень сильно отличаться от обычного, и миссис Фелдблом не раз говорила сыну — с той особенной материнской настойчивостью, что не терпит возражений, — чтобы в случае чего-то непонятного и загадочного он не трогал это руками и по возможности не приближался, особенно к драконам. По какой-то неведомой причине она стала предполагать, что их там очень много — может быть, как собак или кошек на обычной улице. Драконы мерещились ей повсюду: маленькие, юркие, снующие под ногами, и огромные, величественные, восседающие на крышах.

На что мистер Фелдблом неизменно возражал, что вряд ли у них по улицам бродят огненные ящеры, даже если они небольшого размера. Зедиус же мог лишь предположить, что на маму сильно повлияло известие о продаже перчаток из драконьей кожи. Но сам он ничего не мог сказать насчёт этих драконов — ни какого они размера, ни где обитают. Поэтому он спокойно принимал предостережения родителей по разным вещам, хотя в глубине души надеялся, что хоть одного дракона ему увидеть всё же доведётся.

Но прежде чем получить возможность поехать, родителям пришлось звонить на работу и предупреждать, что в понедельник их не будет. Сложнее всего пришлось миссис Фелдблом: из-за её работы психолога ей потребовалось обзвонить каждого из своих клиентов за этот день и обговорить возможную встречу в другой удобный день. Она провела с телефонной трубкой у уха добрых два часа — её тихий, спокойный голос спрашивал о возможных свободных днях клиентов, то согласовывал время, то она записывала в ежедневник новые даты. В итоге получилось так, что миссис Фелдблом придётся выйти на работу в пятницу, чтобы не оставить клиентов без внимания. Мистеру же Фелдблому с этим было куда проще: он был не единственным сотрудником в салоне, и график там был менее жёстким, а потому одного звонка управляющему хватило, чтобы уладить вопрос с отгулом на понедельник.

В понедельник же, когда все трое, как обычно, позавтракали, собрались к поездке в Лондон и сидели в гостиной, ожидая приезда профессора Грейвза, случилось нечто неожиданное. Письмо из магической школы, лежавшее на журнальном столике, внезапно громко загудело — низким, вибрирующим звуком, похожим на гудение рассерженного шмеля или неисправного будильника, — и засветилось мягким золотистым свечением, пульсирующим, словно сердцебиение.

Миссис Фелдблом вздрогнула так сильно, что чуть не опрокинула чашку с чаем.

— Боже мой, что это?! — вырвалось у неё, и она инстинктивно схватилась за сердце.

Однако ничего ужасного не произошло. Стоило мистеру Фелдблому, сохранявшему относительное хладнокровие, взять конверт в руки, достать из него сложенный лист пергамента и развернуть, как всё тотчас прекратилось. Гудение стихло, свечение угасло, и наступила звенящая тишина.

— Что за... — пробормотал мистер Фелдблом, пробегая глазами по строчкам. — Эмили, Зед, взгляните.

Просмотрев снова текст, он обнаружил дополнительные указания, которых не было ранее. Строчки, выведенные теми же изумрудно-зелёными чернилами и тем же аккуратным писарским почерком, появились внизу пергамента, словно были написаны только что невидимой рукой.

— Эмили, в письме появилось уведомление, — произнёс он, когда дочитал. — С этого года дресс-код в школе Хогвартс становится строже, и теперь нам нужно, чтобы у Зедиуса было по три комплекта белых рубашек, чёрных жилетов с брюками, пара ботинок и чёрный галстук.

Миссис Фелдблом и Зедиус поочерёдно заглянули в текст, который ещё два дня назад выглядел иначе, и обнаружили там новые строки, тем же почерком, что и ранее, с дополнительными требованиями. Миссис Фелдблом нахмурилась.

— Надеюсь, нам хватит тех денег, что мы сняли, — произнесла она немного недовольно и слегка встревоженно.

Они обналичили в банкомате приличную сумму ещё вчера, прикинув примерные расходы по списку, но дополнительные требования в виде трёх комплектов строгой одежды могли внести коррективы в их бюджет.

— Мам, у меня есть три белые рубашки и трое брюк, — поспешил напомнить Зедиус.

— А у меня есть отличный чёрный галстук, который чаще всего лежит без дела, — пожал плечами мистер Фелдблом.

— Ты уверен? — переспросила миссис Фелдблом супруга, приподнимая бровь.

— Вполне, — ответил он и махнул рукой с таким видом, словно вопрос был решён окончательно и бесповоротно. — Всё равно я его надевал от силы два раза в жизни.

Миссис Фелдблом вздохнула и, переводя взгляд на сына, окинула его оценивающим взглядом — профессиональным взглядом матери, которая точно знает размеры своего ребёнка.

— Тогда нам остаётся купить тебе комплект брюк и жилеток. Те, что у тебя есть, вряд ли подойдут на год, да подбирать для них жилетки будет непросто — да и за год ты наверняка подрастёшь.

— И то верно, — согласился мистер Фелдблом, убирая конверт в карман джинсов. — Рубашки мы брали тебе недавно, и их вполне хватит. Если ты там не измажешься в чём-нибудь... волшебном.

Он хмыкнул, явно представив себе картину, как его сын возвращается из школы с рубашкой, перепачканной зельем или драконьей сажей.

— А прикольно у них работает, кстати, сообщения, — добавил он, похлопывая себя по карману, где покоился конверт. — Точно не пропустишь.

— Меня чуть удар не схватил от этого сообщения! — заявила миссис Фелдблом, вспомнив, какой звук издал конверт. Её лицо всё ещё было чуть бледнее обычного.

— И как оно вообще это смогло сделать? — добавила она уже тише, обращаясь скорее к самой себе.

— Магия, — хором ответили ей Зедиус с отцом одновременно, пожав плечами с тем особенным, почти синхронным выражением лиц, какое бывает только у отцов и сыновей, которые понимают друг друга без слов.

Миссис Фелдблом лишь слабо улыбнулась, глядя на них. Порой они были так похожи — не только чертами лица и разрезом глаз, но и жестами, мимикой, даже тем, как пожимали плечами, — что у неё теплело на душе. Какие бы перемены ни ждали их впереди, вот это останется неизменным.

Но семейную идиллию неожиданно прервал громкий, отчётливый стук в дверь — три размеренных удара костяшками пальцев, прозвучавших в тишине дома с какой-то почти церемониальной весомостью. Все трое повернули головы в сторону прихожей.

— А вот и наш преподаватель, — произнёс мистер Фелдблом, поднимаясь с дивана. — Ну что, все готовы?

Подойдя к двери первым, мистер Фелдблом глянул в глазок — и лишь убедившись, что за дверью стоит именно профессор из Хогвартса, а не кто-либо ещё, отпер замок и распахнул дверь.

— Доброе утро, мистер Грейвз, — поприветствовал он первым, отступая в сторону и пропуская гостя в дом.

— Доброе утро, мистер Фелдблом, — произнёс Корвус Грейвз в ответ и, воспользовавшись приглашением, вошёл в прихожую.

Сегодня он был одет так же безупречно, как и в прошлую субботу: всё то же длинное чёрное пальто, чёрные брюки, высокий стоячий воротник и трость в левой руке. Он быстро, цепко огляделся — проверяя, не изменилось ли чего за пару дней, — и, видимо, удовлетворённый увиденным, перешёл к делу.

— Какое решение вы приняли? Ваш сын едет в Хогвартс?

— Мы посовещались и приняли решение, что Зедиусу стоит поехать в Хогвартс на обучение, — произнёс мистер Фелдблом и, чуть помедлив, добавил с той особой отцовской серьёзностью, что звучит весомее всяких просьб: — И надеемся, что вы, как преподаватель, присмотрите за ним хотя бы одним глазком.

Корвус Грейвз выслушал его и ответил без колебаний — спокойно, деловито, но не холодно:

— Несомненно. В рамках своей работы, конечно. Ваш сын также сможет спросить совета у декана факультета, на который он попадёт, а также у его старост. На каждом факультете их по два — старшекурсника, в чьи обязанности входит помогать первокурсникам с акклиматизацией в школе и в решении некоторых проблем в рамках своей компетенции.

Он перевёл взгляд на Зедиуса — короткий, оценивающий, но не неприятный, — и продолжил:

— Так что в одиночестве он не останется.

— Простите, мы тогда забыли спросить у вас, — вмешалась миссис Фелдблом, стоя рядом с сыном и по привычке придерживая того за плечи, словно боялась, что магический мир может утащить его прямо сейчас. — Мы сможем звонить нашему сыну по телефону?

— Увы, нет, — ответил Грейвз, и в его голосе прозвучала тень искреннего сожаления. — Из-за действия защитных чар никакая электронная связь не работает. И немало различной электроники вашего мира там не функционирует должным образом. К тому же в замке нет возможности ни заряжать устройства, ни включать их в сеть, поскольку в Хогвартс не проложено электричество.

Миссис Фелдблом едва заметно нахмурилась, но ничего не сказала. Грейвз тем временем продолжал всё тем же ровным, терпеливым тоном:

— Однако ваш сын сможет присылать вам письма, сколько того пожелает, за символическую плату — всего в пять кнатов. Совы есть в Хогвартсе, и ими может пользоваться каждый. Что касается отправки писем в сам Хогвартс, вы можете использовать ту же сову, что прилетит к вам, также заплатив ей, пять кнатов. Она сама найдёт вашего сына и передаст ему ваше письмо. Либо вы можете купить себе собственную сову — тогда вам не придётся ждать прилёта из Хогвартса и заодно платить за каждое письмо. Но в этом случае вам нужно будет оформить некоторые договорённости, чтобы ею владеть... Думаю, вы понимаете, с чем это связано.

— Это потому, что эти совы не простые, не так ли? — произнёс мистер Фелдблом, и в его голосе проскользнула нотка узнавания. — Коли они сами могут найти адресата...

— Именно, — подтвердил Корвус Грейвз. — Они куда умнее обычных, обучены и свободно понимают человеческую речь. Держать их не сложнее, чем любого другого фамильяра, купленного в Косом переулке.

Он сделал короткую паузу и обвёл взглядом всех троих членов семьи.

— У вас есть какие-либо ещё вопросы?

— В общем-то, один, — отозвался мистер Фелдблом. Он достал из кармана джинсов конверт с письмом и, вынув из него обновлённый список, протянул преподавателю. — Где можно будет купить жилетки и брюки?

Грейвз принял пергамент и быстро пробежался по нему чёрными глазами.

— Ах, это, — произнёс он, возвращая список. — Там же, где и мантии. В ателье мадам Малкин. Она — портниха, которая обслуживает и чистокровных аристократов, и впервые пришедших маглорождённых с равным усердием. У неё всегда есть в наличии готовая форма для студентов Хогвартса — в том числе и жилеты с брюками, раз уж школа обновила требования к дресс-коду. Мерки снимут на месте, а если что-то понадобится подшить или ушить — сделают прямо при вас, это не займёт много времени. Заодно там же можно приобрести и ботинки, если ваши не подойдут.

Он помолчал, давая время осмыслить, после чего добавил:

— В Косом переулке вообще почти всё можно найти в шаговой доступности. Аптека, книжный, банк, лавка Олливандера — всё по соседству. Так что можете быть спокойны: за один визит управимся со всем списком.

— Если вопросов больше нет, предлагаю не терять времени. До Хогвартс-экспресса осталось всего десять дней, а юному магу нужно ещё успеть освоиться с покупками и, возможно, полистать учебники перед отъездом.

— Нам ехать за вами на своей машине? — спросил мистер Фелдблом, беря ключи от «Мазды».

— Лучше будет, если на той, что у меня, — ответил Корвус Грейвз, поправляя трость. — Место, куда мы поедем, не располагает большим количеством стоянок, где можно оставить машину. Да и потом, после визита в переулок, я доставлю вас обратно тем же способом.

— Хорошо, тогда давайте выдвигаться, — кивнул мистер Фелдблом в знак согласия и повесил ключи обратно на крючок в прихожей.

После этого семья Фелдблом покинула свой дом, тщательно заперев дверь, и вместе с Корвусом Грейвзом вышла на залитую утренним солнцем Нортвуд-авеню. Старенький, видавший виды «Фольксваген» тёмно-синего цвета стоял у обочины — машина, судя по классическим очертаниям, из тех моделей, что давно сняты с производства, но содержатся в безупречном состоянии. Мистер Фелдблом сел на переднее пассажирское сиденье, а Зедиус и миссис Фелдблом разместились сзади, на уютном, хоть и чуть поскрипывающем диванчике.

— Что же, поехали. Поездка не займёт много времени, — произнёс профессор Грейвз, поворачивая ключ зажигания.

Двигатель мягко заурчал, и, пропустив одинокий автомобиль, кативший по Нортвуд-авеню, Грейвз уверенно вырулил на дорогу и повёл машину прочь из Уокинга.

— Ну, не знаю, — заметил мистер Фелдблом, сидя рядом с водителем и поглядывая то на дорогу, то на спокойный профиль мага. — Обычно отсюда до Лондона ехать час с лишним, если не больше.

— Согласен, обычным методом это довольно утомительное занятие, — ответил Корвус Грейвз, не отрывая глаз от дороги. — Однако мы срежем углы. Нам нужно лишь заехать в одно тихое местечко.

— Зачем? — тотчас поинтересовался Зедиус с заднего сиденья. Он сидел, пристегнувшись, и слышал каждое слово. Услышанное озадачило его: срезать углы? Куда они, собственно, едут?

— Чтобы сократить путь, — коротко ответил Грейвз.

— Тихое местечко... — задумчиво повторил мистер Фелдблом, и лоб его прорезала лёгкая складка. Задумался и Зедиус, пытаясь представить, что же это может быть за место, куда маг везёт целую магловскую семью. Миссис Фелдблом, напротив, просто сидела рядом с сыном, внешне спокойная, но её ладонь, лежавшая на колене Зедиуса, едва заметно подрагивала.

— Не волнуйтесь, я уже знаю такое место, — заверил её Грейвз, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— А... ну, хорошо тогда, — ответил мистер Фелдблом и откинулся на спинку сиденья.

После этого в салоне воцарилось молчание. Грейвз протянул руку к приборной панели и включил радио — самое обыкновенное, магловское. Из динамиков полился спокойный голос ведущего, рассказывавшего о погоде на этой неделе: «...в Лондоне и окрестностях сохранится тёплая солнечная погода, температура воздуха днём до двадцати трёх градусов, без осадков...»

За окнами машины проносились дома — сперва знакомые уокингские коттеджи с ухоженными палисадниками, потом кварталы побольше, магазины, перекрёстки. Другие авто обгоняли их или, наоборот, отставали. Люди шли по тротуарам, катили коляски, выгуливали собак, спешили на автобус — и никто, решительно никто из них даже не догадывался о том, что происходит сейчас в этом стареньком «Фольксвагене».

Зедиус смотрел в окно на меняющийся пейзаж и не слушал, о чём вполголоса переговариваются его родители с профессором Грейвзом. Он был далеко — в своих мыслях и фантазиях. Перед его мысленным взором проплывали картины одна другой причудливее: вымощенные булыжником улочки, залитые светом волшебных фонарей, витрины с летающими мётлами и пузырящимися зельями, гоблины за высокими прилавками, драконы (пусть мама и запретила к ним приближаться)...

Отвлёкся он лишь тогда, когда заметил, что дома за окном давно уже не появляются. Машина покинула его родной городок, потом съехала с оживлённой трассы на узкую, петлявшую меж деревьев дорогу, что вела, судя по указателю, в зону отдыха — кемпинг в лесу, известный среди местных жителей как тихое, уединённое место для пикников и прогулок.

Зедиус удивлённо оторвался от окна и хотел было спросить, куда они приехали, но, взглянув на родителей, увидел, что те выглядят спокойно, а профессор Грейвз, напротив, стал как-то особенно сосредоточен. И тут мальчик вспомнил слова про «тихое местечко».

Машина свернула на гравийную площадку, окружённую высокими дубами и зарослями папоротника, и мягко остановилась. Вокруг не было ни души — лишь пение лесных птиц да шелест ветра в кронах.

— Что же, мы на месте, — произнёс профессор Грейвз, глуша двигатель. — Никого нет рядом.

Он обернулся назад, на Зедиуса и миссис Фелдблом, и его чёрные глаза смотрели предельно серьёзно.

— Сейчас мы переместимся в Лондон. Просьба не выходить из машины, пока я не скажу. Это очень важно.

— Хорошо, мы поняли, — ответила за всех миссис Фелдблом и взяла сына за руку, сжав её чуть крепче обычного.

Мистер Фелдблом коротко кивнул.

Зедиус удивился услышанному и уже открыл, было рот, чтобы спросить, о чём говорит преподаватель, как Грейвз нажал какую-то неприметную кнопку на руле — таких кнопок Зедиус раньше не замечал ни в одной машине, — и отчётливо, словно диктуя адрес невидимому шофёру, произнёс:

— Улица Чаринг-Кросс-роуд, пункт А.

И в тот же миг произошло то, чего никто из семьи Фелдблом не ожидал.

Мир за окнами автомобиля словно сорвался с места. Деревья, гравийная площадка, солнечный свет — всё это вдруг закружилось, смазалось словно невидимой тряпкой, слилось в сплошную, головокружительную мешанину красок и звуков, а сам «Фольксваген» резко дёрнулся так, словно его подцепили гигантским крюком и резко потянули вверх и вперёд одновременно. Живот Зедиуса свело словно его что то схватило, а перед глазами замелькали размытые полосы света — синие, золотые, зелёные, проносившиеся с немыслимой скоростью. Где-то рядом миссис Фелдблом ахнула и ещё крепче стиснула его ладонь.

А затем — так же внезапно, как и началось, — всё прекратилось.

Машина резко, но мягко качнулась опоры и замерла. За окнами больше не было ни леса, ни гравия, ни дубов. Их «Фольксваген» стоял в узком, мошённом булыжником переулке, зажатом между двумя высокими кирпичными зданиями. Солнечный свет, пробиваясь меж крыш, падал на мокрый после недавней поливки асфальт. В нескольких шагах от них, в конце переулка, виднелась оживлённая улица — там гудели автомобили, сновали прохожие с портфелями и пакетами, и никому не было дела до старенькой машины, только что материализовавшейся из ниоткуда.

— Добро пожаловать на Чаринг-Кросс-роуд, — будничным тоном произнёс Корвус Грейвз. — Магический Лондон начинается прямо здесь.

Зедиус, всё ещё не в силах отдышаться после пережитого, прильнул к окну. Сердце его колотилось где-то в горле, а мысли метались, как перепуганные птицы. Они только что... переместились? Телепортировались? За одно мгновение пересекли расстояние, на которое обычным способом ушёл бы целый час? Он перевёл взгляд на отца — мистер Фелдблом сидел, вцепившись одной рукой в приборную панель, а второй в подлокотник, и выглядел так, словно только что пережил небольшой авиаперелёт без самого самолёта. Миссис Фелдблом, бледная как полотно, медленно разжала пальцы, которыми сжимала ладонь сына, и тихо выдохнула.

— Надеюсь, вас не укачало, — произнёс профессор Грейвз, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида на своих пассажиров. — К такому сложно привыкнуть даже магу. Но в этом есть и свои плюсы: практически мгновенный перенос на огромные расстояния.

Убедившись, что все обошлось без происшествий и никто не пострадал, он снова завёл двигатель, и старенький «Фольксваген» неторопливо выкатился из тесного переулка на улицу, влившись в поток лондонского транспорта.

— Боже, меня чуть не стошнило, — пожаловалась миссис Фелдблом, всё ещё слегка бледная, но уже выглядевшая куда лучше, чем несколько секунд назад.

— По сравнению с этим даже американские горки — детская шалость, — согласился с супругой мистер Фелдблом, расслабляясь в кресле и медленно разжимая пальцы, которыми он до побеления костяшек сжимал подлокотник.

— Понимаю вас, — заметил Корвус Грейвз, не отрывая глаз от дороги. — Но расскажи я вам заранее, что вас ждёт, вы, вряд ли сели бы в машину. Однако вы успешно преодолели это и теперь в Лондоне — спустя каких-то десять минут.

Ему не сразу ответили: ощущение кульбита через пространство было ещё слишком живо в памяти у каждого из Фелдбломов. Зедиус, сглотнув комок в горле, молча смотрел в окно на проносящиеся мимо здания Лондона, пытаясь осознать, что они только что сделали. Но вскоре мистер Фелдблом, чей практический ум всегда искал логическое объяснение, задал вопрос:

— Я понимаю, что переулочек был тесноват и неброский, но едва ли незаметный настолько, чтобы там не смогли не заметить наше появление.

— Всё верно, — кивнул Грейвз. — Поэтому там специально наложены Министерством магии чары отвода глаз и дежурит один из сотрудников — на всякий случай. Обычные люди даже не станут смотреть в сторону переулка. Потому никого и не удивит выезжающая оттуда одинокая машина.

С этими словами он подрулил к обочине возле невысокого, ничем не примечательного здания — одного из тех, что лондонцы проходят сотнями, не удостаивая взглядом, — и припарковал свой «Фольксваген-жук» у тротуара. Здание было старым, с облупившейся краской на оконных рамах и тусклой, давно не мытой вывеской над дверью: «Дырявый котёл».

— Можете выходить. Мы прибыли. Дальше — пешком, — добавил он, выключая двигатель и отстёгивая ремень безопасности.

Первым выбравшись из машины, Грейвз опёрся на свою неизменную трость и обвёл взглядом улицу — спокойным, цепким взглядом человека, привыкшего оценивать обстановку за долю секунды.

Вслед за ним выбралось и семейство Фелдблом. Зедиус, едва его кроссовки коснулись тротуара, принялся оглядываться по сторонам, с жадностью рассматривая улицу, на которую они приехали, и место, возле которого остановились. Мистер и миссис Фелдблом тоже вертели головами, силясь увидеть хоть что-то необычное. Но вокруг всё было до обидного обыкновенным: офисные здания, припаркованные машины, автобусная остановка на углу.

— Простите, сэр, — жалобно произнёс Зедиус, решившись на вопрос, который мучил его с того самого момента, как машина перестала вращаться в пространственном вихре. — А в Хогвартс тоже так надо будет добираться?

Грейвз обернулся к мальчику, и уголки его тонких губ чуть дрогнули — не то в улыбке, не то в понимании.

— Нет, мистер Фелдблом. Вы отправитесь через платформу девять и три четверти — это секретная магическая железнодорожная платформа. Она расположена на лондонском вокзале Кингс-Кросс и спрятана между обычными платформами девять и десять, прямо в кирпичной колонне, что их разделяет. Платформа служит местом отправления «Хогвартс-экспресса» — довольно старого, но весьма надёжного паровоза, что по рельсам довезёт вас до конечной станции Хогсмид, расположенной в деревушке неподалёку от школы.

Он обошёл автомобиль и, дождавшись, пока все выйдут, жестом указал на обшарпанную дверь «Дырявого котла».

— А теперь — прошу за мной. Через этот паб лежит наш путь в Косой переулок.

С этими словами он первым шагнул к двери и потянул за металлическую ручку. Дверь отворилась с глухим, давно не смазываемым скрипом, и изнутри на тротуар пахнуло теплом, элем, застарелым деревом и чем-то ещё — неуловимо пряным и странным, чему Зедиус пока не мог подобрать названия.

Семейство Фелдблом, переглянувшись, последовало за своим проводником в полумрак паба.

Внутри «Дырявый котёл» оказался тёмным, неприветливым и обшарпанным местом, в которое не захочешь заходить снова, но при этом всем он был живым. Свет с трудом пробивался сквозь запылённые окна, и основным его источником служили несколько масляных ламп и огарки свечей, расставленных по столам освещал посетителей — кто в мантиях, кто в дорожных плащах — пили что-то из высоких кружек, негромко переговариваясь и не обращая на вошедших никакого внимания, занимаясь своим делом.

Пол был устлан тонким слоем опилок, а воздух пропитан запахами эля, жареного мяса и старого дерева. Вдоль одной стены тянулась стойка из тёмного дуба, за которой высились ряды бутылок с этикетками на незнакомых языках.

Из-за дальнего стола поднялся невысокий сутулый человечек с копной седых волос и таким морщинистым лицом, что он походил на оживший грецкий орех. Это был бармен, что работал здесь, как поговаривали, уже не менее полувека и помнил ещё времена, когда через этот бар проходили родители нынешних волшебников. Он окинул вошедших быстрым, цепким взглядом — маглы, сразу определил он, — но, завидев Корвуса Грейвза, приветственно кивнул и крикнул, вытирая стакан полотенцем:

— А, профессор Грейвз! И... а, новенький с его родителями полагаю! — его голос, слегка дребезжащий, звучал почти радушно, а взгляд на мгновение задержался на Зедиусе, в котором он безошибочно угадал будущего студента.

Грейвз сдержанно кивнул и, не останавливаясь, повёл семейство Фелдблом сквозь паб к задней двери. По пути они миновали небольшой камин, в котором что-то негромко потрескивало, а затем вышли в крошечный внутренний двор, со всех сторон окружённый высокими кирпичными стенами. Во дворике не было ничего, кроме большой мусорной урны, нескольких чахлых сорняков, пробивавшихся меж булыжников, и глухой стены напротив — на первый взгляд самой обыкновенной.

— Смотрите внимательно, — негромко произнёс Грейвз, извлекая из кармана свою тёмную палочку. — Проход в Косой переулок открывается здесь. Нужно коснуться палочкой вот этого кирпича — три вверх и два в сторону от мусорной урны... Запомните: если когда-нибудь придёте сюда сами, вы должны знать, как это делается.

Он постучал палочкой по нужному кирпичу. Тот дрогнул, задрожал, затем в центре его образовалась крошечная дырочка, которая стремительно расширялась, и через несколько секунд перед ними возникла высокая каменная арка, достаточно широкая, чтобы в неё мог пройти даже крупный человек. За аркой, залитая солнечным светом, лежала мощённая булыжником извилистая улочка с причудливыми витринами, фонарями и снующими повсюду волшебниками в мантиях.

— Добро пожаловать в Косой переулок в мир магии, — произнёс Корвус Грейвз, жестом приглашая семью Фелдблом шагнуть через арку.

— Именно здесь вы увидите и купите всё, что нужно вашему сыну для обучения в Хогвартсе, — добавил Корвус Грейвз, но тут же остановился и обернулся к семейству Фелдблом.

Мистер и миссис Фелдблом, как и сам Зедиус, были поражены увиденным. Извилистая улочка, мощенная булыжником, уходила вдаль, теряясь среди причудливых зданий, что теснились друг к другу, точно старые знакомые. Солнечный свет заливал витрины, за которыми громоздились котлы, стопки книг, мерцающие флаконы и диковинные приспособления, о предназначении которых можно было лишь догадываться. В воздухе пахло свежеиспечённым хлебом, пряностями и карамелью из лавки сладостей, что было одно из первых что они заметили. По улочке сновали маги всех возрастов — кто в длинных мантиях, кто в дорожных плащах, — и каждый спешил по своим делам, не обращая ни малейшего внимания на замершее у арки семейство. Зедиус, помня. Только что преодолимый паб, даже слегка встревожился, решив, что магический мир именно таков как он: старый, запущенный и чуточку пугающий. Но, по-видимому, всё это было устроено нарочно — для отвода глаз. Даже если бы в «Дырявый котёл» забрёл случайный прохожий, грязный двор с мусорной урной и облупленными стенами вряд ли пробудил бы в нём желание исследовать тайны волшебников.

— Конспирация на высшем уровне, — заметил мистер Фелдблом, почесав затылок и всё ещё не в силах оторвать взгляд от арки, которая только что была глухой кирпичной стеной.

— Это необходимость, которую здесь строго соблюдают, — ответил профессор Грейвз сдержанно, но не без доли уважения к проницательности главы семейства. Затем продолжил: — Первым делом мы отправимся в банк, чтобы обменять ваши деньги на наши. Банком заведуют гоблины, поэтому не пугайтесь их внешности, но не будьте, скажем, так, слишком болтливыми или впечатлительными. Им не нравится, когда на них смотрят свысока или как на диковинную зверушку. Если считаете, что не сможете выдержать их внешнего вида, можете подождать на улице, и я всё сделаю сам.

При этих словах Корвус Грейвз выглядел серьёзным и ничуть не осуждающим — казалось, он искренне готов пойти навстречу любому, кому зрелище гоблинов могло бы показаться чрезмерным испытанием.

— Нет, мы пойдём с вами, — решительно произнесла миссис Фелдблом, придерживая сына рукой за плечо. Голос её прозвучал твёрже, чем она, вероятно, чувствовала себя внутри. Было заметно, что она сильно взволнована, но не от нетерпения, а от осознания того, с чем ей с мужем и их собственному сыну предстоит столкнуться.

Корвус Грейвз обвёл взглядом каждого из троих — испытующе, но без тени недовольства. Убедившись, что никто не отказывается, он коротко кивнул и повёл их вперёд по извилистой улочке. Мимо проплывали витрины: в одной громоздились серебряные астрономические приборы, в другой — клетки с ухающими совами и пушистыми созданиями, в третьей — выставка летающих мётел последних моделей. Зедиус, забыв обо всём, вертел головой, впитывая каждую деталь, и где-то в глубине его груди рождалось щемящее, ещё не до конца осознанное чувство: он не просто наблюдатель, он — часть этого мира. Или вот-вот ею станет.

Все четверо двинулись вперёд по Косому переулку, минуя причудливые витрины магазинов и разношёрстную толпу волшебников. По пути они миновали странный, по мнению Зедиуса, магазинчик, чья вывеска гласила: «Всевозможные волшебные вредилки». Витрина пестрела яркими коробками, флаконами с разноцветными жидкостями и какими-то подозрительно шевелящимися предметами.

— Это магазин принадлежит братьям Уизли, — произнёс Корвус Грейвз, заметив выражение лица юного мага. — Там продаются различные товары для шалостей и проказ. Среди них есть те, что я бы запретил, так как с некоторыми их товарами играться не стоит — они могут привести к беде. Но пока что всё обходилось без происшествий, поэтому им позволяют это делать. К тому же там есть и довольно ценные экземпляры, полезные магам. Однако нам туда не надо — для нас сейчас там нет ничего нужного.

Зедиус кивнул в ответ, но про себя твёрдо решил, что когда-нибудь обязательно заглянет в этот магазинчик, чтобы узнать, чем именно он торгует.

По мере их продвижения переулок начал расширяться, и вскоре перед ними предстало зрелище, от которого у всех троих Фелдбломов перехватило дыхание. Там, где сходились Косой и Лютный переулки, возвышалось ослепительно-белое здание, столь величественное, что все окрестные лавки казались рядом с ним карликами. Это был Гринготтс — волшебный банк, единственный в магической Британии.

Здание было выполнено из белоснежного мрамора в неоготическом стиле: высокие арки, величественные витые колонны и фасад, который словно светился изнутри в солнечных лучах. К главному входу вели широкие белые каменные ступени, настолько гладкие, что в них отражалось небо. Виднелись издалека и массивные, высокие двустворчатые двери темного золотисто-коричневого оттенка. Они были идеально отполированы и ярко выделялись на фоне белоснежного мраморного фасада здания.

Но взгляд Зедиуса приковало не само здание, а тех, кто стоял у его бронзовых дверей.

Поднявшись вместе со всеми по лестнице он смог рассмотреть получше.

Перед ним у входа, застыв подобно статуе по обе стороны, стояли два гоблина близнеца. Они были облачёны в безупречную униформу алого и золотого цветов — ливрею, сидевшую на их маленьких фигурах с той подчёркнутой строгостью, какая бывает лишь у тех, кто привык к порядку и полному повиновению правилам. Ростом они были примерно на голову ниже Зедиуса — то есть доставали мальчику разве что до плеча, — но держались с таким достоинством, словно были выше любого из стоявших перед ними. Их кожа, бледная от постоянного пребывания в закрытых подземельях, отливала желтоватым оттенком старого пергамента, и на этом фоне лица казались особенно тёмными, смуглыми. Узкие, клинообразные, со скулами, выпирающими точно грани огранённого камня, лица венчали заострённые, клинышком, бородки с лёгкой проседью. Но более всего Зедиуса поразили их пальцы: необычайно длинные, цепкие, с узловатыми суставами, они обхватывали край бронзовой двери так, словно были выточены из старого, потемневшего от времени дерева. Такие же длинные были и ступни, выглядывавшие из-под аккуратно подшитых брюк.

Чёрные, глубоко посаженные глаза гоблинов смотрели на приближающихся с той особой, цепкой проницательностью, в которой смешивались деловая хватка, въевшееся за столетия недоверие к волшебникам и острый, как лезвие, ум.

Зедиус замер. Он ждал этой встречи, знал о ней заранее, но одно дело — слушать предупреждения профессора Грейвза о внешности гоблинов, и совсем другое — воочию увидеть существа, настолько непохожие на человека. В его горле застрял комок, но не от страха — от острого, жгучего любопытства, перемешанного с невольным, инстинктивным удивлением. Он понимал, что пялиться невежливо — Грейвз специально предупреждал об этом, — и сделал над собой усилие, чтобы отвести взгляд, хотя глаза так и норовили вернуться обратно.

Миссис Фелдблом, едва увидев привратников рефлекторно сжала плечо сына, а другой рукой вцепилась в локоть мужа. Губы её слегка побледнели, но ни единого звука она не издала. Как психолог, она понимала природу собственного страха — страх перед неизвестным, перед иным, — и, как мать, приняла его, но не позволила ему взять верх. Она сохранила над собой обладание с помощью силы воли. Её лицо сохраняло спокойное, хоть и напряжённое выражение, а в глазах читалось скорее изучение, нежели паника. Она рассматривала гоблинов так же, как рассматривала бы нового пациента: без осуждения, но с глубоким вниманием.

Мистер Фелдблом, напротив, смотрел прямо перед собой — взглядом бывшего военного, привыкшего скрывать эмоции за непроницаемой маской вежливости. Он коротко, по-деловому кивнул, как кивают равному, и замер в ожидании дальнейших указаний. Лишь желваки на скулах едва заметно напряглись, выдавая внутреннюю собранность.

Гоблины, в свою очередь, окинули семейство быстрым, оценивающим взглядом, каким лавочник оценивает платёжеспособность клиента, после чего чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы жест можно было счесть приветствием, но не более того.

Корвус Грейвз, заметив произведённое впечатление, счёл нужным добавить ещё одно наставление:

— Помните: гоблины не любят, когда на них смотрят и владеют собственной магией и имеют свои представления о собственности, которые сильно отличаются от наших. Но если вы проявите уважение, всё пройдёт гладко.

С этими словами он первым переступил порог. Гоблин проводил его коротким кивком — видимо, профессора здесь знали, — и семейство Фелдблом, переглянувшись, последовало за ним.

Переступив порог бронзовых врат Гринготтса, Зедиус и его родители оказались внутри небольшого узкого вестибюля, в конце которого расположились вторые массивные врата, но уже серебристого цвета с некой надписью выгравеной на них. По обе стороны так же как у первых врат стояло по гоблину в той же форме.

Подойдя ближе вместе с остальными Зедиус смог рассмотреть надпись, чтобы прочесть ее:

Войди, чужак, но помни мой завет: Кто жаждет взять чужое — ждёт ответ. Кто гребёт то, что не добыл сам, Тот платит горько — по своим делам.

И если в наших мрачных подземельях Ты ищешь клад, забыв про дозволенье, Вор, берегись: за блеском золотым Найдёшь не только то, что было им.

— Все верно, гоблины не прощаю воров, и тщательно следят за сохранностью банка как за своей жизнью. Чтобы вы все поняли эти врата созданы из высококачественного серебра, — произнес Корвус Грейвз после того как Зедиус прочитал надпись на вратах.

Мистер и миссис Фелдблом, как и сам их сын не смогли скрыть своего изумления после такой новости.

Сам же профессор Грейвз коротко кивнул гоблинам привратникам и те, ответив учтивым поклоном всем четверым, распахнули врата, тем самым приглашая пройти дальше.

Перед глазами Зедиуса и его родителей тут же предстал просторный холл, выложенный белоснежным мрамором, поражал воображение. Высокие витые колонны поддерживали сводчатый потолок, с которого свисали три массивные хрустальные люстры, заливавшие всё вокруг ярким, но каким-то холодноватым светом. Вдоль стен тянулся длинный мраморный прилавок, за которым на высоких табуретах восседали десятки гоблинов-клерков. Одни из них, склонившись над огромной книгой, что-то сосредоточенно записывали, другие взвешивали монеты и драгоценные камни на блестящих латунных весах, третьи изучали какие-то тускло мерцающие камни, и их длинные, костлявые пальцы двигались с удивительной, почти пугающей ловкостью. Позади прилавка виднелось множество дверей, ведущих, по-видимому, в подземные хранилища, откуда время от времени доносился отдалённый грохот и лязг вагонеток.

Зедиус, следуя за родителями и профессором Грейвзом, по своей привычке тут же завертел головой по сторонам. Его пытливый ум, всегда жаждавший новых знаний, впитывал каждую деталь этого невероятного места. Он заметил и строгую униформу гоблинов — алые с золотом ливреи, и замысловатую вязь на мраморных колоннах, и то, как серьёзны и сосредоточенны были все без исключения клерки. Атмосфера здесь царила сухая, официальная, пропитанная запахом старого пергамента, воска и металла, и это разительно отличалось от шумной и пёстрой суеты Косого переулка.

Миссис Фелдблом, крепко держа сына за плечо, смотрела на всё это с молчаливым изумлением. Она сразу отметила про себя полное отсутствие праздных разговоров и суеты — каждый гоблин был занят своим делом, и это создавало ощущение абсолютного, незыблемого порядка.

Мистер Фелдблом же не мог не оценить царившую вокруг дисциплину. Всё здесь говорило о строгости, порядке и невероятной, отлаженной системе безопасности. По позвоночнику у него пробежал холодок, когда он вспомнил предупреждающую надпись на серебряных дверях, мимо которых они только что прошли.

Корвус Грейвз, заметив состояние семьи Фелдблом, едва заметно кивнул и жестом пригласил их следовать за ним. Он подошёл к одному из свободных гоблинов, чей высокий табурет стоял чуть поодаль от основного ряда.

Гоблин, к которому они приблизились, был облачён в такую же ало-золотую униформу. Он как раз закончил изучать какой-то свиток и, отложив его в сторону, поднял на посетителей свои тёмные, глубоко посаженные глаза. Его лицо, смуглое и клинообразное, с заострённой седой бородкой, выражало профессиональное, лишённое всяких эмоций внимание. Это был гоблин средних лет, судя по морщинам, избороздившим его высокий лоб и щёки.

Профессор Грейвз обратился первым. Его голос прозвучал ровно и почтительно:

— Доброе утро. Я — профессор Корвус Грейвз из Хогвартса. Я сопровождаю нового ученика мистера Зедиуса Фелдблома и его родителей мистера Джонса Фелдблома и миссис Эмили Фелдблом. Мальчику необходимо обменять магловскую валюту на нашу дабы приобрести товары для обучения в Хогвартсе.

Он сделал небольшую паузу, давая гоблину время оценить ситуацию, и добавил:

— И, думаю, они будут не против также открыть счёт в вашем банке.

Профессор обернулся к семье Фелдблом, которая в этот момент с нескрываемым интересом разглядывала устройство банка и его необычных сотрудников. Миссис Фелдблом, поймав его взгляд, тут же взяла себя в руки.

— А, да... — произнесла она, и её голос, хоть и дрогнул вначале, быстро обрёл уверенность. Сработала многолетняя привычка психолога брать ситуацию под контроль. — Думаю, счёт в вашем банке нам не помешает. Мы будем благодарны, если вы его нам откроете.

Мистер Фелдблом, стоявший рядом, лишь коротко кивнул головой в знак полного согласия с супругой.

Гоблин-клерк, выслушав их, на мгновение задержал свой проницательный взгляд на Зедиусе, после чего чуть склонил голову в сдержанном, но полном достоинства поклоне. Его длинные пальцы уже потянулись к чистому бланку и чернильнице.

— Это можно устроить, — произнёс он скрипучим, но чётким голосом. — Какую сумму вы хотели бы обменять для начала? И желаете ли вы внести какую-то часть на счёт сразу?

— На всё вашему сыну понадобится примерно шестьдесят-семьдесят галеонов, — произнёс профессор Грейвз, обводя взглядом родителей Зедиуса. — Это, включая питомца, если вы захотите его купить.

Миссис Фелдблом на мгновение задумалась. Её лицо приняло то сосредоточенное выражение, какое бывает у психолога, просчитывающего бюджет на несколько шагов вперёд. Быстро прикинув что-то в уме, она произнесла — твёрдо и без колебаний:

— Мы бы хотели обменять тысячу фунтов стерлингов на галеоны. Из них мы бы хотели получить на руки восемьдесят пять галеонов, а остальное положить на счёт сына. Пожалуйста.

Мистер Фелдблом, переглянувшись с женой, молча кивнул. Затем он достал из кармана брюк потёртый кожаный бумажник, извлёк из него аккуратную пачку банкнот и, быстро пересчитав нужную сумму, передал её профессору Грейвзу. Тот, в свою очередь, с лёгким поклоном вручил деньги гоблину-клерку.

Гоблин принял банкноты с тем же бесстрастным выражением лица, с каким делал, по-видимому, всё на свете. Его длинные костлявые пальцы замелькали над пачкой, быстро и ловко пересчитывая купюры. Закончив, он поднёс одну из банкнот к глазам, внимательно изучил её на свет, после чего удовлетворённо хмыкнул и отложил деньги в сторону. Затем, подавшись вперёд на своём высоком табурете, он придвинул к себе огромный гроссбух, переплетённый в тёмную кожу с бронзовыми уголками, и макнул острое перо в чернильницу.

— Обменный курс на сегодня составляет пять фунтов стерлингов за один галлеон, — произнёс он скрипучим, деловитым тоном. — Тысяча фунтов — это двести галеонов. Восемьдесят пять галеонов вы получите на руки, оставшиеся сто пятнадцать будут зачислены на счёт, который я сейчас открою.

С этими словами он принялся что-то быстро строчить в гроссбухе — перо его так и летало по пергаменту, оставляя за собой ровные строчки остроугольных букв, — а затем отложил перо и потянулся к небольшому латунному ящичку, стоявшему сбоку от гроссбуха. Из ящичка он извлёк крошечный ключ, сверкнувший в свете хрустальных люстр тусклым золотом. Ключ был до странности маленьким — не больше указательного пальца взрослого человека, — но выглядел на удивление тяжёлым для своего размера. Его бородка была украшена изящной гравировкой в виде вязи гоблинских рун, а на головке ключа виднелся крошечный номер, выбитый тем же острым, угловатым шрифтом, что и буквы в гроссбухе. Ключ был прикреплён к тонкому, но прочному золотому колечку.

— Счёт открыт, — объявил гоблин и придвинул ключ через мраморный прилавок поближе к Зедиусу. — Номер вашего сейфа — шестьсот сорок четыре. Это сейф среднего уровня защиты. Для доступа к нему необходимо будет назвать номер сейфа и предъявить этот ключ. Храните его бережно: без ключа попасть в сейф невозможно.

Зедиус, затаив дыхание, протянул руку и осторожно взял ключ с прилавка. Металл оказался холодным и тяжёлым — куда тяжелее, чем можно было ожидать от столь небольшой вещицы. Он сжал ключ в ладони, и тот удобно лёг в руку, словно был сделан именно для него. Мальчик поднял глаза на гоблина.

— Спасибо, — произнёс он и, чуть помедлив, добавил: — Я буду очень осторожен.

Гоблин кивнул — коротко и сухо, — после чего извлёк из недр прилавка несколько мешочков, туго набитых монетами. С тихим, но внушительным звоном он выложил их на прилавок.

— Восемьдесят пять галеонов, — объявил он. — Пересчитывайте.

Мистер Фелдблом, кивнув, придвинул один из мешочков к себе и заглянул внутрь. Там, тускло поблёскивая в свете люстр, лежали золотые монеты. На мгновение ему показалось, что он ослышался: эти монеты были золотыми. Настоящее золото — не какая-то там латунь и не дешёвый сплав. Тяжёлые, полновесные, с чёткими краями и замысловатым тиснением. Он перевёл взгляд на жену и сына.

— Ну вот, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Теперь у нас есть карманные деньги для юного волшебника.

Зедиус, всё ещё сжимая в одной руке крошечный золотой ключ, не смог сдержать улыбки. Его серо-голубые глаза сияли.

Поблагодарив гоблина, мистер и миссис Фелдблом отошли от прилавка, давая клерку возможность заняться другими делами. Зедиус ещё раз, уже тише, повторил «спасибо», обращаясь и к гоблину, и к профессору, после чего пристроил ключ в карман джинсов. Приятная тяжесть ключа слегка оттягивала карман, и это ощущение было самым необыкновенным из всех, что он когда-либо испытывал.

— Теперь нам куда стоит пойти в первую очередь? — спросил мистер Фелдблом, поворачиваясь к профессору Грейвзу. — За одеждой, книгами или палочкой?

— Сначала одежда и мантии, — ответил Корвус Грейвз, опираясь на свою неизменную трость. — Затем книги, потом весы, котлы и письменные принадлежности, и уже после, если захотите, в магазин, где продают животных.

— А у меня уже есть гусиное перо для письма, — вспомнил Зедиус, — то, что подарили дедушка с бабушкой. Оно мне подойдёт?

— Если оно для письма, думаю, что да, — кивнул профессор. — Однако иметь запасные тоже неплохо.

Мистер и миссис Фелдблом согласно переглянулись.

— Тогда давайте пойдём в магазин, где продают мантии и одежду, — произнёс мистер Фелдблом и ласково потрепал сына по голове.

Корвус Грейвз кивнул и повёл семейство Фелдбломов прочь из величественного холла Гринготтса — обратно на залитую солнцем мостовую Косого переулка.

Магазин мадам Малкин располагался на северной стороне переулка, и его трудно было не заметить. Над входом красовалась вывеска глубокого фиолетового цвета с выведенными золотом словами: «Мадам Малкин. Одежда на все случаи жизни». Витрина была заставлена манекенами в полный рост, облачёнными в мантии всевозможных фасонов и расцветок: от строгих чёрных рабочих до роскошных бархатных, расшитых серебряной нитью. Один из манекенов, женский, был одет в изумрудную парадную мантию с кринолином, которая при малейшем движении воздуха переливалась, точно крылышки жука; другой, мужской, демонстрировал дорожный плащ глубокого винного оттенка с серебряными застёжками. Но в центре внимания, на небольшом постаменте, красовался манекен в простой чёрной ученической мантии — именно такой, какие носили, по-видимому, все студенты Хогвартса.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и семейство вошло внутрь.

В магазине царил мягкий полумрак, подсвеченный магическими шарами, парящими под самым потолком. Пахло тканью, свежей краской и едва уловимо — лавандой. Вдоль стен высились полки, заставленные рулонами материи всех мыслимых цветов, а на вешалках рядами висели готовые мантии, плащи, шляпы и перчатки. В углу стояло несколько высоких зеркал в резных рамах из тёмного дерева, а перед ними — круглые деревянные помосты для примерки. В одном из зеркал, прямо на глазах у Зедиуса, отражение какой-то молодой ведьмы критически оглядывало себя, вздыхало и поправляло складки, хотя сама ведьма стояла совершенно неподвижно.

Навстречу посетителям из-за стойки вышла мадам Малкин — невысокая, уютно-полная ведьма в просторной мантии насыщенного сиреневого цвета. Её лицо, круглое и румяное, светилось профессиональным радушием, а в тёмных, чуть прищуренных глазах читался острый, цепкий ум опытной портнихи.

— Профессор Грейвз! — воскликнула она, всплеснув пухлыми руками. — И, ах, новый студент! Первый курс, полагаю?

— Совершенно верно, мадам Малкин, — ответил Грейвз, почтительно наклоняя голову.

— Чудесно, чудесно! — защебетала она, переводя сияющий взгляд на Зедиуса. — Прошу, юный господин, вставайте на помост. Сейчас снимем мерки.

Зедиус, слегка оробев, шагнул на круглый деревянный помост и встал лицом к высокому зеркалу. Мадам Малкин извлекла из рукава небольшую сантиметровую ленту — тускло-золотистую, с потёртыми от времени делениями, — и, едва она выпустила её из рук, лента ожила. Извиваясь, точно гибкая серебристая змейка, она взмыла в воздух и принялась деловито сновать вокруг Зедиуса: обмеряла длину его рук, обхват груди, рост от плеча до пят, расстояние от запястья до локтя, от плеча до темени и даже окружность головы.

Зедиус, как и его родители были сильно удивлены происходящим, а миссис Фелдблом, даже тихо ахнула, прикрыв рот ладонью быстро оценив как удобно при себе иметь такую проворную измерительную ленту.

Всё это она проделывала с поразительной быстротой и совершенно самостоятельно, а мадам Малкин стояла рядом, записывая что-то в маленький блокнот.

— Так-так, — бормотала она, пока лента измеряла внутренний шов брюк Зедиуса. — Рост сто сорок сантиметров... три простые рабочие мантии, чёрные... остроконечная шляпа... перчатки из драконьей кожи — у нас как раз есть отличные, с двойной прошивкой...

— И ещё, — вмешался мистер Фелдблом, — в письме требуются три комплекта строгой одежды: белые рубашки, чёрные жилеты, чёрные брюки и чёрный галстук. У нас есть часть, но жилеты и брюки нужно купить.

— Ах да, дресс-код! — закивала мадам Малкин. — Что ввели на днях, привели наконец то общий вид учеников в порядок. У нас есть готовые комплекты для первокурсников — брюки и жилеты классического покроя, ткань дышит и не мнётся. Сейчас подберём!

Она хлопнула в ладоши, и из задней комнаты появилась её помощница — молодая ведьма с заколотыми в тугой узел волосами, — которая тут же принесла несколько вешалок с чёрными жилетами и стопку аккуратно сложенных брюк.

Пока лента заканчивала обмеры, миссис Фелдблом подошла поближе, критически оглядывая предложенные вещи.

— Швы ровные, ткань действительно приятная на ощупь, — заметила она, проводя пальцами по лацкану жилета. — И размеры, кажется, должны подойти.

— Ему сейчас нужен размер на одиннадцатилетнего, но советую взять чуть с запасом, — деловито сказала мадам Малкин. — За год он ещё подрастёт. Подошьём на месте — и будет сидеть идеально.

Зедиус тем временем рассматривал своё отражение в зеркале. Лента, закончив измерения, улеглась в ладонь мадам Малкин и затихла. Одна из помощниц уже держала наготове чёрную рабочую мантию, и стоило Зедиусу надеть её поверх одежды, как мадам Малкин и вторая помощница принялись подкалывать подол и ушивать рукава, орудуя обыкновенными портновскими булавками. Покончив с мантией, они подобрали жилет и брюки нужного размера, и через несколько минут примерка была завершена.

— Готово! — объявила мадам Малкин. — Мантии, жилеты и брюки будут готовы через четверть часа.

Зедиус спустился с помоста, а мистер Фелдблом тем временем уже отсчитывал золотые галеоны. За три рабочие мантии по четыре галеона и двенадцать сиклей каждая, остроконечную шляпу, драконьи перчатки, три жилета, три пары брюк и зимний плащ с серебряными застёжками послушно выложил нужную сумму и передал монеты мадам Малкин.

— Благодарю! — пропела портниха, пряча деньги в кассу. — Приходите через четверть часа — всё будет готово и упаковано. А пока можете заглянуть в книжный, они как раз через два дома отсюда.

Корвус Грейвз одобрительно кивнул и, пропуская семейство вперёд, уже взялся за ручку двери, когда миссис Фелдблом, помедлив, обернулась к мадам Малкин:

— Скажите, а перчатки действительно из драконьей кожи? Я просто думала, что драконы — это огромные создания, и их кожу добывать — невероятно сложно...

— О, дорогая! — рассмеялась мадам Малкин. — Вы и представить не можете, насколько сложно. Поэтому у нас свои поставщики, и всё добывается строго в рамках закона. Но они того стоят, перчатки из кожи дракона надежно защищают руки от большинства повреждений, как огня порезов и укусов и при этом достаточно эластичные. Так что не волнуйтесь руки вашего сына будет в полной безопасности.

Миссис Фелдблом, удовлетворённая ответом, кивнула, и семейство вышло обратно на солнечную улочку, вновь погружаясь в суету Косого переулка.

— Так, одежда скоро будет готова, значит, самое время пойти за учебниками, да? — произнёс мистер Фелдблом, поглядывая на супругу. Миссис Фелдблом, однако, стояла чуть поодаль, задумавшись о чём-то своём и рассеянно разглядывая витрину мадам Малкин. Её мысли, по-видимому, всё ещё были заняты драконьей кожей и летающими измерительными лентами.

— Конечно, — ответил профессор Грейвз и уверенным шагом, опираясь на трость, двинулся вперёд по Косому переулку. — Прошу, следуйте за мной. «Флориш и Блоттс» находится примерно на середине улицы, по левую руку.

«Наконец-то книги... — пронеслось в голове Зедиуса, пока он шагал рядом с родителями. — Интересно, что там будет написано? Какие они — магические учебники?»

Он так ушёл в свои мысли, что едва не пропустил момент, когда профессор остановился перед высоким зданием. Книжный магазин «Флориш и Блоттс» выглядел именно так, как, наверное, и должен выглядеть настоящий магический книжный — с покосившейся, но уютной вывеской, с окнами, за которыми громоздились стопки фолиантов всех размеров и оттенков, и с тяжёлой дубовой дверью, которая, казалось, вела в само сердце книжного мира.

Над дверью висела медная табличка, гласившая: «Основано в 1454 году. Все книги для Хогвартса и не только».

“Какой старый магазин, невероятно,” — пронеслось в сознании Зедиуса когда тот обратил внимание на табличку.

Когда же они вчетвером вошли в магазин в нем практически не было посетителей.

Помещение магазина встретило его пыльными стёклами за которыми виднелись кожаные переплёты всех мыслимых и немыслимых оттенков: от глубокого бордового до выцветшего золотого, от иссиня-чёрного до тускло-зелёного. Некоторые книги, казалось, парили в воздухе сами по себе, перелистывая страницы; другие, напротив, были стянуты тяжёлыми кожаными ремнями, словно опасаясь, что их содержимое может вырваться наружу.

Едва семейство Фелдблом в сопровождении профессора переступило порог, как их окутал густой, ни с чем не сравнимый запах старого пергамента, типографской краски и пыли — тот самый запах, который бывает только в очень старых библиотеках, где книги живут своей собственной, таинственной жизнью. Внутри царил полумрак, подсвеченный мягким светом магических шаров, парящих под потолком. Полки, уходящие ввысь на добрых двадцать футов, были заставлены книгами до самого потолка: здесь были тома величиной с булыжник в кожаных переплётах, окованных бронзовыми уголками; книги размером с почтовую марку в шёлковых обложках, разложенные на бархатных подушечках; фолианты, полные странных символов, которые, казалось, двигались и переливались при свете; и даже несколько томов, в которых, сколько ни вглядывайся, не было ни единой буквы. На отдельной полке, огороженной бархатным канатом, стояли книги по Продвинутому зельеварению, и одна из них, с обложкой из чешуйчатой кожи, тихо ворчала на каждого, кто проходил мимо.

Управляющий — седовласый волшебник в поношенной мантии и с круглыми очками на длинном носу — как раз расставлял на полке стопку «Стандартных книг заклинаний» для первого курса. Увидев вошедших, он приветливо кивнул и, поправив очки, указал на дальнюю секцию:

— Учебники для первого курса — вон там, у восточной стены. Все, что нужно по списку, у нас есть. «Тысяча магических трав и грибов» только что поступила — новое издание, с цветными иллюстрациями. А если нужна помощь, обращайтесь.

Мистер и миссис Фелдблом, всё ещё не утратившие способности удивляться, принялись озираться по сторонам. Миссис Фелдблом, проходя мимо полки с «Пособием по продвинутому зельеварению», задержала взгляд на толстом томе, с обложки которого на неё уставилось изображение бурлящего котла, и слегка поёжилась.

— Я, пожалуй, подожду здесь, — сказала она, останавливаясь у кассы. — А вы пока выберите, что нужно. Только, Зедиус, ничего... опасного не трогай.

Зедиус, впрочем, её уже не слышал. Он стоял перед полкой с учебниками для первокурсников, и его серо-голубые глаза блестели от восторга. «Стандартная книга заклинаний» (1-й курс) Миранды Гуссокл, «История магии» Батильды Бэгшот, «Теория магии» Адальберта Ваффлинга, «Пособие по трансфигурации для начинающих» Эмерика Свитча, «Тысяча магических трав и грибов» Филлиды Споры, «Магические отвары и зелья» Арсениуса Джиггера, «Фантастические твари и где они обитают» Ньюта Саламандера, «Тёмные силы: руководство по самозащите» Квентина Тримбла — все они стояли перед ним, ждали его. Он протянул руку и бережно, словно величайшую драгоценность, взял с полки «Фантастические твари». Обложка была мягкой и чуть шероховатой, а на задней стороне её красовался оттиск: «Одобрено Министерством магии для использования в образовательных целях».

Мистер Фелдблом, подойдя сбоку, протянул сыну плетёную корзину. Зедиус принялся аккуратно складывать в неё книги, одну за другой, и с каждым томом корзина становилась всё тяжелее, а его улыбка — всё шире. Вскоре корзина была полна, и они с отцом понесли её к кассе, где управляющий уже приготовился считать галеоны.

— Полный набор для первого курса, — произнёс управляющий, одобрительно кивая. — С вас двенадцать галеонов, юный господин.

Мистер Фелдблом отсчитал золотые монеты. Покупка была совершена, и Зедиус теперь прижимал к груди тяжёлый пакет с книгами так, словно это было самое ценное сокровище на свете.

— Следующая остановка — лавка письменных принадлежностей, — объявил Грейвз, уже направляясь к выходу, и в его голосе слышалось удовлетворение человека, который видит, как всё идёт по плану.

— У меня вопрос к вам, — произнесла миссис Фелдблом, и её голос прозвучал немного застенчиво, а на щеках проступил лёгкий румянец, — могу ли я купить себе тоже перчатки из кожи дракона? Те, что мы видели у мадам Малкин.

Корвус Грейвз обернулся к ней и на мгновение задумался, слегка прищурив свои чёрные глаза.

— …Полагаю, для домашних дел, — произнёс он, и по его лицу скользнула тень понимания. Он вспомнил дом семьи Фелдбломов: клумбы перед крыльцом, утопавшие в цветах, горшки с зеленью на подоконниках, кашпо, свисавшие со стен в гостиной. Всё это выдавало натуру творческую и хозяйственную, привыкшую к заботе о растениях.

— Ну, если вы не будете распространяться, из чего они сделаны, и, желательно, не давать их никому ещё, то, думаю, в этом не будет никаких проблем, — добавил он и кивнул в знак одобрения.

— Благодарю! — тут же отозвалась миссис Фелдблом, просияв от радости. Её глаза, ещё мгновение назад задумчивые, загорелись тем особым блеском, какой бывает у человека, которому разрешили прикоснуться к чему-то невероятному.

— Эм… ладно, идёмте в следующий магазин, — произнёс мистер Фелдблом, почесав затылок и глядя на жену. Втайне он, кажется, немного позавидовал своей супруге, но вслух ничего не сказал. Затем он повернулся к сыну: — Давай-ка я понесу твои книги, пока ты не устал.

— А, хорошо, пап, спасибо, — ответил Зедиус, с облегчением передавая отцу тяжёлый пакет. Долго ходить в обнимку с кипой фолиантов было бы и впрямь неудобно. Передав книги, он снова взял родителей за руки и зашагал рядом с ними вслед за профессором.

Профессор Грейвз повёл их дальше по извилистой мостовой Косого переулка. Вскоре они остановились перед небольшим, но удивительно опрятным магазинчиком, зажатым между лавкой «Качественные товары для квиддича» и мрачноватой аркой, ведущей, по словам Грейвза, в Лютный переулок. Вывеска над дверью гласила изящной вязью: — «Письменные принадлежности Скриббулуса». На витрине, за чисто вымытым стеклом, были выставлены перья всех мыслимых видов: от простых гусиных до роскошных павлиньих, переливавшихся синевой и зеленью; тут же стояли ряды стеклянных чернильниц с пробками, блестевших в солнечном свете, а рядом лежали туго свёрнутые свитки пергамента, перевязанные кожаными шнурками. В углу витрины красовалась табличка: «Стандартный набор для студентов — всё, что нужно для обучения!»

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и семейство вошло внутрь. Воздух здесь был пропитан запахами чернил, старой бумаги и едва уловимым ароматом воска. Вдоль стен тянулись полки, уставленные аккуратными рядами пергаментных свитков и стопками листовой бумаги; на других полках громоздились чернильницы всех форм и размеров — от простых круглых до замысловатых, в виде крошечных замков и драконов; а над головой, прикреплённые к потолку тонкими лесками, парили десятки перьев — орлиные, вороньи, фазаньи и даже одно великолепное перо феникса, ярко-алое, мерцавшее в полумраке. У прилавка, поправляя очки в тонкой оправе, стоял хозяин магазина — сухонький старичок с копной седых, слегка растрёпанных волос, в потёртой мантии, надетой поверх полосатого фартука. Это был мистер Скриббулус, потомственный торговец письменными принадлежностями, чья семья держала эту лавку уже не первое поколение.

— Доброе утро! — приветствовал он вошедших дребезжащим, но приятным голосом. — Новый ученик в Хогвартс, не иначе? Первый курс? Прошу, прошу! — Он тут же засуетился и, не дожидаясь ответа, выложил на прилавок аккуратный комплект, перевязанный бечёвкой: десяток простых гусиных перьев, две пузатые чернильницы с чёрными чернилами и добрый десяток свитков отличного пергамента. — Стандартный набор для первокурсника — лучший выбор для начала, юный господин. Два галеона и пять сиклей — и всё это ваше.

Мистер Фелдблом, бросив вопросительный взгляд на профессора и получив одобрительный кивок, отсчитал нужную сумму. Зедиус, принимая из рук старичка увесистую пачку, просиял.

— А это у вас, что за перо? — тихо спросила миссис Фелдблом, указывая на одинокое алое перо феникса, парившее под потолком.

Мистер Скриббулус проследил за её взглядом и улыбнулся.

— О, это, мадам, редчайшая вещь. Перо феникса, одно на сотню. Пишет без чернил и никогда не тускнеет. Но цена… — он покачал головой, — впрочем, вашему сыну для начала вполне хватит и стандартного набора.

Зедиус, сжимая в руках драгоценную покупку уже представлял, как выводит пером первые строки на девственно-чистом пергаменте.

— Теперь, — произнёс Корвус Грейвз, когда они вышли из магазина обратно на залитую солнцем улочку, — советую забрать готовую одежду и вернуться за перчатками для миссис Фелдблом. А оттуда — прямиком к Олливандеру. Палочка — последнее, но самое важное приобретение.

Семейство Фелдблом, нагруженное покупками, двинулось обратно к ателье «Мантии на все случаи жизни» мадам Малкин; профессор Грейвз следовал за ними по пятам, и его трость мерно постукивала по булыжникам Косого переулка. Вернувшись в магазинчик, где их уже ждали аккуратно упакованные пакеты, мистер Фелдблом расплатился с портнихой, отсчитав пригоршню галеонов за готовый набор мантий, жилетов, брюк и перчаток из драконьей кожи для Зедиуса. Следом миссис Фелдблом, чуть смущаясь, но сияя от радости, приобрела пару таких же перчаток для себя — для домашних дел, как она пояснила.

— Вот теперь, — произнёс Корвус Грейвз, когда мистер Фелдблом взвалил на себя очередной пакет, — самое время для самого важного. Лавка Олливандера ждёт вас.

Зедиус сглотнул. До этого момента он старался не думать о палочке — о той самой, что станет продолжением его собственной руки, проводником той силы, что однажды уже вырвалась из него помимо воли. Но теперь, когда они шагали по извилистой улочке туда, где ему предстояло встретиться с инструментом, который определит его судьбу, волнение сжало горло тёплой, щекотной рукой.

Лавка Олливандера стояла чуть поодаль от основной суеты Косого переулка — узкая, потёртая, словно вросшая в землю от старости. Это было последнее здание перед развилкой, и, глядя на него, Зедиус невольно замедлил шаг. Над дверью висела вывеска, написанная облупившимися золотыми буквами: «Олливандер: производители отличных волшебных палочек с 382 года до нашей эры».

Зедиус от увиденного даже остановился на месте, и моргнул неверя своим глазам, а Корвус Грейвз стоя рядом лишь ответил не немой вопрос.

— Некоторые семьи магов существуют очень давно и ведут семейный бизнес подобно роду Олливандер. Привыкайте вам предстоит многое узнать в частности о том, о чем вы даже не могли подумать ранее.

Мистер и миссис Фелдблом тоже внимательно все выслушали и сделали некоторые выводы.

После профессор Грейвз остановился у двери и коротко кивнул.

— Дальше вы пойдёте сами, — произнёс он, опираясь на трость. — Это особенный момент, и я не хочу мешать. Я подожду вас снаружи.

Миссис Фелдблом, всё ещё сжимавшая пакет с новыми перчатками, на мгновение задержала на Грейвзе благодарный взгляд, после чего решительно взялась за дверную ручку. Мистер Фелдблом, нагруженный покупками, пропустил жену и сына вперёд, и они втроём переступили порог.

Внутри царил пыльный полумрак. Единственным источником света служили несколько магических шаров, тускло мерцавших под потолком, и тонкая полоска солнечного света, пробивавшаяся сквозь грязное окно. Воздух был пропитан запахом старого дерева, лака и вековой пыли — той самой, что копится столетиями и которую не выметает ни одна метла. Вдоль стен, от пола до самого потолка, громоздились тысячи узких коробок — каждая с биркой, пожелтевшей от времени, и каждая хранила внутри себя единственную волшебную палочку. Эти коробки теснились друг к другу, точно книги в библиотеке безумца, и, казалось, сама комната дышала — медленно, глубоко, словно живое существо, пропитанное магией. В углу сиротливо стояло единственное, обитое вытертой тканью кресло.

— Доброе утро, — раздался тихий, мягкий голос откуда-то из глубины лавки, и из полумрака, ступая почти бесшумно, появился человек.

Это был мистер Олливандер — старый, сухонький, с копной седых, почти белых волос, обрамлявших его лицо. Его бледные, словно выцветшие глаза смотрели на вошедших из-под кустистых бровей, а тонкие пальцы, покрытые въевшейся древесной пылью, непрестанно двигались, словно перебирая невидимые нити. Он был одет в длинную, слегка потёртую мантию мышиного цвета, а на шее у него болталась измерительная лента с серебряными делениями.

— А, — произнёс он, переводя взгляд на Зедиуса, — новый ученик Хогвартса. Я ждал вас... — он прищурился, словно читая имя в невидимой книге, а потом подманил рукой чтобы к нему подошли по ближе — Да, да. Хорошо. Очень хорошо.

Зедиус, оробев, шагнул вперёд. Олливандер смерил его долгим, проницательным взглядом, от которого у мальчика по спине пробежал холодок.

— Здравствуйте, я Зедиус, Зедиус Фелдблом пришел приобрести у вас палочку, — представился немного неуверенным тоном Зедиус.

— А какой рукой вы пишете, юный Зедиус?

— Правой, — ответил он, и его голос дрогнул чуть громче, чем ему хотелось бы.

Олливандер кивнул и, выхватив из воздуха измерительную ленту, принялся за работу. Лента засновала вокруг Зедиуса с той же деловитой прытью, что и у мадам Малкин, но здесь она измеряла совсем иное: расстояние от плеча до кончиков пальцев, длину предплечья, окружность запястья, даже, казалось, расстояние между бровями. Олливандер же, не обращая на ленту никакого внимания, скрылся среди стеллажей, бормоча себе под нос: «Так, так... посмотрим... возможно, бук... или нет, лучше...», — и его длинные пальцы уже порхали по коробкам, снимая их с полок одну за другой.

Пока лента заканчивала измерения, старый мастер вернулся с целой охапкой коробок. Первую из них он открыл с лёгким, почти благоговейным поклоном и протянул Зедиусу.

— Попробуйте вот эту. Бук и сердечная жила дракона. Десять дюймов, довольно гибкая. Очень подходит для тех, кто ищет мудрости и защиты. Просто возьми ее в руку и слегка взмахни ею.

Зедиус послушно осторожно взял палочку в правую руку. На ощупь она была тёплой, гладкой, чуть шероховатой у основания, и ему на мгновение показалось, что он чувствует исходящую от неё едва уловимую вибрацию. Он робко взмахнул ею — и ничего не произошло. Палочка осталась инертной, словно обычная деревяшка.

— Нет-нет, — покачал головой Олливандер и, выхватив палочку из рук мальчика прежде, чем тот успел опомниться, заменил её другой. — Тогда попробуем вот эту: ольха и перо феникса. Одиннадцать с половиной дюймов. Хорошо подходит для заклинаний высшего порядка...

Но и эта палочка не отозвалась. Зедиус взмахнул ею, и на сей раз из кончика вырвался сноп искр, которые тут же погасли, а стоявшая на полке коробка подпрыгнула и с грохотом упала на пол. Миссис Фелдблом, стоявшая в стороне, ахнула и инстинктивно прижала руку к груди. Мистер Фелдблом, напротив, хмыкнул, наблюдая за процессом с тем же спокойным, оценивающим выражением, с каким когда-то следил за тренировками новобранцев.

— Ой, простите пожалуйста, — тут же произнесла миссис Фелдблом, заволновались из-за того что произошло.

— Не то, — пробормотал Олливандер, ничуть не обескураженный. — Не то... Но не волнуйтесь, юный господин, это совершенно нормально. Палочка выбирает волшебника, а не наоборот. Мы просто ещё не нашли ту, что ждёт именно вас.

Он снова скрылся среди стеллажей, и на этот раз его бормотание звучало дольше, задумчивее. Казалось, он перебирал в уме сотни вариантов, отбрасывая один за другим, пока, наконец не замер.

— Давай попробуем орех, двенадцать дюймов, с сердечной жилой дракона, — произнёс Олливандер и протянул Зедиусу очередную палочку.

Зедиус осторожно принял её и снова слегка взмахнул. В тот же миг по лавке пронёсся резкий порыв ветра, сдувший со стола всё, что там лежало: свитки пергамента взвились в воздух, а стопка бланков для заказов разлетелась по полу, точно стая испуганных птиц.

— А, нет, не то, — пробормотал старый волшебник, забирая палочку обратно. — Как странно...

После этого он ещё минут пять давал Зедиусу одну палочку за другой, и каждая из них медленно, но неумолимо превращала магазин в хаос. То ящики начинали сами собой открываться и хлопать, то листы пергамента взлетали к потолку и принимались кружить по комнате, словно осенние листья, то коробки с палочками с грохотом падали со своих мест. Один раз даже кресло — то самое, обитое вытертой тканью, — слегка подпрыгнуло и довольно громко опустилось обратно на пол, заставив миссис Фелдблом испуганно ахнуть и прижаться к плечу мужа. Пыль, поднятая всей этой кутерьмой, висела в воздухе, переливаясь в полосках солнечного света.

Зедиус опустил плечи. Его серо-голубые глаза потухли, а в груди разрасталось холодное, липкое чувство обречённости. Казалось, ни одна палочка не хотела иметь с ним дела.

«Без палочки меня наверняка не возьмут в Хогвартс...» — уныло пронеслось у него в голове, и он шмыгнул носом.

Мистер и миссис Фелдблом, заметив перемену в сыне, безмолвно переглянулись и одновременно положили ладони ему на плечи — тёплые, крепкие, успокаивающие.

— Всё будет хорошо, сынок, — негромко произнёс мистер Фелдблом.

— Обязательно найдётся, — добавила миссис Фелдблом, и её голос звучал так уверенно, как только может звучать материнский голос.

Олливандер в этот момент и сам выглядел растерянным. Такого у него не бывало уже давно — чтобы он столь долго не мог найти нужную палочку для мага. Он стоял в сторонке, теребя пальцами свою измерительную ленту, и что-то бубнил себе под нос, явно размышляя, что мог бы упустить из виду. Затем он внимательно, почти пронзительно посмотрел на Зедиуса, словно стараясь что-то в нём разглядеть, чего не замечал раньше.

— Изабелла, дорогая, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — принеси, пожалуйста, мой сундучок из комнаты.

На мгновение в лавке повисла тишина. Затем из недр магазина донёсся голос — девичий, спокойный, с вопросительной интонацией:

— ...Тот самый?

— Да, тот самый, — подтвердил Олливандер.

Через несколько секунд из-за стеллажей появилась девушка. Ей было около шестнадцати лет; бледные каштановые, чуть волнистые волосы до плеч обрамляли лицо с тонкими, почти аристократическими чертами. Серо-зелёные глаза её быстро оглядели царящий в лавке беспорядок и того, из-за кого он начался, после чего она встретилась взглядом с прапрадедом. На ней была чёрная ученическая мантия, сидевшая на плечах с той непринуждённой элегантностью, какая бывает лишь у тех, кто носит её много лет.

— Хорошо, сейчас принесу, — ответила она и бесшумно скрылась в глубине магазина.

— Это моя праправнучка Изабелла Олливандер, — пояснил старый мастер, и в его голосе зазвучала нескрываемая гордость. — Учится на последнем курсе в Хогвартсе. Крайне талантливая девочка. Надеюсь, когда-нибудь она примет лавочку...

Он не договорил, но улыбка, тронувшая его тонкие губы, была красноречивее всяких слов. Зедиус переглянулся с родителями, и миссис Фелдблом чуть заметно улыбнулась — было видно, что теплота старого мастера к своей наследнице немного разрядила напряжённую атмосферу.

— ...А если и эта палочка не подойдёт, — вдруг тихо произнёс Зедиус, и голос его дрогнул, выдавая весь тот страх, что он так долго сдерживал, — это значит, что я не могу иметь свою палочку?

— Такого не может быть, — ответила вместо прапрадеда Изабелла. Она уже успела вернуться, неся в руках небольшой, но явно старый сундучок из тёмного, потрескавшегося от времени дерева. На боку сундучка виднелись выцветшие, но всё ещё различимые руны, а замо́к был из чистого серебра, тускло поблёскивавшего в полумраке лавки. — Нет такого мага, которого бы не выбрала палочка. Палочки живые, как любые другие существа, и у них есть свои предпочтения. А палочек у нас много, — добавила она, обводя рукой стеллажи, уходящие под потолок. — Так что такая обязательно найдётся, не волнуйся.

Голос у неё был спокойный, ровный и какой-то удивительно тёплый, а взгляд серо-зелёных глаз, обращённый к Зедиусу, выражал не жалость, а понимание — как у человека, который сам когда-то стоял на этом самом месте.

— Она права, мальчик, — произнёс Олливандер, принимая сундучок из рук правнучки. — Нет такой палочки и нет такого мага, что не встретили бы друг друга. Это лишь вопрос времени.

Он поставил сундучок на стол, смахнул с него невидимую пыль и откинул крышку. Внутри, на выцветшем алом бархате, покоилось всего несколько коробочек — не больше десятка, — но каждая из них, казалось, дышала собственной, древней магией. Старый мастер задумчиво провёл над ними ладонью, затем на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему-то слышному лишь ему одному, и извлёк одну-единственную коробочку. Открыл её, и на свет показалась палочка — тёмная, ровная слегка толстовата по сравнению с другими, с простой, но элегантной рукоятью.

— Попробуй эту, — произнёс он и протянул палочку Зедиусу. — Дуб, тридцать сантиметров. Сердцевина — перо гиппогрифа. Довольно редкое сочетание, надо сказать.

Зедиус протянул руку, взял палочку как десятки до этого и легонько взмахнул ее с замиранием сердца. Но ничего не произошло, ни буйного ветра, не падающих коробок, не подпрыгивающего кресло. Палочка молчала отчего Зедиус тяжело вздохнули собирался уже вернуть палочку обратно как по его пальцам сомкнувшиеся на рукояти, не пробежало тепло. Оно разлилось по его ладони, потекло вверх по руке, к плечу, к самому сердцу. Кончик палочки вспыхнул мягким, золотистым светом, и по тесной лавке пронёсся тёплый ветер — не разрушительный, как раньше, а ласковый, словно летний бриз.

— О! — просиял Олливандер, и его бледные глаза засветились тем особым, неподдельным восторгом и радостью, какой бывает лишь у истинного мастера, ставшего свидетелем редкого соединения. — Да, очень хорошо! Дуб и перо гиппогрифа. Замечательное сочетание!

Изабелла, стоявшая чуть поодаль, удовлетворённо улыбнулась и одобрительно кивнула — коротко, но весомо.

— Дуб символизирует стойкость и силу, а гиппогриф — существо благородное, гордое, но крайне преданное тем, кого оно избрало, — продолжил Олливандер, и его голос звучал почти как заклинание. — Ваша палочка будет верна вам, мистер. Но помните: гиппогриф не терпит фамильярности и требует уважения. То же относится и к вашей палочке… Если честно это одна из моих первых работ. Мне тогда как раз попалось перо одного особо прекрасного гиппогрифа и я решил сделать палочку на его основе. Что сказать, молод был. В итоге палочка оказалось очень привередливой и никак не хотела принимать магов в чьи руки она попадала. А вот тебя она приняла, значит ты чем то смог ей понравиться. Цени её мойюный волшебник и тогда ваша связь будет столь сильна, как и дуб.

Зедиус не мог вымолвить ни слова. Он стоял, всё ещё сжимая палочку в руке, и золотистое свечение медленно угасало на её кончике. На его лице наконец то засияла улыбка — робкая, но искренняя.

— Обязательно, и спасибо, — пообещал Зедиус в ответ, прижимая палочку к груди.

— Простите за причиненный у вас беспорядок, — произнесла миссис Фелдблом, извиняясь за причиненный вред.

— Не волнуйтесь, такое у нас бывает, здесь нет вашей вины, — ответила Изабелла Олливандер и, достав свою палочку стала ей показывать в воздухе начиная наводить порядок в лавке.

Коробочки с палочками стали прыгать обратно на свои места, а листья пергамента сами собрались в стопку на столе.

Семья Фелдблом пораженная происходящим смотрели заваренные зрелищем что развернулось перед ними в магазине.

— С вас семь галеонов, — буднично добавил Олливандер, также наблюдая за действиями своей праправнучки.

Мистер Фелдблом, вынырнув из оцепенения, отсчитал нужную сумму. Зедиус же, бережно уложив палочку в коробку, прижал её к груди и, уже собираясь выходить, вдруг обернулся.

— Спасибо, — сказал он, глядя на Вилли. — И вам тоже спасибо.

— Удачи, первокурсник, — ответила она с лёгкой улыбкой и чуть склонила голову, отчего её каштановые волосы скользнули по плечам. — Может, увидимся в Хогвартсе.

За порогом лавки, на залитой солнцем мостовой Косого переулка, их ждал профессор Грейвз. Он окинул взглядом сияющее лицо мальчика и понимающе кивнул.

— Поздравляю, мистер Фелдблом. Теперь вы вооружены. Остался последний штрих, и можно возвращаться домой. Если, конечно, у вас нет желания заглянуть к торговцу животными.

С этими словами он выразительно посмотрел на Зедиуса. Тот помнил, что студенты также могут иметь при себе одну сову, или одну кошку, или же одну жабу». Деньги у них ещё оставались, но теперь перед ними встал самый трудный выбор — какого именно питомца взять с собой в Хогвартс.

— Давайте сходим, — произнёс мистер Фелдблом, поправляя на руке пакет с книгами. — Мы с женой всё равно подумывали купить сову, чтобы можно было переписываться с сыном.

Он посмотрел на супругу. Миссис Фелдблом, державшая второй пакет с одеждой, согласно кивнула.

— Согласно. К тому же питомцы полагаются магам ведь не просто так, да? — обратилась она к профессору Грейвзу.

— Само собой, — ответил Корвус Грейвз. — Питомцы — это фамильяры, спутники мага. Забота о них учит юных магов ответственности, а также они, как правило, становятся друзьями.

— Вот и отлично! — подытожил мистер Фелдблом бодрым голосом. — Значит, как положено магу, Зедиусу нужен фамильяр, какого он захочет, а нам — сова.

Сам же Зедиус задумался: кого он хочет — кошку или сову. У них в семье никогда не было домашних питомцев, но не потому, что их не любили или у кого-то была аллергия. Нет. Дело было в другом, в принципе. Если берёшь животное в дом, то несёшь за него полную ответственность — и это не только кормление и уход, но и забота о том, чтобы оно могло жить полноценной жизнью. «Не делай ничего, чего не хочешь для себя» было негласным девизом дома Фелдблом. И поэтому в первую очередь Зедиус должен был осознать, что лишает животное его естественного круга обитания с себе подобными, прежде чем взять его. И теперь, когда настало время выбирать питомца, следовало серьёзно подумать о его будущем.

Зедиус уже знал: если родители решили взять сову в дом, то создадут для неё максимально удобные условия, на какие только будут способны. Это будет не только место для кормушки, но и прогулки с ней, игры — всё, чтобы та не была одинокой. Конечно, многое упрощало заявление профессора Грейвза о том, что питомцы из магазина «Волшебный зверинец», в особенности совы и кошки, гораздо смышлёнее своих обычных соплеменников. Но это всё равно не уменьшало ответственности.

— Сынок, ты уже решил, кого хочешь взять? — спросила миссис Фелдблом, подходя ближе и проводя ладонью по его волосам.

— Нет, — признался Зедиус и, посмотрев на мать, добавил: — Я хочу это понять в самом магазине, мам.

— Что ж, тогда идёмте, — произнёс профессор Грейвз. — Я провожу вас до зверинца, а после доставлю обратно домой.

Развернувшись, он зашагал вперёд, опираясь на свою неизменную трость. Семейство двинулось следом.

Магазин «Волшебный зверинец» располагался на южной стороне Косого переулка — тесная, стиснутая между соседними лавками витрина, за грязноватым стеклом которой копошились какие-то тени. Едва профессор отворил дверь, как изнутри на них обрушился оглушительный, многоголосый негромкий шум состоящий из: уханье сов, карканье ворон, пронзительный писк, шипение и какие-то булькающие звуки, издаваемые, казалось, целым хором диковинных созданий.

Внутри оказалось невероятно тесно. Каждый дюйм стен, от пола до самого потолка, был скрыт за клетками — маленькими и большими, медными и деревянными, — которые теснились друг к другу, точно соты в улье. В нос ударил густой, тяжёлый запах — смесь звериной шерсти, помёта, влажной земли и чего-то неуловимо пряного, вроде мускуса. В клетках, перемигиваясь и пересвистываясь, сидели создания всех мыслимых видов: здоровенные пурпурные жабы, влажно причмокивая, пировали дохлыми мясными мухами в стеклянном террариуме; гигантская черепаха с панцирем, усыпанным драгоценными камнями, поблёскивала у окна; вдоль стены выстроились клетки с кошками всех мыслимых расцветок — чёрными, белыми, рыжими, полосатыми и пятнистыми, — а рядом с ними верещала стая черноглазых воронов. В углу что-то пушистое и ярко-жёлтое мерно гудело. На прилавке стояла просторная клетка с гладкими чёрными крысами, которые, не обращая внимания на суету, прыгали друг через друга, используя свои длинные лысые хвосты как скакалки.

За прилавком стояла продавщица — ведьма в толстых чёрных очках, делавших её глаза неестественно большими. Она была немолода, с копной седеющих волос, стянутых в небрежный пучок, и в длинной, поношенной мантии, поверх которой был повязан кожаный фартук с множеством карманов. При появлении посетителей она оторвалась от миски с нарезанным мясом, которым кормила какую-то шипящую тварь в клетке за спиной, и окинула вошедших оценивающим взглядом.

— Добрый день! — произнесла она скрипучим, но не лишённым теплоты голосом. — Новый ученик Хогвартса? Первый курс? Выбираете фамильяра?

— Добрый день, — ответил за всех профессор Грейвз, останавливаясь у двери и давая семье возможность осмотреться. — Именно так. И, вероятно, не только ученик, но и родители присматривают себе почтовую сову.

Продавщица понимающе кивнула и вышла из-за прилавка, вытирая руки о фартук. Зедиус, всё ещё не в силах отвести взгляд от царящего вокруг бедлама, медленно двинулся вдоль клеток. Его серо-голубые глаза перебегали с одного животного на другое, и в груди боролись два чувства: восторг исследователя, впервые попавшего в пещеру с сокровищами, и тревожная ответственность за будущий выбор.

Внезапно на глаза ему попалась клетка с кошками. Те лежали вальяжно, вылизывались и смотрели на мир с тем особым, чуть высокомерным спокойствием и неким пониманием обстановки как и происходящего, что отличалось от обычного поведения свойственного лишь кошачьему племени. И среди них — в самом углу, за большой пушистой рыжей особью — его привлекла своим необычным видом чёрная кошка с блестящей длиной шерстью и яркими, синими, точно два сапфира, глазами. Она не спала и не вылизывалась, а просто лежала смотря куда то. Почувствовав взгляд Зедиуса на себе она повернула голову посмотрела прямо на Зедиуса — пристально, словно изучая его.

Что-то в этом взгляде показалось мальчику странным, он много раз видел кошек играл с ними, но никогда не ловил такого взгляда на себе.

“Это значит фамильяр? Они и правда отличаются от обычных животных,” — подумал он про себя.

— Интересуетесь кошками? — раздался рядом голос продавщицы. — Среди них есть отличные экземпляры. Вон та, чёрная, — она указала пальцем в тот самый угол, — удивительно умна. И исключительно предана тому, кого выберет. Но характер у неё... непростой. С начала лета у нас сидит, но пока никто ее еще не взял.

— А почему она... красивая и пушистая, но всё ещё здесь? — поинтересовался Зедиус, оторвавшись от созерцания чёрной кошки и переведя взгляд на продавщицу. В его серо-голубых глазах читалось искреннее недоумение.

— Всё просто, милый, — ответила та, поправив свои тяжёлые чёрные очки на переносице. — Совы куда популярнее кошачьих, ведь их можно использовать для почты. Магический питомец, который ещё и письма доставляет — что может быть удобнее? А кошки... кошки просто живут с нами. Не все ценят их независимый нрав.

С этими словами она обернулась и направилась к мистеру и миссис Фелдблом, которые тем временем прохаживались вдоль длинного ряда клеток с совами и филинами. Те ухали, вертели головами и хлопали круглыми глазами, а чета Фелдблом что-то негромко, но оживлённо обсуждала, указывая то на одну птицу, то на другую.

Зедиус ещё раз бросил взгляд на чёрную кошку. Та по-прежнему смотрела на него — спокойно, изучающе, с каким-то непонятным, почти человеческим пониманием в глубине синих, как вечернее небо, глаз.

Прекратив разглядывать кошку, Зедиус вернулся к родителям. Миссис Фелдблом как раз замолчала на полуслове, встретившись взглядом с мужем, и оба, казалось, пришли к согласию.

— Мы, наверное, возьмём вот этого филина, — произнесла она, указывая на просторную клетку.

Зедиус присмотрелся к указанной птице и невольно приподнял одну бровь. И было от чего: филин оказался на удивление крупным — размером не меньше взрослой кошки. Его густое, мягкое оперение было благородного серого цвета, испещрённое тонкими тёмными прожилками, а на круглой голове топорщились характерные перьевые «ушки»-кисточки, придававшие ему выражение вечной, чуть надменной задумчивости. Огромные жёлтые глаза, яркие и пронзительные, смотрели на мир с тем особым, исполненным достоинства спокойствием, какое бывает лишь у очень старых и очень мудрых существ. Птица выглядела галантно, почти церемонно, и практически не издавала звуков — лишь время от времени негромко, низко ухала, неторопливо обводя взглядом посетителей.

— Хороший выбор, — одобрила продавщица, подходя к клетке. — Самец, пять лет от роду. Он у нас тут самый тихий, но к нему все прислушиваются. Иногда требователен к себе, но всегда внимателен к окружению. И дружелюбный, хоть и не навязчивый.

Она открыла дверцу клетки. Филин неторопливо, с тем же невозмутимым достоинством вышел наружу и, склонив голову набок, ухнул — низко, мелодично, словно представляясь.

— Какой важный, — произнёс мистер Фелдблом, и в его голосе послышалась нотка искреннего восхищения. Он не спеша поднёс палец к клюву птицы, давая той возможность обнюхать его, и лишь затем осторожно, кончиками пальцев погладил по мягким серым перьям. Филин благосклонно прикрыл глаза.

— Я и забыла, что твой отец когда-то разводил птиц, — произнесла миссис Фелдблом, с тёплой улыбкой глядя на мужа.

— Я мало что уже помню, — признался мистер Фелдблом, оставляя филина в покое. — Придётся вспоминать.

Он обернулся к сыну.

— А ты что решил? Тоже возьмёшь филина или сову? Будем вместе заботиться о пернатой братии.

Зедиус, успевший за время пребывания в магазине осмотреть едва ли не всех животных — и филинов, и воронов, и сов, и кошек, — покачал головой.

— Я хочу взять не птицу, — сказал он и, помедлив, добавил: — Можно я возьму себе кошку?

Он уже всё для себя решил. Та чёрная, пушистая, с синими глазами, что смотрела на него так, будто понимала каждое его слово, зацепила его. Чем-то необъяснимым, но очень важным.

— Ты уверен, сынок? — мягко спросила миссис Фелдблом, кладя ладонь ему на плечо. — С птицей ты мог бы отправлять письма бесплатно...

— Да, я понимаю это, — ответил Зедиус, глядя на мать. — Но мне нравится вон та чёрная пушистая кошка.

Он указал на клетку в углу. Мистер и миссис Фелдблом переглянулись и подошли ближе. На них, не мигая, смотрел чёрный как уголь пушистый зверь с яркими синими глазами. Кошка лежала, поджав лапы, и её пушистый хвост едва заметно подрагивал, пока она переводила взгляд с одного человека на другого.

— Персидская, похоже, — произнёс мистер Фелдблом, наклоняясь и внимательно разглядывая животное. — Породистая.

— А глаза, какие синие, — добавила миссис Фелдблом, приседая рядом с клеткой.

Продавщица, подошедшая следом, задумчиво почесала подбородок.

— Самка, как вы верно заметили, персидской породы. Хотя я не уверена, чистокровная она или нет — документов на неё нет. Возраст — около года. Спокойная, тихая, понятливая... хотя порой витает в облаках. Давно у нас сидит. Почему-то никто не решается взять.

— Если хочешь её, — заметил мистер Фелдблом, глядя на сына, — тогда тебе придётся платить за почту.

— Ну, пять кнатов — это не так много, — тут же возразила миссис Фелдблом, наклонив голову в размышлении. — Мы можем дать ему деньги на карманные расходы на это дело и не только на год вперёд.

Она знала: её сын умеет обращаться с деньгами и, как правило, не тратит их на что попало.

— Хорошо, — кивнула она и посмотрела на Зедиуса. — Но помни: ты не должен бездумно покупать всё, что выглядит заманчиво, договорились?

— Я знаю, мама. Я буду внимательным, — ответил Зедиус, и его голос прозвучал так серьёзно, как только может звучать голос одиннадцатилетнего мальчика, которому доверили нечто очень важное.

— Ну, тогда мы берём эту кошку и филина, — озвучил решение семьи мистер Фелдблом. — Надеюсь, они не передерутся у нас.

— Такое, как правило, не происходит, — раздался спокойный голос профессора Грейвза, который до этого молча наблюдал за происходящим, изредка помогая пояснениями. — Фамильяры, даже разного вида, свободно уживаются вместе.

— Хорошо, — выдохнула миссис Фелдблом, выпрямляясь с решительным видом. — Всё в порядке. Мы готовы.

Продавщица одобрительно кивнула и направилась к прилавку, по пути ловко сняв с полки большую плетёную переноску, предназначенную для кошки.

— Итак, подведём итог, — произнесла она, мановением палочки ставя на прилавок прочную клетку филином, что уже был снова в ней и переноску, куда чёрная кошка перебралась, бесшумно ступая с таким видом, будто всю жизнь ждала этого момента. — Филин — одиннадцать галеонов. Кошка персидская — девять галеонов. Итого —ровно двадцать галеонов. Переноска для кошки прилагается в подарок, как и клетка для филина.

Зедиус невольно сглотнул, представив, сколько это выходит в фунтах. Но родители, казалось, не колебались ни секунды. Мистер Фелдблом полез в карман, выудил мешочек с оставшимися галеонами и принялся отсчитывать золотые монеты, аккуратно выкладывая их столбиками на прилавок.

— Пять... десять... пятнадцать... двадцать, — произнёс он, закончив подсчёт. — Всё верно.

Миссис Фелдблом, тем временем, взяла оставшиеся монеты и отделила десять и положила обратно в кошелек. После с мягкой, чуть грустной улыбкой — улыбкой матери, которая понимает, что её сын делает первый шаг во взрослую, самостоятельную жизнь — она протянула Зедиусу оставшихся монеты.

— Держи, сынок, — сказала она. — Пять галеонов. Это твои карманные расходы на весь учебный год. Потрать их с умом.

Зедиус сжал монеты в кулаке. Они были тяжёлыми, холодными и невероятно настоящими.

— Спасибо, мам, — тихо произнёс он, опуская галеоны в карман джинсов, где уже лежал его ключ от банка. — Я буду вести учёт. Честное слово.

— Вот и славно, — кивнул мистер Фелдблом и, взяв в одну руку клетку с филином, а в другую — пакет с книгами, повернулся к профессору Грейвзу. — Ну что ж, кажется, со списком мы управились. Можно возвращаться домой.

— Несомненно, — ответил Корвус Грейвз. — Прошу следовать за мной к машине. Через четверть часа окажетесь дома.

Зедиус же, прижимая к груди переноску с чёрной кошкой, в последний раз окинул взглядом галловый полумрак «Волшебного зверинца» — и вышел вслед за родителями на залитую солнцем мостовую Косого переулка.

— О нет... я совсем забыла. Нам же снова предстоит этот... кувырок в пространстве, — произнесла миссис Фелдблом, приложив ладонь ко лбу. Воспоминание о первом в её жизни магическом переносе было ещё слишком свежо.

— И то верно, — согласился мистер Фелдблом, поправляя на руке клетку с филином. — Со всем, что мы сегодня увидели, у меня как-то вылетело из головы, что нас ждёт впечатлительный путь обратно.

— На этот раз вы знаете, чего ожидать, — произнёс Корвус Грейвз, шагая впереди и постукивая тростью по булыжникам. — И будет чуточку полегче.

— С этим не поспоришь, — хмыкнул мистер Фелдблом.

Миссис Фелдблом лишь вздохнула, но, собравшись с духом, продолжила идти, прижимая к себе пакеты с одеждой.

Пока семейство Фелдблом, ведомое профессором из Хогвартса, покидало Косой переулок, направляясь к пабу «Дырявый котёл», народу на улице заметно прибавилось. Чаще всего это были подростки, спешившие в сторону ателье мадам Малкин, которое они сегодня посетили. Видимо, чета Фелдблом приехала, куда раньше других студентов и успела купить всё необходимое до того, как стали прибывать те, кому требовалось докупить то, чего раньше в списке не было — вроде жилетов и брюк.

Бросив последний взгляд на залитый солнцем Косой переулок, где ещё осталось столько непознанного и манящего, Зедиус перешагнул кирпичную арку. Через мгновение она снова стала глухой стеной, а он уже стоял в мрачноватом внутреннем дворике позади «Дырявого котла». Мистер Фелдблом, протиснулся следом с клеткой в одной руке и пакетами в другой. Миссис Фелдблом и профессор замыкали процессию.

Пройдя сквозь тёмный, пропахший элем зал паба и кивнув на прощание бармену Тому, они вышли на залитую полуденным солнцем Чаринг-Кросс-роуд. Там, у обочины, их мирно поджидал всё тот же старенький «Фольксваген-жук». Сложив почти все вещи в багажник — тот, к чести его, вместил куда больше, чем можно было ожидать, — они снова расселись по местам. На этот раз Зедиус держал на коленях переноску со своей чёрной кошкой, а мистер Фелдблом — клетку с филином.

— Что же, все готовы, — произнёс профессор Грейвз, поворачивая ключ в замке зажигания. Двигатель мягко заурчал, машина тронулась и влилась в поток. — Мы отправляемся.

Вернулись они на Нортвуд-авеню, где стоял их дом, тем же путём. Сперва Грейвз заехал в тесный, скрытый от глаз переулок — тот самый, с наложенными Министерством магии чарами отвода глаз, — и, нажав кнопку на руле, произнёс адрес лесной зоны отдыха. Мир за окнами закружился, смазался в вихрь красок и звуков, и желудок Зедиуса снова совершил короткое путешествие словно отдельно от тела. А затем всё так же внезапно стихло, и «Фольксваген» уже катил по просёлочной дороге, ведущей к Уокингу.

Стремительное кульбитное перемещение животные перенесли стоически, хотя и нервно. Филин недовольно ухал, когда всё прекратилось, несколько раз тревожно повернул голову — так, что она оказалась почти под неестественным углом, — и подвигал крыльями, расправляя серые перья. Кошка же как лежала в переноске, так и осталась лежать, свернувшись чёрным пушистым клубком, лишь несколько раз жалобно промяукала, когда машина оказалась в лесу. Зедиус осторожно просунул пальцы через прутья переноски и нежно успокаивающе погладил её.

Через десять минут езды «Фольксваген» остановился у тротуара напротив дома номер сорок девять. Всё тот же аккуратный палисадник, всё та же темно-коричневая дверь, всё те же клумбы с цветами — и всё же всё это казалось теперь чуточку иным, словно дом немного отдалился от остального мира, обретя собственную тайну.

— Вот и всё на сегодня, — произнёс профессор Грейвз и опираясь на трость. Семейство Фелдблом стояло на тротуаре перед ним, нагруженное пакетами, клеткой и переноской.

— Вы хорошо держались для тех, кто впервые встретил мир магии воочию. Теперь всё, что вам остаётся — подготовиться к отправке мистера Зедиуса в Хогвартс. Поезд «Хогвартс-Экспресс» отправляется первого сентября ровно в одиннадцать утра с платформы девять и три четверти с лондонского вокзала Кингс-Кросс. Проход — кирпичная арка между девятой и десятой платформами. Поэтому просьба: не опаздывайте. Он не будет ждать ни секунды.

С этими словами Грейвз достал из внутреннего кармана пальто небольшой конверт и протянул его Зедиусу. Мальчик поставил переноску на землю, принял конверт и, открыв его, извлёк на свет крупный билет из плотной желтоватой бумаги с золотым тиснением. На лицевой стороне изящным писарским почерком были выведены всё те же изумрудно-зелёные строки:

«Лондон, вокзал Кингс-Кросс, платформа 9¾, отправление в 11:00».

Мистер и миссис Фелдблом тоже заглянули в билет, и какое-то мгновение все трое молча смотрели на него, словно это был не просто кусок бумаги, а ключ к чему-то невероятно важному.

— Ах да, — продолжил Корвус Грейвз, и его голос приобрёл ту особую, назидательную интонацию, какую Зедиус уже слышал в субботу, — мистер Фелдблом, не используйте магию палочкой до того, как окажетесь в мире магии. И даже не пробуйте — хоть у вас будут гореть руки. Законы магии особенно строги для тех, кто не достиг несовершеннолетия. В противном случае вас лишат палочки и могут даже изгнать из магического мира. Помните об этом.

Зедиус сглотнул и молча кивнул, крепче сжимая коробку с палочкой, которую держал под мышкой.

— А вот подготовиться к урокам стоит, — добавил Грейвз уже чуть мягче. — Я очень строг к ученикам на занятиях по Защите от Тёмных Искусств. Я не требую вызубрить весь учебник наизусть до начала занятий, но прошу прочесть хотя бы несколько глав. Впрочем... что-то мне подсказывает, что на них вы не остановитесь.

— О, тут вы правы, профессор Грейвз, — со вздохом, но нежно улыбаясь, произнесла миссис Фелдблом. — Он так любит читать, что порой его приходится от книг отрывать.

— Понимаю, — в уголках губ Грейвза на мгновение промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Что же, хорошего вам дня и оставшегося времени. Мне пора ехать по своим делам: есть ещё ученики, о которых я должен побеспокоиться.

Он слегка поклонился — всё тем же лёгким, старомодным поклоном.

— До свидания, — произнёс Зедиус, убирая билет обратно в конверт, а конверт — в карман джинсов.

— Спасибо вам за всё, — поблагодарила миссис Фелдблом, и её голос прозвучал так искренне.

Мистер Фелдблом шагнул вперёд и крепко, по-мужски пожал Грейвзу руку — коротко, но весомо, как пожимают руки тем, кого уважают.

После этого Корвус Грейвз сел в свой «Фольксваген», завёл двигатель и не спеша укатил прочь по Нортвуд-авеню, оставив после себя лишь лёгкое облачко выхлопных газов.

— Ну что, идём в дом, — произнёс мистер Фелдблом, поднимая с тротуара клетку с филином. — Нам нужно распаковать твои вещи, подготовить сумки и собрать всё необходимое. Но самое главное... — он покосился на филина, а потом на переноску в руках у сына, — дать имена нашим новым членам семьи.

— И то верно, — согласилась миссис Фелдблом, устало, но счастливо улыбаясь. — Купить-то купили, но имена им ещё не дали. Да и отдохнуть охота от всего увиденного... переварить это всё.

Зедиусу и самому не терпелось. Его распирало от желания поскорее изучить покупки, открыть учебники, вдохнуть запах свежего пергамента, ощутить на ладони тяжесть волшебной палочки. А главное — познакомиться со своим фамильяром, выпустить чёрную кошку из переноски и понять, что же такое она — та, что станет его спутницей на долгом и загадочном пути.

Поэтому он коротко кивнул в ответ, и они все вместе — мистер Фелдблом с филином, миссис Фелдблом с пакетами и Зедиус с переноской — направились к знакомой темно-коричневой двери.

Едва они переступили порог, как Зедиус поставив переноску на пол и отворив дверцу, он смотрел, как чёрная кошка медленно, с царственной грацией выходит на свет. Она повела носом, оглядела прихожую, задержала взгляд синих глаз на мальчике — а потом вдруг громко, раскатисто заурчала и ему показалось, что она была довольна.

Глава — 4. Отбытие.

Сразу же после возвращения из Косого переулка семья Фелдблом, бережно отложив покупки на диван в гостиной, занялась тем, что стало почти ритуалом: придумыванием имён для питомцев. Но прежде они немного отдохнули и попили чаю — того самого, из расписанного анютиными глазками фарфорового чайника, что миссис Фелдблом доставала лишь по особым случаям, а сегодняшний день, безусловно, был особым.

— Надо бы назвать наших новых жильцов, — произнёс мистер Фелдблом, отставляя чашку. — А то живут у нас уже целый час, а всё безымянные.

Зедиус сидел на корточках перед креслом, где свернулась чёрным пушистым клубком его кошка. Она тихо мурчала, и её синие глаза, полуприкрытые, смотрели на мальчика с выражением полного, абсолютного доверия.

— Я хочу назвать её Нуарой, — произнёс Зедиус, проведя ладонью по блестящей чёрной шёрстке. — В честь её окраса. Она чёрная, длинношёрстная, ухоженная... Нуара, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

— По-французски «чёрная», — понимающе кивнула миссис Фелдблом. — Красиво.

Кошка, услышав своё новое имя, подняла голову и посмотрела на Зедиуса долгим, оценивающим взглядом, а затем медленно, с кошачьей грацией, моргнула — и снова уронила голову на лапы. Казалось, она спокойно приняла имя и не находила в нём ничего предосудительного. Уже через четверть часа она мирно дремала в кресле, совершенно не обращая внимания ни на филина, ни на что-либо ещё.

— Ну, раз с кошкой разобрались, давайте окрестим и нашего пернатого джентльмена, — произнёс мистер Фелдблом, подходя к клетке, где на верхней перекладине восседал филин. Тот, заметив приближение хозяина, склонил голову набок и издал низкое, мелодичное уханье.

— Смотрю я на его манеры... — мистер Фелдблом почесал подбородок. — Никакой суеты, всё с достоинством, осанка — будто лорд на приёме у королевы. Предлагаю назвать Себастином.

— Себастин? — переспросила миссис Фелдблом. — Хорошо звучит. Благородно.

— Мне нравится, пап, — поддержал Зедиус. — Ему подходит.

Филин, словно поняв, что речь идёт о нём, расправил крылья, пару раз ими хлопнул и ухнул громче прежнего — не то, утверждая своё новое имя, не то, высказывая одобрение.

— Принято единогласно, — улыбнулся мистер Фелдблом и отворил дверцу клетки. — Ну, Себастин, давай знакомиться с домом.

Филин, получив свободу, выбрался из клетки с той же неторопливой, церемонной грацией, с какой передвигался всё это время. Он прошёлся по всему дому, словно дворецкий или какой-то аристократ, впервые осматривающий свои новые владения: заглянул в гостиную, на кухню, в ванную, даже в прихожую, и в каждую комнату совал голову, внимательно оглядывая обстановку, точно запоминал расположение мебели. Затем, совершив обход, вернулся обратно и устроился у стены на трюмо рядом с коридором — том самом, откуда просматривались разом и кухня, и гостиная, и прихожая, и лестница. Идеальное место для того, кто хотел быть в курсе всего происходящего в доме.

— Смотри-ка, — хмыкнул мистер Фелдблом, — нашёл себе командный пункт.

— Похоже, он хочет знать, кто, где и чем занимается, — заметила миссис Фелдблом, и в её серых глазах мелькнуло беспокойство. — Но, Джонс, он же столкнёт всё с трюмо, и мои духи, и флакончики...

— Не волнуйся, — заверил её мистер Фелдблом. — Я сооружу ему насест с полочкой для клетки. Будет сидеть на своём законном месте и никому не мешать.

С этими словами он придвинул к стене стул, поставил на него клетку и, обращаясь к филину, сказал:

— Себастин, давай пока сюда. Это временно, потом я сделаю место получше.

Филин, быстро осознав, что хозяева не хотят, чтобы тот сидел на полке с зеркалом, тут же без возражений перебрался на верхнюю решётку клетки и издал уханье, выражавшее, по всей видимости, полное удовлетворение. Миссис Фелдблом с облегчением выдохнула — ей не придётся отвоёвывать трюмо у филина и рисковать содержимым полочки.

— Я потом сделаю всё как надо, — пообещал мистер Фелдблом. — Чтобы и ему удобно, и нам красиво.

— Хорошо, — согласилась миссис Фелдблом, доверяя мужу. Она знала: он человек творческий и знающий о её вкусах, а потому не сделает абы как на скорую руку.

Когда с питомцами разобрались, дело дошло до книг. Они все втроём сели в гостиной — мистер Фелдблом аккуратно выложил на журнальный столик всю стопку фолиантов, — и они принялись не спеша их разглядывать. Вчитываться особо не стали, лишь мельком посмотрели содержимое книг, о чём говорится в каждой. Однако после миссис и мистер Фелдблом изъявили желание ознакомиться с книгой по истории и «Фантастическими тварями» поподробнее. Эти книги не были связаны с магией напрямую, но зато могли помочь составить картину о состоянии магического мира.

— «История магии» Батильды Бэгшот, — прочла миссис Фелдблом название на обложке и открыла наугад. — «Гоблинские восстания семнадцатого века...» О боже, у них и войны свои, и политика...

— А вот это я читать точно буду, — произнёс мистер Фелдблом, беря в руки «Фантастические твари». — Драконов на улицах, говорите, нет? А тут они все описаны — и драконы, и кентавры, и даже какие-то фестралы... Посмотрим, что за зверинец тут такой описан.

Но прежде чем погрузиться в изучение книг, миссис Фелдблом решила проверить, всё ли у них готово для долгосрочного проживания сына вдали от дома. Из кладовой был извлечён большой чемодан на колёсиках — тот самый, что когда-то использовали для семейных поездок к морю, а теперь ему предстояло отправиться в Шотландию. Миссис Фелдблом с супругом и сыном собрала запас принадлежностей для ванны, проверила одежду сына на все сезоны — от лёгких летних рубашек до тёплого зимнего плаща, купленного у мадам Малкин, — и лишь когда удостоверилась, что всё в порядке и покупать ничего дополнительно не надо, смогла наконец расслабиться и опуститься в кресло.

— Кажется, теперь всё, — произнесла она, поправляя выбившуюся из хвоста рыжую прядь.

Зедиус же, не в силах больше сдерживать нетерпение, решил примерить на себя школьную форму. И вот — спустя несколько минут — он спустился по лестнице, и у его родителей захватило дух. На нём была чёрная мантия, скреплённая у горла простой серебряной пряжкой, остроконечная шляпа сидела на рыжих волосах чуть набекрень, а в правой руке он сжимал свою дубовую палочку. Выглядел он до того непривычно и в то же время до того естественно, что миссис Фелдблом прижала ладонь ко рту, а мистер Фелдблом — человек куда менее сентиментальный — широко улыбнулся.

— Ну-ка стой, не шевелись, — сказал он и, достав смартфон, быстро сделал снимок. — Запомним этот момент. В нынешнее время японского косплея никто не обратит особого внимания на человека в мантии... пока конечно тот не начнёт выращивать лес посреди улицы.

Зедиус невольно покраснел, вспомнив тот самый случай с клёном, но улыбка, которую он прятал, всё равно пробилась наружу.

К вечеру переноска Нуары стояла уже в спальне Зедиуса, а в туалете её дожидался новенький кошачий лоток. На кухне расположились две чашки — одна для кошки, другая для филина.

Мистер Фелдблом же, верный своему слову, вместе с сыном отправился днем в гараж, где у него хранилась всякая всячина. Там они выбрали крепкую, высохшую древесину — достаточно толстую, чтобы выдержать вес крупного филина, — и принялись за работу. Сначала обрезали всё лишние ветки: Зедиус держал деревне, пока отец орудовал пилой. Потом оставили лишь несколько крепких боковых побегов — не мешающихся, но таких, на которых Себастин мог бы сидеть вольготно. Пристроили ствол к центру старой тумбочки, добавили полку для клетки на уровне головы. Всё ошкурили, покрыли тонким слоем быстросохнущего лака, придав светлому дереву приятный, тёплый оттенок, и оставили проветриваться до вечера.

Когда всё высохло, они установили насест на место — туда, где прежде стоял стул у трюмо, — и поставили клетку. Миссис Фелдблом, оценив работу мужа и сына, принесла несколько горшков с растениями и аккуратно повесила их на оставленные для того ветки.

— Себастин, — произнесла она, обращаясь к филину и указывая на горшки, — это не трогать. Понял?

Филин ухнул, склонив голову набок, — в этом уханье слышалось безоговорочное согласие. А затем, осмотрев своё новое местечко, он вспорхнул на насест, устроился там, расправил крылья и замер в позе, исполненной такого царственного величия, что мистер Фелдблом, глядя на него, лишь довольно хмыкнул:

— Кажется, мы угодили.

Так, за хлопотами и приготовлениями, пролетел первый вечер новой жизни семьи Фелдблом — жизни, в которой отныне были магия, волшебные палочки, мантии, филин и чёрная персидская кошка.

На следующий день после завтрака Зедиус практически сразу остался дома один. Ну, почти. Когда мистер и миссис Фелдблом ушли на работу — мистер Фелдблом в свой массажный салон в Лондоне, а миссис Фелдблом в кабинет в Уокинге, — компанию ему составили лишь Нуара да Себастин.

Филин расхаживал по гостиной с важным видом: то взбирался на подоконник и застывал там, словно статуя, вглядываясь в происходящее за пределами окна, то перелетал на свой насест, то вновь спускался на пол и прохаживался между мебелью, точно дворецкий, проверяющий, всё ли в порядке. Нуара же чаще всего проводила время дня, дремля в кресле — свернувшись чёрным пушистым клубком, она лишь изредка приоткрывала синие глаза, когда Зедиус проходил мимо, и снова погружалась в дрёму. А вот ночью, когда дом затихал, она неизменно укладывалась на кровать рядом с ним.

Вот и сейчас Зедиус устроился на диване, поджав под себя ноги. Нуара заняла своё излюбленное кресло неподалёку, а Себастин, издав короткое уханье, взгромоздился на подоконник и принялся наблюдать за редкими прохожими. Мальчик открыл «Теорию магии» Адальберта Ваффлинга — довольно увесистый том в тёмно-синем переплёте с серебряным тиснением, — и положил на журнальный столик перед собой лист пергамента, чернильницу и перо. То самое, зелёное, подаренное дедушкой и бабушкой на день рождения.

Зедиус знал: запоминаешь лучше, когда ты не только читаешь, но и записываешь, а потом просматриваешь то, что записал. Он всегда так делал, когда до недавнего времени ходил в обычную школу. То, что однажды объяснила ему мать — психолог по профессии и по призванию, — стало его принципом в обучении. Читать, записывать, обдумывать — и лишь потом двигаться дальше.

Он обмакнул перо в чернильницу и вывел на пергаменте первую строку:

«Теория магии — Адальберт Ваффлинг. Глава 1. О природе магии».

До первого сентября оставалось меньше двух недель, а прочесть ему надо было много. К тому же Зедиус сам хотел как можно быстрее разгадать секреты магии, чтобы вскоре начать её творить — ну, или хотя бы пробовать. Конечно, он помнил о строгом наставлении профессора Грейвза: не использовать магию палочкой до того, как он окажется в школе. Поэтому его дубовая палочка так и лежала внутри своей коробочки на письменном столе, а сам он ограничивался лишь изучением теории.

Создав себе рабочее место в гостиной, Зедиус приступил грызть магический гранит. Он сознательно отвёл по книге на каждый день. Сегодняшний день он решил посвятить «Теории магии», завтра уже хотел заняться «Стандартной книгой заклинаний», послезавтра — «Пособием по трансфигурации», и так далее. «Фантастические твари и где они обитают» читать вызвалась миссис Фелдблом вечерами — как для сына, так и для собственного удовольствия.

Страницы зашуршали одна за другой. Зедиус читал внимательно, время от времени останавливаясь, чтобы записать важное:

«Магия — это энергия, присутствующая в теле волшебника с рождения. Она проявляется спонтанно в детстве, но для осознанного использования требует обучения, дисциплины и точного произнесения заклинаний».

«Волшебная палочка служит проводником магической энергии. Без неё маг способен лишь на неконтролируемые выбросы».

«Существует семь основных разделов магии, изучаемых в Хогвартсе: заклинания, трансфигурация, зельеварение, защита от Тёмных искусств, травология, астрономия и история магии. Каждый из них требует особого подхода и определённого склада ума».

Зедиус поднял голову и задумался. Трансфигурация — превращение одного предмета в другой. Это звучало невероятно сложно. Зельеварение напоминало химию, которую он ещё не изучал, но о которой много слышал. А Защита от Тёмных искусств — предмет профессора Грейвза — казалась особенно важной. «Тёмные искусства... — подумал Зедиус. — Разумно если, есть и тёмная магия. Интересно, чем она отличается от... обычной?»

Он потянулся было к «Тёмным силам: руководство по самозащите», но остановил себя. «Нет. Сначала теория. Потом заклинания. И только потом — защита. По порядку».

Нуара, всё это время дремавшая в кресле, вдруг подняла голову и посмотрела на Зедиуса долгим, изучающим взглядом своих ярких синих глаз. Затем, словно убедившись, что её хозяин занят чем-то правильным, она снова свернулась клубком и замурчала.

Себастин на подоконнике повернул голову на сто восемьдесят градусов — смотреть на эту его привычку Зедиус всё ещё не привык, — и не громко ухнул.

Тишина в доме нарушалась лишь шорохом страниц, скрипом пера, мурлыканьем Нуары и редким уханьем Себастина. А за окном, залитый августовским солнцем, тихо проходил день.

Когда наступил ранний вечер и Зедиусу стало казаться, что его голова потяжелела на пару лишних килограммов от избытка информации, почерпнутой за долгие часы чтения, домой вернулись родители. Первой вошла миссис Фелдблом — дверь хлопнула, и по прихожей разнёсся знакомый, уютный стук её каблуков. Повесив лёгкий плащ на вешалку, она заглянула в гостиную и сразу поняла: её сын провёл здесь изрядное количество времени. Журнальный столик, обычно девственно чистый, теперь был завален. Несколько листов пергамента, исписанных ещё неумелым, старательным почерком — перо, в отличие от шариковой ручки, слушалось куда хуже, и Зедиусу, по сути, пришлось переучиваться, чтобы выводить буквы ровно и без клякс. Рядом с пергаментами лежала раскрытая «Теория магии» Адальберта Ваффлинга — тяжёлый том в тёмно-синем переплёте, заложенный полоской картона.

Самого же Зедиуса в гостиной не оказалось. Миссис Фелдблом нашла его на кухне: он стоял у стола, расставляя тарелки и раскладывая фрукты, готовясь к приходу родителей.

— Добрый вечер, — произнесла она, прислонившись плечом к дверному косяку и с мягкой улыбкой глядя на сына. — Вижу, ты весь день просидел за книгой. Ты хоть давал своим глазам отдохнуть?

— Привет, мам! — Зедиус обернулся и, отложив яблоко, потёр переносицу — привычный жест, выдававший усталость. — Да, я помню, что ты мне говорила. Я делал зарядку для глаз. А потом ещё немного поиграл с Себастином и Нуарой. Хотя она не особо хотела — всё дремала да смотрела в окно и ходила по дому.

— Надеюсь, у тебя хоть голова не болит, — заметила миссис Фелдблом, подходя ближе и кладя ладонь ему на лоб — скорее по привычке, чем по необходимости. — Многое смог узнать?

Зедиус кивнул и, пока наливал чай, принялся рассказывать о прочитанном сегодня. О природе магии, о том, что она проявляется у волшебников с рождения. О том, что палочка — лишь проводник, а сама сила идёт изнутри. О том, что тёмные искусства не просто «злая магия», а целая область знаний, защиту от которой, изучают в школе.

Миссис Фелдблом слушала внимательно, изредка кивая, а когда он закончил, потрепала его по рыжим волосам и улыбнулась:

— Да, ты всё такой же любитель читать. — Она поставила пустую кружку на стол и добавила: — Когда папа вернётся, давай отдохнём все вместе и поедим на заднем дворике. Думаю, Себастину и Нуаре не терпится побывать на свежем воздухе.

Зедиус кивнул в знак согласия. Ужин на свежем воздухе с родителями в последние дни перед отъездом не казался ему плохой идеей. Напротив — это могло стать хорошим воспоминанием, которое он унесёт с собой, когда сядет в поезд.

Миссис Фелдблом ушла переодеваться, а через несколько минут хлопнула входная дверь, и в прихожей раздался бодрый голос мистера Фелдблома. Себастин, восседавший на своём насесте у трюмо, приветственно ухнул — низко и мелодично, — а затем принялся чистить перья, деловито перебирая их клювом.

— Ну, как у вас тут дела? — спросил мистер Фелдблом, погладив филина по серой голове и заглядывая в гостиную.

Миссис Фелдблом, уже переодевшись в лёгкое домашнее платье, рассказала о работе с клиентами. Зедиус поделился новостями из мира магической теории и как провёл день с питомцами. А мистер Фелдблом, в свою очередь, поведал о дне в салоне и новостях что слышал за рабочий день.

— Отличная идея поужинать на веранде, — согласился он с предложением супруги, когда все собрались в гостиной. — Сегодня хорошая погода — ни дождя, ни холода. Я сейчас переоденусь.

Пока его отец рассказывал Зедиус тем временем успешно накрыл на веранде стол. Веранда, выходившая в небольшой, но уютный задний дворик, где миссис Фелдблом когда-то посадила цветущие кусты роз и даже несколько небольших саженцев вишни и яблони, была идеальным местом для семейного ужина. Лёгкий августовский ветерок колыхал листья вьюнка, обвивавшего перила, а в воздухе стоял запах вечерней травы и роз.

Когда все собрались, Зедиус отворил заднюю входную дверь, Нуары царственно ступая, вышла наружу из дома. Она не бросилась бежать, не стала метаться — лишь повела носом, вдыхая запахи сада, прошлась по веранде, тщательно обнюхивая каждый угол, и, удовлетворившись осмотром, устроилась на свободном стуле, поджав под себя лапы.

Себастин же, получив свободу, так же вышел на улицу и прошёлся по веранде с видом дворецкого, проверяющего территорию. Затем он повернул голову к мистеру Фелдблому и несколько раз ухнул.

— Ну что, хочешь полетать? — улыбнулся мистер Фелдблом. — Давай, только недалеко.

Филин, казалось, только того и ждал. Он взмахнул широкими серыми крыльями и взмыл в воздух, беззвучно и грациозно. Круги, которые он нарезал над домом, были широкими и плавными — Себастин явно наслаждался полётом, и семейство Фелдблом то и дело поднимало головы, провожая его взглядами.

После ужина они все вместе убрали со стола и вернулись в гостиную. Миссис Фелдблом, как и обещала, взяла с «Фантастические твари и где они обитают» которую принес ее сын и устроилась на диване. Зедиус сел рядом, поджав ноги, мистер Фелдблом — по другую сторону от супруги.

Нуара привычно свернулась клубком на кресле рядом, а Себастиан, вернувшийся с прогулки, сидел на своём насесте, но внимательно слушал.

— «Дракон — одно из самых опасных и самых известных магических существ», — начала читать миссис Фелдблом. — «Существует несколько пород драконов, и все они обладают огненным дыханием...»

— Ну вот, — пробормотал мистер Фелдблом. — А ты боялась, что они бродят по Косому переулку, как собаки.

— Я не боялась, — с достоинством ответила миссис Фелдблом, — я была предусмотрительна.

— Боже, тут даже написано, что в Великобритании их держат в заповедниках, — продолжила читать миссис Фелдблом, заглядывая в книгу. — В Румынии, например, есть целый заповедник для драконов...

Так, страница за страницей, они разбирали фантастических тварей. Миссис Фелдблом читала вслух, время от времени прерываясь, чтобы поделиться своими мыслями или обсудить внешний вид существа и его способности. Гиппогрифы — гордые и опасные, но верные. Фениксы — способные возрождаться из пепла. Акромантулы — огромные пауки, говорящие на человеческом языке (при одном упоминании о них миссис Фелдблом поёжилась и перевернула страницу). Нюхлеры — вороватые зверьки, обожающие блестящие вещи...

— Ну, если увижу такого, — заметил мистер Фелдблом, — запру свой бумажник в сейф.

Вот так, не хитро и спокойно, прошёл этот день. Потом ещё один, а за ним и следующий. Семья Фелдблом собиралась вся вместе вечером на веранде: каждый делился своими успехами, они вместе отдыхали, ужинали, пили чай, давали питомцам погулять и играли с ними. А потом, возвращаясь в гостиную, изучали фантастических тварей — одну главу за другой.

Зедиус, сидя между родителями и слушая голос матери, читавшей о мире, частью которого он скоро станет, чувствовал, как в груди разливается тепло. Эти вечера навсегда останутся с ним — тихие, уютные, полные любви и волшебства, которое ещё даже не началось, но уже было где-то совсем рядом.

И вот наступил тот самый день — первое сентября. Солнце, как обычно, заглянуло в мансардное окно спальни Зедиуса. Его лучи, ещё по-утреннему бледные и робкие, просочились сквозь стекло и заскользили по комнате, выхватывая предметы из тьмы: письменный стол с компьютером и книжную полку с сувенирами и большой, укомплектованный чемодан на колёсиках, что стоял у стены. Рядом с ним, на полу, ждал своего часа набитый рюкзак и кошачья переноска.

Зедиус проснулся быстро, без обычной утренней вялости, и, сев в кровати, осмотрелся. Сердце его колотилось чуть быстрее обычного. Нуара, по своему обыкновению только что дремавшая сбоку от него, свернувшись чёрным пушистым клубком, широко зевнула и потянулась — сперва выгнула спину, потом выпустила когти и снова их втянула.

— Доброе утро, — прошептал Зедиус, погладив кошку по голове. Она ответила тихим мурлыканьем, и её синие глаза на мгновение встретились с его глазами.

Он слез с кровати и застыл, глядя на чемодан. В нём и в рюкзаке было сложено всё, что нужно на целый год: зубная щётка и паста, аккуратно свёрнутая одежда на все сезоны, учебники в тяжёлых переплётах, перья, чернильницы, свитки пергамента, оловянный котёл стандартного размера номер два, латунные весы, телескоп... Даже коробочка с дубовой палочкой уже лежала в специально отведённом для неё в боковом кармане рюкзака. Всё было готово.

Быстро одевшись — в простую футболку и джинсы, — Зедиус никак не мог избавиться от сложного чувства, что снова поселилось в нём. Сегодня он покидал родной дом на долгое время. С одной стороны, ему не хотелось этого делать. Здесь было всё, что ему нужно: комфорт, уют, любящие родители, знакомые книги и кресло, в котором он прочёл не один десяток произведений. Покинув всё это, он окажется в непривычной ему среде, с незнакомыми людьми не зная, что его ждет. С другой стороны, на чаше весов было желание прикоснуться к магии, повидать новое и загадочное, научиться управлять той силой, что однажды вырвалась из него помимо воли.

Страх столкнулся с любопытством, смешался с ним и породил глубокую, тягучую неуверенность. Поэтому Зедиус на какое-то время застыл, глядя на чемодан. Его босые ноги словно приросли к полу — так сильно ему не хотелось делать те самые шаги. Но он знал: он должен двигаться вперёд. Чтобы научиться контролировать свою силу, чтобы познать магию, чтобы не поддаться страху, что начал медленно закрадываться в него в последние пару дней перед отъездом.

Глубоко вздохнув, а потом, выдохнув, Зедиус зашагал к выходу из комнаты. У двери, сидя и обвив лапы пушистым хвостом, его ждала Нуара. Она молча наблюдала за ним всё это время, и в её синих глазах читалось что-то, похожее на понимание.

— Прости, — произнёс он, обращаясь к кошке, и его голос прозвучал чуть виновато. — Я никак не мог собраться с духом.

Нуара посмотрела на юное лицо своего хозяина — бледное, но решительное, — и вдруг мяукнула. Тихо, коротко, почти ободряюще. А затем, поднявшись, потёрлась о его ногу — лёгкое, мимолётное прикосновение пушистого бока, — и направилась к лестнице, ведущей на первый этаж, туда, откуда уже доносился запах свежесваренного кофе и поджаренных тостов.

Зедиус почесал затылок — привычный жест, выдававший задумчивость, — и тоже стал спускаться вниз. Каждая ступенька отзывалась знакомым скрипом, и этот звук, такой простой и домашний, вдруг показался ему невероятно дорогим.

Спустившись вниз, первым делом Зедиус увидел их домашнего дворецкого — филина Себастина. Тот по своему обычаю восседал на насесте у трюмо — серый, величественный, с перьевыми кисточками на круглой голове. Услышав шаги, он повернул голову на сто восемьдесят градусов (к этой привычке Зедиус уже почти привык, но каждый раз что-то внутри него вздрагивало), а затем издал два низких, мелодичных уханья, приветствуя младшего хозяина.

— Доброе утро, Себастин, — произнёс Зедиус, подойдя ближе.

Он аккуратно, кончиками пальцев погладил филина по серым перьям — там, где они были самыми мягкими, у самой шеи. Филин прикрыл жёлтые глаза, выражая благосклонное одобрение.

— Сынок, доброе утро! — донеслось до него с кухни. Голос матери звучал бодро, хотя Зедиус уже достаточно знал её, чтобы различать скрытые нотки. — Иди умойся и садись завтракать.

— Уже иду, — отозвался он.

Зедиус прошёл в ванную и принялся приводить себя в порядок: умылся холодной водой, старательно почистил зубы, пригладил растрепавшиеся рыжие волосы, которые, впрочем, потом всё равно растрепаться вновь, и, удовлетворившись результатом, направился на кухню.

Там его уже ждали родители. Мистер Фелдблом сидел за столом, вдыхая аромат свежесваренного кофе — горьковатый, насыщенный. Перед ним стояла тарелка с салатом из помидоров и поджаренный тост с беконом, от которого поднимался аппетитный пар. Миссис Фелдблом, закончившая хлопотать у разделочного стола, как раз садилась на своё место. Перед ней было то же самое, что и у мужа. Собственно, такой же завтрак ждал и Зедиуса — его тарелка уже стояла напротив свободного стула.

— Доброе утро, — произнёс он, садясь за стол.

— Доброе утро, сынок, — отозвалась миссис Фелдблом, поднимая на него серые глаза. — Ты выспался? Хорошо спал?

— Да, вроде бы как обычно, — ответил Зедиус, на секунду задумавшись. Спал он и впрямь нормально, но вот момент пробуждения — тот миг, когда он застыл перед чемоданом, — всё ещё стоял у него перед глазами.

— Это хорошо, — произнёс мистер Фелдблом и, протянув руку, ласково потрепал сына по волосам. — А я вот никак не мог заснуть поначалу. Но чувствую себя нормально, — поспешно добавил он, делая глоток кофе.

Мать Зедиуса ничего не сказала о том, как спала, но наличие у неё самой кружки кофе — той самой, с надписью «Лучшему психологу», — быстро дало ему понять, что она тоже провела ночь неважно.

— Что ж, давайте завтракать и собираться в дорогу, — произнесла миссис Фелдблом, беря в руки вилку. — Нам надо будет ещё раз всё проверить и приехать на вокзал пораньше, чтобы найти нужное место.

Зедиус кивнул в знак согласия. Мистер Фелдблом уже орудовал вилкой, поддевая ломтик помидора.

Завтрак проходил в тишине. Ни родители, ни сам сын не проронили ни слова во время еды, и от этого сгущалась гнетущая, почти ощутимая атмосфера. Даже Нуара, обычно дремавшая в кресле в гостиной, кажется, почувствовала это и пришла на кухню — бесшумно вспрыгнула на свободный стул и наблюдала за людьми синими глазами. Себастиан на своём насесте тоже не ухал.

Чтобы развеять молчание, мистер Фелдблом, попивая кофе, спросил:

— Зед, ты уже попрощался со своими друзьями?

— Да, ещё вчера, по телефону, — ответил Зедиус, перед этим запив тост апельсиновым соком. — Сказал, что поступил в другую школу, с общежитием.

— Они не стали тебя расспрашивать, куда именно ты едешь? — спросил мистер Фелдблом, приподнял одну бровь.

— Спросили... — Зедиус сделал паузу, подбирая слова. — Я сказал — в одну отдалённую школу, и что не запомнил названия. Чарльз сразу же стал спрашивать, не может ли он поехать туда тоже. Я ответил — без понятия, так как не знаю критериев отбора.

Говоря это, Зедиус невольно скривился в кислой улыбке. Он не привык врать, особенно кому-то из близких. Это вызывало неприятное, саднящее чувство где-то под ложечкой. Но что ему оставалось? Рассказать Чарльзу о магии, о Хогвартсе, о волшебной палочке? Профессор Грейвз ясно дал понять: нельзя.

— А ещё он сказал, что мне круто повезло — смогу жить сам по себе и делать всё, что захочу. Если честно, это же сказали ещё несколько человек, — добавил Зедиус.

— Ну что за молодёжь... — миссис Фелдблом слегка возмутилась и, покачав головой, вздохнула. — Им ещё и двенадцати нет, а они уже начинают бунтовать. Надеюсь, ты таким не собираешься становиться, сынок?

— Нет, — коротко ответил Зедиус.

Он понимал: Хогвартс — это подарок судьбы, как и любовь родителей. То, чем не стоит пренебрегать. А потому он не собирался влезать в сомнительные авантюры, по крайней мере, пока не освоится полностью на новом месте. Небольшие приключения — может быть, куда же без них, — но ничего такого, что заставило бы родителей волноваться сверх меры.

— Вот и хорошо, — произнёс мистер Фелдблом, допивая кофе. — С ума сходить вредно для здоровья. Но и сидеть на одном месте — тоже.

С этими словами он отставил кружку и поднялся.

— Спасибо за еду. Пойду спущу чемодан, с рюкзаком.

А после вышел из кухни, бросив напоследок ещё один взгляд на сына — тёплый, ободряющий, какими бывают только отцовские взгляды.

Вскоре мистер Фелдблом спустился вниз, неся в одной руке большой чемодан на колёсиках, а за спиной у него был рюкзак — тот самый, с которым Зедиус ещё несколько месяцев назад ходил в обычную школу. Теперь рюкзак был набит не тетрадями по математике, а пергаментом, чернильницами и восьмью томиками первого курса, среди которых был и том «Тёмных сил: руководство по самозащите», который Зедиус намеревался читать дальше в поезде.

К этому времени Зедиус уже закончил свой завтрак и собрался было встать из-за стола, чтобы помочь отцу, но его остановила миссис Фелдблом.

— Сынок, — произнесла она, подходя ближе. В руках она держала небольшую пластиковую коробочку с плотно закрывающейся крышкой и литровый термос с металлическим стаканчиком в комплекте. — Я тебе сделала несколько сэндвичей на дорогу и термос с какао. Чтобы ты мог поесть, пока будешь ехать в поезде. Там ещё яблоко и маленькая шоколадка.

— Спасибо, мама, — поблагодарил её Зедиус, принимая обе вещи. Коробочка была приятно тяжёлой, а от термоса, даже сквозь металлические стенки, исходило едва уловимое тепло.

— Иди положи их в рюкзак и заодно проверь, всё ли взял, — сказала миссис Фелдблом, легонько подталкивая сына в спину. — Ключ от банка, деньги, билет, письмо и прочее. Список не забыл?

— Не забыл, — отозвался Зедиус, выходя из кухни.

В гостиной он встретился с отцом. Мистер Фелдблом уже придирчиво изучал содержимое чемодана, стоявшего на полу с откинутой крышкой. Его руки двигались аккуратно и методично — привычка бывшего военного сказывалась. Он по очереди приподнимал стопки одежды, проверял, всё ли уложено как надо, заглядывал в боковые карманы и туда где лежали котёл и весы.

Заметив сына с дополнительной поклажей, он тут же произнёс:

— Дорожный паёк — это правильно. — И, кивнув в сторону лестницы, добавил: — Наверху осталась только переноска.

— Хорошо, я сам заберу её, — ответил Зедиус, опускаясь на колени перед рюкзаком.

Вместе с отцом они проверили, всё ли лежит в чемодане: три рабочие мантии, остроконечная шляпа, перчатки, зимний плащ, учебники, письменные принадлежности, котёл, весы, телескоп... Затем Зедиус переключился на рюкзак. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги — тот самый список, что составил ещё вчера вечером, — и, водя пальцем по строчкам, принялся сверять.

Положив в рюкзак свой дорожный провиант, он пробормотал:

— Ключ от сейфа... на месте. Деньги, пять галеонов... на месте. Билет на поезд... в кармане. Палочка... в коробке, в боковом отделении. Письмо из Хогвартса...

— А зачем тебе смартфон? — поинтересовался мистер Фелдблом, заглядывая в рюкзак поверх плеча сына. — Его же не зарядить там и не позвонить.

— Хочу узнать, что будет там работать, — ответил Зедиус, пожимая плечами. — Если повезёт, смогу записывать аудио, или фотографировать, или просто слушать музыку. Аккумулятора надолго хватит, если экономить.

Он и сам сомневался, что из этой затеи выйдет толк. Профессор Грейвз ведь ясно сказал: никакая электроника в Хогвартсе не работает. Но чем он рисковал? Не сработает — значит, не сработает, вот и всё. Зато если хоть что-то получится...

— Хм, а неплохая идея, собственно, — произнёс отец, и в его голосе слышалось одобрение. Он на мгновение задумался, а потом вдруг принялся расстёгивать ремешок на своём запястье. — Знаешь что, возьми-ка их тоже. На удачу.

С этими словами он снял со своей руки наручные часы и протянул их сыну.

— Они самозаводные, без электроники — одна механика, — добавил он. — Ещё моего деда, между прочим. Идут до сих пор как новенькие.

Зедиус осторожно взял часы в руки. Они были тяжёлыми, на добротном кожаном ремешке, с чуть поцарапанным циферблатом, на котором виднелись римские цифры и три стрелки. От корпуса исходил едва уловимый запах металла.

— Пап, ты уверен? — спросил он, поднимая глаза на отца.

— А то, — ответил мистер Фелдблом с таким видом, словно вопрос был уже решён и обжалованию не подлежал. — Только береги их хорошенько, ладно?

— Обещаю, — тихо произнёс Зедиус.

— Давай, одевай их — и бегом за переноской. Нам пора уже выходить.

Сам мистер Фелдблом тем временем принялся закрывать чемодан: застегнул молнию, защёлкнул ремешки, проверил колёсики. Зедиус же, закрепив отцовские часы на левом запястье — ремешок пришлось затянуть на самую последнюю дырочку, — поспешил вверх по лестнице в свою комнату.

Зедиус быстро поднялся по лестнице, шагая через ступеньку — привычка, оставшаяся с тех пор, когда он был младше и ему казалось, что так быстрее. Оказавшись наверху, он вошёл в свою комнату и на мгновение замер у порога.

Переноска-клетка из тонких металлических прутьев стояла у кровати, дожидаясь своего часа. Она была пуста, но Нуара, как он знал, уже внизу.

Прежде чем подойти к переноске, Зедиус остановился и осмотрелся вокруг. Ему почему-то казалось важным запомнить всё именно так, как сейчас. Кровать была застелена — одеяло ровно натянуто, подушка взбита. Книги аккуратно стояли на полках — те, что когда то он читал их запоем. Рядом с ними, на своих местах, красовались сувениры: маленький фарфоровый маяк из Брайтона, стеклянный шар с падающим снегом, деревянная фигурка совы. Зедиус не стал ничего убирать в шкаф — ему казалось, что если он уберёт их, то непременно станет всё иначе. А ему хотелось, чтобы, когда он вернётся, его комната ждала его ровно такой же, как сейчас.

Вздрогнув и бросив последний взгляд на родные стены — на письменный стол, на горчичного цвета кресло, на мансардное окно, из которого открывался вид на звездное небо ночью, — он подхватил переноску и вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Спустившись по лестнице обратно на первый этаж, Зедиус увидел родителей, уже готовых к выходу. Миссис Фелдблом держала на руках Нуару — чёрная пушистая кошка довольно мурлыкала, пока женские пальцы нежно поглаживали её по шёрстке. Увидев Зедиуса с переноской, Нуара чуть приподняла голову, и в её синих глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Что ж, Нуара, полезай в переноску, а потом пойдём к машине, — произнёс мистер Фелдблом. Он уже держал чемодан за ручку, а рюкзак висел у него через плечо, и выглядел он так, словно ничего особенного не происходило — хотя Зедиус знал, что отец тоже волнуется.

Зедиус опустил переноску на пол и открыл дверцу. Миссис Фелдблом, нагнувшись, опустила кошку на пол, и Нуара — словно зная всё наперёд, не спеша, с королевским достоинством приблизилась к переноске и шагнула внутрь. Свернулась там клубочком и, казалось, приготовилась к дороге.

— Умница, — тихо сказала миссис Фелдблом.

Зедиус закрыл переноску, убедился, что защёлка надёжно зафиксирована, после чего быстро обулся и подошёл к трюмо, где на своём насесте восседал Себастин. Филин, всё это время наблюдавший за сборами с выражением молчаливого, но благосклонного одобрения, повернул голову и уставился на младшего хозяина жёлтыми глазами.

— Ещё увидимся, так что присмотри за домом, хорошо? — произнёс Зедиус, протягивая руку и аккуратно поглаживая серые перья.

Себастиан издал низкое, мелодичное уханье — не то прощальное, не то утвердительное, — но с места не сдвинулся. Он остался на насесте, провожая юного хозяина взглядом.

Взяв переноску, Зедиус направился к выходу. Родители уже стояли на пороге, и через мгновение вся семья вышла на улицу, залитую сентябрьским солнцем.

— Давай-ка я, все положу в багажник, — деловито произнёс мистер Фелдблом, снимая рюкзак со своего плеча и укладывая его вместе с чемоданом в просторное нутро «Мазды». Крышка багажника захлопнулась с глухим стуком, а после они все расселись в машине быстро и без суеты. Миссис Фелдблом села на заднее сиденье рядом с сыном. Нуара в переноске разместилась на коленях у Зедиуса — он поставил переноску так, чтобы кошке было удобно, и слегка придерживал её руками. Сквозь прутья он чувствовал тепло её пушистого бока.

Мистер Фелдблом сел за руль, поправил зеркало заднего вида, убедился, что все пристегнулись.

— Все готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответила за всех миссис Фелдблом, и её голос, хоть и звучал ровно, всё же чуть заметно дрогнул на последнем слоге.

— Тогда поехали.

Двигатель мягко заурчал, и тёмно-синяя «Мазда» плавно тронулась с места, выруливая на Нортвуд-авеню. За окнами медленно проплывали знакомые дома, живые изгороди, клумбы с последними августовскими цветами. Зедиус, глядя в окно, видел, как удаляется его дом, как становятся всё меньше знакомые очертания, и чувствовал внутри странную смесь грусти и предвкушения. Впереди ждал Лондон, вокзал Кингс-Кросс и поезд, который унесёт его в новую жизнь.

Дорога заняла чуть больше полутора часов — к счастью, пробок на въезде в Лондон почти не случилось. Всю дорогу в машине тихо играла музыка: спокойный джаз сменялся мелодичным классическим фортепиано, и под эту мягкую, ненавязчивую мелодию мистер и миссис Фелдблом переговаривались с сыном на разные темы — о предстоящей учёбе, о том, что́ он будет писать в письмах, о том как важно следить за погодой без обычных средств.

Нуара, свернувшись клубком в переноске на коленях у Зедиуса, молча лежала, закрыв синие глаза и лишь изредка подёргивая ушами.

Но вот «Мазда» подъехала к стоянке у самого здания вокзала. Мистер Фелдблом ловко вписался на свободное парковочное место и заглушил двигатель. В салоне сразу стало тихо — только лёгкий щебет птиц снаружи да отдалённый шум городского транспорта.

— Ну, вот и приехали, — произнёс он, отстёгивая ремень безопасности и первым покидая машину.

За ним, чуть помедлив, выбралась миссис Фелдблом, а следом и сам Зедиус с переноской в руках.

— Вы пока доставайте вещи и оплатите место, а я схожу за тележкой, — сказала миссис Фелдблом и быстрым шагом направилась к входу в здание вокзала.

Мистер Фелдблом тем временем уже открыл багажник и извлёк из него большой чемодан и рюкзак. Затем, захлопнув крышку багажника, он достал смартфон и оплатил парковку.

— Интересно, у них тоже есть места стоянок для мётел или чего-то подобного? — с усмешкой поинтересовался он у сына.

— Кто знает... — ответил Зедиус, пожимая плечами. — Всё, что мы видели, — это Косой переулок, пап. А там было достаточно тесно, и все ходили пешком.

Он проговорил это чуть тише обычного, пребывая в каком-то тревожном, взвинченном состоянии. Сердце его колотилось часто-часто, а мысли то и дело возвращались к предстоящему расставанию. Но вскоре из дверей вокзала показалась миссис Фелдблом. Она толкала перед собой достаточно большую багажную тележку — такую, на каких обычно возят по несколько чемоданов разом.

— С возвращением, Эмили! — поприветствовал жену мистер Фелдблом и тотчас же загрузил на тележку сперва чемодан, а затем, сбоку от него, рюкзак. На самый верх водрузили переноску — так, чтобы кошке было удобно и всё было надёжно закреплено.

Нуара открыла глаза, села, оглядела семейство Фелдблом и мяукнула. Потом принялась осматриваться по сторонам, смешно двигая ушами — туда-сюда, туда-сюда — ловя непривычные звуки большого вокзала.

«Видать, тоже волнуется», — подумал про себя Зедиус и, просунув палец между прутьев переноски, нежно погладил кошку.

— Ну что, идём? У нас чуть больше получаса до отправки поезда, а нам ещё нужно найти эту платформу — девять и три четверти, — произнесла миссис Фелдблом и, заметив, что рыжие волосы сына слегка растрепались после долгой дороги, принялась приглаживать их ладонью.

— Найдём, — уверенно ответил мистер Фелдблом. — Она же между девятой и десятой. Профессор Грейвз ясно сказал.

Зедиус, взявшись за ручку тележки, принялся толкать её вперёд. Тележка катилась удивительно легко, несмотря на немалый груз.

Покинув парковку, они подошли ко входу в вокзал. Охранник у дверей бросил на них короткий, оценивающий взгляд — задержался на переноске с кошкой, на большом чемодане, — но ничего не сказал и пропустил их внутрь. Зал встретил их высокими сводами, шумом шагов, объявлениями, доносившимися из громкоговорителей, и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом — смесью металла, кофе, пыли и предчувствием дальней дороги.

— Как же давно я тут не был... — произнёс мистер Фелдблом, идя рядом с сыном и оглядываясь по сторонам. — Столько всего изменилось.

— И насколько давно? — поинтересовался Зедиус, толкая тележку, которая катилась легко и без малейших проблем.

— Довольно давно, ещё до нашей свадьбы, — ответила миссис Фелдблом, идя по другую сторону от сына и кладя ладонь ему на плечо.

— Ага, — кивнул мистер Фелдблом. — Я ведь родом из другого города, и добираться до него на машине заняло бы слишком много времени. Тогда я помогал с переездом твоей тёти в университет. Джессика тогда была та ещё непоседой. Хотя и сейчас она такая же…

Он не договорил и вместо этого указал рукой в сторону платформ.

— Нам туда.

Зедиус послушно повернул тележку в указанном направлении, и они все вместе зашагали к платформам. Народу было не так уж много — возможно, потому что первое сентября пришлось на пятницу и час пик ещё не наступил. Нуара, улёгшись обратно в переноске, молча наблюдала за проплывавшей перед ней картиной.

Они миновали мост, под которым располагались платформы с пятой по седьмую, прошли мимо автоматов с напитками и снеками, мимо небольших прилавков с газетами и журналами, и вскоре уже приближались к восьмой платформе. Волнение с каждым шагом в Зедиусе нарастало. Смятение вновь поднималось из глубины души.

— Вон девятая, а за ней — десятая платформы, — произнёс мистер Фелдблом и, посмотрев на сына, слегка похлопал его по спине, чтобы приободрить.

Он понимал, как Зедиусу сейчас не просто, но всё же верил, что тот справится — и с тяготами расставания, и с новой обстановкой. Всё, что он мог, — это быть сейчас рядом.

— Ага, — отозвался Зедиус и, кивнув, сглотнул комок в горле, продолжая идти дальше.

Миссис Фелдблом, заметив, как её сын напрягся по мере приближения к нужному месту, мягко, но твёрдо произнесла:

— Сынок, успокойся. Не накручивай себя понапрасну, хорошо? Дыши ровно и сосредоточься на текущем моменте.

— Интересно, а как они умудрились спрятать целую платформу между двумя другими? — проговорил свои мысли вслух мистер Фелдблом. Он задал этот непростой вопрос нарочно, чтобы отвлечь сына от тяжёлых дум. — Тоже какой-то перенос?

— Только бы не это! — тут же отозвался Зедиус, замедляя шаг после того, как они миновали табличку «Платформа 9». — Я буду крайне недоволен новым кувырком через пространство.

— Хм, нигде не вижу таблички «9¾», — заметил мистер Фелдблом, поглаживая подбородок.

— Профессор Грейвз говорил, что проход скрыт в кирпичной стене между ними, — напомнила миссис Фелдблом.

Зедиус тоже осмотрелся по сторонам, ища хоть какой-то намёк на волшебную платформу, но не увидел ничего, кроме обычной кирпичной стены между девятой и десятой платформами. Он тяжело вздохнул и произнёс:

— И что нам делать?..

И тут вся семья Фелдблом неожиданно заметила, как двое парней школьного возраста с тележками, нагруженными чемоданами и клетками с совами, не обращая ни малейшего внимания на окружающих, свернули от платформы к стене, что разделяла два пути, и, не сбавляя шага, прошли сквозь неё — просто исчезли в кирпичной кладке, словно той и не было.

— О, как... — неуверенно произнёс мистер Фелдблом, озадаченно наклонив голову набок. — Значит, нужно просто... пройти?

— Странно, — пробормотала миссис Фелдблом, оглядываясь по сторонам. — Почему мы это видим, а другие — нет? Никто даже не обернулся.

— Наверное, дело в чарах отвода глаз или в чём-то подобном, — предположил Зедиус, тоже задумавшись над этим вопросом.

— Какая-то избирательная эта магия... — задумчиво проговорил мистер Фелдблом. — Или это потому, что ты рядом?

Зедиус лишь пожал плечами в ответ. Он и сам не знал.

— Ладно, мы узнали, как пройти, — решительно сказала миссис Фелдблом. — Давайте не будем тут стоять дальше. Времени всё меньше.

Переглянувшись, они втроём направились к стене — ровно туда, где мгновение назад исчезли двое парней. Нуара, увидев, что каменная преграда неумолимо надвигается на них, мяукнула и поднялась на лапы.

Зедиус зажмурился и толкнул тележку вперёд.

Столкновения не произошло. Тележка легко, словно проходя сквозь густой туман, вошла в стену, а следом за ней шагнули Зедиус и его родители. На мгновение их окутала приятная прохлада — и они оказались на другой стороне.

Платформа девять и три четверти открылась перед ними во всей своей магической красе. Табличка с надписью «Платформа 9¾» была хорошо видна — она висела прямо над головами, выведенная белой краской на тёмном металле. А позади неё, выдыхая клубы белого пара, стоял «Хогвартс-экспресс» — великолепный алый паровоз, чей блестящий корпус сиял в свете волшебных фонарей. За локомотивом тянулась вереница старомодных вагонов с табличками «Хогвартс-экспресс», и воздух вокруг был наполнен гулом голосов, свистом пара, уханьем сов и стуком багажных тележек.

Повсюду сновали люди. Родители прощались с детьми, старшекурсники обнимались после долгого лета, первокурсники растерянно озирались по сторонам. У одной из скамеек рыжеволосая женщина поправляла мантию сыну-первогодке; чуть поодаль группа подростков в мантиях с нашивками обсуждала что-то, оживлённо жестикулируя. В воздухе пахло паром, чем то сладким и угольным дымком.

Семья Фелдблом замерла на месте, впитывая эту картину. Миссис Фелдблом, не в силах сдержать восхищённого вздоха, произнесла:

— Боже мой... Это же настоящий паровоз. И все эти совы, и люди в мантиях... — Она замолчала, подбирая слова, а затем добавила: — Зедиус, милый, запомни этот миг. Запомни, как выглядит твой первый шаг в новый мир.

Зедиус кивнул, не в силах оторвать взгляда от алого паровоза. Его серо-голубые глаза блестели, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышали все вокруг.

Момент и вправду был значимым — хотя уже далеко не первым в этом месяце, но всё равно того стоил. Поездка на паровозе в нынешнее время — событие необычайное. Миссис Фелдблом достала из сумочки телефон и посмотрела на экран.

— И правда, сотовая связь совершенно не ловит. Никакого сигнала, — произнесла она, а потом, немного повозившись с настройками, подняла телефон и сделала снимок. Вспышка исправно сработала, и на экране застыл алый паровоз, окутанный клубами белого пара, и табличка «Платформа 9¾» над ним. — А фотографировать-то можно, — с ноткой удивления заметила она и убрала телефон.

— Ну, пора грузиться, — мягко, но твёрдо произнёс мистер Фелдблом, легонько похлопав сына по плечу. — Приключения ждут тебя, только не теряй от них головы, — добавил он и чуть сжал плечо.

— Я знаю, пап. Вы мне сегодня это говорили уже много раз, — отозвался Зедиус с лёгкой ноткой недовольства в голосе и решительно покатил тележку с вещами в сторону вагонов.

Семье Фелдблом предстояла нелёгкая задача: найти место, где не так много народу, чтобы, не толкаясь, занести вещи в поезд. А людей на платформе было с избытком. Множество учеников с тележками и их родных суетились у входа в вагоны. Друзья прощались — одни шутили и смеялись, другие о чём-то спорили, третьи обнимались, не в силах сдержать слёз. Стоял невероятный гвалт, и Нуара недовольно промяукала пару раз — её уши так и двигались сами по себе, ловя каждый резкий звук.

Зедиус её понимал. Он и сам не любил шумные сборища: они казались ему неприятными, хаотичными, в них невозможно было ни спокойно подумать, ни уединиться с книгой. Оттого он всегда старался держаться подальше от толпы. Вдобавок он плохо сходился с людьми — всегда присматривался, прислушивался, анализируя, как они говорят, что и как делают, и, как правило, никогда не знакомился первым.

Поэтому сейчас он вместе с родителями неторопливо шёл вдоль состава, высматривая более спокойное место. Нашлось оно не сразу — почти в самом хвосте поезда число отъезжающих и провожающих сократилось настолько, что Зедиус счёл обстановку приемлемой. Замедлив шаг, он остановился с родителями у входа в вагон, дожидаясь, пока подойдёт его очередь грузиться.

— Ну вот и всё, — произнесла миссис Фелдблом дрогнувшим голосом и обняла сына. — У нас осталось чуть больше пяти минут, сынок. Не забывай нам писать, хорошо? И следи за зрением, давай глазам отдыхать во время чтения...

— Не забуду, мам, я напишу, как только устроюсь, — заверил её Зедиус, видя, как её серые глаза слегка намокли. Сам он изо всех сил боролся с подступавшими слезами. «Нельзя. Я должен быть сильным. Ради мамы и папы...» — пронеслось у него в голове, и он крепче стиснул зубы.

— Зед, я уверен, что ты будешь учиться хорошо, но не забывай отдыхать. И заведи себе друзей — может, не закадычных, но хотя бы тех, с кем можно проводить время, — произнёс мистер Фелдблом, кладя широкую ладонь на голову сына. Зедиус лишь молча кивнул.

Совсем рядом с ними, в нескольких футах, царила совсем иная суета. Там прощалась большая рыжеволосая семья.

— Ну же, Рози, — мягко произнесла женщина с пышными каштановыми волосами, поправляя форменный галстук на девочке с ярко-рыжими кудрями, выбивавшимися из-под аккуратной остроконечной шляпы. — Ты всё помнишь насчёт библиотечных правил? Мадам Пинс сурова, но если вежливо попросить...

— Мам! — перебила её девочка по имени Роза, беззаботно отмахиваясь. Рядом с ней стоял мальчик помладше, с такими же каштановыми вьющимися волосами как у матери, а позади — рыжеволосый мужчина, по-видимому, отец семейства, который с гордостью взирал на дочь. Заметив, что младший сын суёт руку между прутьями клетки, он хмыкнул и легонько оттянул его ладонь.

— Оставь клетку в покое, дружок. Залезешь — снимут баллы, вот увидишь.

— С каких это пор ты так печёшься о баллах? — женщина усмехнулась, и её взгляд, добрый и слегка насмешливый, на мгновение скользнул дальше по платформе. Она заметила фигуру рыжеволосого мальчика с двумя родителями и большим чёрным чемоданом на тележке, рядом с которым стояли рюкзак и переноска. Мальчик выглядел настороженно, и лёгкая тень понимания пробежала по её лицу. Впрочем, Роза уже дёргала её за рукав, отвлекая на себя.

Чуть поодаль, ближе к паровозу, стоял другой мальчик. Его тёмные, вечно растрёпанные волосы падали на лоб точь-в-точь как у отца, стоявшего рядом, а зелёные глаза тревожно блестели. Он нервно теребил лямку рюкзака, косясь на долговязого парня, который, судя по всему, приходился ему старшим братом.

— Пап. Он опять, — пожаловался младший мальчик.

— Джеймс, уймись уже. Хватит допекать своего младшего брата, — тут же отчитал старшего темноволосый мужчина в очках.

— Я только сказал, что он может попасть в Слизерин... А он ещё как может... — начал было подросток по имени Джеймс, но осёкся, заметив, как отец смерил его строгим взглядом поверх очков в круглой оправе.

— Всё, молчу, — буркнул Джеймс.

Взгляд мужчины — проницательный и внимательный — на мгновение отвлёкся от непослушного сына и скользнул по суете перрона. Он сразу заметил неподалёку мальчика с родителями у тележки: видно, маглорождённого, судя по тому, как тот озирался, смешивая любопытство с тревогой, и как родители его подбадривали, стоя рядом с ним.

Мужчина помнил этот взгляд. Когда-то он сам стоял на этом самом месте с похожим выражением лица. Он кивнул каким-то своим мыслям и легонько сжал плечо жены.

Та, заметив направление его взгляда, понимающе кивнула.

— Первый курс? — шепнула она, но он не успел ответить: его младший сын, всё ещё взбудораженный новыми словами старшего брата, вдруг пошатнулся, засмотревшись на что-то за спиной отца, и налетел точнёхонько на тележку Зедиуса который в этот момент неспешно подошел ближе к вагону. Его плечо задело переноску с Нуарой, и кошка, до того тихо лежавшая, издала пронзительный, возмущённый мяв.

— Ой! Прости! — выпалил мальчик, отпрянув. Щёки его залились краской, а зелёные глаза испуганно уставились сначала на покачнувшуюся переноску, а потом на её хозяина.

Девочка по имени Роза, услышав шум, тут же, словно на пружинке, подскочила к ним, волоча за собой заскучавшего младшего брата. Мужчина в очках, заметив столкновение, сделал несколько шагов вперёд, готовый вмешаться. Лицо его, однако, оставалось приветливым.

— Смотри под ноги, Ал, — добродушно, но строго заметил он, приближаясь. А затем обратился уже к Зедиусу и его родителям: — Тысяча извинений за моего сына. Первый день — это всегда немного хаос. Я Гарри, это мой сын Альбус. Ваш сын тоже впервые отправляется в Хогвартс?

Голос его звучал ровно и тепло. А Нуара тем временем, свесив мохнатую лапу сквозь прутья решётки, пыталась подцепить рукав рубашки мальчика по имени Альбус.

— Да... в первый раз. Это наш сын Зедиус, моя жена Эмили, а меня зовут Джонс, — первым ответил мистер Фелдблом, представляя семью. Он понимал: в день отправления, особенно первого, всегда что-нибудь такое происходит.

Взрослые тут же заговорили между собой, а Зедиус мысленно отстранился от происходящего, что-то тихо пробормотав — но никто этого не заметил. Он сожалел, что не может сейчас оказаться в тишине собственной комнаты или гостиной, где пахло бы чаем, а мама что-нибудь готовила на кухне. Но родной дом остался по ту сторону кирпичной стены, а здесь, в царстве магии и пара, нужно было стиснуть зубы и просто двигаться дальше. Зедиус покрепче перехватил ручку тележки, заметив, как Нуара беспокойно перебирает лапами в переноске, вновь укладываясь поудобнее. Ему нужно было попасть в вагон, занять место и спрятаться от этого хаоса хотя бы за купейной дверью. Но перед этим следовало, как следует попрощаться с родителями.

— Первый раз — это всегда волнительно, — мужчина по имени Гарри улыбнулся краешком губ. Его взгляд, проницательный и спокойный, на секунду задержался на лице Зедиуса. — Я сам однажды стоял здесь с тележкой, которая была чуть ли не больше меня, и не имел ни малейшего понятия, что делать. — Он сделал небольшую паузу и добавил: — Если хочешь, мой сын Джеймс поможет тебе занести вещи в вагон. Ему тоже не помешает отвлечься.

Альбус, который всё ещё стоял рядом, нервно теребя рукав рубашки, посмотрел на отца, а затем на Зедиуса. Его щёки всё ещё горели после недавней неловкости, и в зелёных глазах читалось искреннее желание исправиться.

— Да, — выпалил он чуть громче, чем стоило, и тут же сбавил тон, — я... я тоже могу помочь. Мне не трудно. Правда.

Роза, наблюдавшая за этой сценой с любопытством, чуть наклонила голову к плечу и с деловитостью добавила:

— До отправления ещё несколько минут, так что вы успеете. И вообще, знакомиться в вагоне куда удобнее, чем на платформе.

Гарри ободряюще кивнул Зедиусу и, посмотрев на мистера и миссис Фелдблом, сделал полшага назад, давая им пространство. Где-то за его спиной рыжеволосый мужчина уже подсаживал своего сына на плечи, чтобы тот мог помахать сестре на прощание, а сама Роза в это время обнимала младшую сестру, которая прижимала к груди плюшевого гиппогрифа.

— Большое спасибо, — ответил мистер Фелдблом, — но, пожалуй, лучше, если это сделаю я. Чемодан довольно тяжёлый, как и рюкзак.

Очередь у двери вагона как раз немного рассосалась: коренастый мальчуган в мешковатой мантии, наконец затащил в тамбур огромный сундук. Путь был открыт. Нуара, однако, издала неодобрительный горловой звук, словно предупреждая хозяина, чтобы её не трясли.

Зедиус выпрямился, расправив плечи настолько, насколько позволял груз ответственности, давивший на них. Голос его прозвучал негромко, но с той отчётливой, почти металлической ясностью, которая бывает у человека, решившего во что бы то ни стало не показывать свой страх.

— Рюкзак я возьму сам, — произнёс он, не грубо, но твёрдо, словно отрезал невидимую нить, что чужие люди пытались протянуть к нему. «Я должен быть сильным. Я должен быть стойким», — пронеслось у него в голове, точно заклинание, которое он твердил про себя с того самого момента, как шагнул за стену между платформами. Он не мог позволить себе раскиснуть. Не сейчас. Не здесь.

Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь на лица Альбуса и его отца, Зедиус придвинул тележку ближе к открытой двери вагона. Колёсики жалобно скрипнули. Сноровисто, хоть и с заметным усилием, он принялся разгружать багаж. Мистер Фелдблом подхватил тяжёлый чемодан, быстро поднял его по ступенькам и поставил на колёсики в тамбуре, а затем водрузил сверху переноску с Нуарой. Кошка внутри издала короткое, вопросительное «Мр-р?».

Зедиус наспех, но крепко обнял мать. Миссис Фелдблом, уже не скрывая слёз, поправила ему чёлку, прошептала ласково.

— Будь осторожен.

Затем он поднялся в тамбур, закинув за спину рюкзак, где его отец на прощание слегка похлопал его по плечу.

— Удачи, Зед. Держись там молодцом, хорошо? — сказал мистер Фелдблом и протянул сыну руку.

Зедиус, кивнув, пожал широкую отцовскую ладонь и ответил твёрдо:

— Буду.

Мистер Фелдблом улыбнулся и, показав большой палец, вышел из вагона. Зедиус тотчас двинулся вглубь, осторожно катя чемодан с переноской. В вагоне пахло старой обивкой, деревом и чем-то сладким — не то карамелью, не то тыквенным печеньем.

На платформе повисла короткая, едва уловимая пауза. Альбус, который уже было, сделал шаг вперёд, чтобы ухватиться за ручку тележки Зедиуса, замер. Его рука безвольно упала вдоль тела, когда тот прошел мимо, а на лице отразилась мгновенная, острая смесь смущения и лёгкой обиды. Он не привык, чтобы его помощь отвергали так прямо, и его тревожная натура тут же принялась нашёптывать ему, что он опять всё испортил.

— Ох... — только и выдохнул он, глядя вслед рыжеволосому мальчику, который уже скрылся в недрах экспресса.

Роза, напротив, нисколько не выглядела обескураженной. Она проводила Зедиуса цепким взглядом, чуть нахмурив брови.

— Гордый, — констатировала она деловито и повернулась к Альбусу. — Ничего страшного. Мой папа говорит, что некоторые люди сначала должны побыть одни, чтобы освоиться. А потом с ними уже можно нормально разговаривать.

Гарри, стоявший позади, положил руку на плечо сыну.

— Извините нашего сына за его поведение, пожалуйста, — произнесла миссис Фелдблом, наблюдая, как Зедиус пробирается через вагон. — Он всегда такой в кругу незнакомых людей.

— Как только он привыкнет, то уже не будет таким... сухим, — добавил от себя мистер Фелдблом, подходя к супруге.

— Джонс, не называй нашего сына сухим! — тут же запротестовала миссис Фелдблом и слегка шлёпнула мужа по плечу.

— Извини, не буду, — тут же сдался мистер Фелдблом, и они вдвоём зашагали по платформе параллельно вагону, следя за тем, как их сын продвигается через коридор.

— Родители Зедиуса правы, Ал, — мягко произнёс Гарри. — Мальчик не прогнал тебя, он просто... привыкает. Самостоятельность — это не всегда невежливость. — Он говорил мягко, но в голосе проскальзывали те самые нотки терпеливого отца, который слишком хорошо знает, каково это — чувствовать себя чужим. — Пойдём, поможем занести твои вещи. И Розины заодно.

— Мальчик явно из маглов, чем то похож на тебя, в прошлом, — шепнула Джинни, пока дети отвлеклись на сундук. — Помнишь себя?

— Помню, — ответил Гарри, поправляя очки и бросая последний взгляд на вагон, где исчез Зедиус, а затем на удаляющихся по платформе его родителей. — Именно поэтому я не настаивал.

Тем временем в вагоне Зедиус, кое-как лавируя между пробегающими и суетящимися учениками, миновал несколько купе. В одном старшекурсники с хохотом взрывали хлопушки, в другом девочка с серебристыми волосами что-то увлечённо читала. Впереди через несколько купе виднелась приоткрытая дверью, откуда не доносилось ни звука, и, по всей видимости, оно пустовало.

Не тратя более ни мгновения на раздумья, Зедиус скользнул по коридору до самого купе, катя перед собой чемодан с переноской. Купе оказалось совершенно свободным, тихий уголок от общего шума. Оказавшись внутри, он первым делом с явным облегчением скинул с натруженных плеч тяжёлый рюкзак — восемь увесистых книг и прочее содержимое давали о себе знать. Опустив рюкзак на мягкое сиденье, он быстро задвинул дверь, отсекая коридорный шум, и с тихим стоном потянулся, выгибая спину и разминая затёкшие мышцы.

Тяжёлый выдох сорвался с губ, когда он, уже чуть более бережно, переместил переноску с Нуарой на столик у окна. Выглянув наружу, Зедиус тут же увидел мать и отца — они стояли на платформе прямо напротив его купе. Миссис Фелдблом, уже не скрывая слёз, махала сыну рукой, а другой вытирала щёки. Мистер Фелдблом, обнимая супругу за плечи, поднял левую руку со сжатым кулаком вверх. Лицо его было спокойным, и он улыбался. «Мол, что бы ни случилось — не сдавайся».

Зедиус ухмыльнулся и сделал тот же жест в ответ: «Не сдамся — и вы тоже».

За дверью купе тем временем жизнь шла своим чередом. Альбус, нагруженный собственной сумкой, которую он волочил по полу, миновал поворот как раз в тот момент, когда Зедиус исчез в тишине своего убежища. Он замедлил шаг, провожая взглядом закрывшуюся дверь. Рядом, практически наступая ему на пятки, шла Роза, одновременно запихивая что-то в карман мантии.

— Занял всё-таки, — тихо заметил Альбус, и в голосе его больше не было обиды, лишь лёгкая нотка сожаления.

— И правильно сделал, — рассудительно отозвалась Роза, поправляя лямку рюкзака. — Смотри, следующее купе свободно. И там даже теплее, ближе к середине. Пойдём, иначе все места разберут стайки старшекурсников, обсуждающих квиддич.

Альбус помедлил секунду, бросил ещё один взгляд на плотно задёрнутую дверь, за которой скрылся рыжеволосый мальчик, но Роза уже решительно прошествовала мимо и сдвинула дверь соседнего купе — буквально через одно от убежища Зедиуса. Там действительно было свободно. С тяжёлым вздохом, который мог бы принадлежать и взрослому волшебнику, Альбус поплёлся за ней, размышляя, будет ли у него ещё шанс познакомиться с тем странным гордым парнем.

Где-то далеко впереди прогремел гудок — долгий и пронзительный. Пол вагона дрогнул. В голове состава лязгнули сцепки, и «Хогвартс-экспресс» медленно, величественно поплыл вдоль перрона. В окне неспешно стали удаляться сперва фигуры машущих родителей — среди них были улыбающиеся мистер и миссис Фелдблом, — но вскоре они скрылись из виду, так как поезд стал набирать ход и они не могли за ним следовать. Затем фигуру стали все быстрее появляться проплывать вдоль окна и исчезать за пределом видимости.

Показалась и также ушла назад кирпичная стена вокзала, появились дома, но и они вскоре закончились и наконец, поезд вынырнул на простор — в золотисто-зелёные поля сентябрьской Англии.

— Как же я устал всего этого, а это только начало пути, — пробормотал Зедиус, когда вокзал и сам Лондон скрылись вдалеке. Он перевёл взгляд на свою чёрную, как смоль, кошку.

Нуара, до того сидевшая в переноске у окна с видом оскорблённой королевы, которую заставили путешествовать в товарном вагоне, при звуке хозяйского голоса сменила недовольство на милость. Она просунула мохнатую лапу сквозь прутья клетки и коротко, хрипловато мяукнула — не то соглашаясь, не то требуя, чтобы её наконец выпустили из этого заточения. Её сапфировые глаза, утратив былую настороженность, теперь смотрели на Зедиуса почти сочувственно.

— Прости, сейчас открою, — произнёс Зедиус, и в голосе его прозвучала та особая, снисходительная нежность, какую люди приберегают лишь для своих питомцев.

Осторожно, чтобы не рассыпать ни крошки, он разорвал уголок упаковки кошачьих угощений, что припас в рюкзаке, и высыпал ароматные кусочки лакомства на маленькую мисочку, которую достал из переноски. Металл тихо звякнул о столик, когда Зедиус поставил угощение перед Нуарой, которая уже покинула клетку.

— Вот, угощайся.

Кошка благодарно посмотрела на хозяина и склонилась над миской. Послышалось деликатное, но решительное похрустывание. А Зедиус тем временем запустил пальцы в её густую, мягкую, точно шёлк, шёрстку на загривке и принялся неспешно, ритмично поглаживать, чувствуя, как под ладонью мирно та опадает. Они были знакомы совсем недолго, но мальчик уже успел привязаться к этому пушистому созданию с сапфировыми глазами. В конце концов, Нуара была единственным знакомым существом в этом чужом, новом волшебном мире.

— Только не убегай, хорошо? Мне и так тяжело, не хотелось бы ещё тебя искать, — проговорил он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте сквозила не мольба, а усталая, доверительная просьба.

Какое-то время Зедиус ещё рассеянно поглаживал Нуару. Тёплое, вибрирующее мурлыканье кошки мягкой волной окутывало его, успокаивая. Прочь отступали и шум платформы, и тревога перед неизвестностью, и щемящая грусть от прощания с родителями. Их осталось двое в этом тихом купе — мальчик и его чёрная персидская кошка, — и в этом уединённом мирке Зедиус наконец позволил себе принять случившееся. Путешествие в мир под названием Хогвартс началось, назад дороги нет, а значит — нужно двигаться вперёд. Он решил, что непременно напишет родителям при первой же возможности, как только устроится на новом месте и во всём разберётся. Но пока... пока у него есть немного времени, которое можно провести с толком.

Глава — 5. Распределение.

Поезд мирно шёл по рельсам, постукивая колёсами и мерно покачивая вагонами. За широким окном «Хогвартс-Экспресса» медленно двигался день. Пейзаж лениво менялся: золотистые поля сменялись густыми тёмными лесами, затем — изрезанными небольшими ущельями и холмами, над которыми плыли низкие, пушистые облака. Где-то вдалеке блеснула лента реки, исчезла за рощицей, и вновь за окном замелькали зелёные просторы.

Зедиус сидел в купе, сняв обувь и забравшись с ногами на сиденье у окна. В руках у него была книга — та самая, что он приобрёл во «Флориш и Блоттс»: «История Хогвартса». Он внимательно знакомился с информацией о школе и её территории. В книге писалось о гигантском кальмаре, обитающем в Чёрном озере, о русалках, чьи песни доносятся из глубин, о Запретном лесе, где живут кентавры, акромантулы и прочие существа, встреча с которыми не сулила ничего хорошего. Отдельная глава была посвящена факультетам и Распределяющей шляпе — древнему артефакту, который определяет, на каком из четырёх факультетов проведёт ближайшие семь лет каждый первокурсник.

Нуара устроилась на столике у окна, греясь в лучах сентябрьского солнца. Её чёрная шёрстка блестела, а синие глаза, полуприкрытые, лениво следили за проплывавшими за окном пейзажами.

По ту сторону двери купе временами доносились звуки шагов или приглушённые голоса, но никто не заглядывал внутрь. Один раз мимо прошла тележка с угощениями, и Зедиус услышал скрип её колёс и женский голос, предлагавший купить тыквенное печенье, шоколадных лягушек, котлы со сладостями и прочие лакомства. Желудок его на мгновение сжался, но он быстро отказался от идеи что-либо покупать, помня, что деньги — те пять галеонов — нужны ему на целый год. Да и к тому же в рюкзаке лежала еда, приготовленная матерью.

Подумав немного и посмотрев на отцовские часы, надёжно державшиеся на его левом запястье, Зедиус отложил книгу, заложив страницу закладкой, и полез в рюкзак за провизией. На свет появились сэндвичи с сыром, заботливо завёрнутые в плёнку, яблоко и литровый термос с горячим какао. Открутив крышку-кружку, он налил себе дымящегося напитка и уже собирался приступить к трапезе, как вдруг дверь его купе с тихим шорохом отъехала в сторону.

На пороге стоял черноволосый мальчик с ярко-зелёными глазами — теми самыми, что Зедиус запомнил ещё с платформы. Его тёмные, вечно растрёпанные волосы падали на лоб точь-в-точь как у его отца, а выражение лица было... неуверенным. Он слегка сутулился, словно пытался занимать как можно меньше места, а его руки, нервно теребившие манжету рубашки, выдавали глубокую внутреннюю тревогу.

«Альбус», — мысленно произнёс Зедиус, опуская сэндвич, который он уже было, поднёс ко рту. Он видел, как мальчик неуверенно переминается с ноги на ногу в проходе, явно желая что-то сказать, но не решаясь.

— Ты что-то хотел? — спросил Зедиус, внимательно глядя на того, кто осмелился побеспокоить его в самый момент трапезы. Голос его прозвучал не грубо, но и не приветливо — скорее нейтрально, выжидающе.

Альбус вздрогнул, словно его застали врасплох, хотя он сам был инициатором вторжения. Его зелёные глаза на мгновение метнулись к Нуаре, которая, разбуженная вторжением, подняла голову и уставилась на гостя сапфировыми глазами, а затем вернулись к Зедиусу.

— Я... я просто... — начал он, запинаясь и нервно потирая ладонью затылок — жест, который явно был у него привычкой. — Ты... ты извини, что я тогда, на платформе... врезался в твою тележку. И напугал твою кошку. Я, правда, не хотел.

Последние слова он произнёс чуть быстрее, словно торопился выпалить извинение, пока смелость окончательно не покинула его. Он бросил быстрый взгляд на свои ботинки, потом снова на Зедиуса, и в его глазах читалась искренняя, почти детская надежда на то, что его не прогонят.

Нуара, словно поняв, что говорят о ней, свесила голову со столика и издала короткое, вопросительное «Мр-р?».

— Я хотел... ну... — Альбус снова замялся, и его щёки слегка порозовели. — Может, можно... посидеть с тобой? Ненадолго. Просто мы втроём в купе — Роза, Скорпиус и я, — а ты тут один... — он осёкся, не зная, как закончить фразу.

Было очевидно, что этот черноволосый мальчик не привык легко сходиться с людьми. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Зедиус вздохнул, понимая, что мальчик так и не отстанет, если его не убедить, что на него не обижены. Кроме того, в его зелёных глазах читалась такая искренняя тревога, что просто захлопнуть перед ним дверь было бы... неправильно.

— Как я сказал ранее — я на тебя не обижен, — произнёс Зедиус, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — То была случайность, я это прекрасно понимаю.

Он жестом руки указал на свободное сиденье напротив, приглашая войти и сесть.

— Заходи, — добавил он, покосившись на Нуару, которая, впрочем, уже снова опустила голову на лапы, всем своим видом показывая, что визитёр её не слишком-то и волнует.

Альбус на мгновение замер, словно не веря, что его не прогонят. Затем его лицо озарилось робкой, но искренней улыбкой.

— Если найдётся стакан, могу налить какао, — произнёс Зедиус, кивнув в сторону термоса, стоявшего на столике у окна. Термос был не слишком большим, всего на литр, но даже так он понимал: пить в одиночку, когда напротив сидит пусть и незваный, но гость, было бы некрасиво. Он не хотел прослыть снобом в первые же дни обучения, да и к тому же, хоть он ещё совсем не знал этого черноволосого мальчишку, никакой неприязни или отторжения он от него не чувствовал.

«В конце концов, знакомиться с кем-то всё равно придётся. Не сейчас — так потом. Не с ним — так с другими. А дорога, говорят, к знакомствам располагает», — подумал он про себя, отпивая глоток из крышки-кружки.

Альбус, уже успевший опуститься на краешек сиденья напротив, вздрогнул от неожиданного предложения. Его зелёные глаза удивлённо расширились, а на губах промелькнула тень робкой, неуверенной улыбки.

— Правда?.. — выдохнул он и тут же замялся, словно не веря, что ему вообще могли что-то предложить. — У меня, кажется, есть кружка... в нашем купе. Я сейчас!

Он вскочил так резко, что Нуара, до того почти игнорировала происходящее в купе лежа на столике, издала недовольное «Мр-р!» и пошевелила ушами.

— Ой, прости... — прошептал Альбус, обращаясь на этот раз уже к кошке, и выскользнул в коридор, аккуратно притворив за собой дверь.

Когда Альбус вышел из купе, аккуратно притворив за собой дверь, Зедиус остался один. Он посмотрел на надкушенный сэндвич, потом на дымящийся пар от крышки-кружки с какао, и его взгляд сам собой переместился на Нуару. Кошка лежала с открытыми глазами, блестящими сапфирами, и смотрела теперь прямо на хозяина.

— Как думаешь, Нуара, — задумчиво проговорил Зедиус, обращаясь к ней так, словно она могла ответить, — правильно будет перебраться в их купе? Раз уж я решил познакомиться... всё равно ведь придётся с кем-то начинать.

Нуара, словно и впрямь понимая каждое слово, медленно поднялась на лапы, потянулась — сперва выгнув спину, потом выпустив когти и снова втянув их, — и издала короткое, горловое «Мр-р», которое прозвучало почти одобрительно. Её пушистый чёрный хвост качнулся из стороны в сторону, а сапфировые глаза зажмурились в том выражении, которое у кошек означает полное удовлетворение.

— Думаешь, стоит? — уточнил Зедиус, и Нуара, словно подтверждая, подалась вперёд и потёрлась головой о его ладонь. Мальчик хмыкнул. — Ладно. Раз ты не против...

В этот момент дверь купе снова отъехала, и на пороге возник крайне взволнованный, но довольный Альбус с эмалированной кружкой в руках.

— Я... я нашёл её, — выдохнул он, поднимая кружку повыше. — У себя рюкзаке…

Он протянул кружку Зедиусу и, усаживаясь обратно, заметил, что кошка уже не лежит, а сидит, обвив себя пушистым хвостом, и смотрит на него с выражением странной благосклонности.

— Спасибо, — так же тихо, как и в первый раз, произнёс он, когда Зедиус наполнил кружку какао до краёв.

Зедиус, отпив из крышки-кружки, несколько мгновений молчал, а затем, слегка поколебавшись, произнёс:

— Слушай, Альбус... Я тут подумал. Если ты не против, может, мне перебраться в ваше купе? Ненадолго…

Альбус едва не поперхнулся какао. Его зелёные глаза удивлённо расширились, и на секунду он замер с кружкой у самых губ, а потом торопливо закивал.

— Да! Конечно! — выпалил он, и от волнения его голос дал петуха. — То есть... да, мы все будем только рады. Роза, правда, она немного... — он запнулся, подбирая слова, — ...бойкая. Но хорошая. А Скорпиус — он... он вообще тихий, как и я. Почти. То есть... — Альбус осёкся, поняв, что запутался, и просто выдавил: — Я рад.

Он сказал это так искренне, что Зедиус невольно слегка вздохнул от увиденного и немного приподнял один из уголков губ.

— Хорошо. Только мне надо собрать всё это, — он кивнул на разложенные на столике сэндвичи, термос и книгу, — и не забыть Нуару.

Кошка, услышав своё имя, издала вопросительное «Мр-р?», словно спрашивая: Ты что шутишь, меня забыть?»

— Пойдём, — произнёс Альбус, вскакивая с места с неожиданной энергией и чуть не задел рукой, край столика.

— Поосторожнее, а то прольёшь, — предостерёг Зедиус, заметив, как кипучий энтузиазм Альбуса грозит обернуться катастрофой для кружки с какао.

Альбус замер на полпути, точно застигнутый врасплох, и торопливо прижал кружку к груди обеими ладонями. Его щёки, только начавшие обретать нормальный оттенок, снова порозовели.

— Ой... да, ты прав, — пробормотал он, слегка ссутулившись, и виновато покосился на колышущуюся поверхность какао. — Я просто... я, правда рад, что ты согласился. Не хотел, чтобы ты передумал. — Он перевёл дыхание и уже спокойнее, почти рассудительно добавил: — Обещаю, донесу в целости.

Зедиус тем временем действовал без лишней спешки. Он подхватил книгу, которую читал до прихода гостя, и убрал её в рюкзак. Следом туда же отправились пакет с оставшимися сэндвичами и термос — всё, что могло понадобиться в чужом купе. Затянув шнуровку рюкзака, он водрузил его на большой чемодан, туда же поставил переноску, а затем оглянулся на Нуару. Кошка, быстро смекнув, что к чему, уже перебралась со столика на мягкое сиденье и теперь сидела, обвив себя пушистым хвостом, готовая последовать за хозяином самостоятельно.

— Можешь подержать мою кружку, пока я перетащу вещи? — спросил Зедиус, берясь за ручку чемодана.

— Да! Конечно! — с готовностью отозвался Альбус и, приняв из рук Зедиуса крышку-кружку, пристроил её рядом со своей эмалированной кружкой. Выглядело это так, словно он нёс драгоценный груз — так аккуратно и сосредоточенно он держал обе кружки перед собой, глядя строго перед собой, чтобы не расплескать.

— Вот, так-то лучше, — коротко прокомментировал Зедиус и, толкая перед собой чемодан, шагнул в коридор. Нуара, изящно спрыгнув с сиденья, двинулась следом — чёрной беззвучной тенью. Её сапфировые глаза светились в полумраке вагона, и редкие проходящие мимо ученики провожали её удивлёнными взглядами, но кошка, казалось, совершенно не обращала на них внимания.

Путь был недолог — буквально пара шагов по коридору до нужного купе. Альбус, идущий впереди с кружками, чуть нервничал от ответственности, но держался уверенно. Подойдя к двери, он легонько толкнул её плечом, отодвигая в сторону, и заглянул внутрь:

— Роза, Скорпиус... я тут кое-кого пригласил. Никто не против?

Зедиус тем временем приблизился вплотную к проходу, пододвинув к самой двери свой большой чемодан на колёсиках, поверх которого громоздились рюкзак и пустая переноска. Сам он стоял, держась за ручку чемодана, и заглядывал внутрь купе, оценивая обстановку. Нуара сидела сбоку от него — чёрная, пушистая, с яркими сапфировыми глазами, — и её хвост плавно покачивался из стороны в сторону, пока она с любопытством обнюхивала воздух незнакомого купе.

Внутри, на сиденье у окна, расположилась Роза — та самая девочка, что Зедиус видел ранее на платформе девять и три четверти. Её пышные рыжие кудри доставшимися ей от отца, поигрывали блеском в лучах солнца, а живые карие глаза, в которых плясали искорки смотрели с любопытством на проход.

Она сидела, скрестив ноги, и держала в руках карточку от шоколадной сладости похожей на лягушку — судя по разбросанным вокруг фантикам, они до прихода Зедиуса уже успели распотрошить не одну упаковку.

При появлении Альбуса с кружками она тут же подняла голову.

— О, наконец-то! — воскликнула она. — Я уж думала, ты там заблудился в коридоре... — Но, заметив за спиной Альбуса рыжеволосого мальчика с чемоданом, а рядом с ним чёрную кошку, осеклась. Её брови поползли вверх.

Напротив Розы, у двери, сидел мальчик, которого Альбус назвал Скорпиусом. Он был бледным, худощавым мальчиком с аккуратно зачёсанными светлыми, почти серебристыми волосами и серыми глазами. Его мантия, в отличие от мантии Розы, сидела безупречно, а галстук был завязан идеальным узлом. В руках он держал раскрытую книгу — что-то по трансфигурации, — которую, впрочем, тут же отложил при виде гостей. Его лицо, обычно сохранявшее выражение лёгкой задумчивости, сейчас отразило смесь удивления и интереса.

— Альбус, — тихо произнёс Скорпиус, и его губы тронула сдержанная улыбка, — я вижу, ты не просто уходил с кружкой. Ты привёл подкрепление.

Он перевёл взгляд на Зедиуса и слегка наклонил голову в вежливом приветствии.

— Я Скорпиус Малфой, — представился он. — Проходите, пожалуйста. Мы как раз обсуждали распределение, но Роза уже третий раз пересказывает, почему Гриффиндор — лучший факультет. Боюсь, ей нужна новая аудитория.

— ...Зедиус Фелдблом, а это мой фамильяр Нуара, — представился Зедиус, поочерёдно встречая взгляды троих обитателей купе. Он сделал лёгкий жест в сторону чёрной кошки, сидевшей у его ног, и та, словно поняв, что речь о ней, чуть приподняла голову и обвела присутствующих сапфировыми глазами.

После этого Зедиус осторожно протолкнул свой чемодан на колёсиках внутрь купе. Рюкзак и пустая переноска, стоявшие поверх чемодана, чуть покачнулись, но удержались. Он пристроил багаж у двери, а сам опустился на свободное место рядом с Розой — у окна. Та, заметив, что новый пассажир устроился именно с ней, чуть подвинулась, освобождая больше пространства.

Альбус, всё это время бережно державший обе кружки, протянул Зедиусу его крышку-кружку.

— Держи. Я не пролил, — с тихой гордостью произнёс он и уселся обратно на своё место рядом со Скорпиусом.

— Спасибо, — коротко кивнул Зедиус, принимая кружку и делая глоток.

Нуара, не долго думая, легко и бесшумно запрыгнула на сиденье рядом с хозяином. Свернувшись чёрным пушистым клубком, она, однако, не улеглась, а уселась, выпрямившись, и уставилась на Скорпиуса своими яркими синими глазами. Её взгляд был долгим, внимательным — не враждебным, но изучающим, словно она пыталась разглядеть в бледном светловолосом мальчике нечто, ведомое ей одной. Скорпиус, заметив это, чуть наклонил голову к плечу и вежливо, без тени насмешки, произнёс:

— Какая у вас красивая кошка, мистер Фелдблом. У неё удивительные глаза — никогда не видел такого оттенка. Персидская, если не ошибаюсь?

Нуара, словно приняв комплимент как должное, медленно моргнула.

— Не надо «мистеров», — произнёс Зедиус, выставляя термос на столик. — Просто Зедиус. И угощайтесь: здесь какао. Его, конечно, не так много, но, думаю, нам на какое-то время хватит.

С этими словами он полез в рюкзак и извлёк оттуда наполовину завёрнутый сэндвич с сыром. Откусив изрядный кусок, он прожевал и отпил из своей крышки-кружки, а затем наконец ответил на вопрос Скорпиуса:

— В магазине в Косом переулке продавщица сказала, что она персидская, но не уверены, чистокровная или нет... — Он бросил короткий взгляд на Нуару, которая по-прежнему сидела, обвив лапы пушистым хвостом, и внимательно разглядывала Скорпиуса. — Если честно, я ещё думал назвать её Сапфирией — из-за глаз, — но решил остановиться на Нуаре. Так... короче и тоже красиво.

— Сапфирия — звучит, конечно, величественно, — заметил Скорпиус, слегка склонив голову к плечу. — Но Нуара... в этом есть какая-то загадка. Мне нравится. Очень подходит. — Он вежливо улыбнулся, и его серые глаза на мгновение задержались на кошке. — А персидские кошки, между прочим, особенно чувствительны к магии. По крайней мере, так писалось в «Домашних любимцах волшебников», у меня где-то был этот номер...

— Ой, хватит уже про журналы! — перебила его Роза, которая до того слушала разговор, нетерпеливо болтая ногой. Она повернулась к Зедиусу и окинула его оценивающим, но вполне дружелюбным взглядом. — Значит, ты маглорождённый? Потому что по тебе видно — ты не похож на тех, кто с детства знает про магию. Я Роза, Роза Грейнджер-Уизли. — Она тряхнула пышными рыжими кудрями и протянула ему руку через столик. — Ты не бойся, я не кусаюсь. Просто люблю, когда всё по-честному. И да, я тоже не откажусь от какао.

— Роза, — с мягким укором произнёс Скорпиус, но она лишь беспечно пожала плечами.

— А что такого? Он ведь сам сказал угощаться. Лучше скажи, на какой факультет ты хотел бы попасть? — Роза вновь переключилась на Зедиуса, её карие глаза загорелись любопытством. — Я, например, буду в Гриффиндоре. Это решено. Мама и папа там учились, и тётя с дядей, и бабушка с дедушкой — все наши. А Альбус... — она бросила взгляд на черноволосого мальчика, который, услышав своё имя, вздрогнул и уткнулся в кружку, — ...Альбус почему-то переживает, что попадёт в Слизерин. Хотя я считаю, это неважно. Ну, почти неважно.

Альбус, сидевший рядом со Скорпиусом, ещё ниже опустил голову, явно не желая продолжать эту тему. Его пальцы нервно забарабанили по краю кружки.

Скорпиус, заметив, как напрягся Альбус, мягко кашлянул и перевёл разговор в другое русло:

— Я пока не решил насчёт факультета, — признался он, обращаясь к Зедиусу. — Мой отец... он, конечно, надеется на Слизерин. Но мама говорит, что главное — не факультет, а то, кем ты станешь. — Он помолчал и добавил чуть тише, с оттенком застенчивости: — Хотя должен признаться, я не очень-то храбрый для Гриффиндора и вряд ли настолько усидчивый для Пуффендуя. Так что вариантов у меня немного...

Нуара тем временем, похоже, утратила интерес к разглядыванию Скорпиуса. Она перевела взгляд на Альбуса и, заметив, как тот нервничает, вдруг свесилась с сиденья и легонько тронула лапой его колено. Альбус вздрогнул, но, увидев, что это всего лишь кошка, робко улыбнулся и осторожно погладил её по голове. Нуара благосклонно замурчала.

Зедиус, отпив ещё глоток какао, наблюдал за всей этой сценой и внимательно изучая ребят.

— Мне всё равно, на какой факультет меня выберет шляпа, — произнёс Зедиус, пожав плечами и честно высказывая своё мнение. — На каком окажусь, на таком и буду. Ведь учебная программа у них одинаковая, а это главное.

Альбус, услышав это, поднял глаза от кружки и посмотрел на Зедиуса с каким-то странным выражением — не то удивления, не то тихой благодарности. Словно слова рыжеволосого мальчика задели в нём что-то глубоко спрятанное.

— Ты, правда так думаешь? — негромко спросил он. — Что неважно, какой факультет?.. Мой отец говорил то же самое, но...

— Твой отец — Гарри Поттер, — перебила его Роза тоном, не терпящим возражений. — Конечно, он будет говорить, что факультет не важен. Он-то сам был в Гриффиндоре, и все вокруг только и твердят, какой это великий герой. — Она сделала паузу, поймала взгляд Альбуса и, чуть смягчившись, добавила: — Но знаешь, Ал, может, в этом что-то есть. Если Зедиусу всё равно, куда попасть, может, и тебе не стоит так переживать.

— Моя мама тоже так говорит, — тихо вставил Скорпиус, наклоняясь к термосу и аккуратно наливая себе немного какао. — Что факультет — это не клеймо, а скорее... направление. — Он поднял глаза на Зедиуса и вежливо кивнул: — Спасибо за какао, кстати. Очень вкусно.

Роза проводила его взглядом, чуть нахмурившись, но ничего не сказала. Вместо этого она протянула руку к термосу.

— Дай-ка и мне, — скомандовала она и, когда Скорпиус молча придвинул к ней термос, налила себе полную кружку. — Спасибо, Зедиус. И... — она помедлила, глядя в свою кружку, — это и правда здорово, что твоим родителям всё равно, маг ты или нет. Моя бабушка — она маглорождённая, и прабабушка с прадедушкой тоже её очень любили. Так что... — Она пожала плечами и сделала большой глоток.

Нуара, свернувшаяся клубком на сиденье рядом с Зедиусом, навострила уши при упоминании о маглорождённых, но тут же снова прикрыла глаза, сделав вид, что её это совершенно не касается.

— Что до того, маглорождённый я или нет, — продолжил Зедиус, вспомнив, как его мама прослезилась, не скрывая своих чувств от расставания, — то да. Мои родители не маги, но меня это нисколько не беспокоит, как и их — то, что я маг. Они всё так же относятся ко мне, как и раньше, и провожали меня на поезд.

Он замолчал, отпил ещё какао и посмотрел в окно, за которым проплывали тёмные леса.

Альбус, сидевший у окна и смотревший на Нуару, вдруг тихо произнёс:

— А мои родители... они бы расстроились, если бы я попал в Слизерин. — Он запнулся и добавил почти шёпотом: — Наверное.

Скорпиус, наливавший себе какао, чуть не пролил его мимо кружки. Роза нахмурилась, но на этот раз ничего не сказала, лишь обменялась коротким взглядом со Скорпиусом — холодным, но без привычной враждебности. Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Зедиус отпил ещё какао и задумчиво посмотрел на Альбуса.

— А что не так со Слизерином? — произнёс Зедиус, отпив ещё какао и погладив Нуару по голове. Чёрная кошка, разомлевшая от тепла и ласки, тихо замурчала. — Как по мне, он ничем не отличается от того же Когтеврана или Пуффендуя. Даже Гриффиндор похож на него.

На несколько секунд в купе воцарилась тишина. Альбус замер с кружкой у губ и уставился на Зедиуса так, словно тот только что спросил, почему небо голубое. Скорпиус, напротив, чуть приподнял бровь, и в его серых глазах промелькнуло что-то похожее на сдержанное любопытство. Роза же, услышав эти слова, поперхнулась какао и закашлялась.

— Ты... — она вытерла губы рукавом мантии и ошеломлённо уставилась на Зедиуса. — Ты, правда, не знаешь?

— А что я должен знать? — спокойно переспросил Зедиус, переводя взгляд с неё на Альбуса.

Роза открыла было рот, но тут же закрыла, бросив короткий взгляд на Скорпиуса. Тот, заметив это, чуть заметно напрягся, но ничего не сказал — лишь опустил глаза на свою кружку.

— Понимаешь... — медленно начал Альбус, и было видно, что он тщательно подбирает слова. — Слизерин... многие говорят, что там учились только тёмные волшебники. Что Салазар Слизерин, один из основателей, хотел допускать в школу только чистокровных магов. И что из-за этого Слизерин теперь... ну, знаешь... — Он запнулся и покосился на Скорпиуса. — Не все так думают, но... многие.

— Это глупо, — коротко отрезал Зедиус.

Скорпиус поднял голову, и его лицо озарилось лёгким удивлением. Роза снова уставилась на рыжеволосого мальчика, но на этот раз уже без возмущения — скорее с интересом.

— Я читал про факультеты в «Истории Хогвартса», — продолжил Зедиус, пожимая плечами. — Там сказано, что каждый из основателей ценил в учениках разные качества. Слизерин — это хитрость, честолюбие и решительность. Разве это плохие качества? Это, смотря как их использовать. Разве нет?

— Именно это всегда говорит мой отец, — тихо произнёс Скорпиус, и в его голосе прозвучала нотка благодарности. — Что Слизерин — не приговор, а лишь направление. Что можно быть слизеринцем и при этом... ну, хорошим человеком.

— Ну да, — кивнула Роза, и её тон был уже не таким резким, как раньше. — Но ты не можешь отрицать, что из Слизерина вышло больше тёмных волшебников, чем из всех остальных факультетов вместе взятых. — Она повернулась к Зедиусу: — Это факт. Но... — она помедлила, — ...это не значит, что каждый слизеринец — злодей.

Альбус посмотрел на неё с удивлением, словно не ожидал от кузины таких слов.

— Спасибо, — одними губами произнёс Скорпиус, не глядя на неё.

Роза сделала вид, что не услышала, и вновь повернулась к Зедиусу.

— И всё-таки, откуда ты такой? «Ничем не отличается»... Мне кажется, тебе надо не в Гриффиндор, а прямиком в мудрецы.

Зедиус не успел ответить, потому что дверь купе неожиданно отъехала в сторону, и в проёме показалась фигура — долговязая, с копной рыжих волос и выражением крайней заинтересованности на лице. Это был, старший брат Альбуса. Его карие глаза оживлённо блестели, а на губах играла та самая ухмылка, которую Альбус так не любил.

— Так-так, что я слышу? — протянул он, обводя взглядом собравшихся. — Мой братец в компании Малфоя, рыжего новичка и... Розы? О, это будет что-то интересное!

— Ничего особенного, — ответил Зедиус, бросив короткий взгляд на Джеймса. Что-то в этом долговязом пареньке с вечной ухмылкой ему сразу не понравилось: он казался слишком шумным, слишком... проблемным. Поэтому Зедиус перевёл взгляд обратно на ребят и продолжил, словно старшего Поттера здесь и не было.

— Хитрость сродни мудрости: хитрый план — он же мудрый план. Решительность сродни храбрости: без решительности не будет никакой храбрости. Честолюбие же присуще, по сути, всем. Каждый хочет стать успешным, и в этом нет ничего плохого. Просто не нужно идти по лёгкому пути. Доброта и честность так же сродни храбрости: быть добрым и честным — значит рисковать собой, ведь всё в мире подобно тебе. — Он сделал паузу, обводя взглядом притихших слушателей. — Как по мне, все эти качества — одно, просто каждый понимает их по-своему. Главное — просто оставаться самим собой и не обманывать себя.

После этого он снова отпил горячего какао, откусил сэндвич и принялся наслаждаться его вкусом с таким невозмутимым видом, будто только что не перевернул с ног на голову всё, что трое его собеседников слышали о факультетах с самого детства.

В купе воцарилась глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Джеймс Сириус Поттер, так и застывший в дверях, медленно переваривал услышанное. Его ухмылка сползла с лица, сменившись выражением крайнего недоумения. Он явно ожидал чего угодно — подколки, возмущения, чего-то, за что можно было бы зацепиться и продолжить подшучивать, — но только не этого.

— Э-э... — только и выдавил он, явно не зная, что ответить. — Ладно. Это было... глубоко. Я пойду.

Он развернулся и исчез в коридоре, на сей раз без единой шутки, оставив после себя лишь тишину да лёгкое покачивание двери.

Роза проводила его взглядом и медленно, словно всё ещё переваривая услышанное, повернулась к Зедиусу. В её карих глазах читалось смешанное выражение: уважение пополам с изумлением и лёгкой обидой от того, что кто-то только что так легко разложил по полочкам то, о чём она сама спорила годами.

— Знаешь, — медленно произнесла она, — моя мама — Гермиона Грейнджер — говорит почти то же самое. Что честолюбие — это не грех, а хитрость — не порок. Но когда так говорит кто-то... ну, из моей семьи — это одно. А когда такое выдаёт парень, который только вчера узнал о существовании магии... — Она покачала головой и вдруг улыбнулась — впервые за всё время широко и открыто. — Это совсем другое. Ты странный, Зедиус Фелдблом. В хорошем смысле.

— Согласен, — тихо добавил Скорпиус, и в его голосе прозвучала нотка искреннего восхищения. — Я много раз читал, что качества факультетов — это лишь грани одного целого, но никогда не слышал, чтобы кто-то из первокурсников... то есть из нас... так ясно это выразил.

Он на мгновение встретился взглядом с Розой и, заметив, что та не отвела глаз и не отпустила привычной колкости, чуть заметно улыбнулся.

Альбус же сидел, прижимая к себе пустую кружку и, глядя на Зедиуса с выражением, которое трудно было описать словами. Словно кто-то только что снял с его плеч тяжёлый груз, о существовании которого он и сам не подозревал.

— Спасибо, — тихо произнёс он. — За всё это. Я... наверное, тоже так думал. Просто не мог сформулировать.

Нуара тем временем громко зевнула, показывая всем своим видом, что философские дебаты её ничуть не впечатлили, и снова улеглась на сиденье, свернувшись клубком.

Зедиус посмотрел на неё, потом на притихших собеседников и, откусив ещё кусок сэндвича, с лёгкой иронией заметил:

— А какао остывает, — произнёс Зедиус, бросив взгляд на термос. — Кто-нибудь ещё хочет?

Роза, всё ещё слегка ошарашенная его предыдущей тирадой, молча пододвинула свою кружку, и Зедиус наполнил её. Скорпиус, чуть помедлив, протянул свою, и ему тоже плеснули остатки. Альбус, чья кружка уже опустела, просто сидел и слушал.

— Понимаешь... — Зедиус отпил из своей крышки-кружки и, глядя в окно на проплывавшие тёмные леса, добавил: — Я давно понял, что мир многогранен, и чтобы его разглядеть, нужно смотреть под разными углами. Как на себя самого, так и на всё остальное. Если смотреть лишь с одного места — не увидишь всей картины.

Он пожал плечами и, помедлив, развил мысль:

— Думаю, как выразилась Роза — что большинство выпускников Слизерина стали проблемными магами, — это, возможно, связано с тем, что они избрали простой путь в собственном понимании честолюбия. Или, может быть, с устоявшимся мнением в самом факультете... Но в любом случае, если качества во многом сходны между собой, то и каждый из нас может выбрать факультет, оспорив решение Шляпы. Если это, конечно, возможно.

— Это возможно, — тихо произнёс Скорпиус, не поднимая глаз. — Мой отец... он говорил, что Шляпа учитывает желание ученика. Если сильно хотеть — она прислушается. Но он... он сам никогда не сомневался в своём факультете. Просто знал, куда попадёт.

— Как и мой папа, — негромко добавил Альбус, и его зелёные глаза на мгновение затуманились. — Он говорил, что мог попасть в Слизерин, но попросил Шляпу не отправлять его туда. Из-за того, что тогда случилось... ну, вы знаете.

Роза, услышав это, нахмурилась, но на сей раз в её взгляде не было привычной резкости — скорее задумчивость.

— Моя мама, — медленно произнесла она, — тоже могла бы оказаться в Когтевране. Шляпа долго сомневалась между ним и Гриффиндором. Но мама выбрала Гриффиндор. Сказала, что храбрость — это то, чему она хотела научиться в первую очередь.

Она замолчала и, бросив короткий взгляд на Скорпиуса, добавила уже тише:

— Но Когтевран... он бы ей тоже подошёл. Она это признаёт. Так что, наверное, выбор и правда есть.

Нуара, которая всё это время лежала на сиденье, вдруг подняла голову и внимательно посмотрела на каждого из ребят по очереди, словно ставила в их мыслях невидимую галочку.

— Значит, — подытожил Зедиус, — если кто-то из нас захочет на конкретный факультет, у него есть шанс. Главное — не бояться сказать об этом Шляпе. И не бояться того, что подумают другие.

Альбус поднял глаза и встретился взглядом с Зедиусом. В его лице читалось что-то новое — не уверенность ещё, но её первый, робкий росток.

— Кстати, а где ваши фамильяры? — поинтересовался Зедиус, решив сменить тему. Он обвёл взглядом купе — ни клеток с совами, ни переносок с жабами, ни каких-либо иных звериных признаков. — Вы говорили, что все втроём едете, но я не видел ваших животных.

Альбус и Роза переглянулись. Скорпиус тихо вздохнул и, поправив мантию, ответил первым:

— Вообще-то... — он чуть замялся, — я совёнка не брал. Мама предлагала, но я решил, что для начала обойдусь без него. Мне казалось, что в первый год и без того будет слишком много... всего.

— А я свою сову оставила с родителями, — подхватила Роза, пожимая плечами. — Она у нас семейная — её ещё бабушка с дедушкой держали. Но мама сказала, что нечего таскать бедную птицу в поезде, если можно просто отправить её из дома в школу, когда понадобится. Тем более что совятня в Хогвартсе есть, и мы всегда можем послать письмо оттуда.

— А моя сова... — начал Альбус и запнулся. — Она у Джеймса.

— Что? — Роза удивлённо уставилась на него. — Как это — у Джеймса?

— Он сказал, что ей нужно привыкнуть к старшим ученикам, — пробормотал Альбус, опуская глаза и начиная нервно теребить край мантии. — Что у него в купе больше места и ей там будет лучше. И забрал клетку. Я не хотел спорить...

— Вот же... — Роза возмущённо вскинулась. — Ал, это же твоя сова! Ты её выбрал! Ты что, не мог отказать?

— Он старше, — тихо ответил Альбус, и в его голосе прозвучала та особая, усталая нота, которая бывает у младших братьев, привыкших уступать. — И он всё равно сделал бы по-своему.

Скорпиус, сидевший рядом с Альбусом, сочувственно покосился на друга и тихо произнёс:

— Не переживай. На станции мы заберём её обратно. Хочешь, я схожу с тобой? Вместе.

Роза бросила на него короткий взгляд — на сей раз не враждебный, а, скорее, оценивающий, — и, кажется, впервые не нашлась, что возразить.

— А у тебя, Зедиус, только Нуара? — спросила она, переводя разговор на более безопасную тему. — Никакой совы, жабы, ничего такого?

— Нет, — ответил Зедиус, погладив кошку по голове. Нуара, услышав своё имя, приоткрыла один сапфировый глаз и снова его закрыла. — Не только Нуара. У нас дома есть филин, Себастин, но он остался с родителями. Будет присылать мне письма. А так — мне хватает её одной.

— Очень мудро, — заметил Скорпиус. — Один фамильяр, зато самый верный.

Нуара, словно соглашаясь с такой оценкой, громко замурчала.

— Ага, Нуара очень умная кошка, — согласился Зедиус, почесав питомицу за ухом. Та, не открывая глаз, чуть подалась навстречу ласке.

Скорпиус, глядя на эту сцену, мягко улыбнулся. Альбус же, казалось, хотел что-то сказать, но в этот момент Роза вдруг подалась вперёд, пристально глядя на кошку.

— Знаешь, — медленно произнесла она, обращаясь не столько к Зедиусу, сколько к самой себе, — моя мама говорила, что животные чувствуют то, что не видят люди. Что они могут распознать... ну... кто есть кто. — Она бросила быстрый, осторожный взгляд на Скорпиуса и тут же отвела глаза.

В этом взгляде не было прежней враждебности, но и дружелюбия в нём пока не прибавилось. Скорее что-то среднее — настороженное любопытство, попытка посмотреть на того, кого она привыкла считать чужим, под другим углом. «Разные углы», — кажется, мысленно повторила она слова Зедиуса и едва заметно нахмурилась, словно не до конца была уверена, хочет ли она вообще это делать.

Скорпиус, который, видимо, привык к её холодности, на этот раз встретил её взгляд спокойно.

— Моя мама говорила то же самое, — тихо заметил он, пожимая плечами, и его серые глаза на мгновение задержались на Розе. — Что животные видят суть. Может, поэтому твоя кошка, Зедиус, такая... спокойная в компании незнакомцев. Она видит, что мы... ну, не опасны. Во всяком случае, не сейчас.

Альбус, сидевший рядом с ним, чуть заметно улыбнулся. Похоже, он был рад, что его друг и его кузина хотя бы не ссорятся открыто.

Роза, услышав слова Скорпиуса, хмыкнула, но на этот раз не стала отпускать колкость. Вместо этого она откинулась на спинку сиденья и, скрестив руки на груди, пробормотала:

— Ладно. Поживём — увидим.

— Что за слухи, если не секрет? — осторожно поинтересовался Зедиус, переводя взгляд со Скорпиуса на Альбуса и обратно. Он заметил, как напряглась Роза при этих словах, как Альбус подался вперёд, словно готовый в любой момент вступиться за друга, и как сам Скорпиус, напротив, сидел очень прямо и очень тихо.

На несколько секунд в купе стало тихо — только стук колёс да мерное мурлыканье Нуары.

— Это не секрет, — произнёс наконец Скорпиус, и его голос, хоть и оставался ровным, прозвучал так, словно каждое слово давалось ему с усилием. — Про меня говорят... что я не сын своего отца. Что мои родители не могли иметь детей и использовали Маховик времени, чтобы отправить мою мать в прошлое, где она... — Он осёкся, судорожно сглотнул, но заставил себя закончить: — ...забеременела от Волан-де-Морта. Что я — его сын.

— Это неправда! — горячо воскликнул Альбус, и его зелёные глаза вспыхнули. — Этого просто не может быть! Все Маховики времени были уничтожены ещё до нашего рождения! Мой отец рассказывал — их разбили в Министерстве магии во время битвы, много лет назад!

Роза, сидевшая у окна и до того упорно глядевшая на проплывавшие за стеклом холмы, медленно повернула голову. Её лицо сохраняло выражение сдержанной холодности, но в карих глазах мелькнуло что-то похожее на внутреннюю борьбу.

— Говорили, что один Маховик всё-таки уцелел, — произнесла она, и её голос прозвучал как-то непривычно тихо, без обычной резкости. — Что он был секретный, не учтённый Министерством. Что именно его использовали Малфои для... — Она запнулась и, бросив короткий взгляд на Скорпиуса, не договорила.

— Но это всего лишь слухи, — закончил за неё Альбус твёрдо, почти с вызовом. — Никто никогда не видел этого «секретного» Маховика. Никто не доказал ни единого слова из того, что говорят про семью Скорпиуса. И я... я не верю в это. Ни на секунду.

Скорпиус посмотрел на друга с благодарностью. Роза же, казалось, хотела что-то возразить, но вместо этого поджала губы и снова отвернулась к окну. Слова Зедиуса о том, что нужно смотреть под разными углами, явно ещё звучали у неё в голове, борясь с унаследованным от семьи упрямством.

— ...Что за Волан-де-Морт? — спросил Зедиус, обдумывая услышанное. Имя, произнесённое Скорпиусом с таким напряжением, показалось ему странным, чуждым — но явно очень важным. Он перевёл взгляд с одного лица на другое и заметил, как напряглись все трое. Даже Роза, до того смотревшая в окно, медленно повернулась к нему, и её брови поползли вверх.

В купе повисла долгая, напряжённая пауза. Альбус и Роза переглянулись — впервые за всё это время их взгляды выражали не спор и не взаимное недовольство, а нечто общее: глубокое, укоренившееся знание, которого Зедиус, выросший в магловской семье, был начисто лишён. Даже Скорпиус, при всём своём сдержанном спокойствии, заметно помрачнел.

— Ты... правда, не знаешь? — тихо спросил Альбус, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько какая-то странная, почти сочувственная интонация, словно он не мог решить, завидовать Зедиусу в этом неведении или жалеть его.

— Он из магловской семьи, Ал, — напомнила Роза и, бросив короткий взгляд на Зедиуса, принялась объяснять. Голос её зазвучал иначе — без обычной резкости, с той чёткой, размеренной интонацией, с какой отвечают хорошо выученный урок. — Волан-де-Морт... это самый тёмный маг в истории Британии. Он появился много лет назад, ещё до нашего рождения. Начал войну — Первую магическую войну. Мой дядя Гарри... ну, отец Альбуса, — она кивнула в сторону кузена, — был совсем младенцем, когда Волан-де-Морт убил его родителей. Бабушку Лили и дедушку Джеймса. А самого Гарри он пытался убить, но не смог — заклинание отскочило, и Волан-де-Морт исчез на много лет.

— А потом он вернулся, — глухо продолжил Альбус, и его зелёные глаза потемнели. — Когда моему отцу было четырнадцать. Началась Вторая война. Она длилась несколько лет, и в ней погибло много людей. Очень много. Мой отец... он сражался с ним. Несколько раз. И, в конце концов, победил. Это случилось в битве за Хогвартс. В мае девяносто восьмого. С тех пор Волан-де-Морта больше нет. Совсем.

— Мой отец... — тихо добавил Скорпиус, не поднимая глаз, — он был на другой стороне. Когда ему было шестнадцать, он стал Пожирателем смерти. Служил Волан-де-Морту. Но потом, в конце, он... он перешёл на другую сторону. Не стал убивать. И после войны его судили, но мистер Поттер дал показания в его защиту. Поэтому мой отец сейчас на свободе, а не в Азкабане.

Он замолчал, и в купе снова стало тихо. Нуара, до того сидевшая у ног Скорпиуса, вдруг тихо мурлыкнула и потёрлась головой о его колено. Скорпиус вздрогнул, но тут же опустил ладонь и осторожно погладил кошку.

«Вот оно что... — подумал про себя Зедиус, поглаживая подбородок — привычный жест, выдававший глубокую задумчивость. — Вот о чём тогда рассказывал профессор Грейвз папе, когда тот спросил про разрушения моста и смерчи...»

Перед его мысленным взором на мгновение всплыла та самая сцена в их гостиной: чёрные глаза профессора, его слова о «тёмном пятне в нашей истории» и о том, что двадцать лет назад случилось много необъяснимого.

Он тряхнул головой, возвращаясь к настоящему, и заговорил уже вслух:

— Понятно. Значит, это просто обычные преследования на почве прошлой вины. А некий Маховик времени — как способ оправдать обвинения в твой адрес... — Он снова задумался на секунду, а затем продолжил, глядя прямо на Скорпиуса: — Но где доказательства этих действий? Если бы такое устройство существовало, им бы воспользовались, и не только для того, чтобы изменить прошлое, но и настоящее. Так что слухи бы просто не появились... Да и вообще сам слух звучит нелепо. Никто бы не стал творить подобное ради того, чтобы зачать ребёнка.

Скорпиус открыл, было, рот, но Зедиус уже задал следующий вопрос, с любопытством глядя на всех троих:

— Кстати, как выглядят твои родители? И как выглядел тот Волан-де-Морт? — Он чуть подался вперёд, явно ожидая, что кто-то из троих, выросших в магическом мире, сможет описать внешность Тёмного Лорда.

Альбус и Роза переглянулись, и, хотя напряжение между ними всё ещё ощущалось, именно Альбус заговорил первым:

— Ну... мой папа рассказывал, что раньше он выглядел... почти как человек. Но с каждым годом становился всё более... змееподобным. Говорят, он был очень бледным, с красными глазами и без носа — только щели, как у змеи. И голос у него был холодный, как лёд. — Альбус поёжился. — А ещё у него не было волос. Совсем.

Роза, нахмурившись, добавила более деловитым тоном, словно зачитывала статью из учебника:

— До того, как стать Тёмным Лордом, он был студентом Хогвартса — учился на Слизерине. Его настоящее имя было Том Реддл. Говорят, он был очень красивым и обаятельным в юности. Но потом, когда погрузился в тёмную магию, его внешность изменилась. — Она помедлила и добавила чуть тише: — Моя мама говорила, что в Министерстве магии до сих пор хранятся старые портреты... те, что не заколдованы.

— А мои родители, — тихо произнёс Скорпиус, и все взгляды обратились к нему, — выглядят совершенно обычно. Папа — у него светлые волосы, почти такие же, как у меня, и серые глаза. Он... довольно высокий. Мама — темноволосая, с карими глазами, очень добрая. И у неё мягкие руки. — Он поднял глаза на Зедиуса и с лёгкой улыбкой добавил: — Так что я, кажется, не очень-то похож на лысого человека со змеиным лицом.

— Значит, — спокойно подытожил Зедиус, — у тебя отцовские волосы, но ты явно не лыс, не змееподобен и не красен глазами. Что как бы намекает. — Он пожал плечами. — Слухи были ложью с самого начала. Просто кто-то очень хотел, чтобы тебя боялись.

Роза, услышав это, не стала возражать. Она всё ещё хмурилась, но теперь уже не на Скорпиуса — скорее на саму себя, словно пыталась примириться с тем, что её детские страхи могли оказаться пустышкой.

— … Ладно, — произнесла она наконец, и это прозвучало почти как перемирие. — Может, ты и не сын Тёмного Лорда. Но это не значит, что я теперь буду с тобой лучшими друзьями.

— Я и не прошу, — ответил Скорпиус, и в его голосе прозвучала усталая, но искренняя признательность. — Просто... спасибо, что хотя бы выслушала.

Зедиус на мгновение умолк, глядя в окно на проплывавшие тёмные леса. В его памяти всплыли страницы книг по истории — магловской, обыкновенной, — которые он читал запоем. Имена, даты, последствия...

— Ты далеко не первый, кого преследуют за проступки предков. В истории полно таких людей: они совершили много зла, а их детям приходилось с этим жить. — Он перевёл взгляд на Скорпиуса и продолжил спокойно, но с твёрдостью, неожиданной для одиннадцатилетнего мальчишки: — Переубедить глупых людей тяжело, практически невозможно. Слух со временем сам сойдёт на нет, когда всем надоест. Но до этого тебе придётся терпеть. И не сдаваться.

Он не стал упоминать вслух конкретных имён из истории маглов — Адольфа Гитлера, чей сын, по иронии судьбы, пережил всё и не был убит, хотя мог бы разделить вину отца. Но сам пример стоял у него перед глазами, подтверждая простую истину: дети не отвечают за грехи родителей.

— Но надо же, — добавил он уже иным тоном, убирая опустевший термос в рюкзак, — получается, у магов когда-то существовала машина времени... Хотя от них только беды и огромный соблазн.

Скорпиус тихо кивнул, явно не желая углубляться в тему Маховиков. Альбус же, напротив, оживился:

— Мой папа говорил то же самое. Что от Маховиков одни неприятности и что их уничтожили не просто так. — Он помолчал и добавил: — Но он также говорил, что прошлое нельзя изменить, не сломав настоящее. И что даже если бы Маховик существовал, никто в здравом уме не стал бы им пользоваться.

— В здравом, — тихо повторила Роза и неожиданно для всех, включая, кажется, саму себя, добавила: — Моя мама тоже так считает. Что играть со временем — это всё равно, что играть с огнём. Даже если очень хочется что-то исправить.

Зедиус застегнул рюкзак и, погладив Нуару, снова заговорил:

— Примечательно то, что, распуская грязные языки, люди, как правило, сами порождают тьму. Ведь страх, обида порождают гнев и ненависть, а там и новый злодей появляется. — Он выпрямился и посмотрел на всех троих по очереди. — Может, поэтому важно не плодить новые слухи, а проверять старые. Иначе круг никогда не разорвётся.

На несколько долгих секунд в купе воцарилось молчание. Слышно было только мерное постукивание колёс да тихое мурлыканье Нуары.

— Ты говоришь совсем как мой отец, — произнёс наконец Альбус, и в его голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и уважением. — Он тоже всё время твердит, что важно не то, какая у тебя фамилия, а то, какой ты человек.

— Мой папа говорит то же самое, — отозвался Скорпиус.

Роза промолчала. Но когда она подняла глаза и встретилась взглядом с Зедиусом, в них уже не было прежней льдинки — лишь тихая, немного смущённая задумчивость, какая бывает у человека, который только что обнаружил, что его прежняя картина мира была неполной.

— Я просто читал книги, смотрел фильмы и слушал других, — честно сказал Зедиус, пожав плечами. В его голосе не было ни гордости, ни смущения — лишь спокойная констатация факта.

Он не стал добавлять, что кое-что из того, о чём он говорил, ему довелось пережить самому. В школе, ещё до того, как он узнал о магии, его дразнили. «Книжный червь» — это было самое безобидное. Хуже было, когда кто-то из старших прознал, что его отец — бывший военный, и пустил слух, будто мистер Фелдблом «убивал людей». Тогда Зедиуса пару раз обозвали «сыном убийцы». Это было неправдой, но объяснять что-то тем, кто уже всё для себя решил, было так же бесполезно, как убеждать ветер не дуть.

Поэтому, слушая историю Скорпиуса, он понимал куда больше, чем могло показаться на первый взгляд. Но вслух об этом распространяться не стал — не потому, что скрывал, а потому, что не видел смысла ворошить прошлое просто так.

Альбус, сидевший напротив, внимательно посмотрел на Зедиуса и, кажется, что-то понял без слов. Он не стал задавать лишних вопросов — лишь коротко кивнул, словно признавая молчаливое родство.

Роза, напротив, на мгновение задержала взгляд на Зедиусе и чуть нахмурилась. Она, конечно, слышала от родителей, что в магловском мире тоже есть свои предрассудки и жестокости, но одно дело — слышать, и совсем другое — видеть перед собой того, кто, кажется, знает о них не понаслышке.

Скорпиус поднял глаза и тихо произнёс:

— Тогда ты понимаешь. — И добавил после короткой паузы: — Спасибо, что не стал читать нотации. Терпеть не могу, когда меня жалеют.

— Я и не жалею, — отозвался Зедиус. — Просто говорю, как есть.

Нуара, до того мирно дремавшая, вдруг перевернулась на спину и вытянула лапы вверх — жест абсолютного, безмятежного доверия. Этот маленький, почти нелепый жест разрядил напряжение лучше всяких слов: Роза тихо фыркнула, Альбус улыбнулся, а Скорпиус облегчённо выдохнул.

За окнами поезда по-прежнему проплывали холмы, леса и изредка мелькали крошечные магловские деревушки. Солнце уже начало клониться к западу, напоминая, что до прибытия в Хогсмид ещё долгие часы пути. Весь долгий день на колёсах, полный разговоров, признаний и первых шагов к пониманию, медленно превращался в вечер.

Когда с напряжённой темой было покончено, Альбус, Скорпиус и даже Роза, заинтересованные тем, что Зедиус упомянул о фильмах, принялись расспрашивать его о них с тем особым, жадным любопытством, с каким маги, выросшие в волшебном мире, всегда слушают о чудесах магловской техники и искусства.

— Погоди, — перебила Роза, подаваясь вперёд, — ты сказал, что видел это на... экране? Как в том ящике, что показывал мой дедушка? Но он говорил, что маглы используют его для новостей.

— Не только для новостей, — ответил Зедиус. — Есть целые истории, снятые специально. С актёрами, декорациями, музыкой... Это как смотреть на чужую жизнь, только в ускоренном темпе.

И ему пришлось пересказывать. В купе, освещённом золотистым предвечерним солнцем, зазвучали истории, которых никогда не слышали стены Хогвартс-экспресса.

Первым был фильм о далёкой-далёкой галактике — о юноше, который покинул пустынную планету, чтобы сразиться с тиранией, о старом мудреце с сияющим мечом, о пиратах и принцессах, о невидимой Силе, что связывала всё живое. Альбус слушал, не дыша, и, когда Зедиус упомянул световой меч, тихо пробормотал: «Это как заклинание Патронуса... но в рукояти и создаёт клинок». Скорпиус же с горящими глазами выпалил: «Ты понимаешь, что ваш "световой меч" — это, по сути, магия, заключённая в прибор?» — и тут же принялся строить теории о том, как такое можно было бы воссоздать с помощью чар, пока Роза не фыркнула: «Малфой, ты ещё патент на него оформи».

Второй фильм повествовал о невероятных приключениях звездолёта и его экипажа, что смело, отправлялся туда, где не ступала нога человека. Когда Зедиус упомянул, что герои могли общаться с инопланетянами с помощью универсального переводчика, Роза скептически прищурилась и заметила: «У нас для этого есть заклинания. Но идея любопытная». А когда он описал, как корабль перемещался между звёздами, Скорпиус восхищённо прошептал: «Трансгрессия... но в масштабах вселенной». Альбус же, услышав о том, что экипаж состоял из людей разных рас и культур, работающих вместе, улыбнулся и сказал: «Звучит как идеальный факультет, где нет распределения».

Третьим был фильм о кольце чёрного мага, жаждавшего власти над миром, и о простом маленьком существе, которому выпала судьба уничтожить это кольцо в огне далёкой горы. Когда Зедиус рассказал о хоббитах — маленьких, босоногих созданиях, что превыше всего ценят уют и хорошую еду, — Роза вдруг улыбнулась и заметила: «Похоже на Пуффендуй в чистом виде. Честное слово, они все бы там оказались». А когда он описал Средиземье, Скорпиус, на мгновение, задумавшись, тихо произнёс: «У маглов тоже есть свои мифы и легенды. Просто они называют это "кино", а не "историей магии"». Альбус же, когда история подошла к концу, спросил: «А как ты думаешь, кого бы Шляпа выбрала для Фродо?.. Он ведь был очень храбрым, но не хотел славы...» — и в его голосе прозвучало что-то глубоко личное.

— У маглов нет волшебных палочек, — ответил ему Зедиус, — зато есть воображение. Мы не можем колдовать по-настоящему, но можем показывать волшебство вот так.

— Это и есть волшебство, — серьёзно произнёс Альбус. — Просто... другое.

Иногда к ним в купе заглядывал Джеймс — как правило, в компании пары таких же галдящих третьекурсников. Он приоткрывал дверь, окидывал компанию насмешливым взглядом и отпускал фразы вроде: «Ну что, Ал, уже выбрал, в какой подземный факультет тебя распределят?» — или: «Смотри не попади в Слизерин, а то мама расстроится». Альбус всякий раз сжимался, но вслух не отвечал. За него это делала Роза: она разворачивалась к кузену и холодно советовала ему не мешать, пока она не рассказала его друзьям про тот случай с трепещущими тараканами на Рождество, после чего Джеймс предпочитал ретироваться.

Пару раз заглядывали и другие старшекурсники — степенные, с блестящими значками на мантиях. Роза сообщила, что это, скорее всего, старосты факультетов с обычной проверкой: они скользили взглядами по купе, убеждались, что никто не колдует и не безобразничает, и шли дальше.

Время текло незаметно. Зедиус достал из рюкзака оставшийся сэндвич и разделил его с Нуарой, которая снизошла до того, чтобы принять угощение прямо из рук. За окнами пейзаж менялся: поля сменялись холмами, холмы — скалистыми отрогами, а солнце медленно, но неумолимо клонилось к горизонту, окрашивая небо в тёплые золотистые тона.

Поезд шёл на север, туда, где среди шотландских гор и озёр прятался древний замок, о котором все они так много слышали, но которого пока не видел никто из четверых.

За беседой о фильмах, магических существах и разглядыванием карточек с известными магами, что были у Альбуса (о которых наперебой рассказывали то он сам, то Роза, то, изредка, Скорпиус), время пролетело незаметно. Зедиус узнал о Дамблдоре, победившем тёмного волшебника Грин-де-Вальда, о Мерлине — величайшем чародее всех времён, учившемся, между прочим, в Слизерине, о Птолемее, чьи труды по астрономии до сих пор изучали в Хогвартсе... Карточки переходили из рук в руки, и каждая сопровождалась короткой, но оживлённой историей.

Наступил вечер. В купе загорелся ламповый свет, за окном было уже совсем темно — лишь изредка мелькали огоньки далёких деревушек, — а в животе у Зедиуса появилось лёгкое чувство голода. Они как раз открыли «Фантастические твари и где они обитают», когда дверь купе отъехала в сторону и на пороге появился старшекурсник.

Это был парень лет шестнадцати-семнадцати, высокий и слегка сутулый, в чёрной мантии с жёлтой отделкой и со значком старосты на груди — тем самым, на котором был выгравирован барсук. Зедиус быстро понял: это староста факультета Пуффендуй. Парень быстро обвёл собравшихся внимательным взглядом и сообщил:

— Мы подъезжаем к Хогсмиду. Одевайте мантии, возьмите с собой палочки и рассадите фамильяров в переноски. Они и ваши вещи будут доставлены в Хогвартс отдельно и переправлены вам в комнаты после распределения.

После чего он так же быстро покинул купе и двинулся дальше по вагону. За стенкой послышался тот же голос, повторяющий инструкции для следующего купе.

— Ну вот, — выдохнул Альбус, нервно теребя край своей мантии. — Начинается.

— А то ты не знал, что оно начнётся, — хмыкнула Роза, но её голос прозвучал мягче, чем она, вероятно, хотела. Она уже вытаскивала из сумки свою мантию и разглаживала на ней складки.

Скорпиус тем временем аккуратно закрыл книгу и поднялся, поправляя воротник.

— Хорошо, что предупредили. Я, если честно, боялся, что мы приедем, а я буду единственным, кто не переоделся.

— Ты? — Альбус удивлённо посмотрел на него. — Ты всегда выглядишь так, будто твоя мантия сама собой гладится каждое утро.

— Это фамильное, — совершенно серьёзно ответил Скорпиус, и в его серых глазах промелькнула искорка.

Зедиус захлопнул книгу и потянулся к своему чемодану за мантией. Нуара, до того мирно дремавшая на сиденье, открыла сапфировые глаза и посмотрела на хозяина с выражением лёгкого недовольства — словно спрашивая: «Опять эта переноска?»

— Прости, Нуара, — пробормотал Зедиус, доставая из-под сиденья переноску, — так надо. Ты же слышала старосту. Я тебя потом найду, как только устроюсь.

Кошка издала короткий, горловой звук — не то согласие, не то ворчание, — но в переноску всё же забралась сама.

Закрыв переноску и убрав книгу в рюкзак, Зедиус быстро накинул на себя мантию. Та легла на плечи мягкой, чуть тяжёлой тканью — непривычно, но не неприятно. Из бокового кармана рюкзака он достал коробочку с палочкой и, не извлекая её, переложил в карман мантии. Затем он проверил, что надписи с его именем есть на чемодане, на рюкзаке и на переноске, и, успокоившись, сел обратно на своё место, просунув палец между прутьев переноски и поглаживая Нуару. Та была явно недовольна тем, что снова оказалась взаперти, и тихо, но выразительно ворчала.

Альбус тем временем натягивал мантию так, словно она была на три размера меньше, чем нужно, и всё никак не мог справиться с застёжкой. Его пальцы дрожали.

— Альбус, — негромко произнёс Зедиус, глядя, как тот начинает нервничать прямо на глазах, — нет смысла бояться. Я понимаю, что для тебя это важно, но вспомни всё, о чём мы говорили сегодня. А потом вздохни и выдохни.

Альбус замер, поднял на него свои зелёные глаза и сделал судорожный, но глубокий вдох.

— Не поддавайся страху, — добавил Зедиус, и в уголках его губ промелькнула лёгкая улыбка, — он ведёт на тёмную сторону.

Альбус моргнул, потом ещё раз — и вдруг на его лице отразилось узнавание. Та самая фраза из фильма о далёкой-далёкой галактике, которую Зедиус пересказывал им ещё днём.

— Ты... ты это сейчас специально, — пробормотал он, но напряжение в его плечах уже начало спадать

— Конечно, специально, — подтвердил Зедиус. — Но это не значит, что совет плох.

Роза, поправлявшая перед зеркальцем свою остроконечную шляпу, обернулась и, скрестив руки на груди, заметила:

— Вообще-то он прав, Ал. Мы сто раз обсуждали: факультет — это не приговор. И если Шляпа захочет отправить тебя куда-то, куда ты не хочешь, ты можешь ей об этом сказать. Мама рассказывала — она так и сделала.

— И мой папа, — тихо добавил Скорпиус, поправляя воротник мантии. — Он просто знал, куда попадёт. Но говорил, что выбор всё равно остаётся за учеником. Шляпа учитывает желание.

Альбус посмотрел на одного, на другого, потом на Зедиуса — и глубоко, уже спокойнее, вздохнул.

— Ладно, — произнёс он, — я выдохнул. И... постараюсь не вестись на тёмную сторону.

— Вот и славно, — кивнул Зедиус. — А то Нуара уже начала волноваться.

Из переноски донеслось короткое, утвердительное «Мр-р», и все четверо невольно улыбнулись. Поезд замедлил ход, и за окнами, в чернильной темноте, показались первые огоньки станции Хогсмид.

— Сегодня был непростой день, — произнёс Зедиус, поглаживая переноску, из которой доносилось недовольное сопение Нуары. — Но довольно интересный. И вечер, думаю, будет таким же. — Он перевёл взгляд на ребят и, чуть помедлив, спросил: — Если честно, я давно хочу есть. А вы?

— Я тоже! — тотчас отозвался Альбус, и его желудок, словно в подтверждение, издал тихое, но выразительное урчание. — Мы же не ели толком с тех пор, как твои сэндвичи закончились...

— Говорят, после распределения в Большом зале накрывают пир, — заметил Скорпиус, поправляя воротник. — Так что потерпим. Там, кажется, еды всегда столько, что хватило бы на целый факультет великанов.

— Надеюсь, ты прав, — пробормотал Альбус.

Зедиус тем временем перевёл взгляд на Розу, которая в последний раз поправляла свою остроконечную шляпу перед маленьким зеркальцем. Шляпа сидела на её пышных рыжих кудрях чуть набекрень, придавая девочке вид строгой, но немного забавной волшебницы.

— Ты уверена, что она сейчас нужна? — поинтересовался он, кивая на головной убор. — На улице темно, да и впереди распределение. Она мешать не будет?

Роза, не оборачиваясь, бросила на него короткий взгляд через зеркальце и решительно поправила шляпу ещё раз.

— Ещё как нужна. Это часть формы. Моя мама всегда говорила, что первое впечатление — самое важное. А первое впечатление без шляпы — это не впечатление вовсе. И вообще, — она наконец повернулась и скрестила руки на груди, — все первокурсники надевают шляпы перед распределением. Так положено.

— Даже если шляпа сидит криво? — тихо спросил Альбус и тут же осёкся под взглядом кузины.

— Она не криво сидит! — отрезала Роза. — Она сидит идеально.

Скорпиус, до того молча наблюдавший за этой сценой, перевёл взгляд на Зедиуса и едва заметно улыбнулся — той самой сдержанной улыбкой, которая говорила: «Не спopь, это бесполезно».

— Ладно, — миролюбиво произнёс Зедиус поднимаясь с места. — Шляпа так шляпа. Главное, чтобы на пиру еды хватило. Потому что, кажется, мой желудок начинает вести себя как тёмная сторона.

— Вот только мы даже с мантией и шляпой всё равно будем выглядеть не по дресс-коду школы, — заметил Зедиус, окидывая взглядом их разношёрстную компанию. — В этом году правила стали строже: теперь полагается ходить в белой рубашке, с галстуком, в жилетке под мантией, в ботинках и в чёрных брюках или юбке.

Он и сам выглядел далеко не образцово: его мантия была накинута поверх тёмно-синей рубашки навыпуск и синих джинсов, на ногах красовались белые кроссовки. Альбус и вовсе успел надеть мантию поверх мятой футболки с эмблемой «Пушек Педдл», и джинсов, а на ногах у него были старенькие кеды. Свою шляпу он держал в руках, словно не решаясь водрузить её на голову, и оттого его вечно растрёпанные тёмные волосы торчали во все стороны.

Скорпиус, напротив, имел изначально безупречный вид: его мантия была уже застёгнута на все пряжки, из-под неё выглядывал воротник светлой рубашки, а брюки со стрелками и начищенные до блеска туфли выдавали привычку одеваться тщательно. Шляпу он пока держал в руке, но, казалось, сделал это скорее из вежливости — чтобы не возвышаться над остальными. Роза, чья шляпа уже прочно сидела на голове, накинула мантию поверх яркой кофты в фиолетовую полоску и джинсов, а на ногах у неё были лёгкие балетки, перепачканные крошками от шоколадных лягушек.

— Кстати, об этом, — оживилась Роза, немедленно ухватившись за тему, в которой чувствовала себя уверенно. — Моя мама ещё в августе прочла обновлённые правила и заставила меня купить у мадам Малкин полный комплект формы. Жилеты, юбку, галстук... — Она окинула взглядом Альбуса и чуть нахмурилась. — Ал, ты что, так и собираешься идти? В футболке с «Пушками Педдл»?

— А что такого? — пробормотал Альбус, нервно теребя шляпу. — Мы же не на парад идём. И вообще, под мантией всё равно ничего не видно.

— Не видно до тех пор, пока ты не споткнёшься и не упадёшь прямо перед профессором Макгонагалл, — наставительно заметила Роза.

— Вообще-то, — тихо вставил Скорпиус, слегка склонив голову к плечу, — форма введена для порядка, но в первый вечер, кажется, никто не придирается. Все понимают, что мы ехали целый день.

Роза перевела взгляд с одного мальчика на другого и, вздохнув, произнесла с видом человека, который делает огромное одолжение:

— Ладно. Пусть сегодня прощается. Но завтра — никаких поблажек.

— Обещаю завтра быть при полном параде, — серьёзно сказал Скорпиус, и в его серых глазах мелькнула искорка.

— Посмотрим, — сдержанно отозвалась Роза, но уже без прежней колкости.

Поезд замедлял ход. За окнами, в чернильной темноте, замелькали огни — станция Хогсмид была уже совсем близко.

— Эм, не хочу расстраивать, — произнёс Зедиус, осторожно ставя переноску на сиденье так, чтобы она была на видном месте и никому не мешала, — но завтра суббота, а не учебный день. Так что, думаю, облачаться в полный дресс-код нам придётся только в понедельник.

На мгновение в купе повисла тишина. Роза замерла с рукой, поправляющей шляпу, и медленно перевела взгляд на Зедиуса.

— Суббота?.. — переспросила она, и её карие глаза чуть расширились. Затем она перевела взгляд на Альбуса, потом на Скорпиуса — и вдруг, вопреки ожиданиям, не стала спорить. — Хм. Ладно, в этом есть смысл. В выходные в Хогвартсе и правда, можно носить что угодно. — Она выпрямилась и уже спокойнее добавила: — Но в понедельник я буду выглядеть идеально. И вам советую.

— Я даже не сомневаюсь, — пробормотал Скорпиус, чуть заметно улыбнувшись.

Альбус облегчённо выдохнул и, наконец, решившись, водрузил шляпу на голову — правда, та тут же съехала на левое ухо, отчего он стал похож на рассеянного профессора.

— Значит, у нас ещё есть время, — сказал он, поправляя шляпу и впервые за вечер, улыбнувшись без тени тревоги. — Может, успею найти утюг.

— В Хогвартсе есть домовые эльфы, — заметил Скорпиус. — Они гладят одежду, если положить её в корзину в спальне.

— Правда? — глаза Альбуса загорелись надеждой. — Тогда я спасён.

— Да, но завтрак всё равно подают по расписанию, — вставила Роза, уже полностью оправившись от неожиданной новости о субботе. — И если мы опоздаем из-за того, что кто-то будет искать свою шляпу...

— Я не потеряю шляпу! — возмутился Альбус.

— Конечно, не потеряешь, — со вздохом произнесла Роза. — Потому что я за тобой прослежу.

Поезд совсем замедлял ход и уже еле шел. За окнами, в чернильной темноте, замелькали огни платформы, и по коридору разнёсся голос проводника: «Хогсмид! Станция Хогсмид!» Пора было выходить.

— Вы как хотите, а я буду без шляпы, — произнёс Зедиус, оставив свою шляпу лежать в чемодане. Он поправил мантию, бросил короткий взгляд на переноску, из которой на него смотрели два сапфировых глаза, и тихо добавил: — Нуара, скоро увидимся.

Кошка издала короткое, полувопросительное «Мр-р?», но спорить не стала — лишь проводила хозяина долгим, внимательным взглядом.

— Ты, правда, пойдёшь без неё? — удивлённо спросил Альбус, на мгновение, застыв со своей собственной шляпой в руках.

— Да. Она мне велика, — признался Зедиус, поморщившись. — Если упадёт с головы во время распределения, я буду выглядеть ещё глупее.

— А в этом есть смысл, — кивнул Скорпиус, задумчиво глядя на свою шляпу и тоже убирая её обратно. — Тем более что половина первокурсников наверняка тоже без них.

— Ну и пусть! — Роза решительно водрузила шляпу обратно на голову. — А я буду выглядеть, как положено. Мама этого не увидит, но я-то буду знать.

— Вот это я понимаю — сила воли, — пробормотал Альбус и наконец, тоже нахлобучил шляпу, которая тут же снова съехала набекрень.

Не дожидаясь новых споров, Зедиус открыл дверь купе и первым вышел в коридор.

Коридор уже стремительно заполнялся школьниками. Младшие ученики растерянно озирались, старшекурсники, напротив, двигались уверенно, перекрикиваясь друг с другом и обмениваясь приветствиями после долгого лета. Воздух наполнился шумом — топотом ног, скрипом багажа, смехом и возгласами: «Не толкайся!», Кто-то врезался в Зедиуса плечом, но тут же пробормотал извинения и скрылся в толпе.

Альбус, Скорпиус и Роза выбрались из купе следом и тут же прижались к стене вагона, пропуская поток старшекурсников.

— Держитесь вместе! — скомандовала Роза, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что даже Скорпиус невольно кивнул.

— Держимся вместе, — повторил Зедиус, оглядываясь на новых знакомых.

И они двинулись к выходу — четверо первокурсников в разномастных мантиях, с шляпами и без, но с одинаковым выражением предвкушения и тревоги на лицах.

Вскоре, преодолев небольшую толкотню в вагоне, они все четверо оказались снаружи, на свежем воздухе станции Хогсмид. «Хогвартс-экспресс» позади них негромко вздыхал, выпуская клубы белого пара — он фыркал и шипел после тяжёлой, долгой работы, словно уставший дракон. Вокруг, на маленькой, окутанной чернильной темнотой платформе, толпились школьники всех возрастов: кто-то вытаскивал багаж, кто-то окликал друзей, кто-то, как и они, растерянно озирался по сторонам. Единственным освещением здесь служили старомодные фонари на кованых столбах, разливавшие мягкий, желтоватый свет, в котором клубы пара казались призрачными.

Зедиуса сразу же поразил воздух — как только он обратил на него внимание. Он был чистым, прохладным, напоённым запахом хвои, влажной земли и чего-то едва уловимого, почти неуловимого — не то озёрной воды, не то горных трав. Дышалось куда приятнее, чем в Лондоне или даже в Уокинге: никакой загазованности, ни намёка на выхлопные газы или городскую пыль. Казалось, сам воздух здесь был... другим. Словно пропитанным чем-то древним и волшебным.

— Какой воздух... — пробормотал он, невольно замедляя шаг и вдыхая полной грудью. — Я никогда не дышал таким. Даже у нас за городом не так.

— Это потому что Хогсмид — единственное полностью магическое поселение в Британии, — с готовностью отозвался Скорпиус, кутаясь в мантию. — Здесь нет маглов, нет их машин и заводов. Говорят, воздух тут такой же, как сотни лет назад.

— И пахнет... свободой, — тихо добавил Альбус, и сам удивился своим словам.

— Это называется «чистый горный воздух», — со знанием дела произнесла Роза, хотя и сама дышала заметно глубже обычного. — И нечего тут поэзию разводить. Но вообще... да. Красиво.

— И темно, — добавил Зедиус, вглядываясь в непроглядную тьму за пределами светового круга фонарей. — Хогвартс тоже где-то там?..

Не успел он договорить, как откуда-то из темноты раздался громкий, зычный голос, перекрывший и гомон толпы, и шипение паровоза:

— Первокурсники! Сюда, первокурсники! Ко мне! Не отставайте, первокурсники, за мной!

Зедиус вытянул шею и разглядел над толпой высоко поднятый фонарь — его держал человек поистине исполинского роста, с лицом, заросшим густой бородой, и добрыми глазами-бусинками, блестевшими среди волос. Он возвышался над школьниками, как гора над холмами, и одной рукой махал, подзывая к себе маленькие фигурки в мантиях.

— Это Хагрид, — сказал Альбус, и в его голосе прозвучало явное облегчение. — Он всегда встречает первокурсников. Папа о нём рассказывал. Он... очень хороший.

— И, кажется, очень большой, — заметил Зедиус, с интересом разглядывая исполина.

— Пойдём, — кивнула Роза. — Только держитесь вместе, а то потеряетесь — и будете потом всю ночь бродить по лесу.

Четверо двинулись на голос — четверо первокурсников, шагающих сквозь сентябрьскую ночь. Вокруг них, словно ручейки, сливались в один поток и другие маленькие фигурки в мантиях, отовсюду слышался топот десятков ног по утоптанной тропе и взволнованный, приглушённый шёпот.

— Вы знаете, кто это? И почему он такой большой? — поинтересовался Зедиус, шагая рядом с Альбусом, Розой и Скорпиусом. Он то и дело поднимал взгляд на возвышавшуюся над толпой фигуру с фонарём и не мог не удивляться: человек этот был поистине исполинского роста, раза в два выше любого взрослого и в три раза шире в плечах. Даже профессор Грейвз, кажется, достал бы ему лишь до груди.

— Рубеус Хагрид. Он преподаватель ухода за магическими существами и лесничий Хогвартса. А ещё... он друг моего отца. Они знакомы ещё с первого курса — Хагрид был тем, кто рассказал папе, что он волшебник, — поведал Альбус.

— И моих дяди и тёти тоже, — добавила Роза, кивая на Альбуса. — Он часто приходит к нам в Нору на Рождество. Приносит такие огромные пироги, что они не помещаются на стол. И всегда плачет от смеха, когда рассказывает старые истории.

— Он... весьма колоритная личность, — заметил Скорпиус, чуть помедлив. — Мой отец редко о нём говорит, но мама рассказывала, что Хагрид — один из самых преданных друзей, каких только можно представить. И ещё он полувеликан — отсюда и рост.

— Полувеликан?.. — переспросил Зедиус, задумчиво глядя на высоко поднятый фонарь, что покачивался над морем голов. — То есть великаны и вправду существуют. А они все такие?..

— Нет, — покачал головой Скорпиус, понижая голос. — Настоящие великаны, говорят, куда крупнее и, э-э... не столь дружелюбны. Хагрид — особенный.

— Он всегда помогает первокурсникам, — подхватил Альбус. — Каждый год встречает поезд и провожает до замка. Папа говорил, что это традиция ещё с его времён.

И они ускорили шаг, вместе с остальными первокурсниками спускаясь по извилистой тропе, покидая освещённую фонарями территорию станции Хогсмид. Тропа вилась между высоких, тёмных деревьев, чьи кроны смыкались над головой, заслоняя звёздное небо. Ветви то и дело цеплялись за мантии, а под ногами шуршали мелкие камешки и прошлогодняя хвоя.

Альбус и Роза шли быстро и уверенно, ловко обгоняя других первокурсников. Скорпиус следовал за ними чуть позади — не то чтобы неуверенно, но в некой задумчивости, плотнее кутаясь в мантию и рассеянно поглядывая на тёмные стволы деревьев. Зедиусу оставалось лишь не отставать — он шёл последним, но не потому, что не мог идти быстрее, а потому, что то и дело вертел головой, стараясь запомнить каждую деталь этого странного, но удивительного путешествия.

Когда они поравнялись с полувеликаном, шагавшим впереди с высоко поднятым фонарём, Альбус и Роза радостно окликнули его:

— Хагрид!

Исполин обернулся. Свет фонаря упал на его лицо — широкое, заросшее густой, спутанной бородой, в которой запутались мелкие веточки, и, кажется, пара осенних листьев. Глаза-бусинки, чёрные и блестящие, сияли среди волос, и в них отразилась такая неподдельная, детская радость, что Зедиус невольно улыбнулся.

— Альбус! Рози! — взревел Хагрид голосом, напоминавшим раскаты далёкого грома, и его лицо озарила широчайшая улыбка. — А я вас ещё на станции высматривал! Ну-ка, дайте на вас поглядеть... — Он наклонился — настолько, насколько позволял его рост, — и, казалось, едва удержался от того, чтобы не заключить обоих в медвежьи объятия прямо посреди тропы. — Совсем взрослые стали! Первый курс, а? Помню, как вы вот такусенькие были, — он показал пальцами, — а теперь вон какие...

— Мы не опоздали? — деловито спросила Роза, хотя уголки её губ подрагивали от сдерживаемой улыбки.

— Не, не опоздали, — ответил Хагрид и перевёл взгляд на двух других мальчиков, что шли чуть позади. Его глаза на мгновение задержались на Скорпиусе, и в них промелькнуло сложное выражение — не враждебное, но узнающее. — А ты, стало быть, мистер Малфой...

— Да, сэр, — вежливо ответил Скорпиус, чуть наклоняя голову. — Скорпиус Малфой.

— Ну, добро пожаловать, — произнёс Хагрид и, помедлив лишь секунду, добавил: — Твой отец, он, конечно... э-э... — он запнулся, подбирая слова, — ...но ты-то сам тут при чём. Правильно?

— Спасибо, сэр, — тихо ответил Скорпиус, и в его голосе прозвучало явное облегчение.

Хагрид перевёл взгляд на Зедиуса, и его глаза-бусинки засветились любопытством.

— А это кто ж у нас такой? — спросил он, чуть наклоняясь вперёд. — Что-то я тебя не припомню...

— Зедиус Фелдблом, сэр, — представился мальчик. — Я... из семьи маглов.

— О! — взревел Хагрид, и его лицо озарилось такой неподдельной радостью, словно ему только что преподнесли подарок. — Маглорождённый! Это ж замечательно! Ты не переживай, тут все поначалу теряются. Главное — держись за компанию, и всё наладится. — Он кивнул на Альбуса и Розу. — А ты уж, видать, с хорошими ребятами идёшь.

— Да, сэр, — ответил Зедиус.

— Ну, тогда вперёд! — Хагрид выпрямился во весь свой исполинский рост и, возвысив голос, обратился ко всей толпе первокурсников: — Давайте, давайте, не отставайте! Сейчас к лодкам выйдем, а там и до замка рукой подать!

Тропа резко пошла под уклон, и через несколько минут деревья расступились, открывая взгляду Чёрное озеро — огромное, гладкое, как зеркало, оно раскинулось перед ними, отражая россыпь звёзд и тонкий серп луны. У самого берега, привязанные к деревянным столбикам, покачивались десятки маленьких лодок. Вода тихо плескалась о камни, а вдалеке, на скале, возвышавшейся над озером, сиял тысячами огней Хогвартс — древний замок с башнями, уходящими в самое небо, и окнами, светившимися тёплым золотом.

— По четыре человека в лодку! — скомандовал Хагрид, взмахивая фонарём. — Не больше четырёх! Давайте, рассаживайтесь, живо!

Альбус, Роза, Скорпиус и Зедиус переглянулись и, не сговариваясь, направились к ближайшей лодке — той самой, что покачивалась у самого края деревянного причала.

Первой в лодку забралась Роза — ловко и решительно, словно делала это уже сотню раз. Она сразу же уселась на ближайшую скамью и, скрестив руки на груди, принялась ждать остальных. Следом за ней, чуть более неуклюже, переступил через борт Альбус — он покачнулся, но удержался за край скамьи и сел напротив кузины. Скорпиус вошёл на борт молча, с той же безупречной, почти церемонной аккуратностью, которая отличала каждое его движение, и занял место рядом с Альбусом. Зедиус был замыкающим. Он перешагнул через борт и опустился на свободную скамью рядом с Розой.

Каждый из них поудобнее уселся в лодке, и Зедиус тут же огляделся. В лодке не было ни вёсел, ни руля, ни тем более мотора — лишь гладкие деревянные борта, пахнувшие озерной водой, и тусклый фонарик, висевший на носу. Он нахмурился и уже открыл было рот, чтобы спросить, но Альбус опередил его:

— Они плывут сами, — сказал он, заметив его недоумение. — Магия. Папа рассказывал — ещё с первого курса запомнил. Просто сиди, и она довезёт.

— Это одно из первых волшебств, которое видят первокурсники, — добавила Роза, и в её голосе прозвучала лёгкая гордость, словно она сама была причастна к организации этого чуда. — Даже до того, как нас распределят.

Зедиус кивнул и, откинувшись на скамью, стал ждать.

— Все разместились? — раздался голос Хагрида откуда-то спереди, усиленный, казалось, самим озером. — Тогда вперёд!

И лодки двинулись — все разом, как по команде. Без единого звука, без малейшего толчка они заскользили по гладкой, чёрной воде, разбегаясь веером от берега. Зедиус невольно затаил дыхание. Вода под ними была такой тёмной, что казалась бездонной; в ней, как в зеркале, отражались звёзды, тонкий серп луны и мириады огней замка, становившегося всё ближе и величественнее с каждым мгновением. Где-то в глубине мелькнула какая-то тень — то ли рыба, то ли нечто иное, — и Роза тихо ахнула, но промолчала.

Альбус смотрел на замок, и на его лице читалось выражение, которое Зедиус не мог расшифровать — смесь благоговения, тревоги и какого-то щемящего, почти болезненного узнавания. Словно он видел Хогвартс не впервые, а возвращался туда после долгой разлуки.

— Вон он, — тихо прошептал Альбус, указывая на замок. — Видишь? Там, на скале... Это Хогвартс.

Зедиус поднял голову. Замок возвышался над озером, словно вырастая из самой скалы. Его башни — тонкие, острые, увенчанные шпилями — уходили в самое небо, а бесчисленные окна светились тёплым, золотистым светом, отражавшимся в воде. Это было... величественно. И немного пугающе. Словно сам замок наблюдал за приближающимися лодками.

Лодки одна за другой скользили под пологом плюща, укрывавшего вход в подземную гавань, пока наконец не пристали к каменному причалу. Впереди, прямо над ними, в толще скалы виднелась высокая арка и вырубленная в камне лестница, ведущая наверх — туда, где, по рассказам, их ждал Большой зал.

— Я читал о нём сегодня днём, — заметил Зедиус, разглядывая силуэт древнего замка с освещёнными окнами. Сомнений не было: замок был полон жизни. — В книге говорилось, что здесь живут русалки, морские демоны и... большой кальмар.

— Гигантский кальмар, — поправила Роза тоном, который обычно приберегала для самых важных уточнений. — Он, между прочим, совершенно безобидный. Мама рассказывала, что он иногда подплывает к студентам, когда те сидят на берегу, и позволяет себя гладить. Правда, только если ты не боишься, что тебя обрызгают.

— А мой папа говорил, что кальмар однажды спас одного первокурсника, который упал в озеро, — добавил Альбус, оживляясь. — Вытащил его на берег. Правда, тот потом два дня пах тиной.

— Морские демоны — это, конечно, не совсем демоны, — тихо вставил Скорпиус, ни на кого не глядя. — Скорее, агрессивные водяные духи. Но в Чёрном озере они, кажется, не водятся... по крайней мере, мама говорила, что за последние сто лет никто их не видел.

— А мне интересно, — произнёс Зедиус, не отрывая глаз от замка, — если кальмар такой большой, то русалки с ним как-то... общаются? Или они живут каждый сам по себе?

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борта лодок.

— Знаешь, — медленно произнесла Роза, обернувшись к Зедиусу, — странно слышать такие вопросы от маглорождённого, который только “вчера” узнал о магии. Ты говоришь так, будто всю жизнь изучал магических существ.

Зедиус пожал плечами.

— Я просто люблю читать. И слушать. А когда узнаёшь что-то новое, всегда появляются вопросы.

— О, с этим ты попал по адресу, — пробормотал Альбус, кивая на Розу. — Она ответит на любой вопрос, даже если ты его не задавал.

Роза метнула в кузена суровый взгляд, но Скорпиус неожиданно тихо усмехнулся. И никто из них не заметил, что лодки одна за другой уже скользили ко входу в гавань. Вскоре лодки мягко уткнулись носами в каменный причал, когда преодолели Черное озеро. На берегу которого их уже ждал Хогвартс.

Он, выбравшись из своей лодки первым, и теперь стоял на пристани с фонарем в руке.

Обернувшись к притихшим первокурсникам, он прогудел на всю гавань:

— Все на месте? Никто не потерялся по дороге? Тогда вперёд, за мной! И смотрите под ноги — здесь довольно скользко…

Зедиус вылез первым из лодки, ступив на скользкий каменный причал. Следом за ним, ловко подхватив край мантии, выбралась Роза; за ней — Альбус, который, по обыкновению, чуть не споткнулся о борт, но удержался; и последним, с неизменной аккуратностью, на причал ступил Скорпиус.

Зедиус тут же огляделся по сторонам.

Подземная гавань, где они очутились, была вырублена прямо в скале. Высокие каменные своды уходили во тьму, теряясь где-то высоко над головой, и лишь неровное пламя факелов, развешанных вдоль стен, бросало дрожащие оранжевые блики на чёрную воду и мокрые камни. Вода плескалась о причал, и эхо разносило каждый звук — шаги, голоса, скрип деревянных лодок, — многократно усиливая его и превращая в таинственный, глухой гул. Пахло сыростью, водорослями и чем-то древним, как в старом подземелье.

Впереди, прямо из каменной толщи, поднималась вырубленная лестница — широкая, с вытертыми за столетия ступенями, — ведущая наверх, к высокой арке, за которой, должно быть, и скрывался сам замок.

— Ничего себе, — тихо выдохнул Альбус, запрокинув голову и разглядывая факелы. — Папа говорил про подземную гавань, но я думал, она меньше...

— Тут всё меньше, когда слушаешь, — отозвалась Роза, поправляя съехавшую набок шляпу. — А когда видишь — оно почему-то всегда больше.

— Это потому, что магия любит масштаб, — негромко заметил Скорпиус, ступая ближе к остальным. — По крайней мере, так говорит мой отец.

— Твой отец вообще много чего говорит, — пробормотала Роза, но на этот раз в её голосе не было ни резкости, ни привычного осуждения лишь подколка, которая тут же растворилась в плеске воды и эхе шагов. Скорпиус, кажется, это оценил — он не стал отвечать.

Хагрид, возвышавшийся над всеми со своим фонарём, обернулся и зычно крикнул:

— Не отстаём! Ступеньки старые, глядите под ноги. Последнего, кто тут оступился, потом полночи отскребали от водорослей! — Он хохотнул, и эхо подхватило его смех, разнося по гавани.

— Вперёд, — скомандовала Роза и первой ступила на лестницу. Альбус двинулся следом, Скорпиус — за ним, а Зедиус, бросив последний взгляд на тёмную воду и покачивающиеся на ней пустые лодки, последовал за остальными.

Зедиус шёл вместе со всеми, внимательно разглядывая всё, что свет фонаря Хагрида мог выхватить из тьмы. Лестница вилась вверх, ступени были вытертыми и влажными от близости озера, а воздух становился всё теплее. Стены по сторонам постепенно сменялись кладкой из древнего, грубо отёсанного камня, в которой то тут, то там мерцали вкрапления слюды, ловившие свет факелов. Тревожное чувство — то самое, что он испытывал в поезде, в лодке, на причале — теперь заполняло его целиком. Момент истины наступал прямо сейчас.

Он ступил на территорию магической школы. Первые шаги — чтобы стать магом. Его шаги.

— Почти пришли, — произнесла Роза, шагавшая впереди. Её голос, обычно деловитый и резкий, сейчас прозвучал чуть тише — то ли от благоговения, то ли от усталости. — За этой дверью — вход в замок. А там уже и Большой зал.

— И распределение, — тихо добавил Альбус, и в его голосе снова промелькнула та самая нервная нотка.

— Ал, ты опять, — вздохнула Роза. — Мы же договорились.

— Я помню, — ответил Альбус. — Просто... всё это так близко. — Он судорожно сглотнул и поправил мантию. — Я не боюсь. Просто волнуюсь.

— Это нормально, — негромко произнёс Скорпиус. — Мой отец говорил, что перед распределением волновались даже те, кто потом стал героем войны.

Лестница закончилась у массивной дубовой двери, обитой железными полосами. Хагрид, шедший впереди, толкнул её, и створка с низким, утробным скрипом отворилась, впуская первокурсников в просторный каменный коридор. Здесь было светлее: вдоль стен, в кованых кронштейнах, горели факелы, и их пламя плясало на каменных плитах пола, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

Зедиус шагнул через порог и ощутил, как внутри у него что-то сжалось. Не от страха — нет, от осознания. Он здесь. Он в Хогвартсе. Это не книга, не фильм, не чей-то рассказ. Это реальность — и она пахнет факельным дымом, старым камнем и магией.

— Построились в шеренгу! — скомандовал Хагрид, взмахивая фонарём. — Сейчас выйдет заместитель директора, он отведёт вас в Большой зал. И это... ведите себя прилично. Он строгий.

— Заместитель директора? — переспросила Роза, нахмурившись. — Я думала, это будет профессор Макгонагалл...

— Профессор Макгонагалл теперь директор, Рози, — прогудел Хагрид. — Она, конечно, тоже поприветствует вас в Большом зале, но приведёт вас профессор Грейвз. Он у нас... ну, вы сами увидите.

— Грейвз? — Альбус и Роза переглянулись. Скорпиус нахмурился. А Зедиус, услышав знакомое имя, выпрямился. Профессор Грейвз — тот самый, что пришёл к ним домой в субботу. Тот, что говорил спокойно и уверенно, но не пугал, а объяснял. Тот, что убрал куст со своей палочки и починил стул одним движением. Тот, что строго предупредил не колдовать до школы.

Первокурсники, подгоняемые Хагридом, выстроились в неровную, взволнованно перешёптывающуюся шеренгу. Зедиус оказался зажатым между Скорпиусом и Альбусом; Роза встала по левую руку от Скорпиуса и, хотя на её лице сохранялось привычное выражение деловитости, Зедиус заметил, как она то и дело бросает быстрые взгляды на высокую стрельчатую арку, за которой, должно быть, и скрывался Большой зал.

Из-за арки донёсся приглушённый гул сотен голосов — старшекурсники уже расселись по факультетским столам, и их оживлённые разговоры эхом отражались от каменных стен. В воздухе витал запах еды — жареного мяса, свежего хлеба и чего-то сладкого, от чего у Зедиуса засосало под ложечкой. На мгновение он даже забыл о волнении.

А затем шаги затихли. Гул голосов в Большом зале продолжался, но здесь, в коридоре, воцарилась тишина — тяжёлая, почти осязаемая. Пламя факелов дрогнуло.

Из-под арки вышел профессор Корвус Грейвз.

Он был одет, как и в прошлый раз, во всё чёрное — длинная мантия до самого пола, высокий стоячий воротник, трость в левой руке. Его чёрные волосы, прежде свободно ниспадавшие на плечи, теперь были собраны в строгий низкий хвост, перехваченный простым кожаным шнурком, отчего его бледное, аристократическое лицо с длинным диагональным шрамом казалось ещё резче, ещё суровее. Глаза — глубокие, чёрные, пронзительные — медленно обвели строй первокурсников, задерживаясь на каждом лице.

Зедиус встретился с этим взглядом — и ему показалось, что на долю секунды в глазах профессора промелькнуло что-то. Не то узнавание, не то молчаливое приветствие. Затем взгляд скользнул дальше.

— Добрый вечер, — произнёс Грейвз. Голос его, негромкий, но пронизывающий, разнёсся по коридору подобно шёпоту, который слышат все. — Я профессор Корвус Грейвз, заместитель директора этой школы и преподаватель Защиты от Тёмных Искусств. — Он сделал короткую паузу, и тишина стала ещё глубже. — Через несколько минут вы войдёте в Большой зал и будете распределены по факультетам. Факультеты — это ваша семья в Хогвартсе. Ваши победы принесут им баллы, ваши проступки — лишат их.

Он опёрся обеими руками о набалдашник трости, и его взгляд стал ещё острее.

— Я не жду от вас, что вы уже знаете всё. Но я жду, что вы будете соблюдать дисциплину. Хогвартс — не место для баловства. Тёмные искусства, глупые шалости и неуважение к правилам здесь не потерпят. — Он снова обвёл взглядом шеренгу. — Для тех, кто решит, что правила писаны не для них, у меня найдётся время. И наказание. — В его тоне послышалось что-то, но без яда — лишь холодная, металлическая твёрдость. — А для тех, кто будет прилежен и старателен... — он на мгновение задержал взгляд на Зедиусе, — Хогвартс станет вторым домом.

Альбус рядом с Зедиусом тяжело сглотнул. Скорпиус, напротив, казался спокойным — или, по крайней мере, прекрасно это изображал. Роза стояла с гордо поднятой головой, но даже она не решалась проронить ни звука.

— Через минуту двери откроются, — продолжил Грейвз. — Вы войдёте в зал строем. Я назову ваше имя — вы сядете на табурет. Шляпа примет решение. Никаких вопросов, никаких задержек. Всё ясно?

По шеренге пробежал нервный, приглушённый шёпот согласия.

— Хорошо. — Грейвз развернулся на каблуках, и его мантия взметнулась чёрным крылом. Он сделал несколько шагов к арке и, не оборачиваясь, произнёс: — Ждите здесь. И помните: первое впечатление — самое важное.

Он скрылся за аркой, и коридор снова наполнился приглушённым шёпотом первокурсников. Зедиус выдохнул — он и сам не заметил, как задержал дыхание.

— Ничего себе, — выдохнула Роза, и впервые за вечер в её голосе прозвучала не деловитость, а самый настоящий трепет. — Мама говорила, что Грейвз строгий, но такого я не ожидала.

— А мой папа говорил, — отозвался Скорпиус, — что Грейвз — один из сильнейших дуэлянтов в Британии. И что он мог бы работать в Министерстве, но предпочёл преподавать. Никто не знает, почему.

— Может, ему просто нравится пугать первокурсников, — пробормотал Альбус, и на его лице мелькнула слабая, нервная улыбка.

Зедиус промолчал. Он вспомнил тот субботний вечер — как Грейвз спокойно пил чай в их гостиной и говорил о магии, как о чём-то обыкновенном. Теперь этот человек стоял перед ними, словно сошедший со страниц книги, и от него веяло такой силой и властностью, что все вокруг невольно замолкали.

— Момент истины здесь и сейчас, никаких «попробуй», — прошептал Зедиус, обращаясь скорее к самому себе. — Всё начнётся по-настоящему.

Из-за закрытых дверей Большого зала донёсся последний всплеск голосов, а затем наступила тишина. В этой тишине раздались тяжёлые, размеренные шаги — профессор Грейвз возвращался.

— Первокурсники, — произнёс он, и двери за его спиной медленно, величественно распахнулись, — следуйте за мной.

Зедиус глубоко вдохнул и шагнул вперёд. Позади него, чуть сбивчиво, двинулся Альбус; Роза, напротив, шагала с гордо поднятой головой; Скорпиус шёл молча, выпрямившись, словно перед решающим испытанием. Строй первокурсников, всё ещё неровный и сбивчивый, потянулся за профессором Грейвзом через высокую стрельчатую арку — прямо в Большой зал.

Зал этот был поистине великолепен. Тысячи свечей, парящих в воздухе без всяких креплений, заливали его тёплым, мерцающим светом, и их огоньки отражались в золотых тарелках и кубках, расставленных на четырёх длинных факультетских столах. За столами, вытянув шеи, сидели старшекурсники, и сотни любопытных глаз устремились на вошедших первокурсников. Над головами, там, где полагалось быть потолку, раскинулось зачарованное небо — точь-в-точь такое, какое было снаружи: усыпанное звёздами, с тонким серпом луны, плывущим среди лёгких облаков. Вдоль стен, в кованых кронштейнах, горели факелы, а в дальнем конце зала, на возвышении, стоял длинный преподавательский стол. За ним сидели профессора — Зедиус разглядел среди них Хагрида, который уже успел занять своё место и теперь приветливо помахал рукой первокурсникам. В самом центре преподавательского стола, в кресле с высокой резной спинкой, восседала профессор Макгонагалл — седая, строгая, в очках, с выражением лица человека, который видел бесчисленное множество подобных церемоний, но каждая по-прежнему была для него важна.

Профессор Грейвз провёл их к небольшому возвышению перед преподавательским столом и остановился, сжав набалдашник трости. Рядом с ним, на старом деревянном табурете, покоилась Распределяющая шляпа — древняя, потрёпанная, с заплатками и прорехой вместо рта. В зале стояла такая тишина, что Зедиус слышал биение собственного сердца.

И вдруг шляпа зашевелилась. Прореха приоткрылась — и шляпа запела. Её голос, скрипучий и мудрый, разнёсся по всему залу:

Давным-давно, в былые дни,

Меня надели на совет,

Чтоб я решила, чьи умы

Украсят Хогвартс с юных лет.

Храбрец Гриффиндор выбрал тех,

Кто сердцем смел и духом горд,

Кто не боится битв и вех,

Кто шпагу вынет в час невзгод.

Мудрейшая Рэйвенкло любила ум,

Тянулась к знаньям, как к звезде,

И каждый, кто входил в её дом,

Был другом истине везде.

Трудяга Пуффендуй учила,

Что верность, честность и добро

Важней, чем слава и чины,

И сердце верное — оно

Дороже злата и наград,

И тот, кто честен, справедлив,

Найдёт в кругу его отрад.

Хитрец Слизерин же ценил

Амбиции и острый глаз,

Кто цели ставит выше сил,

Того встречал он всякий раз.

Но ныне времена иные:

Опасность прежняя ушла?

Вовек не дремлют силы злые,

И вновь нужны добра дела.

Предрассудки разделяют,

А страх рождает тьму в сердцах.

Лишь дружба стены разрушает,

И правда светится в глазах.

Так вспомните же, что единство

Нужней, чем рознь, в наш трудный час.

Храбрец, мудрец, трудяга, хитрый —

Все нужны Хогвартсу сейчас.

Наденьте ж Шляпу и узнайте,

Где место ваше средь других,

Но помните: границы тают,

Когда беда наступит вмиг.

Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Старшекурсники хлопали, свистели, переговаривались, и Зедиус заметил, как за столом Гриффиндора несколько человек вскинули кулаки, а за столом Слизерина — обменялись задумчивыми взглядами. Профессор Грейвз выждал, пока шум утихнет, и шагнул вперёд, разворачивая длинный свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, вы выйдете вперёд, сядете на табурет и наденете Шляпу, — произнёс он своим холодным, металлическим голосом. — Аберкромби, Элис.

Маленькая девочка с косичками, дрожа, вышла из строя и села на табурет. Шляпа на мгновение задумалась и выкрикнула: «ГРИФФИНДОР!» — стол под алым знаменем взорвался аплодисментами.

Церемония началась. Имена следовали одно за другим: Бертон, Кайл — «ПУФФЕНДУЙ!», Колдвелл, Эмма — «КОГТЕВРАН!», Дэвис, Томас — «СЛИЗЕРИН!»...

Зедиус ждал. Его имя начиналось на «Ф» — значит, скоро. Он покосился на Альбуса: тот нервно кусал губу, и кадык его дрожал. Роза стояла, подняв подбородок, но её руки, сцепленные за спиной, побелели от напряжения. Скорпиус, напротив, казался почти спокойным — лишь лёгкая бледность выдавала его волнение.

— Фелдблом, Зедиус, — раздался голос Грейвза.

Зедиус вздрогнул, хотя ждал этого. Он шагнул вперёд, чувствуя, как сердце гулко ухает в груди. Опустившись на табурет, он заметил, как профессор Грейвз скользнул по нему взглядом — коротко, но не холодно. «Не бойся», — словно говорил этот взгляд. Зедиус кивнул — едва заметно, одними глазами.

Шляпа опустилась ему на голову, и мир исчез.

— Хм-м... — раздался голос прямо в его сознании. — Интересно. Очень интересно. Пытливый ум, это я сразу вижу. Рэйвенкло был бы рад тебя принять, тут и думать нечего... Но подожди-ка. Я вижу здесь храбрость — настоящую, не показную. Ты готов защищать тех, кого любишь. И ты не терпишь несправедливости. Гриффиндор, Когтевран... оба подходят.

«Мне всё равно», — мысленно ответил Зедиус.

— Вот как? Это мудро для твоего возраста. Но ты не просто так говоришь — ты, правда, не боишься, куда попадёшь. Любопытно. Ты не даёшь предрассудкам управлять собой. И при этом в тебе есть амбиции — не злые, а чистые: ты хочешь учиться, познавать, становиться лучше. Слизерин мог бы развить эти качества... но я вижу, куда склоняется твоё сердце. В тебе нет желания доказывать что-то другим, но есть желание быть достойным — для себя и для своих родителей. Храбрость, ум, честность... Ты не ищешь лёгких путей, ты просто хочешь быть самим собой.

«Я лишь тот, кто я есть», — мысленно ответил Зедиус Шляпе.

«Хмм, какой у тебя сложный ум... Что ж, такое место только одно. Пусть твоя мудрость расцветёт среди орлов.»

— КОГТЕВРАН!

Последнее слово Шляпа выкрикнула в полный голос, и по залу пронёсся гул. За столом под синим знаменем, украшенным бронзовым орлом, раздались аплодисменты — сдержанные, но искренние.

Зедиус стащил Шляпу с головы и на мгновение замер, осознавая. Когтевран. Факультет мудрости, ума, знаний. Там, где его любопытство не будет странностью, а станет главным достоинством. Там, где его вопросы не посчитают глупыми, а задумчивость — слабостью.

Он поднялся на ноги и, прежде чем направиться к своему столу, бросил взгляд на шеренгу первокурсников. Альбус смотрел на него с удивлением, но тут же улыбнулся — искренне, тепло. Роза кивнула с выражением «ну, это было ожидаемо». Скорпиус поднял вверх большой палец — быстро, почти незаметно, но Зедиус заметил и зашагал к столу Когтеврана.

Его встретили приветственными возгласами, и какая-то старшекурсница в очках с бронзовой оправой тут же подвинулась, освобождая место.

— Добро пожаловать в Когтевран, Фелдблом, — сказала она, и её голос прозвучал так, словно она приветствовала равного. — Здесь тебе понравится. У нас лучшая библиотека в замке, и никто не считает странным, если ты читаешь до полуночи.

Зедиус улыбнулся и сел, чувствуя, как напряжение этого бесконечного дня наконец-то отпускает его. Он был там, где должен был быть.

А церемония тем временем продолжалась. Он смотрел, как одного за другим вызывают оставшихся первокурсников, и ждал, когда на табурет сядут те, с кем он провёл этот долгий день в поезде.

Следующей, как и ожидал Зедиус, профессор Грейвз вызвал Розу.

— Грейнджер-Уизли, Роза.

Роза шагнула вперёд, и её мантия взметнулась за спиной — она шла к табурету той же уверенной походкой, какой всегда ходила по школьным коридорам, какой спорила с кузеном и какой отстаивала своё мнение. Сев на табурет, она поправила съехавшую набок шляпу — разумеется, та была на ней, — и замерла. Шляпа опустилась на её рыжие кудри и замолчала.

Зедиус, сидя за столом Когтеврана, невольно подался вперёд. Он знал, что сейчас происходит между Шляпой и Розой — такой же безмолвный диалог, какой несколько минут назад был у него самого. Шляпа слегка двигалась на голове девочки, её поля подрагивали, словно от напряжённой внутренней борьбы.

«О чём они говорят? — подумал он. — Роза ведь так уверена в Гриффиндоре... Но, может быть, Шляпа видит в ней и что-то другое? »

За столом Гриффиндора кто-то из старшекурсников прошептал:

— Она же дочь Гермионы Грейнджер самой заместительницы руководителя Отдела магического правопорядка, она точно попадёт к нам как и она сама в прошлом… — но его тут же шикнули.

По залу пробежал нервный, приглушённый гул: дочь одной из самых знаменитых волшебниц Британии сидела на табурете, и все ждали.

«Так она дочь знаменитости?» — подумал про себя Зедиус, но тут же вспомнил, что отец Альбуса тоже был не абы кто, а тот, кто одолел темного мага. А ведь встретившись с его отцом Гарри по нему не было этого видно, как собственно и по матери Розы.

«Это многое объясняет, характер Альбуса и Розы, над ними обеими тяготеет величие их родителей, но каждый из них принимает его по своему,» — мысленно добавил Зедиус окончательно придя к пониманию ребят с которыми провел практически весь день в купе.

К тому моменту как он закончил думать прошло некоторое время пока Шляпа молча общалась с Розой. Затем их диалог прекратился и древний артефакт, всё ещё слегка подрагивая, воскликнул:

— ГРИФФИНДОР!

Роза стащила Шляпу с головы, и Зедиус успел заметить выражение её лица — торжествующее, но не удивлённое. Она не сомневалась. Она знала, хот. И всё же, когда она направилась к столу под алым знаменем, её шаг был чуть более пружинистым, чем обычно, а на щеках горел румянец.

— Я же говорила! — бросила она, проходя мимо Зедиуса, и он улыбнулся в ответ.

Очередь продолжилась, профессор Грейвз вызывал первокурсников по списку одного за другим, и Шляпа распределяла их — кого-то мгновенно, кого-то после недолгого раздумья. Зедиус молча наблюдал за происходящим, сидя за столом Когтеврана в окружении своих новых софакультетников. Старшекурсница в очках с бронзовой оправой, что сидела рядом, время от времени наклонялась к нему и вполголоса поясняла, кто есть кто за преподавательским столом, Зедиус внимательно слушал её, но при этом поглядывал на убывающую шеренгу учеников что ждали своей очереди одеть шляпу.

Его взгляд то и дело возвращался к шеренге оставшихся первокурсников.

Альбус стоял, нервно теребя край мантии, и его зелёные глаза были устремлены в одну точку — на табурет, на котором только что сидела очередная девочка, распределённая в Пуффендуй. Рядом с ним, выпрямившись и почти не двигаясь, стоял Скорпиус. Его лицо сохраняло выражение спокойной решимости, но Зедиус видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших собственную палочку.

— Малфой, Скорпиус, — раздался голос профессора Грейвза, холодный и бесстрастный, эхом прокатившийся под зачарованным потолком.

И зал замер.

Тишина наступила такая глубокая, что Зедиус, сидевший за столом Когтеврана, явственно слышал, как потрескивают свечи над головой. Сотни глаз устремились на светловолосого мальчика, который на долю секунды застыл в шеренге первокурсников, а затем шагнул вперёд. Даже профессор Макгонагалл за преподавательским столом чуть подалась вперёд, и её очки блеснули в свете свечей.

Скорпиус Малфой двинулся к табурету.

Он шёл через притихший зал — прямой, как стрела, с высоко поднятой головой, и его светлые, почти серебристые волосы мерцали в свете тысяч свечей. Лицо его было бледным, но решительным; серые глаза смотрели прямо перед собой. Он не оглядывался по сторонам, не искал взглядом ни Альбуса, ни Зедиуса, ни Розу — он шёл так, словно был один в этом огромном зале, и весь мир для него сузился до старого деревянного табурета с потрёпанной шляпой.

— Малфой... — прошелестело над столом Слизерина. Кто-то из старшекурсников вытянул шею, чтобы лучше видеть. Другие переглядывались с выражением, в котором смешались удивление и надменная уверенность: ещё бы, Малфой всегда попадали в Слизерин, и этот не станет исключением. За столом Гриффиндора кое-кто нахмурился: сама мысль о том, что сын Драко Малфоя может оказаться среди них, казалась нелепой. За столом Когтеврана перешёптывались, обсуждая, что такой выбор был бы... нелогичен. И только за столом Пуффендуя несколько человек смотрели на Скорпиуса с искренним сочувствием.

— Сын Драко... — пробормотал кто-то за столом Гриффиндора, и Джеймс Сириус Поттер, сидевший среди третьекурсников, сжал вилку так, что костяшки побелели. Он смотрел на бледную фигуру, приближавшуюся к табурету, и на его лице застыло странное выражение — не то предвкушение, не то тревога.

За преподавательским столом Хагрид, сидевший с краю, громко высморкался в платок размером со скатерть и пробормотал:

— Ну, давай, парень... Покажи им.

Профессор Грейвз, объявивший имя, замер с пергаментом в руке, и его чёрные глаза — те самые, что Зедиус запомнил ещё с визита в свой дом, — внимательно следили за каждым движением мальчика. На его бледном лице не отражалось ни единой эмоции, но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, едва заметно напряглись.

Скорпиус дошёл. Опустился на табурет. На мгновение его взгляд метнулся к столу Когтеврана — туда, где сидел Зедиус. Тот едва заметно кивнул: «Ты сможешь». И Скорпиус ответил ему тем же — быстрым, почти неуловимым движением век. Затем он выпрямился, и Шляпа опустилась на его голову, скрыв серебристые волосы.

Тишина стала звенящей. Альбус, стоявший в шеренге оставшихся первокурсников, затаил дыхание так, что его грудь, казалось, сейчас взорвётся. Роза за столом Гриффиндора перестала дышать вовсе. Даже Джеймс, только что ожидавший увидеть Малфоя в Слизерине, подался вперёд.

Шляпа молчала. Секунду. Две. Три. Она слегка двигалась на голове Скорпиуса, и Зедиус знал: сейчас там идёт безмолвный разговор. И по тому, как напряглись плечи мальчика, разговор этот был не из лёгких.

А затем Шляпа воскликнула — громко, отчётливо, на весь зал:

— ГРИФФИНДОР!

На одно бесконечное мгновение в Большом зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина — та самая, какая бывает перед ударом молнии, когда воздух сгущается и мир замирает на вдохе. Словно все разом забыли, как дышать.

А затем зал взорвался.

Но не аплодисментами — нет, это был взрыв чистого, незамутнённого потрясения. Гул, полный изумления, прокатился под зачарованным потолком, отражаясь от каменных стен и возвращаясь многократным эхом.

— ГРИФФИНДОР?!

Это слово, выкрикнутое одновременно десятками голосов, повисло в воздухе. За столом Слизерина кто-то выронил кубок — тяжёлый, золотой, он с грохотом покатился по каменному полу, расплёскивая тыквенный сок, но никто даже не обернулся. Старшекурсник в зелёном галстуке, тот самый, что сидел ближе всех к преподавательскому столу, вскочил на ноги с таким выражением лица, словно ему только что сообщили, что квиддич отменили навсегда.

— Этого не может быть! — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Малфой — в Гриффиндоре?! Это... это... — он не смог закончить фразу, так и застыв с открытым ртом.

— Немыслимо! — подхватил кто-то из семикурсников, и его лицо, обычно надменное и спокойное, сейчас отражало глубочайший шок. — Малфои всегда были в Слизерине! Всегда! Это всё равно что... что...

— ...что дементр севший на диету, — закончил за него другой старшекурсник, и в его голосе прозвучал почти суеверный ужас.

По залу прокатилась волна нервного, истерического смеха. Кто-то из младших учеников за столом Пуффендуя испуганно прижался к соседу. За столом Когтеврана старшекурсница в очках с бронзовой оправой, та самая, что сидела рядом с Зедиусом, медленно сняла очки, протёрла их и водрузила обратно на нос, словно не веря собственным глазам.

— Я думала, что за свою жизнь видела всё, — произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и полным недоумением. — Но Малфой в Гриффиндоре... Простите, я, кажется, пропустила тот момент, когда мир перевернулся.

За преподавательским столом творилось не меньшее смятение. Хагрид, сидевший с краю, сначала замер, а затем его лицо, заросшее густой бородой, медленно, словно солнце, выходящее из-за туч, озарилось широчайшей улыбкой. Он хлопнул ладонью размером с крышку люка по столу, отчего подпрыгнули все тарелки в радиусе трёх футов, и взревел:

— Ай да Малфой! Ай да парень! Вот это я понимаю — сюрприз!

Профессор Макгонагалл, сидевшая в центре стола, не позволила себе ни единого лишнего движения. Но те, кто сидел достаточно близко, заметили, как её пальцы, сжимавшие край стола, чуть побелели, а в уголках губ мелькнуло нечто, подозрительно похожее на улыбку. Она медленно, очень медленно покачала головой, и в этом жесте читалось не осуждение, а скорее глубокое, почти недоверчивое удовлетворение.

Профессор Грейвз, стоявший с пергаментом в руке, на мгновение замер. Его чёрные глаза, обычно холодные и бесстрастные, задержались на Скорпиусе чуть дольше, чем требовал протокол. И Зедиус, сидевший за столом Когтеврана, готов был поклясться, что в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение. Не произнеся ни слова, Грейвз едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся — так, как умеют усмехаться только люди, которые знают больше других.

За столом Гриффиндора первыми опомнились те, кто сидел ближе к концу. Один из третьекурсников неуверенно хлопнул в ладоши. Затем ещё один. И ещё. И вдруг — словно прорвало плотину — грянула овация. Громкая, нарастающая, полная изумления и восторга.

— Малфой с нами! — выкрикнул кто-то из пятикурсников, и этот возглас подхватили десятки голосов.

Роза Грейнджер-Уизли, чьё лицо ещё секунду назад отражало сложнейшую гамму чувств — от потрясения до недоверия, — хлопала вместе со всеми. Она смотрела на Скорпиуса, и в её карих глазах читалось что-то новое, чего Зедиус раньше не замечал. Не просто терпимость — нет, нечто большее. Уважение? Пожалуй. Признание того, что этот бледный светловолосый мальчик, которого она привыкла считать чужим, только что совершил поступок, достойный льва.

Джеймс Сириус Поттер, сидевший среди третьекурсников, медленно, очень медленно отложил вилку. Его лицо — обычно самоуверенное и насмешливое — сейчас выглядело так, словно кто-то только что объяснил ему, что земля на самом деле круглая, а небо — вовсе не потолок. Он перевёл взгляд с табурета, где только что сидел Скорпиус, на своего младшего брата, всё ещё стоявшего в шеренге первокурсников, и пробормотал:

— Ну, Ал... Кажется, ты был прав насчёт него.

Альбус, который всё это время стоял, вцепившись пальцами в край собственной мантии, смотрел на своего друга. Его зелёные глаза сияли, и в них стояли слёзы — но не страха, а чистой, незамутнённой радости. Он молчал, потому что не мог говорить, но всё его существо, казалось, кричало: «Я же говорил! Я же говорил вам всем!»

Скорпиус Малфой — бледный, но с прямой спиной и гордо поднятой головой — поднялся с табурета. Он стащил Шляпу, аккуратно, почти благоговейно положил её обратно и сделал первый шаг к столу под алым знаменем. Его лицо было спокойным, но в серых глазах плясало что-то, похожее на тихое ликование. Он шёл сквозь гул голосов, сквозь изумлённые и восторженные взгляды, и его шаг был ровным, твёрдым — шагом человека, который только что доказал всему миру и, главное, самому себе, что фамилия — это ещё не всё.

Проходя мимо стола Когтеврана, он на мгновение встретился глазами с Зедиусом.

Скорпиус едва заметно кивнул в ответ на кивок Зедиуса и его губы тронула лёгкая, но искренняя улыбка. «Я сделал это», — говорила эта улыбка.

Он проследовал дальше, к столу Гриффиндора, где для него уже освободили место. И когда он сел, его встретили хлопками по спине и приветственными возгласами — пока ещё немного неуверенными, но с каждым мгновением становившимися всё громче и теплее.

«Ну, теперь слухам будет тяжелее житься», — понимающе подумал про себя Зедиус, оценив решимость мальчика пойти наперекор всему. Мудрый и хитрый план, полный самопожертвования, — план Скорпиуса, на которого давило прошлое его отца и общественная предвзятость, — был понят Зедиусом практически сразу. Он видел, как Скорпиус шёл к табурету — прямой, бледный, но решительный. Он знал: этот выбор стоил Малфою куда больше, чем могло показаться. Пойти против вековой традиции, против ожиданий семьи, против предрассудков всего магического мира — для этого требовалась храбрость особого рода. Та самая, которую ценят в Гриффиндоре.

И теперь, когда Скорпиус сидел за столом под алым знаменем, а рядом с ним — удивительное дело — сидела Роза, всё ещё хранившая на лице следы потрясения, Зедиус позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

Когда волнения, шёпот, возмущение, удивление и неверие, а также принятие застлали Большой зал больше необходимого, профессор Корвус Грейвз не изменился в лице. Его чёрные глаза медленно обвели зал — и одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы шум начал стихать. А затем он ударил набалдашником трости об пол.

Звук разнёсся под зачарованным потолком — резкий, гулкий, как удар грома. Тишина наступила почти мгновенно. Грейвз выждал ещё секунду, убеждаясь, что порядок восстановлен, и вновь поднял пергамент.

Распределение продолжилось, как и раньше. И вот дошла очередь и для последнего члена компании купе, в котором ехал Зедиус.

— Поттер, Альбус, — произнёс он тем же холодным, размеренным голосом, каким вызывал каждого первокурсника до этого.

И зал снова замер — теперь в ожидании следующего имени. За столом Гриффиндора кто-то тут же зашептал: «Ещё один Поттер! Интересно, куда его...» — но осёкся под строгим взглядом старосты. За столом Слизерина, напротив, воцарилось напряжённое молчание: после того, что только что произошло с Малфоем, никто уже не решался делать предположения.

Альбус вздрогнул, на мгновение застыл, а затем шагнул вперёд. Он шёл через зал — и это был совсем другой Альбус, не тот, что мялся на платформе девять и три четверти. Что то в нем изменилось, он был не тот, что нервно теребил край мантии в поезде, не тот, что боялся даже думать о распределении. Этот Альбус шагал ровно, пусть и слегка побледнев, но с поднятой головой и с тем особенным выражением в зелёных глазах, которое Зедиус уже видел однажды — когда они говорили о страхе, о выборе и о том, что храбрость — это не отсутствие страха, а умение идти вперёд вопреки ему.

Он опустился на табурет. Его пальцы, сжимавшие край сиденья, побелели, но он не отвёл взгляда от зала. Он посмотрел на стол Гриффиндора — туда, где сидела Роза, которая чуть заметно кивнула ему: «Давай». Туда, где сидел Скорпиус, поднявший вверх большой палец. Затем его взгляд метнулся к столу Когтеврана — и Зедиус встретил его спокойным, уверенным взглядом. «Ты знаешь, что делать», — говорил этот взгляд.

Шляпа опустилась на его голову.

— А-а, — раздался голос шляпы, — ещё один Поттер.

После чего она замолчала, начав диалог с Альбусом. Он шел довольно долго, та шевелилась на нем словно хмурилась, но в итоге озвучила свой вердикт.

— ГРИФФИНДОР!

Альбус сорвал Шляпу с головы и, кажется, сам не понял, как оказался за столом Гриффиндора. Его встретили восторженным рёвом — куда более громким и дружным, чем даже после распределения Скорпиуса. «Поттер с нами! Два Поттера в Гриффиндоре!» — кричали отовсюду. Джеймс, сидевший среди третьекурсников, смотрел на младшего брата с выражением, которого Альбус никогда раньше не видел. Не насмешка. Не снисхождение. Что-то похожее на... гордость? Джеймс не сказал ни слова, но его аплодисменты были одними из первых.

Альбус рухнул на скамью рядом со Скорпиусом, и тот немедленно обнял его за плечи. Роза, сидевшая по другую сторону от него, легонько толкнула кузена локтем в бок — бережно, почти ласково:

— Ну вот, а ты боялся. Говорила же — всё будет хорошо.

Альбус не ответил. Он просто сиял, глядя на стол Когтеврана, туда, где Зедиус Фелдблом поднял вверх большой палец. «Ты тоже сделал это, Ал», — казалось, говорил этот жест.

Церемония продолжалась. Оставшиеся первокурсники один за другим садились на табурет, и вскоре распределение было завершено. Профессор Грейвз свернул пергамент и отошёл в сторону, уступая место директору. Профессор Макгонагалл поднялась со своего кресла, обвела зал строгим, но не лишённым тепла взглядом, и произнесла короткую приветственную речь — о правилах школы, о Запретном лесе, о важности единства факультетов, особенно в нынешние времена. Закончила она словами, которые заставили многих переглянуться:

— И помните: не имеет значения, из какой вы семьи и какой факультет стал вашим домом. Имеет значение лишь то, какие решения вы принимаете. И какой выбор делаете сейчас.

Зедиус, сидя за столом Когтеврана, смотрел на три фигуры за столом Гриффиндора — на Альбуса, Розу и Скорпиуса. Они сидели вместе, плечом к плечу, и это было самое удивительное зрелище за весь вечер.

— Да уж, — пробормотала старшекурсница в очках, сидевшая рядом с Зедиусом. — Такого распределения я не видела никогда. И, кажется, этот год будет очень, очень интересным.

Зедиус ничего не ответил. Он смотрел на тарелки, которые тем временем наполнились едой, — и чувствовал, как голод, о котором он почти забыл за всеми волнениями, напоминает о себе. Пир начинался. И он, Зедиус Фелдблом, маглорождённый когтевранец, был его частью.

Глава — 6. Интервью с призраком.

«Что ж, похоже, у них всё нормально...» — подумал про себя Зедиус, бросив короткий взгляд на стол Гриффиндора. Там, среди алых знамён и звона кубков, Альбус, Роза и Скорпиус сидели — всё ещё немного ошеломлённые, но счастливые. Этого было достаточно, чтобы тревога за некоторых из них больше не беспокоила его. Не то что они были друзьями Зедиуса, но и не посторонними на которых он мог бы не обращать внимания. Хотя по своей натуре, Зедиус бы и постороннего бы не проигнорировал, если мог помочь ему, а тот нуждался в помощи.

После этого он сосредоточился на текущем моменте, а именно на долгожданном ужине перед ним.

Зал гудел, как улей: сотни голосов сливались в один сплошной, радостный гул, звенели кубки, стучали приборы, а над головами, под зачарованным потолком, мерцали свечи, роняя тёплый, дрожащий свет на длинные столы, ломящиеся от яств. Зедиус принялся накладывать себе еды, осторожно беря блюда, передавая их дальше, стараясь не задеть локтем соседа. Движения его были немного скованными — всё-таки он всё ещё переживал из-за обстановки, из-за незнакомых людей вокруг, из-за того, что сидит за столом факультета мудрости и должен выглядеть достойно. Но, к его счастью, стол Когтеврана честно чествовал новичков, нисколько не обременяя ни его, ни других первокурсников.

— Попробуй ростбиф, — добродушно посоветовал старшекурсник в бронзовом галстуке, пододвигая к нему блюдо. — Сегодня он особенно хорош. И подливки не жалей — домовые эльфы готовили с самого утра.

— А вот этот пирог с почками — просто объедение, — добавила девушка с длинной косой, сидевшая напротив. — Моя бабушка готовит такой же, но местный... даже лучше, честное слово.

— Спасибо, — тихо отвечал Зедиус, накладывая себе кусочек и того и другого.

Кто-то уже подливал ему тыквенного сока, кто-то пододвигал тарелку с печеньем, и не успел он опомниться, как на его тарелке образовался настоящий пир в миниатюре — горка дымящегося мяса, картофельное пюре, несколько видов овощей и внушительный ломоть яблочного пирога. Зедиус даже забеспокоился, сможет ли он всё это осилить.

— Не волнуйся, — усмехнулась старшекурсница в очках с бронзовой оправой, та самая, что сидела рядом с ним всё это время, — аппетит в Хогвартсе приходит быстро. Особенно после такого дня, как у тебя.

Зедиус кивнул и взялся за вилку. Он уже собирался отправить в рот первый кусок, как его взгляд случайно натолкнулся на ту, о ком он уже успел почти позабыть за всеми сегодняшними событиями.

В нескольких метрах от него, напротив и чуть по диагонали, сидела девушка, которую он сразу же узнал. Изабелла Олливандер — та самая, что в лавке её прапрадеда принесла заветный сундучок с палочками и помогла найти ту самую, дубовую, с сердцевиной из пера гиппогрифа. Её бледные каштановые, чуть волнистые волосы до плеч были перехвачены простой синей лентой, а на плечах лежала чёрная мантия, такая же, как у всех, но сидевшая на ней с той особой, непринуждённой элегантностью, которую Зедиус заметил ещё тогда, в лавке. Её серо-зелёные глаза, оглядывавшие зал, встретились с его глазами, и она улыбнулась — тепло.

Изабелла подняла свой кубок — жест, полный достоинства и дружелюбия разом, — и едва заметно кивнула в его честь. Затем отпила из кубка и тут же была отвлечена соседкой, которая что-то зашептала ей на ухо, и обе прыснули от смеха.

«И как я только мог забыть, что она тоже на Когтевране?» — мысленно спросил он себя, вспомнив их первую встречу. Но уже в следующий момент из его головы пропали всякие мысли.

Зедиус замер с вилкой в руке, так и не донеся её до рта.

Причиной этого были они.

Множество полупрозрачных, голубоватых силуэтов, мерцающих, словно лунный свет на воде, внезапно появились в Большом зале. Они просачивались сквозь стены, сквозь столы, сквозь сидящих учеников — бесшумные, переливающиеся, словно сотканные из тумана. Их движения были плавными, как у пловцов под водой, а края фигур размывались, теряясь в дрожащем свете свечей.

Это были призраки Хогвартса.

Один из них — тучный, улыбчивый, в рясе монаха, — с добродушным смехом приветствовал стол Пуффендуя, и ученики радостно замахали ему в ответ. Другой — стройный, надменный, с застёжкой в виде серебряной цепи на груди и тёмными пятнами на одежде, — безмолвно парил у стола Слизерина, и те, кто сидел поближе, почтительно склоняли головы. Почти Безголовый Ник — а это, несомненно, был он, призрак Гриффиндора, — размахивая руками, рассказывал какую-то историю группе старшекурсников, и его голова, лишь частично отделённая от шеи, угрожающе покачивалась при каждом движении.

— Что, впервые видишь призраков? — раздался рядом голос всё той же старшекурсницы в очках. Она проследила за взглядом Зедиуса и улыбнулась. — Не волнуйся, к ним быстро привыкаешь. Это наши факультетские. Почти Безголовый Ник — он гриффиндорский. Толстый Монах — у Пуффендуя, Кровавый Барон — у Слизерина, а наша Серая Дама...

— Серая Дама, — невольно закончил за неё Зедиус, потому что именно в этот момент призрак его собственного факультета проплыла прямо над их столом.

Она была прекрасна. Высокая, стройная, в струящемся, как вода, серебристо-голубом платье, с длинными волосами, что парили за её спиной, словно в невесомости. Её лицо, тонкое и печальное, хранило выражение глубокой, многовековой мудрости, а глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели на мир с тем отстранённым спокойствием, какое бывает лишь у тех, кто видел гораздо больше, чем может вместить одна человеческая жизнь.

Она задержалась ровно на мгновение, скользнув взглядом по лицам первокурсников. Её глаза встретились с глазами Зедиуса, и ему показалось — лишь на долю секунды, — что она чуть заметно кивнула. Затем Серая Дама проплыла дальше, к середине стола, где её уже приветствовали старшекурсники.

— Она... — начал Зедиус, но не смог подобрать слов.

— Да, — просто сказала старшекурсница. — Она такая.

Зедиус медленно опустил вилку — ту самую, что так и не донесла еду до рта, — и честно признался, всё ещё не веря своим глазам:

— Я никогда не видел призраков вживую. Я много читал о них, видел в кино... Но это совсем другое...

Его голос прозвучал тихо, почти благоговейно, и он сам не заметил, как подался вперёд, разглядывая Серую Даму. Та, словно почувствовав его взгляд, повернула голову — медленно, плавно, как в замедленном танце. На мгновение их глаза снова встретились, и Зедиусу показалось, что в этих прозрачных, древних глазах промелькнуло что-то похожее на интерес. Лёгкий наклон головы — и Серая Дама отвернулась, возвращаясь к беседе со старшекурсниками, столпившимися вокруг неё.

— О, так ты из маглов! — воскликнула старшекурсница, сидевшая рядом с Зедиусом, и в её голосе не прозвучало ни тени осуждения — лишь самое искреннее, дружелюбное любопытство. — Тогда понятно, почему ты так смотришь. Я Фиона, кстати. Фиона МакДугал. Пятый курс.

— Зедиус Фелдблом, — машинально представился он, пожимая протянутую руку.

— Очень приятно, Зедиус. И поверь мне: каким бы ни было первое впечатление, призраки здесь — часть дома. К ним привыкаешь быстрее, чем, кажется.

С другого конца стола донёсся смех — это Толстый Монах, призрак Пуффендуя, добродушно балагурил со своими подопечными. Почти Безголовый Ник что-то темпераментно доказывал группе гриффиндорцев, и его голова опасно покачивалась на остатках шеи. Кровавый Барон молча парил в углу, и ученики Слизерина обходили его стороной, почтительно опуская глаза.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Фиона, — маглорождённые часто видят наш мир... ярче, что ли. Как в первый раз. А мы, те, кто родился в магических семьях, многое воспринимаем как должное. Ты нам напоминаешь, что вокруг полно чудес.

— Так и есть, — произнёс Зедиус, и его голос, обычно тихий и сдержанный в незнакомой обстановке, зазвучал свободнее, чем он сам ожидал. — Я про магию узнал впервые чуть больше недели назад... Но я много читал о подобном и видел в разных произведениях, зная, что это художественный вымысел. Однако теперь у меня есть палочка, фамильяр и я только что увидел призрака собственной персоной.

Удивление было столь велико, что подавило ту скованность, которая всегда охватывала его в незнакомых местах и при общении с незнакомыми людьми. Сейчас, глядя на проплывающие меж столов полупрозрачные силуэты, он забыл о своём обычном стеснении.

Наконец отправив кусок ростбифа в рот и прожевав его, Зедиус задался вопросом вслух, не отрывая взгляда от Серой Дамы, что беседовала со старшекурсниками в нескольких шагах от него:

— Интересно, как маги становятся призраками? Я читал, что из-за незавершённых дел, но как именно? Это как-то связано с тем, что они были сильными магами? Или потому что в момент смерти их магическая сила повела себя как-то иначе в ответ на их чувства?

Фиона, которая как раз подносила ко рту кубок с тыквенным соком, замерла на полпути. Она с интересом посмотрела на Зедиуса, затем на Серую Даму и обратно.

— А ты задаёшь вопросы, достойные Когтеврана, — одобрительно заметила она. — Честно говоря, не каждый первокурсник в первый же вечер задумывается о природе призраков. Обычно все просто глазеют и боятся.

— Я не боюсь, — ответил Зедиус. — Мне интересно.

— Я заметила. — Фиона отставила кубок и на мгновение задумалась. — Ну, смотри. Я, конечно, не профессор, но кое-что знаю. Призраком становится не каждый волшебник. Только тот, кто... как бы сказать... боится смерти. Не просто боится — это нормально, все боятся, — а боится настолько, что не может уйти. Цепляется за мир живых так сильно, что оставляет после себя отпечаток. Своего рода выбор — не шагнуть дальше.

— Выбор? — переспросил Зедиус, и его глаза блеснули. — То есть это сознательное решение?

— Наверное, — пожала плечами Фиона. — Говорят, что в момент смерти волшебник может... предпочесть остаться. Но плата за это — навсегда застрять между мирами. Не живой, но и не совсем мёртвый. Неспособный есть, чувствовать тепло, расти... Никогда не узнать, что там, дальше.

Она помолчала и, понизив голос, добавила:

— Наш факультетский призрак, Серая Дама... Она не просто так печальна. Говорят, она ждала кого-то. Или чего-то. И это ожидание длится уже много веков.

Зедиус перевёл взгляд на Серую Даму. Та, словно услышав их разговор — хотя находилась на приличном расстоянии, — медленно обернулась. Её серебристо-голубые глаза на мгновение задержались на мальчике, и в них промелькнуло что-то похожее на узнавание — или, быть может, на память о собственном ненасытном любопытстве, которое когда-то, много веков назад, тоже заставляло её задавать вопросы, на которые не было простых ответов.

— А магическая сила? — Зедиус не отводил взгляда. — Она играет роль?

Фиона покачала головой.

— Нет. Во всяком случае, мне так не кажется. Если бы дело было в силе, призраков было бы куда больше. А их, сам видишь, не так уж много. — Она кивнула на парящие фигуры. — Дело не в силе магии. Дело в силе... чувства, наверное. Или отчаяния. Или нежелания прощаться.

В этот момент Серая Дама, закончив беседу со старшекурсниками, бесшумно проплыла чуть ближе — ровно настолько, чтобы её голос, тихий и переливчатый, как звон далёкого колокольчика, достиг ушей Зедиуса.

— Ты, верно, мыслишь, первокурсник, — произнесла она, и её слова прозвучали почти как шёпот ветра в старой башне. — Призрак — это не награда и не наказание. Это выбор. И, как всякий выбор, он имеет цену.

Она не стала дожидаться ответа. Лишь ещё раз взглянула на Зедиуса — долгим, задумчивым взглядом, — а затем, словно растворившись в дрожащем свете свечей, отплыла в дальний конец зала, оставив после себя лишь лёгкое серебристое мерцание.

Зедиус проводил её взглядом и выдохнул — кажется, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышал.

— Ого, — тихо сказала Фиона. — Обычно она не говорит с первокурсниками. Ты ей, кажется, понравился.

— Я просто спросил, — пробормотал Зедиус, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.

— Вот именно, — улыбнулась Фиона. — Просто спросил. А это, знаешь ли, большая редкость.

— Значит, магическая сила не важна, — произнёс Зедиус, глядя в ту точку пространства, где мгновение назад мерцал серебристый силуэт Серой Дамы. — Важны чувства. В принципе, это разумно. Я слышал, что на краю гибели люди — крайне редко, но всё же — могут делать удивительные вещи. Словно у них происходит некий всплеск, что позволяет им спастись или спасти кого-то другого... — Он на мгновение замолчал, обдумывая следующую мысль. — Возможно, это, вкупе с магической силой, и позволяет стать призраком. Сохранить своё сознание в магии... Но так как это происходит интуитивно, в самый последний момент, то и контролировать этот процесс, наверное, невозможно.

То, что Серая Дама способна слышать, говорить и отвечать на вопросы, — причём отвечать разумно и чётко, — ясно говорило о том, что она не какая-то проекция в виде записи себя прошлой. Она была личностью. Настоящей, пусть и сотканной из серебристого света. Её настоящую он никогда не знал, но краткого наблюдения ему хватило, чтобы ощутить её живой — хоть она и была давно мертва.

«Надо будет понаблюдать за призраками побольше, — подумал про себя Зедиус, возвращая взгляд к своему столу. — Я могу и ошибаться в своих суждениях».

Он подцепил вилкой кусочек картофеля и задумчиво отправил его в рот. Гул пира всё так же стоял в зале, но для Зедиуса он словно отодвинулся на задний план. Его мысли всё ещё витали вокруг серебристого шлейфа, таявшего в воздухе. Он думал о выборе — том самом, о котором говорила Серая Дама. О цене, которую платят те, кто боится уйти. О грани между жизнью и смертью, которая в магическом мире, кажется, была куда тоньше, чем в магловском.

— Ты знаешь, — с лёгкой усмешкой произнесла Фиона, — если ты будешь так смотреть на каждого призрака и задавать такие вопросы, ты к концу первого курса напишешь диссертацию. Или попадёшь в историю как первый когтевранец, которого Серая Дама удостоила личного разговора.

— Мне просто повезло, — повторил Зедиус, но на этот раз в его голосе звучала тёплая, едва заметная улыбка.

— Ну да, — хмыкнула Фиона. — «Просто повезло». Именно это все великие исследователи и говорят.

Зедиус не ответил. Он лишь пожал плечами, отправил очередной кусочек ростбифа в рот и перевёл взгляд на стол Гриффиндора. Там, среди алого и золотого, Альбус, Роза и Скорпиус оживлённо обсуждали что-то, размахивая вилками с таким воодушевлением, словно знали друг друга не первый день. Скорпиус, сидевший между ними, что-то тихо говорил, а Роза, наклонив голову, слушала его без привычной настороженности. Альбус смеялся — впервые за весь день так открыто и беззаботно. При взгляде на них на душе у Зедиуса потеплело.

— Кстати, о призраках, — раздался голос откуда-то слева от Зедиуса. Он обернулся и увидел, что к разговору присоединился ещё один старшекурсник. Это был худощавый парень лет пятнадцати-шестнадцати с копной непослушных каштановых волос и в очках, съехавших на кончик носа. Он явно сидел через пару мест от Фионы, и по его лицу было заметно, что он некоторое время прислушивался к их беседе.

— Если тебя так интересуют призраки, — продолжил он, поправляя очки, — то ты, наверное, ещё не знаешь, что один из наших профессоров — тоже призрак. Профессор Биннс, история магии. Единственный призрак-преподаватель в Хогвартсе, между прочим. И, надо сказать, самый скучный из всех возможных.

— Не слушай его, — вмешалась Фиона, бросив на парня шутливо-строгий взгляд. — Профессор Биннс очень много знает. Просто его лекции... действительно немного монотонные. Говорят, он умер прямо в учительской, а на следующее утро его дух просто... встал и пошёл на урок. Как ни в чём не бывало.

— Серьёзно? — Зедиус даже отложил вилку. — Он просто... продолжил преподавать?

— Именно так, — кивнул парень, которого Фиона, как, оказалось, назвала Беном. — Он даже не заметил, что умер. Вошёл в класс через чёрную доску, оставив после себя кусок мела, и начал лекцию о Гоблинских восстаниях. С тех пор так и ведёт. Уже больше ста лет, кажется.

— Это... — Зедиус подбирал слова, — это удивительно. И немного грустно.

— Да уж, — хмыкнула Фиона. — Но, с другой стороны, у призраков есть и свои праздники. Слышал когда-нибудь о Юбилее Смерти?

Зедиус покачал головой. К этому моменту их разговор привлёк внимание ещё нескольких когтевранцев, сидевших поблизости. Девушка с длинной русой косой, которую Зедиус приметил ещё в начале ужина, подалась вперёд и, улыбаясь, пояснила:

— Юбилей Смерти — это что-то вроде дня рождения для призраков. Только они отмечают день своей смерти, а не появления на свет. И, надо сказать, празднуют они это довольно... своеобразно.

— На таком празднике вся еда тухлая, — добавил Бен, поморщившись. — Чтобы живые не ели. А музыка — завывания музыкальных пил. Почти Безголовый Ник, наш гриффиндорский призрак, каждый год устраивает Юбилей на Хэллоуин. В прошлом году я случайно забрёл туда — думал, будет весело, но запах... — он снова поморщился, и сидевшие рядом рассмеялись.

— Но Ник очень гордится своими Юбилеями, — мягко заметила девушка с косой. — Для них это важно. Это напоминание о том, кем они были. И возможность побыть вместе. Почти как наш пир, только для мёртвых.

Зедиус задумчиво кивнул. Он вспомнил Серую Даму и её слова о цене. О выборе. О том, что призрак — это не награда и не наказание.

— А у Серой Дамы тоже бывают Юбилеи Смерти? — спросил он.

Повисла короткая пауза. Бен и Фиона переглянулись. Девушка с косой мягко улыбнулась, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие — не к Зедиусу, а к той, о ком он спрашивал.

— Наверное, бывают, — тихо ответила она. — Но её никто не видел на них уже много-много лет. Говорят, она... не любит напоминаний о том, что потеряла.

— Даже среди призраков она — загадка, — добавила Фиона. — Но если ты так интересуешься привидениями, первокурсник, советую тебе как-нибудь подойти к Нику и спросить его напрямую. Он обожает рассказывать о себе. Часами.

— Я запомню, — ответил Зедиус, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который обычно предшествовал долгим часам, пребывания, за книгой или за любимым делом.

— Значит, сильный запах и испорченная еда, плюс холод... — произнёс Зедиус и задумался. — Это получается, они всё же способны чувствовать и то и другое. Хотя они же нас слышат и видят — вроде как.

Он отвёл взгляд от стола Гриффиндора и уставился в пространство перед собой, явно пытаясь увязать одно с другим. Почему плохой запах и холод — с противной музыкой? Неужели, становясь призраками, меняются вкусы? Или это просто символизм такой? Или чёрный юмор — из тех, что понятны только мёртвым?

Зедиус вызвал в памяти образ Серой Дамы, которую видел недавно. Её серебристый силуэт, струящийся, как вода. Её глаза — древние, печальные, но полные мысли. Она слушала его. Она ответила ему — кратко, но осмысленно. Почему-то она ему не казалась той, кто будет с удовольствием сидеть в холоде, среди испорченной еды, и слушать музыкальное выступление пил. Скорее уж — где-нибудь в высокой башне, глядя на звёзды сквозь стрельчатое окно.

— А вот это хороший вопрос, — заметил Бен, подавшись вперёд и поправляя сползшие очки. — На самом деле, призраки не чувствуют запах и вкус так, как мы. Они вообще... ну, они же бесплотные. Ты можешь пройти сквозь призрака — и почувствуешь только холод. Понимаешь? Они не едят, не спят, не ощущают тепла. Но тоска по этим ощущениям — она остаётся. — Он помолчал и добавил: — Поэтому Юбилей Смерти — это как бы... попытка вспомнить, каково это — чувствовать. Пусть даже через тухлую еду и запах разложения.

— Именно, — поддержала его Фиона. — Это символизм, как ты и сказал. Для призраков испорченная еда — сильная, почти осязаемая память о том, что они потеряли. Запах гниения, холод... Они это чувствуют — не физически, но эмоционально. И это единственное, что у них осталось.

Девушка с длинной русой косой, которую, как выяснилось, звали Мирабель, мягко добавила:

— Говорят, что Ник каждый год заказывает у домовых эльфов целые подносы еды и специально ждёт, пока она испортится. Чтобы напомнить себе, что он когда-то мог есть. И чтобы разделить это... ощущение с другими призраками.

— А музыкальные пилы — это просто традиция, — хмыкнул Бен. — Не знаю, кто их придумал, но, видимо, среди призраков это считается верхом изящества.

Зедиус задумчиво кивнул. Он вспомнил Серую Даму — её спокойное, почти отстранённое выражение лица. И то, как тихо и печально она говорила.

— А Серая Дама? — спросил он. — Она тоже... тоскует по тому, что потеряла?

За столом повисла короткая тишина, которую нарушила Мирабель.

— Она потеряла больше, чем многие из них. И... — девушка мягко улыбнулась, — я не думаю, что она когда-нибудь была на Юбилее Смерти. Ей не нужны напоминания. Она носит свою тоску с собой каждый день. Поэтому, наверное, она и не похожа на тех, кто сидит в холоде и слушает пилы.

Зедиус снова посмотрел в тот угол зала, где исчезла Серая Дама. Её там, разумеется, уже не было. Но он почувствовал странное, незнакомое чувство — не жалость, нет. Скорее, глубокое уважение. И ещё больше вопросов.

— ...Как по мне, плохой запах, противная музыка, испорченная еда и холод — это не просто символизм, — задумчиво произнёс Зедиус, глядя куда-то в пространство перед собой. — Кто захочет вспомнить о своей жизни, стал бы брать плохое... Наверное, как раз то, что они настолько противны, вызывает у них в памяти то, какими эти «вещи» были нормальными. — Он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Или же это то, что они способны ощутить. Что-то очень сильное. С обычной едой и музыкой это сложнее. Нужны очень сильные специи или невероятно крепкий инструмент, чтобы он издавал сильные звуки... А нас они слышат, получается, из-за нашей магической силы? Призраки слышат что-то ещё помимо магов?

К этому моменту их разговор привлёк внимание уже доброй половины ближайших соседей по столу. Идеи, высказанные первокурсником, были слишком необычны, чтобы их проигнорировать. Кто-то из старшекурсников, до того молча жуя свой ужин, отложил вилку и с интересом повернулся в сторону Зедиуса. Девушка с короткими, по-мальчишески стриженными тёмными волосами, сидевшая неподалёку, бросила на него одобрительный взгляд.

— А это уже действительно интересная теория, — сказал Бен, удивлённо приподняв бровь. — Про сильные ощущения я как-то не думал. Но если разобраться... Они же призраки. Их связь с физическим миром очень слабая. Может, им и правда нужен... как ты говоришь... сильный стимул. Что-то, что пробьёт этот барьер между жизнью и смертью.

— Ну, знаешь, — вмешалась Фиона, обводя взглядом притихших соседей, словно приглашая их присоединиться к обсуждению, — я слышала, что в особо старых замках, где много призраков, они иногда реагируют на грозу. На очень громкий гром. Или на крики. Может, всё дело в интенсивности? Как с запахом гнилой еды — он сильнее, чем запах свежей, вот они его и чувствуют. Обычная еда для них, наверное, как для нас слабый аромат духов за милю.

— Или как очень тихая музыка, которую почти не слышно, — добавила Мирабель, поправляя свою косу. — А пилы — они же визжат так, что даже у живых уши закладывает. Для призраков это, наверное, в самый раз.

— А маглов они слышат, если те достаточно громкие? — не унимался Зедиус, и его глаза блестели от любопытства. — Или всё дело в магии? Может, призраки воспринимают магическую энергию, а не звук как таковой?

— Ого, — протянул кто-то из старшекурсников, сидевший чуть дальше, и одобрительно хмыкнул. — А ты задаёшь вопросы как настоящий когтевранец.

— Без понятия, — честно призналась Фиона, разводя руками. — Я как-то никогда не пробовала звать на помощь призрака, когда была в магловском Лондоне. Но логика подсказывает, что магия тут играет роль. Мы для них, наверное, как свечи в темноте — источники тепла или энергии. А маглы — как тени. Слабые. Едва заметные.

— В Хогвартсе полно маглорождённых, — подхватил Бен, — и я ни разу не слышал, чтобы призрак жаловался, что кого-то не видит или не слышит. Значит, как минимум, наши голоса и наша магия для них доступны. Даже если у кого-то она пока слабая. — Он бросил короткий, но тёплый взгляд на Зедиуса.

— А вот это, — негромко сказала Мирабель, чуть подавшись вперёд, — кстати, очень правильная мысль. Моя бабушка, она чистокровная волшебница, говорила, что призраки, особенно старые, вроде Серой Дамы, могут видеть магию, как мы видим свет. И что они тянутся к ней, потому что это единственное, что напоминает им о жизни.

Зедиус задумчиво кивнул. Он снова вспомнил Серую Даму — её спокойный, пронзительный взгляд. Она смотрела на него так, словно видела не просто мальчика, а... сгусток магии? Или того и другого разом?

«Как бы там ни было, только больше пообщавшись с самими призраками, я лучше смогу понять их природу», — подумал про себя Зедиус, возобновляя трапезу. Он отправил в рот ещё один кусочек ростбифа и потянулся за тыквенным соком.

Одновременно с этим разговор о призраках постепенно подошёл к концу, и за столом Когтеврана атмосфера снова вернулась к изначальному состоянию — той спокойной, оживлённой беседе, что царила до появления Серой Дамы. Кто-то из однофакультетников Зедиуса, рыжеволосый третьекурсник, сидевший чуть дальше, рассказывал, как провёл лето в Брайтоне, где его отец изучал редкий вид морских змеев. Другой, задумчивый второкурсник, делился идеями на ближайшее время — он собирался попробовать себя в дуэльном клубе, который, по слухам, должны были возобновить в этом году.

Но вскоре Фиона, потягивая тыквенный сок, заговорила, подняв уже нашумевшую тему:

— Но всё же, какая неожиданность сегодня произошла на распределении. Малфой в Гриффиндоре... — она покачала головой, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Завтра, наверное, газеты будут пестрить заголовками об этом. «Сын Драко Малфоя выбирает Гриффиндор» — представляете?

— А ещё, что у Гриффиндора появилось новое трио, — добавил Бен после того, как прожевал еду и промокнул губы салфеткой. — Поттер, Малфой и Грейнджер-Уизли. Кто бы мог подумать, что эти три фамилии окажутся за одним столом, да ещё и под алым знаменем?

— Это действительно удивительно, — согласилась Мирабель, откладывая вилку. — Помню, мой дедушка рассказывал, что Драко Малфой и Гарри Поттер в школе были... скажем, так, не в лучших отношениях. А теперь их дети сидят вместе. За одним столом. В одном факультете.

Зедиус, услышав эти слова, поднял глаза от тарелки. Он перевёл взгляд на стол Гриффиндора, где Альбус, Роза и Скорпиус всё ещё оживлённо беседовали. Сегодняшний день изменил многое — для них всех. Было видно, что между ними тремя больше не осталось следов от той невидимой стены, чтобы была в начале их пути в купе. Возможно совместное попадания на один факультет Гриффиндор, окончательно убрал все оставшиеся преграды между ними.

Пир медленно, но верно клонился к своему завершению. Тарелки, ещё недавно ломившиеся от яств, постепенно пустели, а разговоры за столом Когтеврана становились всё тише и спокойнее. Зедиус, откинувшись на скамье, сытый и слегка осоловевший от долгого дня, рассеянно слушал, как Бен что-то рассказывал о прошлогоднем матче по квиддичу, а Фиона вполголоса спорила с Мирабель о том, стоит ли записываться в секцию дуэлей в этом году.

И вдруг — всё исчезло.

Тарелки, блюда, кубки, даже крошки на скатерти — всё пропало в один миг, без малейшего звука. Столы стали девственно чистыми, какими были до начала пира. По залу прокатился лёгкий, удивлённый гул — первокурсники, непривычные к такому, озирались по сторонам, а старшекурсники лишь снисходительно улыбались: для них это было привычным завершением каждого пира.

Профессор Макгонагалл поднялась со своего кресла, и в зале тотчас воцарилась та особенная, почтительная тишина, какая всегда сопровождала появление директора. Она обвела взглядом четыре длинных стола, поправила квадратные очки и заговорила своим строгим, но не лишённым тепла голосом:

— Итак, прежде чем вы отправитесь по своим гостиным, — начала она, и её слова разнеслись под зачарованным потолком без малейшего усилия, — несколько важных объявлений.

Она сделала паузу, убеждаясь, что её слушают все без исключения.

— Во-первых, я хочу поздравить наших новых учеников с успешным распределением. Добро пожаловать в Хогвартс, с вашими деканами вы познакомитесь позже. Уверенна что старосты факультетов предоставят вам всю необходимую информацию позже. Тем же, кто вернулся к нам, я рада сообщить, что этот год обещает быть не менее насыщенным, чем предыдущий.

По залу пробежал одобрительный шёпот. Директор подождала, пока он утихнет, и продолжила:

— Во-вторых, я вынуждена снова напомнить всем — и первокурсникам, и тем, кто, казалось бы, должен уже знать это наизусть, — что Запретный лес остаётся запретным для всех без исключения. Посещение леса без сопровождения преподавателя строжайше воспрещается. — Её очки блеснули. — Это не обсуждается.

Она помолчала, перевела взгляд на свиток пергамента, лежавший перед ней, и зачитала:

— Мистер Филч, наш завхоз, передал мне список запрещённых к проносу в школу предметов. В этом году он дополнил его — особо отмечены навозные бомбы, самозаклинающиеся чернила и любые разновидности перуанского порошка мгновенной тьмы. Полный список, как обычно, вывешен на доске объявлений в гостиной каждого факультета. Ознакомьтесь. — Она подняла глаза от пергамента и добавила с лёгкой, едва заметной усмешкой: — Желательно до того, как мистер Филч ознакомится с содержимым ваших карманов.

За столом Гриффиндора кто-то прыснул, но тут же осёкся под строгим взглядом директора.

— Также я рада сообщить, что набор в факультетские сборные по квиддичу открыт. Желающие могут обратиться к своим капитанам команд. Расписание тренировок будет вывешено в общих гостиных.

По залу прокатилась волна оживления — квиддич был темой, способной разжечь интерес даже у самых сонных учеников.

— И, наконец, последнее. — Макгонагалл обвела глазами зал. — В этом году, как вы уже знаете, школа приняла обновлённые правила касательно дресс-кода. Я ожидаю, что в понедельник все ученики будут одеты согласно новым требованиям. Белые рубашки, жилеты, галстуки — всё, что указано в письмах. Тех, кто явится на занятия в футболке с «Пушками Педдл» под мантией, я попрошу объяснительную в два фута. — Она бросила короткий взгляд в сторону стола Гриффиндора, и Зедиус готов был поклясться, что на долю секунды её губы дрогнули в подобии улыбки. Альбус, сидевший за гриффиндорским столом, втянул голову в плечи, а Роза многозначительно пихнула его локтем в бок.

— А теперь — спать! — объявила директор, и её голос зазвенел под сводами зала. — Шагом марш!

В тот же миг тишина разбилась вдребезги. По залу прокатился оглушительный грохот — сотни учеников разом поднялись со своих мест, задвигая скамьи. Воздух наполнился топотом ног, возгласами, смехом и скрипом дерева. Старшекурсники уже привычно выстраивались в вереницы, направляясь к выходу; первокурсники же растерянно озирались, не зная, куда идти.

За столом Когтеврана поднялась высокая девушка с короткими, по-мальчишески подстриженными чёрными волосами и лёгкими азиатскими чертами лица — та самая, которую Зедиус приметил ещё в начале ужина. На её мантии красовался значок старосты, а на левой стороне груди блестела вышитая буква «К». Она хлопнула в ладоши и возвысила голос, перекрывая шум:

— Когтевран! Первокурсники Когтеврана — ко мне! Не толпитесь, выходите из-за стола и стройтесь. Живее, живее!

Рядом с ней уже стоял второй староста — парень лет семнадцати, высокий, широкоплечий, с копной русых волос, собранных в небрежный хвост, и с таким же значком на груди. Его лицо было обветренным, как у человека, проводящего много времени на открытом воздухе, а серые глаза смотрели на первокурсников с добродушной, но строгой внимательностью. Он тоже хлопнул в ладоши, и от этого звука несколько первокурсников вздрогнули.

— Давайте, давайте, не задерживайте! — гулко произнёс он. — Все идите за мной и за Шоной. Никуда не сворачивайте, не отставайте — лестницы здесь любят менять направление, и если вы потеряетесь, то я не обещаю, что найду вас до завтрака.

Зедиус, поднявшись с места, торопливо попрощался с Фионой, Беном и Мирабель, которые ободряюще помахали ему вслед, и направился к группе первокурсников, уже собиравшихся в неровную шеренгу. На ходу он бросил взгляд на стол Гриффиндора, где Альбус, Роза и Скорпиус точно так же выстраивались за своими старостами. Альбус, заметив его, махнул рукой. Зедиус кивнул в ответ и встал в строй.

— Итак, первокурсники минуту внимания, — произнес парень со значком старосты факультета Когтевран.

— Меня зовут Эдгар Торнтон, а мою коллегу Шона Финч. Прошу запомнить нас. Вы можете обращаться к нам свободно, если у вас возникли какие либо трудности. Это нормально и не стоит из-за этого переживать, — произнес парень представившийся как Эдгар Торнтон, а после оба старосты пересчитали первокурсников и, убедившись, что все на месте, двинулись к выходу из зала.

— Идём за мной, — скомандовала Шона, и её голос, негромкий, но уверенный, как-то сразу успокаивал. — Наша башня — одна из самых высоких в замке, так что готовьтесь к долгому подъёму. Но вид из окон того стоит.

— И не вздумайте трогать ничего по дороге, — добавил Эдгар, обернувшись через плечо. — Портреты не любят, когда их тыкают пальцами, а доспехи иногда отвечают.

Первокурсники неуверенно зашушукались, но послушно двинулись следом. Процессия вышла из Большого зала и углубилась в лабиринт коридоров. Факелы на стенах дрожали, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. Эхо шагов множилось, отражаясь от высоких сводов. Где-то впереди послышалось чьё-то хихиканье.

Зедиус сразу подумал о Пивзе, школьном полтергейсте, о котором он читал в Истории Хогвартса. Но Эдгар бросил в ту сторону короткий, как удар хлыста, взгляд, и хихиканье стихло.

— Лестницы, — произнесла Шона, когда они вышли к огромной, уходящей вверх спирали из каменных ступеней. — Они двигаются. Всегда смотрите, куда ступаете. И помните: если лестница ведёт не туда — просто подождите. Она вернётся. И вздумайте прыгать, даже если опаздываете, если не хотите, потом валяться в больничном крыле мадам Помфри.

— Кроме вторника, — пробормотал Эдгар. — По вторникам лестница любит водить всех кругами.

Наконец, после долгого подъёма, в течение которого первокурсники успели запыхаться, а Зедиус — мысленно отметить, что ему определённо стоит больше гулять, — процессия остановилась перед длинным, узким коридором, в конце которого виднелась массивная дубовая дверь с бронзовым молотком в виде орла.

— Башня Когтеврана, — объявила Шона, и в её голосе прозвучала гордость. — Вход без пароля. Но вместо пароля вам придётся ответить на загадку. Таков наш обычай. Отвечаете правильно — проходите. Нет — ждёте, пока кто-нибудь не поможет или не отгадаете сами.

— И предупреждаю сразу, — добавил Эдгар с кривой ухмылкой, — на первом курсе загадки будут снисходительны. На седьмом — не очень.

Он постучал молотком в дверь. Бронзовый орёл ожил, его глаза загорелись мягким голубым светом, и он произнёс скрипучим, но отчётливым голосом:

— «Я есть у всего, что живёт, но у камня меня нет. Я увеличиваюсь с каждым шагом, но уменьшаюсь, когда ты стоишь на месте. Что я?»

Первокурсники зашушукались, переглядываясь. Кто-то прошептал «время», но неуверенно. Кто-то предложил «тень», но его осадили.

— Думайте, — спокойно сказала Шона, ни к кому конкретно не обращаясь, но глядя на Зедиуса. — Это простая загадка. Просто включите голову.

Зедиус на мгновение задумался. «Я есть у всего, что живёт... увеличиваюсь с каждым шагом...» Он вспомнил, как долго они поднимались по лестнице. «Уменьшаюсь, когда стоишь на месте...» Ответ никак не приходил ему в голову. Он перебирал варианты — «время», «тень», «усталость», — но ни один не казался верным.

— …Что, никто не знает? — поинтересовался Эдгар Торнтон, выжидая момент и обводя первокурсников взглядом. В его серых глазах промелькнула искорка веселья, но голос оставался ровным. — Ну что ж, запоминайте. Это простая, но важная. — И, не дождавшись ответа, он озвучил его сам:

— Возраст.

Орёл моргнул, его глаза мигнули голубым светом, и дубовая дверь с тихим скрипом отворилась, открывая взгляду просторную, залитую серебристым лунным светом гостиную Когтеврана.

— И не расслабляйтесь, — сказала Шона Финч, пропуская первокурсников внутрь. Её голос, строгий, но не лишённый тепла, разнёсся под высокими сводами. — Завтра загадка будет сложнее.

Зедиус на мгновение задумался. «Я есть у всего, что живёт... увеличиваюсь с каждым шагом...» Он вспомнил, как долго они поднимались по лестнице. «Уменьшаюсь, когда стоишь на месте...» Ответ никак не приходил ему в голову.

— …Что, никто не знает? — поинтересовался Эдгар, выжидая момент и обводя первокурсников взглядом. И, не дождавшись ответа, озвучил его сам:

— Возраст.

Орёл моргнул, его глаза мигнули голубым светом, и дубовая дверь с тихим скрипом отворилась, открывая взгляду просторную, залитую серебристым лунным светом гостиную Когтеврана.

— И не расслабляйся, — сказала Шона, пропуская первокурсников внутрь. — Завтра загадка будет сложнее.

Зедиус шагнул через порог. Гостиная Когтеврана была примерно такой, какой он её представлял, читая «Историю Хогвартса», — и одновременно совершенно иной. Высокие стрельчатые окна, выходившие прямо на Чёрное озеро, сейчас, в ночи, были темны, но отражали свет звёзд, сиявших в зачарованном потолке. Вдоль стен, обитых тёмно-синей тканью с бронзовыми звёздами, тянулись книжные полки. Несколько письменных столов, уже заваленных свитками и пергаментами, пустовали. В камине, выложенном синим камнем, потрескивал огонь. И повсюду — на стенах, на подоконниках, даже на полу — лежали мягкие синие ковры и подушки, на которых, казалось, можно было устроиться прямо сейчас.

— Девочки налево, мальчики направо, — объявила Шона, указывая на две лестницы, ведущие наверх. — Ваш багаж уже в спальнях. На дверях — таблички с именами. Расписание по урокам на неделю вы найдёте на доске объявлений у выхода. Вопросы? — Она обвела взглядом притихших первокурсников. — Нет? Тогда спокойной ночи. Завтрак в Большом зале с восьми до девяти. Не опаздывайте, а то останетесь голодными.

Выслушав наставления старосты Шоны, Зедиус двинулся к правой лестнице. На душе у него было немного волнительно: ведь сейчас он посетит комнату, в которой будет жить весь этот год. Он быстро нашёл дверь с табличкой, на которой среди прочих имён значилось «З. Фелдблом». Вздохнув, он открыл её и вошёл.

Это была небольшая, но просторная спальня на пять человек. Пять кроватей с балдахинами тёмно-синего цвета, украшенными бронзовыми звёздами, стояли вдоль стен, и рядом с каждой — письменный стол и старый, но красивый одежный шкаф из тёмного дерева с бронзовыми ручками. В комнате также имелось одно высокое напольное зеркало в резной раме, а довольно большие окна, похожие на те, что были в гостиной, выходили на Чёрное озеро, и сейчас, в ночи, в них отражались далёкие звёзды. На полу и стенах лежали мягкие ковры — тёмно-синие с серебристыми узорами, — приглушавшие шаги.

Свой чемодан, рюкзак и переноску Зедиус нашёл аккуратно сложенными у стены. Сама же Нуара уже лежала на дальней кровати у окна напротив входа, по-видимому, заняв понравившееся ей место. Чёрная пушистая кошка свернулась клубком на покрывале и, услышав шаги хозяина, издала короткое, требовательное «Мр-р!» — явно недовольная тем, что её продержали взаперти так долго, что ей пришлось выбраться самой.

— Прости, Нуара, — тихо произнёс Зедиус, подходя и поглаживая кошку. — Ужин затянулся. Но ты бы видела, сколько там было всего…

Но помимо них двоих в комнату зашли ещё четверо ребят-первокурсников — его новые соседи.

Первым, чуть не споткнувшись о порог, в комнату ворвался мальчик с вечно взъерошенными светлыми волосами, которые, казалось, никогда не знали расчёски, и лицом, усыпанным веснушками. Его живые, озорные голубые глаза сияли, а на лбу, чуть выше брови, красовалось небольшое чернильное пятно. Он тут же оглядел комнату и, заметив кошку на кровати, восхищённо присвистнул:

— Ого, кошка! Чья? Твоя? — обратился он к Зедиусу, даже не успев поздороваться.

— Моя, — ответил тот, чуть растерявшись от такого напора. — Её зовут Нуара.

— Круто! — выпалил мальчик. — Я Дункан Криви, кстати. А это мой брат, Лиам.

Из-за его спины вышел второй мальчик — чуть ниже ростом, с такими же светлыми волосами, но аккуратно причёсанными. Его серо-голубые глаза смотрели на мир задумчиво и внимательно, а одежда, в отличие от Дункановой, была опрятной. Он подошёл ближе и, чуть смущаясь, кивнул Зедиусу.

— Лиам, — тихо представился он, и его голос прозвучал на удивление спокойно. — Приятно познакомиться. А это действительно персидская?

— Да, — Зедиус невольно улыбнулся. — Из Косого переулка.

Следом в комнату неторопливо вошёл третий сосед — мальчик с тёмно-каштановыми, постоянно лохматыми волосами и тёмно-карими глазами, прищуренными с выражением ленивого скепсиса. Он двигался расслабленно, словно экономил каждую калорию энергии, и первым делом, не обращая внимания на остальных, оглядел кровати, выбирая свободную. Заметив, что одна, ближайшая к двери, ещё не занята, он сбросил с плеч рюкзак и пробормотал:

— Макс О'Флаэрти. Если кто-то храпит, я бужу подушкой. — Он помолчал и, бросив взгляд на Нуару, добавил: — Кошку не трогаю. Кошки — это святое.

Последним вошёл четвёртый сосед — высокий для своего возраста мальчик с короткими, очень тёмными курчавыми волосами и внимательными карими глазами. Его кожа была смуглой, а движения — плавными и уверенными. В руках он держал аккуратно свёрнутый свиток и, войдя, первым делом положил его на свой стол. Оглядев комнату и уже собравшихся соседей, он вежливо, но без робости произнёс:

— Оливер Торн. Приятно познакомиться. Я, кажется, взял кровать у окна слева, если никто не против. — Он перевёл взгляд на Зедиуса и, заметив кошку, добавил с лёгкой улыбкой: — У вас очень красивый фамильяр. Персидская?

— Да, — кивнул Зедиус. — Нуара.

— У моей бабушки была похожая, — сказал Оливер, опускаясь на край кровати. — Только серая.

Зедиус оглядел своих новых соседей. Дункан уже успел плюхнуться на свою кровать и, кажется, готов был немедленно начать какой-нибудь разговор о квиддиче. Лиам тихо раскладывал свои вещи в шкафу, изредка поглядывая на кошку. Макс, устроившись на кровати, уже лениво листал какую-то книгу, а Оливер, напротив, сидел прямо, с интересом разглядывая комнату.

Зедиус повесил запасные мантии в шкаф и, выложив всю одежду из чемодана по полкам, задвинул сам чемодан под кровать, а рядом с ним поставил переноску. Затем переложил палочку на прикроватную тумбочку — так, чтобы всегда была под рукой, — и оглядел комнату. Его соседи, такие разные, уже казались ему почти знакомыми.

Нуара, до того неподвижно лежавшая на кровати, поднялась на лапы и, обойдя всех мальчиков долгим взглядом по очереди, ткнулась носом в ладонь Зедиуса. Он погладил её, чувствуя, как напряжение этого бесконечного дня окончательно растворяется.

— Хочешь, есть? — спросил он у кошки, показывая ей упаковку нежного кошачьего лакомства, а потом, открыв её, выложил содержимое в маленькую миску, что стояла на тумбочке.

Нуара благодарно замурчала и принялась есть.

— Я читал, что эльфы-домовики кормят фамильяров магов, — произнёс Зедиус, выпрямляясь и глядя на соседей. — Им за это надо платить?

— Не совсем. Они это не будут делать, если не попросить. Так что тебе придется брать еду из Большого зала или заказать совиной почтой. Что до оплаты? — Дункан удивлённо захлопал глазами. — Не-е! Они же домовики! Они работают за то, что у них есть дом и хозяева. Им платить даже как-то... ну, не принято.

— Это правда, — подтвердил Оливер, поправляя край своего одеяла. — Моя мама рассказывала, что домовые эльфы воспринимают плату как оскорбление. Они служат Хогвартсу и считают это честью. Кормить фамильяров — часть их работы, как и уборка, и готовка. Так что не волнуйся: Нуару будут кормить, и ничего за это не попросят.

— Хотя некоторые эльфы, говорят, любят, когда им оставляют что-то в знак благодарности, — задумчиво добавил Лиам, не отрываясь от распаковывания своих вещей. — Не деньги, а... ну, ленточку какую-нибудь. Или старый носок. Но это не обязательно.

— Носок? — переспросил Макс, приоткрыв один глаз. — Зачем эльфу носок?

— Это символ свободы, — тихо ответил Лиам. — Если хозяин дарит эльфу одежду, эльф становится свободным. Но в Хогвартсе, наверное, никто не станет этого делать без разрешения.

— Угу, — буркнул Макс. — Я бы тоже не хотел, чтобы меня освободили, подарив носок. Слишком много ответственности. Свобода — это когда можно спать до обеда, а не когда тебя выгоняют из дома с одним носком.

Зедиус, слегка улыбнувшись, перевёл взгляд на Нуару, которая уже покончила с лакомством и теперь тщательно вылизывала лапу. Значит, о её кормлении можно не беспокоиться. Это было приятно.

«Мне стоит больше узнать о правилах Хогвартса», — подумал про себя Зедиус, понимая, что пока он упирался в чтение по предметам, он мало что знает об устоях самой магической школы. «А ещё мне следует узнать, где что находится, чтобы не бегать по всему замку, ища кабинет в учебный день... Займусь этим завтра после самого завтрака», — добавил он про себя.

А пока — можно чуть больше познакомиться с ребятами. Потому что он бы не смог уснуть, если бы не узнал о людях вокруг хоть сколько-то информации. К тому же за разговором он мог бы попытаться понять, что за человек перед ним сейчас: какой у него характер, манеры и прочее — за счёт простого наблюдения.

— А откуда вы каждый? — спросил Зедиус, поглаживая Нуару, которая уже устроилась у него в ногах. — Я вот из городка Уокинг.

— Мы из Йоркшира! — немедленно отозвался Дункан, приподнявшись на локте. — Там, знаешь, такие холмы, что на метле — одно удовольствие! Правда, я пока только на учебной летал, но папа обещал, что если хорошо сдам экзамены за первый курс, подарит «Нимбус»! — Его глаза мечтательно заблестели. — А у вас в Уокинге есть квиддичные команды?

— Нет, — покачал головой Зедиус. — Уокинг — магловский городок. Там вообще о магии никто не знает.

— О-о, — выдохнул Дункан. — Но там, наверное, здорово? У маглов есть эти... как их... велики? И машины?

— Велосипеды, — тихо поправил Лиам, бросив на брата короткий взгляд. — Я читал о них. Они ездят без магии, с помощью педалей. — Он перевёл взгляд на Зедиуса и едва заметно улыбнулся. — Мы из маленькой деревни, недалеко от Уитби. Там, правда, только наша семья и ещё пара волшебников, но местные маглы к нам привыкли. Мама держит лавку трав, и они думают, что это просто... ну, чайная.

— Странно, что ты не знаешь о велосипедах и машинах, живя в населённом пункте, где проживают не маги, — поинтересовался Зедиус, слегка нахмурившись.

Лиам чуть заметно покраснел и потупил взгляд, теребя край своего одеяла.

— Я... я знаю о них из книг, — признался он тихо. — Но наша деревня очень маленькая, а мама говорит, что нам лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Мы редко ходим в магловскую часть, только если нужно что-то купить. И я... ну, я больше люблю читать, чем разглядывать машины. — Он помолчал и добавил: — А велосипед я видел только на картинке.

— Понятно, — кивнул Зедиус. — Ну, если хочешь, я могу рассказать, как они устроены. У нас дома у отца был старый велосипед, я даже немного умею на нём ездить.

Глаза Лиама на мгновение вспыхнули любопытством — тем самым, тихим и глубоким, какое он обычно скрывал за своей застенчивостью.

— Это было бы... интересно, — произнёс он.

— Уитби? — переспросил Макс, приоткрыв один глаз. — Это где Дракула высадился? — Он помолчал и, заметив удивлённый взгляд Зедиуса, добавил: — У меня мама — маглорождённая. Она обожает магловские книги ужасов. Говорит, Брэм Стокер на самом деле был волшебником, но скрывался. — Макс хмыкнул и вновь откинулся на подушку. — Я из Бристоля. Там нормально. Дождь, порт, чайки. И папина адвокатская контора.

— А я из Лондона, — произнёс Оливер, садясь на край кровати и подтягивая колени к груди. — Отец — магл, архитектор, мать — волшебница. Так что я вырос на два мира. Иногда это непросто, но, знаешь... — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — ...привыкаешь. Зато я знаю, что такое метро и как пользоваться телефоном.

— А Архимед, — добавил он с лёгкой улыбкой, — это папина идея. Он очень гордится тем, что я назвал совёнка в честь учёного.

— Круто! — выпалил Дункан и снова перевёл взгляд на Зедиуса. — Слушай, а когда ты узнал о магии? И как это было? Ты испугался?

— Дункан, не все любят, когда их расспрашивают о таком, — тихо заметил Лиам.

— Ничего, — сказал Зедиус и, чуть помедлив, добавил: — Да, узнал недавно, чуть больше недели назад. И да, сначала испугался, сильно. Но потом... родители меня успокоили и не отстранились от меня, хотя сами тогда ничего не понимали.

— А у нас в семье магия — это норма, — сообщил Дункан так, словно это была величайшая новость дня. — Папа — маглорождённый, мама — чистокровная, мы с Лиамом — полукровки. И нам с детства говорили, что нет разницы, чистая у тебя кровь или нет, главное — что ты за человек. — Он снова откинулся на кровать и широко улыбнулся. — Так что ты, Зедиус, для нас — свой.

— Спасибо, — искренне ответил тот.

Лиам, который заканчивал раскладывать перья на своём столе, обернулся и коротко добавил:

— Если хочешь, завтра можем вместе изучить карту замка. Я взял с собой «Путеводитель по Хогвартсу для забывчивых». Там есть схема движущихся лестниц.

— Это было бы здорово, — кивнул Зедиус, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти забытое за день ощущение уюта.

— А ещё, — вмешался Макс, не открывая глаз, — в том путеводителе есть раздел «Где найти кухню». Это важно. Очень важно.

— Ты думаешь только о еде, — вздохнул Оливер.

— Еда — это основа жизни, — невозмутимо парировал Макс. — Особенно когда завтрак только в восемь.

— Тогда давайте спать, — предложил Оливер и, наклонившись, задул единственную ещё горевшую свечу. — Иначе завтрак наступит, а мы не выспимся.

— Я сначала схожу умоюсь, — произнёс Зедиус, поднимаясь с кровати. Нуара, до того дремавшая в ногах, приоткрыла один глаз и проводила хозяина долгим, задумчивым взглядом.

— Ванная для мальчиков — в конце коридора, налево, — сообщил Оливер, уже устроившийся в постели. — Там табличка с силуэтом метлы, не промахнёшься.

— Спасибо, — кивнул Зедиус и, достав из шкафа маленький несессер с зубной щёткой, пастой и небольшим полотенцем, вышел в коридор.

Коридор башни Когтеврана в этот час был тих и пуст. Синие ковры под ногами приглушали шаги, а вдоль стен, в бронзовых кронштейнах, горели притушенные магические лампы, отбрасывавшие на каменные стены мягкий, дрожащий свет. Зедиус без труда нашёл нужную дверь — на ней действительно красовалась небольшая табличка с силуэтом летящей метлы и надписью «Ванная».

Внутри было светло и чисто. Ванная комната оказалась довольно просторной, выложенной всё тем же светло-серым камнем, что и остальная башня, но стены здесь были отделаны бледно-голубым кафелем с серебристыми прожилками, напоминавшими морозные узоры на зимнем окне. Вдоль одной стены тянулся ряд раковин с бронзовыми кранами, над каждой висело небольшое овальное зеркало. Вдоль другой — несколько душевых кабин, отгороженных матовыми стеклянными дверцами.

Зедиус подошёл к свободной раковине и повернул кран с выгравированной на нём бронзовой буквой «Х». Вода полилась сразу — чистая, прохладная, и он с наслаждением ополоснул лицо, смывая усталость этого бесконечного дня. Затем тщательно почистил зубы, пригладил непослушные рыжие волосы — те, впрочем, тут же встали торчком, как всегда, — и, вытерев лицо принесённым полотенцем, оглядел себя в зеркале.

Из зеркала на него смотрел всё тот же мальчик, что и утром: рыжие волосы, серо-голубые глаза. Но теперь на его плечах лежала мантия Когтеврана. И это, пожалуй, меняло всё.

Вернувшись в спальню после процедур по приведению себя в порядок, он переоделся в пижаму и скользнул под одеяло. К этому моменту в комнате уже царила тишина, нарушаемая лишь тихим мурлыканьем Нуары, мерным дыханием спящих соседей, которые довольно быстро уснули.

«Завтра будет долгий день», — успел подумать он, а вскоре провалиться в глубокий, лишённый сновидений сон до самого утра.

Рассвет, осторожно начавшийся где-то над горами, окружавшими Хогвартс, уверенно, шаг за шагом, осветил древний замок. Лучи солнца, по-утреннему бледные и золотистые, дерзко проникли сквозь высокое стрельчатое окно спальни и залили комнату мягким светом, в котором заплясали крошечные пылинки.

Зедиус по привычке проснулся рано — сказывались годы жизни в семье, где отец-военный приучил его к порядку, — и, потирая глаза, уставился на незнакомый потолок. Пару секунд он просто лежал, моргая, пока память не услужливо подбросила события вчерашнего дня. «Ах, точно... Я же в Хогвартсе», — подумал он про себя, сонно потягиваясь. Затем спустил ноги с кровати и огляделся.

Ребята по комнате ещё спали. Дункан разметался на своей кровати, скинув одеяло на пол и раскинув руки в стороны. Лиам, напротив, спал тихо, свернувшись калачиком, а его аккуратно сложенная одежда сиротливо лежала на стуле. Макс, уткнувшись лицом в подушку, похрапывал с ритмичностью метронома, а Оливер, чья кровать стояла ближе к окну, уже приоткрыл один глаз, но, кажется, ещё не до конца проснулся.

Зедиус взял с тумбочки часы отца — подарок, полученный вчера утром. Циферблат услужливо показал двенадцать минут восьмого. До завтрака оставалось чуть больше получаса. Встав с кровати, он оделся в обычную одежду — простую, но опрятную, — а затем накинул на плечи мантию. И замер.

На мантии, чуть выше сердца, красовался герб Когтеврана. Бронзовый орёл на синем поле, вышитый тонкими нитками, выглядел так, словно был там всегда — а ведь вчера, когда Зедиус надевал эту мантию в поезде, никакого герба на ней не было. «Когда успели? — удивился он, проводя пальцами по вышивке. Нитки были гладкими и чуть прохладными на ощупь, а сама работа — безупречной. — Домовики, наверное... или магия самого замка».

В этот момент на кровати зашевелилась Нуара. Чёрная кошка, наконец, заметив, что хозяина нет рядом, сперва выгнула спину, а потом прогнула её, выпустила когти, широко зевнула, показав острые клыки, и издала протяжное, вопросительное «Мр-р-р?».

— Проснулась, Нуара? Доброе утро, — негромко произнёс Зедиус, беря с тумбочки свою дубовую палочку и опуская её в карман мантии. — Пойдёшь со мной завтракать или тебе принести еды самой?

Нуара склонила голову набок, её сапфировые глаза блеснули, а затем она спрыгнула с кровати, обвила пушистым хвостом ноги хозяина и замурчала. Зедиус понял это как «пойду с тобой».

— Ладно, — улыбнулся он. — Тогда подожди немного.

Он взял с тумбочки полотенце, зубную щётку и пасту и направился в ванную. Через несколько минут, умытый, причёсанный (насколько это вообще было возможно с его непослушными волосами) и посвежевший, он вернулся обратно. Полотенце и щётку он аккуратно положил на свою тумбочку.

Соседи всё ещё спали. Зедиус на мгновение задумался, глядя на их мирно посапывающие лица. «Разбудить? — промелькнула мысль. — Нет, пусть спят. Но время уже поджимает...» Он прокашлялся и негромко, но отчётливо произнёс:

— Народ, просыпайтесь. Уже седьмой час, через полчаса завтрак.

— М-м-м?.. — донёсся со стороны кровати Макса сонный, недовольный стон. — Ещё пять минут...

— Ты говорил это вчера, — тихо, но с лёгкой улыбкой отозвался Лиам, который, оказывается, уже проснулся и теперь сидел в кровати, протирая глаза. — И завтрак действительно скоро.

— О нет, — пробормотал Дункан, рывком садясь на кровати и едва не падая с неё. — Я проспал?! Тренировка по квиддичу?!.. А, нет... Мы же ещё не в сборной. — Он зевнул и потянулся. — Ладно, тогда завтрак — это святое. Оливер, ты как?

— Уже встаю, — спокойно ответил Оливер, откидывая одеяло.

Зедиус, глядя на эту картину, чуть заметно улыбнулся и, погладив Нуару, направился к двери.

— Мы с Нуарой пока спустимся в гостиную, — сказал Зедиус, доставая из рюкзака маленький блокнот и шариковую ручку. Он сунул их в карман мантии, а сам, уже почти пустой, рюкзак задвинул в чемодан под кроватью. — Вас ждать или встретимся в Большом зале?

Он направился к двери, у которой уже сидела Нуара и нетерпеливо обвивала лапы пушистым хвостом.

— Встретимся в зале! — тут же отозвался Дункан, который, кажется, уже успел натянуть мантию задом наперёд и теперь пытался это исправить. — Мы быстро! Почти. Наверное.

— Лучше иди, — поддержал его Лиам, аккуратно завязывая галстук. — Мы догоним. Если ждать — точно опоздаем.

— Я вообще ещё не решил, идти или спать дальше, — пробормотал Макс из-под подушки, но тут же добавил: — Но если там бекон, то я встану. Идите, мы догоним.

— Захвати нам места, — улыбнулся Оливер, уже полностью одетый и расчёсывающий свои тёмные курчавые волосы перед напольным зеркалом. — Желательно поближе к еде и подальше от Пивза, если он вдруг решит позавтракать с нами.

— Договорились, — кивнул Зедиус и, открыв дверь, пропустил Нуару вперёд.

В гостиной Когтеврана в этот ранний час было тихо и пустынно. Большинство учеников ещё спали, и лишь пара старшекурсников сидела в креслах у камина, погружённые в книги. Видимо они встали еще раньше, чем он сам.

Огонь в камине, выложенном синим камнем, тихо потрескивал, отбрасывая на стены и ковры тёплые, дрожащие блики. В высокие стрельчатые окна лился мягкий утренний свет, и в нём кружились пылинки. За окнами, насколько хватало глаз, простиралось Чёрное озеро — спокойное, гладкое, как зеркало, — а над ним, в бледно-голубом небе, парила одинокая сова.

Пересекая гостиную Когтеврана, Зедиус поймал на себе короткие взгляды старшекурсников, что сидели у камина. Он вежливо кивнул им, чувствуя себя немного неловко под их внимательными, изучающими взглядами, и направился к выходу. Но вскоре остановился у стены с доской объявлений — той самой, на которую вчера вечером указала Шона.

Доска была забита пергаментами, приколотыми булавками, и пёстрыми объявлениями. Вот одно, написанное крупными, размашистыми буквами, призывало желающих вступить в команду по квиддичу — «для участников старше второго курса». Зедиус скользнул по нему взглядом и едва заметно пожал плечами. Это его едва ли могло заинтересовать. Он не умел летать. А даже если бы умел — не собирался участвовать ни в каком квиддиче, где можно было навернуться с метлы или получить тяжёлым жёстким мячом по телу.

Рядом висел уже знакомый по вчерашнему упоминанию список запрещённых предметов — тот самый, что составил мистер Филч. Пробежавшись по нему глазами, Зедиус с облегчением убедился, что у него нет ничего подобного: никаких навозных бомб, самозаклинающихся чернил и уж тем более перуанского порошка мгновенной тьмы.

Однако его взгляд задержался на том, что было действительно важно. Расписание уроков. Оно висело на отдельном, самом большом листе пергамента, прикреплённом в центре доски. На нём значились пары с другими факультетами на всю неделю, и график, надо сказать, выглядел довольно плотным.

Недолго думая, Зедиус достал из кармана блокнот с ручкой и быстро переписал расписание, водя пальцем по строчкам, чтобы не ошибиться.

Понедельник:

1-й урок (09:00–09:45): Трансфигурация (Когтевран + Гриффиндор) / Заклинания (Слизерин + Пуффендуй)

2-й урок (10:00–10:45): Трансфигурация (Слизерин + Пуффендуй) / Заклинания (Когтевран + Гриффиндор)

3-й урок (11:00–12:15): История магии (Все факультеты)

Обед (12:30–13:30)

4-й урок (13:45–14:30): Защита от Тёмных искусств (Слизерин + Гриффиндор) / Полёты (Пуффендуй + Когтевран)

5-й урок (14:45–15:30): Защита от Тёмных искусств (Пуффендуй + Когтевран) / Полёты (Слизерин + Гриффиндор)

Вторник:

1-й урок (09:00–10:30): Зельеварение (Когтевран + Пуффендуй) / Травология (Слизерин + Гриффиндор)

2-й урок (10:45–12:15): Зельеварение (Слизерин + Гриффиндор) / Травология (Когтевран + Пуффендуй)

Обед (12:30–13:30)

3-й урок (13:45–14:30): Трансфигурация (Когтевран + Гриффиндор) / Заклинания (Слизерин + Пуффендуй)

4-й урок (14:45–15:30): Трансфигурация (Слизерин + Пуффендуй) / Заклинания (Когтевран + Гриффиндор)

Среда:

1-й урок (09:00–09:45): Защита от Тёмных искусств (Слизерин + Гриффиндор) / Полёты (Пуффендуй + Когтевран)

2-й урок (10:00–10:45): Защита от Тёмных искусств (Пуффендуй + Когтевран) / Полёты (Слизерин + Гриффиндор)

3-й урок (11:00–12:15): История магии (Все факультеты)

Обед (12:30–13:30)

4-й урок (22:00–22:45): Астрономия (Все факультеты)

Четверг:

1-й урок (09:00–10:30): Зельеварение (Слизерин + Гриффиндор) / Травология (Когтевран + Пуффендуй)

2-й урок (10:45–12:15): Зельеварение (Когтевран + Пуффендуй) / Травология (Слизерин + Гриффиндор)

Обед (12:30–13:30)

3-й урок (13:45–14:30): Трансфигурация (Когтевран + Гриффиндор) / Заклинания (Слизерин + Пуффендуй)

4-й урок (14:45–15:30): Трансфигурация (Слизерин + Пуффендуй) / Заклинания (Когтевран + Гриффиндор)

Пятница:

1-й урок (09:00–09:45): Защита от Тёмных искусств (Пуффендуй + Когтевран) / Полёты (Слизерин + Гриффиндор)

2-й урок (10:00–10:45): Защита от Тёмных искусств (Слизерин + Гриффиндор) / Полёты (Пуффендуй + Когтевран)

3-й урок (11:00–11:45): Трансфигурация (Слизерин + Пуффендуй) / Заклинания (Когтевран + Гриффиндор)

4-й урок (12:00–12:45): Трансфигурация (Когтевран + Гриффиндор) / Заклинания (Слизерин + Пуффендуй)

Обед (13:00–14:00)

— М-да, — пробормотал Зедиус, убирая блокнот и ручку обратно в карман, — надеюсь, я смогу всё успевать и оставлять время для себя.

Он не успел, как следует задуматься об этом, потому что у его ног раздалось громкое, требовательное «Мр-р-р!». Нуара, которая всё это время терпеливо сидела у его ног, обвив хвостом лапы, теперь выражала крайнюю степень недовольства: уши её были прижаты, а сапфировые глаза смотрели на хозяина с укором.

— Прости, прости, уже иду, — торопливо произнёс Зедиус и, наклонившись, подхватил кошку на руки. Нуара тут же устроилась поудобнее, уткнувшись носом в сгиб его локтя, и замурчала — на этот раз одобрительно.

Выйдя за порог гостиной, Зедиус оказался в том самом узком коридоре, по которому их вчера вели старосты. Дверь с бронзовым орлом за его спиной мягко закрылась, и он двинулся вперёд — к первой лестнице, что вела вниз, в Большой зал.

Путь оказался не таким простым, как ему представлялось. Лестницы Хогвартса жили своей собственной жизнью, и уговорить их двигаться в нужном направлении было искусством, которым Зедиус пока не овладел. Первая же лестница, едва он ступил на неё, вдруг дрогнула и, вместо того чтобы спускаться вниз, плавно, со скрежетом, поехала куда-то вбок — к портрету толстого монаха в коричневой рясе, что-то напевавшего себе под нос.

— О, прекрасно, — пробормотал Зедиус.

Он спустился обратно на площадку и стал ждать. Мимо него, весело переговариваясь, прошла стайка третьекурсников; простучала клюкой какая-то древняя волшебница с портрета, недовольно ворча, что «в наше время лестницы не опаздывали». Нуара на руках у Зедиуса навострила уши, следя за движущимися ступенями, словно пыталась разгадать их логику.

Наконец лестница соизволила вернуться — но лишь для того, чтобы через минуту снова уехать в другом направлении.

— Ладно, — вздохнул Зедиус, — пойдём в обход.

Он свернул в боковой коридор, стараясь запомнить дорогу. Стены здесь были увешаны портретами, и большинство их обитателей ещё спали, тихо посапывая в рамах. Лишь один — седой старик в остроконечной шляпе — приоткрыл глаз и проводил мальчика с кошкой долгим, задумчивым взглядом.

Ещё одна лестница — к счастью, неподвижная — вывела его на широкую площадку, от которой вниз спускался длинный пролёт. Здесь Зедиусу пришлось остановиться снова: прямо посреди ступеней висел Пивз, размазывая что-то липкое по перилам.

— О-о-о, когтевранец-первокурсник! — пропел полтергейст, заметив его. — Куда это ты спешишь так рано? Неужто завтракать? А я вот тут решил украсить лестницу! Нравится?

— Очень, — сухо ответил Зедиус, обходя липкую лужу по самому краю. Нуара, не оценившая шутки Пивза, зашипела, и полтергейст на всякий случай взмыл повыше.

— Какие вы скучные, — пробормотал Пивз и, хихикнув, улетел куда-то вглубь замка.

Наконец, после ещё одного обходного маневра через галерею с доспехами (один из которых, кажется, помахал ему вслед), Зедиус вышел на широкую мраморную лестницу, ведущую прямо к вестибюлю. Здесь уже царило оживление: ученики спускались к Большому залу, обсуждая расписание, квиддич и планы на выходные. Пахло свежеиспечённым хлебом, тыквенным соком и жареным беконом.

Зедиус, всё ещё держа Нуару на руках, вошёл в Большой зал. За столами уже сидели десятки учеников. Зал гудел голосами, но был ещё не переполнен — они пришли как раз вовремя.

— Ну что, Нуара, — тихо произнёс он, оглядывая знакомые синие знамёна Когтеврана, — пойдём займём места?— М-да, — пробормотал Зедиус, закончив переписывать расписание в блокнот и убирая его обратно в карман мантии, — надеюсь, я смогу всё успевать и оставлять время для себя.

Он ещё раз пробежался глазами по строчкам, которые только что вывел шариковой ручкой:

Понедельник:Трансфигурация, Заклинания, История магии, Защита от Тёмных искусств, Полёты...

Вторник:Зельеварение, Травология, Трансфигурация, Заклинания...

Среда: Защита от Тёмных искусств, Полёты, История магии, Астрономия...

Четверг:Зельеварение, Травология, Трансфигурация, Заклинания...

Пятница: Защита, Полёты, Трансфигурация, Заклинания...

График и впрямь был плотным. Но сейчас его мысли прервал громкий, требовательный звук.

— Мр-р-р!

Зедиус опустил взгляд. Нуара, которая всё это время терпеливо сидела у его ног, обвив лапы пушистым чёрным хвостом, явно устала ждать. Уши её были прижаты, а сапфировые глаза смотрели на хозяина с таким красноречивым укором, что любые оправдания были бы бесполезны.

— Прости, уже иду, — повинился он и, наклонившись, подхватил кошку на руки. Нуара тут же устроилась поудобнее, уткнувшись носом в сгиб его локтя, и замурчала — на этот раз одобрительно.

Выйдя за порог гостиной, он оказался в том самом узком коридоре, по которому их вчера вели старосты. Дверь с бронзовым орлом за его спиной мягко закрылась. Первая же лестница, что вела вниз, встретила его неласково. Едва он ступил на неё, как каменные ступени дрогнули и, вместо того чтобы спускаться, плавно, с глухим скрежетом, поехали куда-то вбок — к портрету толстого монаха в коричневой рясе, который что-то напевал себе под нос.

— О, прекрасно, — пробормотал Зедиус, отступая обратно на площадку.

Он ждал. Мимо него, весело переговариваясь, прошла стайка третьекурсников; простучала клюкой какая-то древняя волшебница с портрета, недовольно ворча, что «в наше время лестницы не опаздывали». Нуара на руках у Зедиуса навострила уши, следя за движущимися ступенями, словно пыталась разгадать их логику. Наконец лестница соизволила вернуться — но лишь для того, чтобы через минуту снова уехать в другом направлении.

— Ладно, — вздохнул он, — пойдём в обход.

Он свернул в боковой коридор, стараясь запомнить дорогу. Стены здесь были увешаны портретами, и большинство их обитателей ещё спали, тихо посапывая в рамах. Лишь один — седой старик в остроконечной шляпе — приоткрыл глаз и проводил мальчика с кошкой долгим, задумчивым взглядом.

Ещё одна лестница — к счастью, неподвижная — вывела его на широкую площадку, от которой вниз спускался длинный пролёт. Здесь ему пришлось остановиться снова: прямо посреди ступеней висел Пивз, размазывая что-то липкое по перилам.

— О-о-о, когтевранец-первокурсник! — пропел полтергейст, заметив его. — Куда это ты спешишь так рано? Неужто завтракать? А я вот тут решил украсить лестницу! Нравится?

— Очень, — сухо ответил Зедиус, обходя липкую лужу по самому краю. Нуара, не оценившая шутки Пивза, зашипела, и полтергейст на всякий случай взмыл повыше.

— Какие вы скучные, — пробормотал Пивз и, хихикнув, улетел куда-то вглубь замка.

Наконец, после ещё одного обходного манёвра через галерею с доспехами (один из которых, кажется, помахал ему вслед), он вышел на широкую мраморную лестницу, ведущую прямо к вестибюлю. Здесь уже царило оживление: ученики спускались к Большому залу, обсуждая расписание, квиддич и планы на выходные. Пахло свежеиспечённым хлебом, тыквенным соком и жареным беконом.

Зедиус, всё ещё держа Нуару на руках, направился было в Большой зал, где за длинными столами уже сидели десятки учеников, как вдруг кошка навострила уши и, неожиданно для хозяина, ловко спрыгнула с его рук на каменный пол. Она немедленно засеменила в сторону, прочь от входа в зал, и Зедиусу ничего не оставалось, как последовать за ней.

— Нуара? Ты куда?.. — растерянно пробормотал он.

Кошка привела его к небольшому ряду умывальников, что прятались в нише сбоку от главного входа в Большой зал. Старые, выщербленные раковины из серого камня с бронзовыми кранами в форме грифоньих голов явно повидали виды, но содержались в чистоте.

Зедиус был удивлен тому что Нуара привела его к умывальникам, но сочтя что это интуиция фамильяра не стал задавать лишних вопросов. Ведь фамильяры были особенными животными. Машинально открыл воду он тут же обомлел.

Вода, смываемая с его ладоней, пошла зеленоватой, слабо светящейся. Он потёр руки сильнее, и на коже проступили бледные, почти невидимые разводы — словно кто-то обмакнул пальцы в разбавленную краску, которая высохла и стала незаметной. Та самая липкая субстанция, которую Пивз размазывал по перилам.

— Да когда он успел? — произнёс Зедиус, яростно оттирая ладони под струёй холодной воды. Он не касался перил, но, видимо, полтергейст ухитрился испачкать и перила, и края ступеней, и даже воздух вокруг себя. Спустя несколько минут усердного мытья, когда вода наконец стала чистой, Зедиус вытер руки о край мантии и выдохнул с облегчением.

— Спасибо, Нуара, — произнёс он, глядя на кошку, которая всё это время терпеливо сидела у его ног, обвив хвостом лапы. — Без тебя я бы, наверное, до самого вечера ходил с этим на руках.

Нуара довольно мяукнула — коротко и самодовольно, — и, как ни в чём не бывало, направилась обратно к входу в Большой зал.

Зал гудел голосами, но был ещё не полон. Завтрак только начинался. Высокие стрельчатые окна заливали помещение мягким утренним светом, в котором кружились пылинки. Под зачарованным потолком, сиявшим бледно-голубым небом с лёгкими облачками, плавали тысячи свечей — сейчас притушенных, потому что дневного света было достаточно. За столами царило то особенное, субботнее оживление: никто не спешил на уроки, и ученики неторопливо потягивались, обсуждали расписание, строили планы на выходные и клевали носом над чашками с чаем.

Зедиус окинул взглядом синие знамёна Когтеврана и направился к своему столу, туда, где вчера сидел с Фионой и другими ребятами. За столом было ещё мало народу — как, впрочем, и за любым другим факультетским столом в этот ранний час.

— Ну что, Нуара, — тихо произнёс он, подходя к длинной скамье, что стояла у тянущегося на всю длину зала стола, — давай займём места, пока никого нет.

Нуара ответила коротким «Мяу», легко запрыгнула на скамью и уселась, выпрямившись, словно маленький пушистый сфинкс. Зедиус лишь улыбнулся находчивости и осведомлённости своей спутницы и сел рядом.

Стол перед ним уже был уставлен блюдами. Субботний завтрак в Хогвартсе, как он успел заметить, был особенно щедрым: высокие стопки румяных тостов, плетёные корзины с круассанами и булочками, горки яичницы с беконом, исходившие паром, плошки с овсянкой и вареньем, блюда с ломтиками жареных помидоров и грибов, кувшины с тыквенным соком и чайники с горячим чаем. Где-то в середине стола, словно напоминание о том, что это всё-таки магическая школа, возвышалась ваза с карамельными яблоками, которые время от времени подпрыгивали и менялись местами.

Зедиус оглядел это изобилие и первым делом потянулся к тому, что могло подойти Нуаре. Он знал, что кошкам нельзя давать острую, солёную или сладкую пищу, поэтому выбрал несколько кусочков отварной куриной грудки с блюда, предназначенного, по-видимому, для сэндвичей, и маленькую плошку с простым молоком. Всё это он поставил на скамью рядом с кошкой. Нуара, деликатно обнюхав угощение, принялась за еду с тем особым, аристократическим изяществом, которое было свойственно только ей.

Сам Зедиус наложил себе яичницу, пару тостов с маслом, горку овсянки с клубничным вареньем и налил стакан тыквенного сока.

Не успел Зедиус отправить в рот первый кусочек яичницы, как двери Большого зала распахнулись и в них хлынул целый поток учеников. Зал, ещё минуту назад тихий и полупустой, начал стремительно заполняться. Одни ученики зевали и тёрли глаза, другие, напротив, были уже бодры и что-то оживлённо обсуждали, третьи — в основном старшекурсники — целеустремлённо шагали к своим столам с фолиантами под мышкой, явно намереваясь провести субботнее утро в библиотеке. Под зачарованным потолком, сиявшим бледно-голубым небом, гудел многоголосый шум, звенели кубки и стучали вилки.

Первыми к столу Когтеврана подошли его соседи по комнате. Дункан, как всегда, появился с шумом — плюхнулся на скамью напротив Зедиуса, едва не опрокинув кувшин с тыквенным соком.

— Доброе утро! — провозгласил он так, словно наступил, по меньшей мере, праздник. — Ты уже здесь! Как спалось? А где тут бекон? О, вижу! — И он тут же потянулся к блюду.

— Доброе утро, — тихо поздоровался Лиам, аккуратно присаживаясь рядом с братом. Его серо-голубые глаза спокойно оглядели стол, и он неторопливо положил себе овсянки.

Макс, напротив, рухнул на скамью с такой грацией, будто всю ночь разгружал вагоны, и тут же уткнулся лбом в сложенные руки.

— Кофе, — пробормотал он, не поднимая головы. — У маглов есть кофе. Почему здесь только чай?..

— Потому что мы в британской магической школе, — невозмутимо отозвался Оливер, который подошёл последним и, поправив очки, сел рядом с Максом. — Доброе утро, Зедиус. Вижу, Нуара уже завтракает.

Зедиус кивнул, но, прежде чем кто-то из них успел потянуться к тарелкам, поднял руку, привлекая внимание.

— Погодите минутку, — произнёс он серьёзно. — Прежде чем садиться есть, советую всем помыть руки. Пивз уже успел начудить — размазал по перилам что-то липкое и невидимое. Я сам только что отмывал свои руки. Вода с них шла зелёная и, кажется, не очень-то полезное для здоровья или же останутся следы.

Дункан замер с вилкой у самого рта.

— Что? Пивз? — Он тут же отдёрнул руку и уставился на свои пальцы. — А я-то думал, чего это перила блестят... Спасибо, Зедиус!

— Благодарю, — коротко кивнул Лиам и немедленно поднялся из-за стола.

— Вечно этот Пивз, — проворчал Макс, с явной неохотой отрывая голову от рук. — Почему его до сих пор не выгнали из замка?..

— Потому что это невозможно, — хмыкнул Оливер, тоже вставая. — Пойдём, Макс. Заодно проснёшься.

Вся четвёрка направилась к умывальникам, а Зедиус, проводив их взглядом, заметил, как в зал вошли трое знакомых фигур. Альбус, Роза и Скорпиус держались вместе — чуть поодаль от остальных гриффиндорцев, — и выглядели они куда бодрее, чем вчера вечером. Альбус, правда, всё ещё немного сутулился, но его зелёные глаза уже не метались тревожно, а спокойно оглядывали зал. Роза шагала с гордо поднятой головой и что-то вполголоса втолковывала Скорпиусу, который слушал её с выражением вежливого внимания. Чуть в стороне от них, в компании своих друзей, промелькнул Джеймс, весело обсуждавший что-то с однокурсниками, но он прошёл мимо, лишь мельком кивнув младшему брату.

Зедиус привлёк внимание троицы лёгким движением руки и кивнул в ответ на их приветствия.

— Доброе утро, — произнёс он и, когда те подошли поближе: — Советую сначала помыть руки. Пивз размазал по перилам какую-то гадость. Я проверил на себе — отмывается, но лучше не рисковать.

Альбус на мгновение замер, а затем шёпотом выдохнул:

— Так вот почему у меня пальцы чесались... Я думал, это от мантии.

— Пивз — просто несносный! — воскликнула Роза, и её щёки порозовели от возмущения. — Вчера он едва не испортил мне мантию, а сегодня... Ладно, идёмте, мальчики. Быстро!

Скорпиус, сохранявший всё то же спокойное достоинство, слегка наклонил голову:

— Благодарю за предупреждение, Зедиус. Идём.

Они втроём тоже направились к умывальникам, а Зедиус вернулся к своему завтраку. Нуара, до того спокойно поедавшая курицу, подняла голову и проводила удаляющихся учеников долгим, изучающим взглядом, словно ставила в памяти галочку: «Эти тоже в безопасности».

Когда все вернулись, за столом Когтеврана стало заметно оживлённее. Дункан с жаром рассказывал, как однажды его отец случайно вляпался в изобретение близнецов Уизли и потом целую неделю ходил с синими ушами. Лиам тихо улыбался, Макс, уже чуть более проснувшийся, с интересом уплетал бекон, а Оливер методично намазывал джем на тост.

За столом Гриффиндора, прямо напротив Зедиуса по диагонали, Альбус, Роза и Скорпиус расселись вместе и принялись завтракать. Альбус, поймав взгляд Зедиуса, улыбнулся и поднял вверх большой палец. Роза помахала рукой, а Скорпиус сдержанно кивнул.

Зедиус, отхлёбывая тыквенный сок, рассеянно смотрел на Нуару. Кошка уже покончила с курицей и теперь с довольным видом вылизывала лапу, готовясь, по всей видимости, к послеобеденному сну. В Большом зале стоял привычный субботний гул: десятки голосов, звяканье вилок, смех, шелест пергаментов. Но сквозь этот шум до слуха Зедиуса долетели обрывки разговора от стола Слизерина — того, что стоял ближе всех к входным дверям.

— Сегодня предатель крови получит своё, — произнёс чей-то голос. Мальчишеский, но с претензией на взрослую уверенность. — Его отец точно не простит того, что он пошёл ко львам.

Зедиус мгновенно напрягся. Он не повернул головы, чтобы не привлекать лишнего внимания, но вся его поза изменилась. Он чуть подался назад к соседнему ряду и слегка повернул головув бок, прислушиваясь, но при этом сделал вид, словно смотрит на преподавательский стол.

— А как ты это сделал? — тихо спросил девичий голос, чуть тише первого, но тоже принадлежавший явно слизеринке. — Неужто сам ему написал?

— Я что, дурак, по-твоему? — также негромко тут же ответил первый голос, и в нём послышалась нотка самодовольства. — Письма пишут не только ученики.

Зедиус медленно опустил стакан с тыквенным соком на стол. «Предатель крови». «Пошёл ко львам». «Отец точно не простит». Он прекрасно понимал, о ком речь: о Скорпиусе. О том, кто вчера выбрал Гриффиндор, бросив вызов вековым ожиданиям своей семьи. О том, на кого и так давило наследие фамилии Малфой, слухи о Волан-де-Морте и презрение одних и недоверие других. А теперь, кажется, ещё и угрозы от собственных однокурсников со Слизерина.

Он снова прислушался, но прошлый разговор не смог уловить, видимо переговорщики стали осторожнее. То, что он услышал, было другим речь шла то ли о зельях, то ли о квиддиче, — и разобрать его стало невозможно. Зедиус сделал глубокий вдох и заставил себя медленно отвести взгляд от стола Слизерина.

«Значит, кто-то уже что то написал отцу Скорпиусу. Но разве это что то изменит? — подумал он, и в груди заворочалось неприятное, неприятное чувство.

«Видимо началось, последствия вчерашнего. Появятся слухи, что разойдутся по школе, в понедельник наверняка начнётся травля. Скорпиус, может, и не подаст виду, но...» — мысленно продолжил Зедиус, но сам оборвал себя. Не время для паники.

Зедиус перевёл взгляд через зал, на дальний конец, где находился стол Гриффиндора. Там Альбус, Роза и Скорпиус завтракали, о чём-то переговариваясь. Скорпиус сидел прямо, но его лицо казалось бледнее обычного. Может быть, Зедиусу это только мерещилось. А может — нет.

«Похоже он все же взволнован… Надо будет предупредить их, — решил он. — По крайней мере, чтобы были настороже».

Нуара, словно почувствовав перемену в настроении хозяина, перестала вылизывать лапу и подняла на него глаза, вопросительно мяукнув.

— Ничего, — тихо произнёс Зедиус. — Просто... кажется, школьная жизнь будет более удаленной, нежели я хотел.

Но неожиданно его мысли прервало событие, словно по чьей-то неслышной команде, в Большой зал стали слетаться совы.

Сперва их было лишь несколько — коричневых, серых, белоснежных, — но уже через минуту воздух под зачарованным потолком наполнился хлопаньем крыльев, уханьем и пронзительными криками. Совы пикировали с высоты, ловко лавируя между парящими свечами, и опускались к своим хозяевам, роняя на столы конверты, свёртки и небольшие посылки. Одна крупная сипуха, не рассчитав траектории, едва не угодила в кувшин с тыквенным соком и, возмущённо ухнув, взмыла обратно. Другая, крошечная карликовая сова, уронила письмо прямо в тарелку с овсянкой какого-то слизеринца, и тот с проклятием принялся выуживать размокший пергамент.

Зедиус замер, не донеся стакан до рта. Он читал о совиной почте в книгах, но видеть это воочию такого масштабного зрелища. Десятки или даже сотни птиц кружили над головами ища адресата, и каждое их движение, каждый взмах крыла казались ему удивительными. Он следил за ними, чуть приоткрыв рот, и в его серо-голубых глазах читался тот самый, неподдельный восторг, какой бывает у человека, впервые столкнувшегося с настоящим волшебством.

— Ничего себе... — выдохнул он, провожая взглядом огромного филина, который, тяжело взмахивая крыльями, пронёсся над столом Когтеврана и устремился к преподавательскому столу, где его, по-видимому, ждала профессор Макгонагалл. К самой же Зедиусу, как и ожидалось, ничего не прилетело — он ещё не отправил родителям ни одного письма, а значит, и Себастин, их домашний филин, тоже не мог принести ответ.

Зато к Дункану, который сидел напротив, с громким уханьем спланировала крупная сипуха с белоснежной грудкой и золотисто-коричневыми крыльями. Элоди — та самая, которую братья Криви оставили в совятне. Она уронила перед ним свёрнутую газету, перехваченную бечёвкой, и, гордо встопорщив перья, уселась на край стола, явно ожидая угощения.

— О! «Ежедневный пророк»! — воскликнул Дункан, развязывая бечёвку. — Папа сказал, что оформил подписку на этот год, чтобы я был в курсе событий. Так, посмотрим, что у нас сегодня...

Он развернул газету, и его лицо, обычно сияющее энтузиазмом, вдруг застыло. Лиам, сидевший рядом, наклонился, чтобы заглянуть через плечо брата, и его спокойные глаза расширились. Макс, до того лениво жевавший бекон, перестал жевать. Оливер, поправлявший очки, замер.

— Что там? — спросил Зедиус, подаваясь вперёд.

— Ты только посмотри, — выдохнул Дункан и повернул газету так, чтобы все могли видеть.

На первой полосе красовался крупный заголовок:

«МАЛФОЙ В ГРИФФИНДОРЕ! Сын Драко Малфоя нарушает вековую традицию»

Под заголовком, набранным жирным шрифтом, помещалась большая фотография — должно быть, сделанная кем-то из учеников прямо во время вчерашней церемонии распределения. На ней Скорпиус Малфой, бледный, но с прямой спиной, сидел на табурете, а Распределяющая шляпа на его голове как раз открывала прореху, чтобы выкрикнуть вердикт. Фотография дёргалась и повторялась: вот Шляпа кричит, вот Скорпиус снимает её, вот он поднимается и идёт к гриффиндорскому столу — и так по кругу.

Ниже шёл подзаголовок: «Скандал на распределении: наследник древнего рода выбирает львов вместо змей», — а затем подробная статья.

«Вчера вечером в Школе Чародейства и Волшебства Хогвартс произошло событие, которое без преувеличения можно назвать историческим. Скорпиус Гиперион Малфой, единственный сын и наследник Драко Малфоя, был распределён на факультет Гриффиндор.

По словам очевидцев, момент распределения сопровождался гробовой тишиной, сменившейся взрывом изумления. За столом Слизерина, где Малфои учились на протяжении многих поколений, царило потрясение. За столом же Гриффиндора, напротив, новобранца встретили овацией.

Стоит отметить, что Скорпиус Малфой — не единственный представитель знаменитой фамилии за столом Гриффиндора в этом году. К нему присоединились Альбус Северус Поттер, сын Гарри Поттера, и Роза Грейнджер-Уизли, дочь Гермионы Грейнджер и Рона Уизли. Таким образом, три фамилии, некогда разделённые многолетней враждой, теперь оказались под одним знаменем.

«Подобного не случалось со времён основания школы. Факультетская принадлежность всегда была предметом гордости и, в случае Малфоев, незыблемой традицией. Тот факт, что юный Скорпиус нарушил её, говорит либо о невероятной храбрости, либо о серьёзном бунте против семейных устоев».

Что это означает для будущего магического мира — пока неясно. Но одно можно сказать наверняка: вчерашний вечер войдёт в историю Хогвартса».

Зедиус дочитал и медленно выдохнул. Всё оказалось куда серьёзнее, чем он предполагал. Газета. Первая полоса. Статья, которую прочтёт вся магическая Британия — от министерских чиновников до владельцев лавок в Косом переулке. Скорпиус теперь не просто мальчик, попавший в Гриффиндор. Он — сенсация. А сенсации, как известно, редко остаются без внимания.

— Вот это да, — пробормотал Оливер, поправляя очки и перечитывая статью. — «Храбрость или бунт»... Звучит так, будто они не могут решить, герой он или предатель.

— А ты заметил? — тихо спросил Лиам, ткнув пальцем в последний абзац. — «Что это означает для будущего магического мира — пока неясно». Они прямо об этом говорят.

— Ну ещё бы, — хмыкнул Макс, отрываясь наконец от бекона. — Малфой в Гриффиндоре — это примерно как если бы кентавр записался в балет. Все будут обсуждать это неделями. А то и месяцами.

Зедиус молчал. Он смотрел через весь зал, туда, где за дальним столом Гриффиндора сидел Скорпиус Малфой и выглядел ещё бледнее, чем раньше — если такое вообще было возможно. Рядом с ним Альбус, положив ладонь на плечо друга, что-то негромко говорил, и его лицо выражало ту особенную, сосредоточенную тревогу, какую испытывают лишь те, кто по-настоящему переживает за близкого человека. Роза, сидевшая по другую сторону от Скорпиуса, читала газету с явно недовольным лицом — её брови были нахмурены, губы поджаты, а пальцы нервно комкали край страницы. Похоже, они уже увидели «Пророк» и теперь во всю знакомились с содержанием статьи. В Большом зале стало чуть шумнее обычного, но никакого шока не последовало: в Хогвартсе каждый знал о случившемся ещё со вчерашнего вечера, и новость, пусть и растиражированная на первой полосе, уже ни для кого не была сюрпризом. Разве что стала достоянием общественности за пределами замка.

Пока Зедиус размышлял, что ему делать и стоит ли вообще что-либо предпринимать, знакомый голос окликнул его сзади:

— Фелдблом. По правилам только совам разрешено находиться в Большом зале во время трапезы.

Зедиус тотчас оглянулся на обладательницу голоса и увидел стоявшую позади него старосту Шону, с которой он тотчас же встретился взглядом. Её короткие, по-мальчишески стриженные чёрные волосы были безупречно уложены, а на мантии поблёскивал значок. Вид у неё был предельно серьёзным: тёмно-карие глаза смотрели строго, но без враждебности — скорее, с выражением человека, который просто выполняет свою работу.

— Доброе утро, староста, — произнёс Зедиус, осознавая, что, похоже, влип.

Нуара, до того сытая и безмятежная, лежала на скамье, погружённая то ли в свои мысли, то ли в дрёму. Однако, услышав претензии к хозяину на свой счёт, она открыла сапфировые глаза и уставилась на девушку долгим, изучающим взглядом. Хвост её едва заметно дрогнул, но в остальном кошка сохраняла абсолютное спокойствие, словно давая понять: «Я здесь не для того, чтобы создавать проблемы».

— Но Нуара никого не беспокоит, — сказал Зедиус, поглаживая кошку по её пушистой чёрной шёрстке. — Может быть, вы позволите ей остаться?

Где-то неподалёку ухнула сова, сидевшая на столе.

Шона перевела взгляд с Зедиуса на Нуару и обратно. Её лицо оставалось строгим, но в глазах промелькнуло что-то похожее на раздумье. Она внимательно, придирчиво оглядела чёрную кошку, которая ответила ей столь же прямым, немигающим взглядом. Прошло несколько долгих секунд.

— …Ну, если она и правда никого не беспокоит, — медленно, словно всё ещё сомневаясь, произнесла Шона, — то, думаю, ладно.

Зедиус едва заметно выдохнул, но радоваться было рано: староста ещё не закончила.

— Однако, Фелдблом, — продолжила она, и её голос вновь обрёл строгость, — в следующий раз спрашивай, прежде чем делать подобное.

— Прошу прощения, — честно ответил Зедиус, глядя на неё. — Впредь я буду осторожен.

Шона молча кивнула, ещё раз окинула взглядом Нуару — та, кажется, даже не моргнула, — и, развернувшись, зашагала дальше вдоль стола, к группе первокурсников, которые, судя по их растерянным лицам, только что пытались пронести в зал какую-то сомнительную коробку. Зедиус проследил за ней взглядом и, лишь когда она отошла на достаточное расстояние, позволил себе выдохнуть с явным облегчением.

— Кажется, пронесло, — тихо пробормотал он, обращаясь к кошке. Нуара, словно подтверждая его слова, громко замурчала и потёрлась головой о его ладонь.

Он снова посмотрел в сторону стола Гриффиндора. Скорпиус, Альбус и Роза всё ещё сидели вместе, склонившись над газетой.

— Ребята, вы пока ешьте, а я схожу к гриффиндорскому столу, ладно? — произнёс Зедиус, возвращая Дункану «Ежедневный пророк». Не настолько чуждыми ему были Скорпиус, Альбус и Роза, чтобы оставаться в стороне, пока те разбирались с последствиями вчерашнего выбора. Он понимал: каким бы ни было его собственное положение в школе, молча стоять и смотреть со стороны было бы попросту неправильно.

— Конечно, — кивнул Дункан, принимая газету. — Если что — мы здесь.

— Удачи, — тихо добавил Лиам.

Зедиус уже собирался подняться со скамьи, как вдруг почувствовал, что на его плечи опустилось что-то мягкое и тёплое. Он замер, скосил глаза — и увидел чёрный пушистый бок и два ярких сапфировых глаза, глядящих на него с выражением абсолютного, непоколебимого спокойствия.

— Нуара?.. — пробормотал он, но кошка уже устроилась основательно: обвив хвостом его шею и положив голову на плечо, она стала своего рода мохнатым воротником с глазами, который, казалось, был совершенно доволен выбранной позицией.

Дункан прыснул.

— Это самое удивительное, что я видел за сегодняшнее утро, — заявил он.

— А я думал, это была статья о Малфое, — хмыкнул Макс.

— Нуара, ты уверена? — спросил Зедиус, повернув голову ровно настолько, чтобы встретиться с кошкой глазами. Та в ответ лишь громко замурчала, и это мурлыканье прозвучало как нечто среднее между «да» и «не задавай глупых вопросов».

— Ладно, — вздохнул он. — Пусть будет так.

Поднявшись со своего места с Нуарой на спине, он двинулся через зал, лавируя между учениками, которые уже возвращались к своим столам с письмами и посылками. Совы, сделав своё дело, одна за другой покидали Большой зал, взмывая под зачарованный потолок и исчезая в неизвестном направлении. Зедиус миновал стол Пуффендуя — несколько пуффендуйцев проводили его любопытными взглядами, но никто ничего не сказал, — и направился к дальнему концу зала, где под алым знаменем сидели гриффиндорцы.

Когда он приблизился, Альбус заметил его первым. Его зелёные глаза, полные тревоги, на мгновение вспыхнули узнаванием, и он чуть подвинулся, освобождая место на скамье.

— Зедиус, — произнёс он, и в его голосе прозвучало облегчение. — Ты пришёл...

— Конечно, пришёл, — спокойно ответил Зедиус, останавливаясь у стола Гриффиндора. Нуара, устроившаяся у него на плечах наподобие мохнатого воротника, с интересом разглядывала гриффиндорцев, и её сапфировые глаза ярко блестели в утреннем свете. — Я видел газету. И ещё я слышал кое-что от слизеринцев... — Он бросил короткий взгляд в сторону первого стола, откуда доносился особенно громкий смех. — Думаю, вам стоит знать. Но, думаю, не здесь. Слишком людно.

Он на мгновение задумался, обводя взглядом Большой зал: ученики сновали туда-сюда, гул голосов нарастал, а за столом Слизерина то и дело раздавались взрывы смеха. Нет, здесь обсуждать подобное было решительно невозможно.

— Как насчёт того, чтобы сходить на берег Чёрного озера? — предложил он после краткого раздумья.

Альбус и Роза переглянулись. Скорпиус, до того сидевший молча и глядя в одну точку перед собой, медленно поднял глаза на Зедиуса, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Это... хорошая идея, — тихо произнёс он. — Здесь слишком много ушей.

— Определённо, — согласилась Роза, поднимаясь из-за стола и поправляя галстук. — И заодно проветримся. А то от этой газеты у меня уже голова идёт кругом. — Она бросила на Скорпиуса короткий, оценивающий взгляд, в котором не было прежней настороженности, но и теплоты пока было немного. Скорее, что-то среднее — как у человека, который ещё не до конца определился, но уже склоняется к тому, чтобы дать шанс.

— Идём, — коротко добавил Альбус, подхватывая со скамьи свой рюкзак.

Все трое поднялись и не спеша двинулись с Зедиусом с Нуарой на плечах к выходу из Большого зала. Сам он шёл немного впереди, чувствуя, как Нуара, всё ещё возлежавшая на его плечах, время от времени поворачивает голову, провожая глазами проходящих мимо студентов. Её сапфировые глаза внимательно оглядывали каждую фигуру, но она не проявляла ни малейших признаков беспокойства — лишь лёгкое, почти брезгливое подёргивание кончика хвоста, когда мимо, громко хохоча, прошла компания старшекурсников.

Они вышли из Большого зала в просторный вестибюль, где у массивной мраморной лестницы толпились ученики, обсуждавшие расписание и планы на выходные, а оттуда — через массивные дубовые двери — на территорию Хогвартса, залитую утренним солнцем. Сентябрьское солнце уже поднялось достаточно высоко, и его лучи, золотистые и по-осеннему мягкие, отражались вдалеке от гладкой поверхности Чёрного озера, простиравшегося впереди. День обещал быть тёплым и ясным. Лёгкий ветер колыхал траву на склоне, ведущем к воде, и доносил запахи хвои, влажной земли и едва уловимый аромат озёрной воды — чистый, прохладный, ничуть не похожий на запах городских водоёмов. Над озером, где вчера вечером они плыли на лодках, кружили какие-то птицы — не то чайки, не то что-то более диковинное, — а на самом берегу виднелся большой валун, на котором, подставив спину солнечным лучам, грелась одинокая жаба.

Зедиус, недолго думая, направился в ту сторону, ступая по утоптанной тропе, что вилась меж кустов и молодых деревьев. Воздух был приятен и чист — совсем не такой, как в душных коридорах замка или даже в Большом зале. Дышалось легко, и с каждым шагом напряжение, накопившееся за утро, понемногу отпускало.

Они спустились по зелёному склону и остановились на берегу, в тени старой раскидистой ивы, длинные ветви которой, словно занавес, почти касались воды. Здесь было тихо и безлюдно. Тишину нарушали лишь тихий плеск волн о камни, далёкий крик какой-то птицы над озером да шелест листьев, колеблемых ветром. Альбус сел на траву, скрестив ноги и обхватив колени руками. Роза, чуть помедлив, опустилась на большой плоский камень, поправила мантию и выпрямилась, готовая слушать. Скорпиус остался стоять, прислонившись спиной к стволу ивы, — его светлые волосы чуть растрепались, а лицо, всё ещё бледное, казалось почти фарфоровым в пятнах солнечного света, пробивавшихся сквозь листву. Зедиус устроился напротив них, и Нуара наконец соизволила спрыгнуть с его плеч: она старательно, с деловитым видом обнюхала траву, прошлась кругом и, удовлетворившись результатом, свернулась калачиком у ног хозяина.

— Как ты, Скорпиус? — спросил Зедиус, глядя прямо на него.

Скорпиус на мгновение замер, словно не ожидал, что первый вопрос будет обращён именно к нему. Затем он медленно выдохнул, и его плечи, до того напряжённые, чуть опустились.

— Если честно... не очень, — признался он, и в его голосе прозвучала та особая, усталая откровенность, на которую способны лишь те, кто больше не может притворяться. — Я знал, что будет трудно. Знал, что газеты напишут, что слизеринцы будут злиться, что отец... — он запнулся, сглотнул и продолжил: — Но я не думал, что это начнётся так быстро. И что это будет на первой полосе.

— Это «Ежедневный пророк», — хмуро вставила Роза, скрещивая руки на груди. — Они из мухи слона раздуют. Моя мама их терпеть не может, и, честно говоря, я её понимаю.

— Дело не только в газете, — покачал головой Скорпиус и перевёл взгляд на Зедиуса. — Ты сказал, что слышал что-то от слизеринцев. Что именно?

— Я случайно подслушал часть разговора со стола Слизерина, — ответил Зедиус спокойно, вспоминая то, что смог уловить. — Не знаю, кто это был конкретно, да это и не важно. Он сказал, что постарался передать новость твоему отцу. И, по-видимому, выбрал для этого газету — возможно, написал кому-то, а «Пророк» просто подхватил факт.

Он на мгновение замолчал, глядя на то, как лёгкий ветерок колышет ветви ивы и рябит поверхность озера, а затем добавил:

— Но даже это не проблема сама по себе... В Слизерине, похоже, сочли тебя предателем крови. Похоже, того, что ты не попал в Слизерин, кое-кого задело. И всерьёз.

Лёгкий ветерок колыхал его рыжие волосы в такт листве и траве.

Скорпиус выслушал это молча. Его лицо, и без того бледное, казалось, потеряло последние остатки красок. Но он не дрогнул — лишь судорожно сжал пальцы в кулаки, а затем медленно, с видимым усилием разжал их.

— «Предатель крови», — повторил он, и в его голосе прозвучала глухая, застарелая боль. — Этого следовало ожидать. Мой отец... он, наверное, уже знает. Газету он читает каждое утро. — Он поднял глаза на Зедиуса, и в них промелькнула тень благодарности. — Спасибо, что рассказал.

— Это просто низость! — воскликнула Роза, и её щёки порозовели от возмущения. — Называть кого-то «предателем крови» только из-за того, что Шляпа выбрала ему другой факультет! Да какая разница, где ты учишься, если ты хороший человек?! — Она осеклась, словно сама удивилась тому, что только что сказала — особенно в адрес Скорпиуса, — но тут же упрямо вздёрнула подбородок, показывая, что от своих слов не отказывается.

— Роза права, — тихо, но твёрдо произнёс Альбус, кладя руку на плечо друга. — Ты не предатель, Скорпиус. Ты просто... выбрал свой путь. И это твоё право. А те, кто так говорит, — они просто завидуют. Или боятся. Или и то и другое.

Нуара, до того безмятежно дремавшая, подняла голову, навострила уши и внимательно посмотрела на Скорпиуса, словно оценивая, нужна ли ему сейчас кошачья поддержка. Затем, приняв решение, она поднялась, неторопливо подошла к нему и потёрлась пушистым боком о его ногу. Скорпиус вздрогнул от неожиданности, но тут же на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка — первая за всё утро.

— Скажи, твой отец и вправду может разозлиться? — поинтересовался Зедиус у Скорпиуса, наблюдая за тем, как Нуара проявляет внимание к мальчику.

Скорпиус на мгновение замер, глядя на чёрную кошку, что тёрлась о его ногу. Затем он медленно, почти рассеянно наклонился и осторожно погладил Нуару по голове. Та благосклонно замурчала, прикрыв сапфировые глаза.

— Мой отец... — начал он и осёкся, словно подбирая слова. — Он сложный человек. В школе его многие ненавидели, и он отвечал тем же. Он хотел, чтобы я пошёл в Слизерин, — это правда. Это было... ожидаемо. Традиция. — Скорпиус выпрямился и посмотрел на озеро. — Но он также говорил мне, что неважно, на каком я факультете. Что главное — чтобы я был достоин своей фамилии. Не запятнал её.

Он замолчал, и ветер, пробежавший по берегу, взъерошил его светлые волосы.

— Я не знаю, разозлится ли он. Может быть. Но мама... мама сказала, что будет гордиться мной в любом случае. И что отец, каким бы он ни был, в глубине души хочет для меня того же, чего и она. — Он поднял глаза на Зедиуса, и в них промелькнула тень грустной улыбки. — Просто ему нужно время. Всегда нужно время.

— Это хороший знак, — тихо заметил Альбус. — Если твоя мама так сказала — значит, всё будет хорошо. Мои родители тоже... ну, они переживали, что я попаду не туда. Но, кажется, они поняли. По крайней мере, папа.

Роза, сидевшая на камне, вдруг решительно поднялась. Её лицо выражало странную смесь эмоций — обычную резкость и что-то ещё, чего Зедиус раньше за ней не замечал. Она сделала шаг вперёд, остановилась перед Скорпиусом и, скрестив руки на груди, произнесла:

— Знаешь, Малфой... то есть Скорпиус... — она на мгновение запнулась, — я, наверное, была к тебе несправедлива. В поезде. И раньше. Я верила слухам, а это было глупо. — Она подняла на него глаза и добавила твёрдо: — Если твой отец решит, что ты сделал что-то не так, — это его проблема. А мы... мы теперь в одном факультете. И я не бросаю своих.

Скорпиус удивлённо моргнул.

— Спасибо, Роза, — произнёс он после короткой паузы, и в его голосе прозвучала искренняя, ничем не прикрытая благодарность. — Это... очень много для меня значит.

Альбус просиял. Зедиус, глядя на них, подумал, что, кажется, вчерашний день изменил гораздо больше, чем просто факультетскую принадлежность одного мальчика.

— Ну, Скорпиусу виднее, как отнесутся его родители к новости из газеты, — произнёс Зедиус после краткого раздумья, глядя на то, как Нуара, удовлетворившись вниманием, грациозно возвращается к нему и сворачивается клубком у его ног. — Возможно, мы зря беспокоимся на этот счёт и всё будет не так, как надумали ребята из Слизерина. В конце концов, никто из нас не знает его отца лично. Газеты любят раздувать сенсации, а слухи — обрастать домыслами. Но даже если его отец и будет недоволен поначалу, это ещё не значит, что он не примет выбор сына со временем.

Он перевёл взгляд на троих друзей, что сидели перед ним.

— Однако вам стоит быть теперь втроём осторожнее. Не удивлюсь, если кто-нибудь захочет насолить вам. Слизеринцы, которые считают Скорпиуса «предателем крови», — это одно. Но есть и те, кто может решить, что дружба сына Гарри Поттера, дочери Гермионы Грейнджер и сына Драко Малфоя — это... вызов. Или просто повод для насмешек. В любом случае, держитесь вместе и не давайте себя в обиду и не действуйте бездумно.

Альбус посмотрел на Зедиуса и кивнул — не просто из вежливости, а с тем особым, серьёзным выражением лица, какое бывает у человека, который слишком хорошо знает, о чём идёт речь.

— Ты прав, — тихо сказал он. — Я... я уже привык, что надо мной смеются. Из-за фамилии, из-за того, что я не такой, как все ожидают. Но сейчас дело не во мне. Если тронут Скорпиуса — я не буду стоять в стороне.

— И я, — твёрдо добавила Роза, и в её голосе зазвучала сталь. — Пусть только попробуют. Я им такое устрою — мама рассказывала мне о сглазах и контр-проклятиях. И пусть я пока не всё умею, но уж пару неприятных сюрпризов я им обеспечу.

Скорпиус переводил взгляд с одного на другого, и на его лице — впервые за всё утро — появилась не слабая, вымученная улыбка, а что-то похожее на настоящее, глубокое облегчение.

— Спасибо, — произнёс он. — Я... я, кажется, ещё никогда не чувствовал, что у меня есть такие друзья. — Он запнулся и добавил: — Кроме Альбуса, конечно.

— Ну значит ты лишь ошибся, — просто ответил Зедиус, пожав плечами.

Чем больше он общался с этими тремя, тем лучше их понимал и уже мог почти с уверенностью сказать, что они неплохие ребята.

Некоторое время они сидели молча, слушая плеск волн и шелест ивы. Зедиус специально выбрал это место для разговора: как говорила его мать, психолог, подобные уголки — у воды, в тени деревьев, вдали от суеты — благотворно влияют на людей, успокаивая их и помогая собраться с мыслями. И, судя по тому, как расслабились плечи Альбуса, как разжались кулаки Скорпиуса и как улеглось возмущение Розы, это действительно работало.

— Что ж, я пойду пройдусь по школе, — произнёс Зедиус, поднимаясь на ноги. Нуара, до того устроившись в траве наслаждалась ветерком, тут же навострила уши. — Хочу узнать, где находятся классы, в которых мы будем заниматься. А то Хогвартс большой, и на месте не разобраться, куда надо идти. В понедельник не хотелось бы опоздать на первый же урок.

Он повернулся к кошке и, слегка наклонившись, спросил:

— Ты со мной, Нуара, или тебя отнести в гостиную?

Нуара поднялась, потянулась — сперва выгнув спину, потом прогнув её, — и, недолго думая, легко запрыгнула Зедиусу на плечи, вновь устраиваясь там с видом королевы, занявшей свой трон. Её ответ был более чем красноречив.

— Понял, — усмехнулся он. — Значит, вместе.

— Хочешь, мы с тобой? — предложил Альбус, но Роза, бросив короткий взгляд на Скорпиуса, покачала головой.

— Давай лучше мы втроём останемся ненадолго, — сказала она, и в её голосе не было обычной резкости — скорее спокойная, деловая рассудительность. — А ты, если что, найдёшь нас потом в гостиной Гриффиндора. Пароль — «Фортуна Майор».

— Запомню, — кивнул Зедиус.

Скорпиус, всё ещё стоявший у ствола ивы, поднял на него глаза.

— Спасибо, Зедиус, — произнёс он. — За то, что рассказал. И за то, что пришёл. Это... правда, важно для меня.

— Не за что, — просто ответил тот. — Пустяки.

Он развернулся и зашагал вверх по зелёному склону, оставляя позади троих гриффиндорцев и старую иву. Нуара, устроившаяся на его плечах, мурлыкала, и это мурлыканье приятно отдавалось где-то в районе ключицы. Впереди возвышался замок — огромный, полный тайн и загадок, — и Зедиус чувствовал, что прогулка по его коридорам обещает быть интересной, ведь эта школа магии. Кто знает, что ему попадется на пути.

Вернувшись в Хогвартс, Зедиус остановился в просторном вестибюле, прямо напротив массивных дверей Большого зала, откуда всё ещё доносился приглушённый гул голосов — завтрак, судя по всему, заканчивался, но часть учеников всё ещё сидела за столами. Он задумался, рассеянно почесав Нуару за ухом. Вокруг, по выложенному каменными плитами полу, уже сновали ученики — кто-то спешил на улицу, кто-то, наоборот, возвращался с прогулки, кто-то с охапкой книг направлялся в библиотеку.

— Хм... Просто бродить — не вариант, — произнёс он вполголоса, обращаясь к кошке, которая по-прежнему возлежала на его плечах, словно мохнатый воротник. — Лучше спрошу у кого-нибудь дорогу в классы. Но какой выбрать первым? Может, какой-нибудь класс, ближайший к первому этажу? А потом вверх? Вроде неплохо звучит, да, Нуара?

Нуара издала короткое, одобрительное «Мр-р», что Зедиус истолковал как знак согласия. Он огляделся в поисках подходящего кандидата для расспросов. Первокурсники, скорее всего, сами ничего не знали, старшекурсники могли быть заняты или просто не расположены к разговору. Нужен был кто-то знакомый.

И тут он заметил её.

Изабелла Олливандер — та самая девушка, что помогала ему с палочкой в лавке прапрадеда, — как раз выходила из Большого зала с небольшой книгой в руке. Её бледные каштановые волосы, доходившие до плеч, были перехвачены простой синей лентой, а на мантии красовался значок Когтеврана. Серо-зелёные глаза, казалось, были погружены в чтение, но, заметив Зедиуса, она подняла голову и улыбнулась — той самой тёплой, узнающей улыбкой.

— О, мистер Фелдблом! — воскликнула она, подходя ближе. — То есть, прости, просто Зедиус. Я видела, ты теперь у нас на Когтевране. Вчера мне не удалось лично тебя поздравить так, что я поздравляю тебя сейчас! Я рада тебя видеть на нашем факультете. Прапрадедушка говорил, что дуб и перо гиппогрифа редко ошибаются, хотя ты единственный обладатель такой палочки на моей памяти. А я прапрадедушке помогаю не первый год в его лавке. — Она заметила Нуару на его плечах и добавила: — Я смотрю у тебя тут очаровательный спутник, просто прелесть.

— Спасибо, — честно ответил Зедиус рад открытости Изабеллы. — Я если честно собираюсь пройтись по замку и узнать, где находятся классы. Вы не могли бы подсказать мне дорогу? Хочу составить себе карту маршрутов, чтобы в понедельник не бегать в панике.

— О, разумеется! — охотно отозвалась Изабелла и, захлопнув книгу, убрала её в сумку. — Я как раз никуда не спешу. Давайте по порядку, я не против тебе всё рассказать. Только... — она на мгновение задумалась, — предупреждаю: в некоторых местах лучше быть начеку, так как они с сюрпризами.

— Например? — уточнил Зедиус, извлекая из кармана блокнот с ручкой и готовясь записывать.

— Кабинет Истории магии, — начала Изабелла, — находится на втором этаже, аудитория 4F. Поднимаетесь по Парадной лестнице на один пролёт, идёте по коридору мимо портретов до самого конца. Дверь там с табличкой. Но запомните: прямо рядом с кабинетом есть заколдованный пролёт лестницы, который иногда ведёт не туда. Если вы не будете внимательны, то вместо урока попадёте в крыло с доспехами. — Она усмехнулась. — Проверено на себе, между прочим. Хорошо, что профессор Бинс не заметил моего опоздания — он редко смотрит на класс, когда читает лекции.

Зедиус записал в блокнот: «История магии — 2-й этаж, 4F. Осторожно с лестницей у двери».

— Трансфигурацию, — продолжила Изабелла, — ведёт профессор Макгонагалл. Кабинет 1B, это на первом этаже. Идите прямо мимо Большого зала, выходите во внутренний Средний двор — его ещё называют Трансфигурационным, — и в крытой галерее найдёте нужную дверь. Там всегда много света из больших окон. И там стоят клетки с птицами, так что, если услышите щебет — вы на месте. Никаких подвохов.

«Трансфигурация — 1-й этаж, Средний двор, кабинет 1B», — вывел Зедиус.

— Защиту от Тёмных искусств ведёт профессор Грейвз, — Изабелла чуть понизила голос, произнося это имя. — Его класс на третьем этаже, без номера. Поднимаетесь по Парадной лестнице на два пролёта и идёте по главному коридору. Там вы ни с чем не спутаете: оттуда постоянно разносится запах чеснока. Говорят, профессор Грейвз использует его в каких-то защитных зельях. Или просто не любит вампиров. Но как по мне, благодаря этому кабинет легко найти, — Она хмыкнула. — Так как, запах чувствуется за несколько футов. Ещё рядом с классом есть рыцарские доспехи, которые иногда двигаются. Не пугайтесь, они безобидны.

«ЗОТИ — 3-й этаж, ориентир — запах чеснока и доспехи», — записал Зедиус.

— Заклинания, — продолжала Изабелла, — на том же третьем этаже, что и ЗОТИ, но в другом крыле. Вам нужно свернуть в левое крыло, в сторону башни Тренировочной площадки. Пройдите по длинному коридору Заклинаний — кабинет профессора Флитвика, аудитория 2E, находится прямо перед поворотом к запретному коридору. И кстати, — она сделала паузу, — как ты мог наверно заметить ранее, если внимателен, сам профессор Флитвик — очень маленький, ему приходится забираться на стопку книг, чтобы видеть класс. И если вы будете сидеть в первом ряду, он может случайно тебя не заметить и вызвать кого-то с «Камчатки».

«Заклинания — 3-й этаж, левое крыло, коридор Заклинаний, 2E. Осторожно с запретным коридором», — вывел Зедиус, стараясь писать быстрее.

— Зельеварение, профессор Слизнорт, — Изабелла слегка поморщилась. — Это подземелья. Из вестибюля спускаетесь по тёмной каменной лестнице направо, идёте по сырому коридору мимо гостиной Слизерина — и класс в самом конце. Там всегда холодно, а из-под двери пахнет серой. И, между прочим, полы в подземельях иногда бывают скользкими после дождя — влага просачивается сквозь камень. Так что не бегайте.

«Зельеварение — Подземелья, мимо гостиной Слизерина. Холодно, пахнет серой», — записал Зедиус.

— Травологию ведёт профессор Лонгботтом, — с теплотой в голосе произнесла Изабелла. — Это снаружи замка. Выходите из главных дверей, спускаетесь по каменным ступеням и идёте направо, в сторону огородов. Ваша теплица — самая первая, ближняя к замку. Только, — она назидательно подняла палец, — первокурсникам строго запрещено заходить в дальние теплицы, особенно в Третью. Там растения, которые могут... ну, скажем так, они не очень дружелюбны к тем, кто не умеет с ними обращаться.

«Травология — снаружи, теплица №1. В дальние не соваться», — записал Зедиус, подчеркнув последнюю фразу.

— И, наконец, Астрономия, — Изабелла вздохнула. — Это вершина самой высокой башни замка. Поднимаетесь по Парадной лестнице до самого верха, на седьмой этаж, находите проход к Астрономической башне и идёте по крутой винтовой лестнице. И вот там, — она драматически понизила голос, — на самом верху, дверь иногда заклинивает. Если будете подниматься слишком быстро, она может не открыться с первого раза. Нужно просто подождать пару минут и попробовать снова. Уроки там только ночью, так что одевайтесь теплее.

«Астрономия — Астрономическая башня, 7-й этаж. Дверь заклинивает, одеваться тепло», — записал Зедиус.

— А библиотека, — наконец произнесла Изабелла, и её глаза загорелись тем особым огнём, какой бывает у истинных когтевранцев при упоминании книг, — на пятом этаже. Поднимаетесь по Парадной лестнице, заворачиваете в Библиотечный коридор — там огромные двойные двери. Внутри — мадам Пинс. Учтите: она строга, не терпит шума и еды в читальном зале. А в Запретную секцию без записки от профессора вас не пустят. Но в основном зале книг хватит, чтобы читать до седьмого курса.

«Библиотека — 5-й этаж. Мадам Пинс. Запретная секция — только с запиской», — дописал Зедиус и, пробежав глазами по списку, с удовлетворением кивнул.

— Огромное спасибо, Изабелла, — искренне произнёс он. — Вы мне очень помогли.

— Пустяки, — отмахнулась она и, заметив, что из Большого зала выходят её подруги, добавила: — Мне пора бежать, мы договорились встретиться. Удачи с исследованием замка! И не забывай: если какая-то дверь не открывается — возможно, она просто не дверь.

С этими словами она махнула рукой и зашагала прочь, оставив Зедиуса одного — с Нуарой на плечах и аккуратно исписанным блокнотом в руке. Он посмотрел на свои записи, мысленно прикидывая маршрут.

— Что ж, пойдём в первую очередь познакомимся с дорогой, что ведёт к классу зельеварения, — произнёс Зедиус, решив начать с самого низа, и двинулся вперёд.

Следуя указаниям Изабеллы, он свернул из вестибюля направо и вскоре обнаружил тёмную каменную лестницу, уходящую вниз. Ступени были вытертыми посередине — видно, поколения учеников спускались и поднимались по ним веками — и чем дальше он шёл, тем холоднее и сырее становился воздух. Факелы на стенах горели тусклым, зеленоватым пламенем, отбрасывая на каменные стены дрожащие тени. Откуда-то снизу тянуло запахом старого камня, влажной земли и едва уловимой серой.

Нуара, всё ещё возлежавшая на его плечах, навострила уши и слегка пошевелила носом, но в остальном сохраняла полное спокойствие.

Подземный коридор был узким и извилистым, с низкими сводами, на которых поблёскивали капли влаги. Зедиус уже начал привыкать к полумраку, когда заметил впереди, у одной из стен, какое-то движение. Он замедлил шаг, приглядываясь, и вдруг понял, что перед ним — вход в гостиную Слизерина.

Вход этот невозможно было бы найти специально: он выглядел как участок сырой каменной стены, ничем не отличающийся от остального коридора, но сейчас в нём открылась арка — должно быть, кто-то только что вышел или собирался войти. И действительно, из арки вышли три девушки-слизеринки.

Все трое были старшекурсницами — Зедиус сразу понял это по уверенным, даже слегка ленивым движениям и по тому, как свободно они держались в этом холодном, мрачном месте. Первая — длинноволосая брюнетка с прямым пробором, чьи чёрные волосы ниспадали на плечи, словно шёлк. У неё были пронзительные как лед ярко синие глаза, а на груди, чуть выше герба Слизерина, поблёскивал значок старосты. Держалась она с той особой, почти королевской осанкой, что выдавала привычку командовать. Вторая — шатенка с волосами до лопаток, заплетёнными в свободную косу, и серыми, как штормовое море, глазами, смотревшими на мир с выражением насмешливого превосходства. Третья — блондинка с короткой стрижкой, чьи зелёные глаза напоминали цвет молодой листвы, а на губах играла лёгкая, чуть снисходительная улыбка. Их мантии, в отличие от мантий первокурсников, сидели безупречно, а на галстуках красовались серебряные змейки.

Заметив одинокого когтевранца с кошкой на плече, все три замерли. Шатенка первая приподняла бровь и, скрестив руки на груди, окинула Зедиуса оценивающим взглядом — от растрёпанных рыжих волос до кроссовок, выглядывавших из-под мантии.

— Что тут забыл одинокий птенец Когтеврана? — поинтересовалась она, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Неужели заблудился? Твоя башня в другой стороне.

Блондинка тихо хмыкнула, а брюнетка-староста промолчала, но её голубые глаза внимательно, без враждебности, изучали неожиданного гостя. Нуара, услышав вопрос, перевела взгляд сапфировых глаз на шатенку и медленно, лениво моргнула — словно сама мысль о том, что её хозяин мог заблудиться, казалась ей нелепой.

— Я не заблудился, — спокойно ответил Зедиус, встречая взгляд шатенки. — Я ищу класс зельеварения. Мне сказали, он где-то здесь, в подземельях.

Шатенка переглянулась с блондинкой, и на её губах заиграла откровенно издевательская улыбка.

— О-о-о, класс зельеварения! — протянула она, растягивая слова с наигранным сочувствием. — Смотри-ка, Элоиза, маленький орлёнок решил, что сможет найти дорогу в подземельях. Какая трогательная самостоятельность. Наверное, мама с папой не научили, что в приличных местах принято спрашивать разрешения, прежде чем соваться в чужие коридоры?

Блондинка — очевидно, та самая Элоиза — тихо, но очень отчётливо рассмеялась и, поправив короткие светлые волосы, добавила, глядя на Зедиуса с откровенной насмешкой:

— О, Кларисса, ты слишком строга к бедняжке. Посмотри на него: даже кошку с собой притащил. Наверное, думал, что она будет его защищать от страшных слизеринцев. — Она наклонилась к Зедиусу, словно рассматривая диковинного зверька в зоопарке. — Кис-кис-кис. Какой у тебя пушистый защитник. Наверное, только что из Косого переулка? И мантия ещё пахнет магловским порошком.

Брюнетка-староста за всё это время не произнесла ни слова. Её глаза скользнули по Зедиусу так, словно он был не человеком, а пустым местом — не заслуживающим ни интереса, ни внимания, ни даже насмешки. Она смотрела сквозь него, и в этом равнодушии было куда больше холода, чем в словах её спутниц. Затем она медленно, почти лениво, перевела взгляд на свои ногти — разговор был для неё закончен, не начавшись.

Нуара, до этого момента безмятежно возлежавшая на плечах Зедиуса, вдруг замерла. Её уши, которые до этого спокойно стояли торчком, чуть прижались к голове, а сапфировые глаза уставились на брюнетку-старосту. В них больше не было ни сонного спокойствия, ни простого любопытства — в них появилось что-то похожее на холодную враждебность. Кончик её пушистого чёрного хвоста едва заметно дёрнулся.

— Благодарю за совет, — спокойно ответил Зедиус, не поведя и бровью, хотя сам он был сильно удивлён столь сильной реакции Нуары на девушек. И даже начал беспокоиться, не кинется ли она на них. Из за чего он положил на ее голову ладонь чтобы успокоить. — Я учту. Но раз уж я здесь, может, кто-нибудь из вас скажет, в какой стороне нужный мне класс? — Он смотрел прямо на шатенку, игнорируя блондинку и даже не пытаясь встретиться взглядом со старостой, которая всё ещё делала вид, что его не существует.

— Ах, какой настойчивый! — протянула Кларисса, всплеснув руками и немного отстранилась. — Ну что ж, птенец, лети дальше по коридору, пока не упрёшься в тупик. Там, где воняет тухлыми яйцами и старыми носками, — и будет твой класс зельеварения. Только смотри не споткнись: полы здесь скользкие, а кошка, если что, тебя не поймает.

— Кларисса, ты сегодня сама доброта, — вставила Элоиза и снова засмеялась.

Нуара вдруг издала низкое, гортанное урчание. Не громкое шипение, а именно урчание — глубокое, вибрирующее угрожающее, какое бывает у кошек перед прыжком. И направлено оно было прямо на брюнетку-старосту. Та на мгновение замерла, её ледяные ярко синие глаза наконец встретились с сапфировыми глазами кошки. Что-то промелькнуло в этом обмене взглядами — не испуг, нет, но мимолётное удивление и холодность, от которой Зедиусу на миг стало не по себе. Но после она отвела глаза первой и произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Довольно. Идём.

И, развернувшись, зашагала прочь по коридору, не удостоив Зедиуса даже кивка. Её спутницы, переглянувшись, последовали за ней — Кларисса напоследок бросила через плечо короткое «не заблудись, птенец», а Элоиза помахала пальцами, словно прощаясь с забавным зверьком.

Нуара проводила их взглядом, всё ещё урча, пока шаги не стихли в глубине коридора. Зедиус выдохнул и почесал кошку за ухом.

— Спасибо, что не дала им задеть нас ещё сильнее, — тихо произнёс Зедиус, обращаясь к Нуаре и нежно поглаживая её по густой чёрной шёрстке. Кошка, уже успокоившись, вновь устроилась на его плечах, обвив пушистым хвостом его шею. Но он явственно ощутил несколько острых уколов там, где только что впивались её когти. — Только, пожалуйста, в следующий раз не выпускай так сильно когти, хорошо? — добавил он с лёгким упрёком в голосе, но без тени настоящей строгости.

Уколы были слегка болезненными, но вполне терпимыми. И, как ни странно, именно это отвлекло его — позволило не испугаться, не сжаться под градом насмешек, а спокойно, почти бесстрастно выдержать нападки старшеклассниц. Пока шатенка с блондинкой изощрялись в остроумии, а брюнетка-староста прожигала его своим ледяным равнодушием, Зедиус был слишком занят тем, чтобы не дать своей кошке сорваться в атаку. Он чувствовал, как с каждым язвительным словом слизеринок Нуара всё сильнее впивалась когтями в его плечо, и неизвестно, чем это могло бы обернуться для всех, включая его самого. Как-никак, они были волшебницами, не первый год изучавшими магию, и рисковать Нуарой он не хотел. Реакция кошки, хоть и была болезненной, оказалась и отрезвляющей. Она не давала провалиться в обиду или страх.

Нуара, услышав его слова, скосила на него сапфировый глаз и издала короткое, почти виноватое «Мр-р», после чего легонько уткнулась мордочкой в его ухо — кажется, это был её способ извиниться. Зедиус невольно улыбнулся.

— Щекотно, Нуара, — пробормотал он, выпрямляясь и поправляя мантию. — Пойдём. Где-то там, впереди, должен быть этот класс.

Он двинулся дальше по коридору, оставляя позади вход в гостиную Слизерина и трёх девушек, чьи шаги уже стихли в отдалении. Впереди, как и намекала Кларисса, воздух становился всё холоднее и ощутимо сырее, а к запаху старого камня и влажной земли примешивался отчётливый, ни с чем не сравнимый серный запах.

Коридор сужался и теперь тянулся прямо, как стрела, — узкий, мрачный, выложенный грубым серым камнем. От стен веяло таким холодом, что Зедиус невольно поёжился, а пар от его дыхания стал, заметен в тусклом свете редких факелов и низко свисавших металлических ламп, отбрасывавших на камень длинные, дрожащие тени. Пол был неровным, кое-где виднелись лужицы, а каменные плиты, стёртые тысячами ног, поблёскивали в полумраке. Нуара плотнее прижалась к его плечу, и он почувствовал, как она слегка подрагивает — не от страха, а скорее от холода.

Наконец коридор упёрся в массивную, тяжёлую дверь, глубоко утопленную в полукруглую каменную арку. Это была одностворчатая дверь из тёмного, почти чёрного дерева, окованная рядами кованых железных заклёпок. Вместо привычной ручки здесь было толстое металлическое кольцо, потускневшее от времени. Над аркой, на потемневшем от копоти камне, виднелись выбитые средневековые алхимические символы и полустёртые надписи на латыни — должно быть, ровесники самого замка.

— Вот он, — тихо произнёс Зедиус. — Кабинет зельеварения.

Он подошёл ближе и осторожно коснулся кольца-ручки. Металл был холодным. Из-под двери струился слабый холодный воздух с необъяснимым запахом. По обе стороны от входа тянулись всё те же грубые каменные стены, на которых виднелись потёртые следы — видно, поколения учеников, дожидаясь, начала урока, прижимались к ним спиной. В этом узком пространстве, припёртые друг к другу, должны были выстраиваться очереди, и Зедиус легко мог представить, как здесь возможно вспыхивали словесные перепалки в столь не уютном месте.

«Вторник, — мысленно отметил он, доставая блокнот и делая пометку. — Первый урок — зельеварение. Вместе с Пуффендуем. Запомнить дорогу несложно: вниз по лестнице, направо, мимо гостиной Слизерина до конца. Главное — не перепутать день».

Он удовлетворённо кивнул, убрал блокнот в карман и, почесав Нуару за ухом, развернулся. Первый пункт его плана был выполнен. Теперь — наверх, к остальным классам.

— Как странно, — произнёс Зедиус, обращаясь к единственному слушателю, что устроился на его плечах. — Почему в школе магии так плохо оборудован проход к классу? Ведь есть же магия. С её помощью наверняка можно было бы всё обустроить лучше. Теплее, светлее и суше. — Он помолчал и, покосившись на Нуару, добавил: — Или на это есть какие-то свои причины?

Нуара, разумеется, не ответила — лишь перевела на него сапфировые глаза и медленно моргнула, словно давая понять, что вопрос достоин обдумывания.

Продолжая неспешно подниматься по каменным ступеням, Зедиус размышлял вслух, и его голос эхом отражался от низких сводов подземелья:

— Может, всё дело в том, что мыши, из которых потом варят зелья, должны содержаться в прохладе? Или сам процесс зельеварения требует холода? — произнес Зедиус шутя и представляя подобное зрелище в своей голове, а потом помотал головой прогоняя образ.

Он сделал ещё несколько шагов вверх. Факелы на стенах сменили зеленоватый оттенок на обычный, тёплый оранжевый, и воздух стал заметно менее сырым.

— Может, это как в обычных школах, — продолжил он. — Когда говорят: «Закаляй характер». Только в Хогвартсе это иначе, типо, если сможешь вытерпеть холод в подземельях, то и на уроке зельеварения не растеряешься? — Он чуть улыбнулся собственному предположению. — Или это просто традиция… В конце концов, замку больше тысячи лет, и, наверное, никто не хочет ничего менять, потому что «так было всегда».

Нуара тихо фыркнула — Зедиус не был уверен, было ли это согласием или, наоборот, кошачьим скепсисом.

— Ладно, оставим загадки подземелий на потом. Сейчас — на первый этаж, а оттуда в Средний двор. Хочу увидеть, где профессор Макгонагалл будет учить нас трансфигурации. — Он сверился с блокнотом и двинулся вперёд по вестибюлю, обходя группки учеников, сновавших туда-сюда. — А заодно и теплицу заодно гляну.

Зедиус вышел из тёмного коридора в просторный вестибюль и на мгновение зажмурился от яркого света. Здесь, в отличие от подземелий, всё дышало жизнью: через высокие окна лились потоки солнечного света, на мраморном полу плясали блики, а воздух был наполнен гулом голосов. Ученики всех факультетов сновали туда-сюда — кто-то с охапкой книг спешил в библиотеку, кто-то, наоборот, направлялся к выходу во внутренний двор.

Он на мгновение остановился, сориентировался и, повернувшись спиной к массивным дубовым дверям Большого зала, откуда всё ещё доносился приглушённый шум — завтрак, судя по всему, уже закончился, но часть учеников всё ещё задерживалась, — направился в противоположное крыло первого этажа. Высокая каменная арка вела в протяжённый коридор, и Зедиус шагнул под её своды.

Коридор первого этажа разительно отличался от подземелий. Стены здесь, всё ещё сложенные из серого камня, были украшены массивными гобеленами — сцены средневековых турниров, охоты на виверн, каких-то давно забытых сражений, — и портретами древних магов в тяжёлых рамах. Портреты лениво переговаривались между собой и провожали Зедиуса взглядами: какой-то толстый епископ в пурпурной рясе что-то пробормотал ему вслед, а дама в высоком остроконечном головном уборе неодобрительно поджала губы при виде кошки на плечах мальчика. Нуара, впрочем, не обратила на них ни малейшего внимания — она, казалось, дремала, убаюканная мерным шагом хозяина.

Под ногами поскрипывали древние каменные плиты, кое-где стёртые до гладкости. Коридор пересекался с лестницами, уходящими вниз, и с ответвлениями, ведущими в башни, но Зедиус твёрдо держался прямо, никуда не сворачивая, — Изабелла ясно сказала: «Идите прямо, пока не выйдете к Среднему двору».

Наконец коридор закончился тяжёлой боковой дверью. Зедиус толкнул её и вышел под открытое небо.

Средний двор — или Трансфигурационный, как его иногда называли, — был прямоугольным, зелёным и удивительно тихим. Высокие готические арки галерей окружали его по периметру, и можно было идти как по открытой части, так и по крытым проходам. Посреди двора росло раскидистое дерево. Сейчас под ним сидели несколько учеников, наслаждаясь субботним утром, а из фонтана в центре журчала вода. Также было слышно пение птиц.

Пройдя через галерею, Зедиус остановился перед массивной деревянной дверью с замысловатой резьбой — переплетающимися символами, отдалённо напоминающими формулы трансфигурации из учебника. На стене рядом висела медная табличка. Он наклонился, чтобы прочесть: «Относитесь к неодушевлённым предметам с уважением. Возможно, это ваши одноклассники».

— Интересное предупреждение, — заметил он, обращаясь к Нуаре. — Кабинет 1B. Трансфигурация, профессор Макгонагалл. — Он сделал очередную пометку в блокноте: «Из вестибюля в противоположную от Зала сторону, по коридору первого этажа прямо до конца, выход в Средний двор — дверь с табличкой».

— Осталась теплица, — произнёс он, убирая блокнот в карман. — Она снаружи, если верить описанию. Пойдём, Нуара.

Он развернулся и, снова пройдя через галерею, направился обратно к главному входу в замок, чтобы выйти наружу. До теплицы номер один было рукой подать — вниз по каменным ступеням, направо, и в сторону огородов, где среди зелени блестели на солнце стеклянные стены теплиц. Первая, ближайшая к замку, и была их целью. Зедиус запомнил это место сразу — яркое, полное света и зелени, и такое непохожее на мрачные подземелья, где они начинали.

Осмотревшись вокруг теплицы и заглянув внутрь сквозь стеклянные стены — там, среди горшков с растениями, лейками и мешками с удобрениями, было тепло, влажно и пахло влажной землёй, — Зедиус сделал очередные пометки в блокноте и двинулся дальше по своему списку. Он записал: «Теплица №1 — сразу справа от главного входа, спуститься по ступеням. Не перепутать с дальними теплицами».

Вернувшись в вестибюль, он начал подниматься по Парадной лестнице в поисках остальных кабинетов. Второй этаж — дверь 4F, аудитория Истории магии. Зедиус прошёл по коридору мимо портретов, старательно запоминая дорогу, и остановился у нужной двери. Рядом с ней, как и предупреждала Изабелла, находился пролёт лестницы, который, кажется, вёл куда-то не туда — сейчас он был направлен в сторону крыла с доспехами. Зедиус аккуратно обошёл его и сделал пометку: «Осторожно, лестница-обманка».

Третий этаж встретил его резким запахом чеснока — верный признак того, что кабинет профессора Грейвза где-то рядом. Зедиус прошёл по главному коридору и действительно упёрся в дверь, из-за которой тянуло этим самым запахом, а рядом, в нише, стояли рыцарские доспехи, тихо позвякивавшие, когда кто-то проходил мимо. Он сделал пометку: «ЗОТИ — ориентироваться на запах чеснока и доспехи».

Чуть дальше, свернув в левое крыло, он обнаружил длинный коридор Заклинаний и дверь с табличкой «2E» — аудиторию профессора Флитвика. Прямо перед поворотом, как и предупреждали, виднелся коридор, затянутый бархатной верёвкой — запретный, с трёхглавым псом. Зедиус поспешил мимо него и записал: «Заклинания — 2E, левое крыло, не соваться в запретный коридор».

Пятый этаж — библиотека. Огромные двойные двери, за которыми, как он знал, царила мадам Пинс. Сейчас туда как раз входила группа старшекурсников с фолиантами под мышкой. Зедиус заглянул внутрь — запах старых книг, тишина и мягкий свет — и отметил в блокноте: «Библиотека — 5-й этаж, Библиотечный коридор. Мадам Пинс, не шуметь».

Путь изучения, изрядно затянулся и занял у Зедиуса довольно много времени, и при этом оказался изрядно выматывающим. Двигающиеся лестницы, своенравные и непредсказуемые, нисколько не помогали ему в пути, а скорее наоборот — раз за разом меняли направление, заставляя подолгу ждать или искать обходные пролёты. Ноги уже ныли от бесконечных подъёмов и спусков, а в спине поселилась тупая, ноющая боль, но он упрямо продолжал, сверяясь с блокнотом и пометками.

Дважды его подстерегал полтергейст Пивз. В первый раз Зедиусу просто повезло: он ещё не успел выйти на площадку, когда сверху раздался грохот и торжествующий вопль. Пивз окатил облаком тёртого мела двух учеников — пуффендуйца и гриффиндорца, — превратив их в полностью белые фигуры, похожие на ожившие статуи. Оба закашлялись, замахали руками, а Пивз, дико хохоча, кувыркнулся в воздухе и умчался прочь. Зедиус, вовремя отпрянувший за угол, тихо выдохнул и двинулся дальше.

Во второй раз удача едва не отвернулась от него. Пивз возник словно из ниоткуда — прямо на лестничной площадке четвёртого этажа, с ведром воды в руках и широчайшей ухмылкой на лице. Зедиус заметил его в последний миг и, не раздумывая, громко и почтительно произнёс:

— Добрый день, директор Макгонагалл!

Пивз, услышав это имя, взвизгнул и, не утруждая себя проверкой, юркнул прямо сквозь пол, оставив после себя лишь опрокинутое ведро, которое с грохотом покатилось по каменным плитам. Зедиус поспешил дальше, чувствуя, как колотится сердце. «Дважды везёт, — подумал он. — Третий раз лучше не испытывать».

На пятом же этаже, когда Зедиус проходил мимо башни Когтеврана, у Нуары, по-видимому, кончилось терпение. Она спрыгнула с его плеч и, промяукав что-то на своём кошачьем, скорее укоризненное, нежели жалобное, не оборачиваясь, засеменила ко входу в гостиную. Как раз в этот момент кто-то из учеников открывал дверь с бронзовым орлом, и Нуара ловко проскользнула внутрь. Зедиус проводил её взглядом и не стал возражать. У него самого ноги уже гудели, а спина затекла. Однако оставалось последнее место среди классов, которое он наметил посетить, — класс астрономии в Астрономической башне на седьмом этаже. Выдохнув и убедившись, что Нуара благополучно попала в гостиную, он продолжил восхождение.

С пятого этажа он спустился по Парадной лестнице на четвёртый, чтобы оттуда пересечь замок и выйти к Астрономическому крылу. Лестница, как назло, решила сменить направление именно в тот момент, когда он на неё ступил, и вместо того, чтобы сразу спуститься, Зедиус на минуту завис между этажами, глядя, как мимо проплывает портрет какого-то древнего волшебника в звёздной мантии, что-то бормочущего себе под нос. Наконец ступени со скрежетом встали на место, и он быстро сбежал вниз.

На четвёртом этаже он повернул направо и, следуя указаниям Изабеллы, двинулся через центральную часть замка. Коридор Заклинаний остался позади — там, за поворотом, виднелась дверь аудитории 2E, — а он прошёл дальше, в западную галерею. Здесь, в отличие от оживлённых центральных коридоров, царила тишина. Свет факелов стал тусклее, воздух — прохладнее, а на каменных плитах, казалось, лежала тонкая пелена пыли. Здесь явно ходили реже.

Зедиус миновал галерею и оказался в Астрономическом коридоре — длинном, слабо освещённом проходе, затянутом по углам паутиной. Вдоль стен стояли пустые постаменты, с которых, должно быть, давно сняли какие-то статуи или глобусы, а высоко под потолком смутно угадывались выцветшие фрески с изображениями созвездий.

В конце коридора, прямо перед ним, высились большие двустворчатые деревянные двери с тяжёлым железным кольцом вместо ручки. Именно здесь, по словам Изабеллы, должен был находиться вход в основание Астрономической башни. Зедиус потянул за кольцо. Дверь не поддалась. Он налёг сильнее — безрезультатно. Она была заперта наглухо.

— Заперто, — пробормотал он, скорее для самого себя. — Может, днём сюда и нельзя попасть? Уроки ведь только ночью...

Он уже собирался сделать пометку в блокноте, как вдруг заметил нечто странное, обернулся и замер. В нескольких футах от него, посреди коридора, парила Серая дама.

Призрак Когтеврана была, как и прежде, прекрасна и печальна. Её струящееся серебристо-серое платье колыхалось, словно под водой, а длинные волосы мерцали в тусклом свете факелов. Прозрачные, почти бесцветные глаза смотрели на Зедиуса с выражением спокойного, отстранённого интереса. Она не произнесла ни слова, но её появление само по себе было достаточно красноречивым.

Зедиус выпрямился и, вспомнив всё, что знал о призраках, вежливо склонил голову.

— Добрый день, Серая дама. Простите, если потревожил. Я искал дорогу к Астрономической башне, но, кажется, дверь заперта.

Серая дама медленно перевела взгляд на дверь, затем снова на Зедиуса. Её голос, тихий и переливчатый, как звон далёкого колокольчика, разнёсся по пустому коридору.

Зедиус встретил взгляд призрака спокойно, хотя сердце его всё ещё колотилось после долгого подъёма и неожиданной встречи.

— Я просто решил узнать дорогу на будущее, — честно ответил он. Я составил список всех классов и теперь обхожу их по очереди. Астрономическая башня — последняя в этом списке.

Серая дама медленно кивнула, и её полупрозрачное лицо осталось всё таким же печальным и невозмутимым.

— Предусмотрительность — это тоже мудрость, — произнесла она задумчиво. — Многие студенты годами бегают по этим коридорам, не зная, куда идут. А ты уже сейчас хочешь знать путь. — Она помолчала, и её прозрачные глаза, казалось, глядели сквозь Зедиуса, в какую-то далёкую, лишь ей ведомую даль. — Когда-то я тоже искала пути. Не только в замке. В знаниях. В истине. — Её голос стал тише, почти шёпотом. — Иногда поиски заводят туда, откуда нет возврата.

Она замолчала, и холод вокруг, казалось, стал ещё ощутимее.

Зедиус, убирая блокнот в карман мантии, на мгновение задумался, глядя на запертую дверь Астрономической башни, а затем перевёл взгляд на парящую перед ним Серую даму.

— Наверное, это можно назвать ценой пути к знанию, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно тихо в пустом коридоре. — Но, думаю, никто не знает, где и как лежит подобный путь перед ним.

Он понимал, о чём идёт речь. Призрак перед ним была не просто бестелесным силуэтом — она была древней волшебницей, которая когда-то, много веков назад, искала знания и заплатила за это страшную цену. Возможность вот так, спокойно, говорить с ней — с той, что обрела иную форму бытия, — казалась Зедиусу странным, почти невероятным, но глубоко интригующим опытом. Сердце его билось чаще, но не от страха, а от того самого, знакомого ему чувства жгучего любопытства.

Он помялся, чувствуя, как слова застревают в горле. Но любопытство, как всегда, перевесило осторожность.

— ...Честно говоря, у меня к вам множество вопросов, — произнёс он неуверенно, и в его голосе прозвучала несвойственная ему робость. — Но я не уверен, могу ли я их задать, не задев вас. Так как они... ну, связаны с вашим текущим состоянием.

Серая дама, до того смотревшая куда-то вдаль, медленно перевела взгляд на лицо мальчика. Её лицо, тонкое и прекрасное, осталось неподвижным, но в прозрачных глазах промелькнуло нечто похожее на тень интереса. Она не исчезла, не отвернулась, не оскорбилась — а это уже было хорошим знаком.

— Ты спрашиваешь разрешения, прежде чем задать вопрос, — произнесла она наконец, и её голос, переливчатый и холодный, прозвучал почти задумчиво. — Это... необычно. Большинство либо боятся меня, либо не замечают. Лишь немногие осмеливаются заговорить. И никто ещё не спрашивал, можно ли.

Она помолчала, и длинные пряди её волос, мерцавшие в свете факелов, колыхнулись, словно под водой.

— Спрашивай, первокурсник. Я не обещаю, что отвечу на всё. Но я выслушаю. А это, — добавила она с оттенком горькой иронии, — уже больше, чем я дарила кому-либо за последние несколько столетий.

Зедиус выслушал её слова и, чуть помедлив, ответил с той простотой, которая давалась ему куда легче, чем попытки казаться кем-то, кем он не был:

— Как по мне, вы кажетесь живой, хоть и в иной форме. Поэтому я не могу относиться к вам иначе.

Он пожал плечами — этот жест, должно быть, показался бы кому-то слишком обыденным для разговора с призраком, но Зедиус не видел в нём ничего особенного.

— Если вас не обидит... — начал он осторожно, — не могли бы вы поведать мне: правда ли, что только очень сильные запахи, звуки и вкус способны ощущать подобные вам... призраки? Просто я много думал после нашей первой встречи. И у меня появились некие мысли... — Он на мгновение замялся, но затем, решившись, продолжил: — Что-то мешает призракам ощущать мир в полной мере. Не потому, что они бестелесны, а словно у них притупилась чувствительность. А возможность свободно контактировать с магами, живыми, слышать и видеть их — это связано с наличием магической силы в них. И, смею предположить, места, насыщенные магией, — как Хогвартс, — тоже легче различаются призраками, чем, скажем, магловский дом.

Серая дама выслушала его, и на её лице, обычно таком отстранённом и холодном, промелькнуло нечто похожее на удивление. Она замерла на мгновение, и её полупрозрачная фигура слегка колыхнулась, словно от дуновения невидимого ветра.

— Ты мыслишь, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучало что-то, чего Зедиус раньше не слышал, — не просто задаёшь вопросы, а размышляешь необычно. Другие об этом, как правило, не задумываются.

Она медленно проплыла чуть ближе — ровно настолько, чтобы её голос стал слышнее, но, всё ещё сохраняя ту дистанцию, которую призраки, казалось, всегда держали между собой и живыми.

— Ты почти угадал, — сказала она. — Мы не чувствуем мир так, как вы. Он словно затянут пеленой. Запахи, звуки, вкусы — всё это кажется далёким, как воспоминание, которое никак не удаётся ухватить. Только самые сильные из них доходят до нас. Громкий крик, резкий запах гнили... — она чуть поморщилась, — ...или чеснока. Это пробивается сквозь завесу. Но тепло, аромат свежего хлеба, тихая музыка — всё это почти недоступно. — Она помолчала, и её взгляд стал задумчивым. — Но ты прав в другом. Магия — это то, что связывает нас с вашим миром. Мы видим магов ярче, чем маглов. Вы для нас — словно свечи в темноте. А этот замок, — она обвела рукой пространство вокруг, — он пропитан магией за столетия. Здесь мы ближе к жизни, чем где бы то ни было. Вне Хогвартса... всё иначе. Холоднее. Тише. Почти невыносимо.

Зедиус ненадолго задумался, переваривая услышанное, а затем, словно что-то сложилось у него в голове, подался чуть вперёд. В тусклом свете факелов его глаза блеснули тем самым знакомым огоньком — огоньком человека, который только что нащупал новую гипотезу.

— Значит, теоретически, очень пряный свежий хлеб, только что из печи, смог бы «прорвать» эту завесу? — спросил он, и в его голосе прозвучала та особенная, сосредоточенная серьёзность, с какой он всегда задавал вопросы, которые считал по-настоящему важными. — Если запах будет достаточно сильным... и если призрак находится в месте, насыщенном магией, — например, здесь, в Хогвартсе, — то... он мог бы ощутить его? Не так, как мы, но хотя бы отдалённо?

Серая дама на мгновение замерла, и Зедиусу показалось, что воздух вокруг стал ещё холоднее. А затем уголки её губ дрогнули. Это не было улыбкой в полном смысле — скорее, тень улыбки, промелькнувшая на её печальном, прекрасном лице.

— Ты мыслишь нестандартно, первокурсник, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее одобрение. — «Прорвать» — резкое слово. Но... да. Очень сильный аромат, в правильном месте, способен коснуться нас. Не как воспоминание, а как нечто почти настоящее. Почти живое. — Она чуть склонила голову к плечу, и длинные пряди её волос колыхнулись, словно водоросли в потоке воды. — Хотя, должна заметить, пряный хлеб — не то угощение, которое обычно предлагают призракам на Юбилеях Смерти. Боюсь, Почти Безголовый Ник был бы разочарован. Он предпочитает запах тухлой рыбы.

— Думаю, он бы не отказался почувствовать запах вина или его вкус, — слегка улыбнувшись, произнёс Зедиус, кивая каким-то своим мыслям. Эта короткая, почти незаметная улыбка промелькнула на его лице и исчезла, уступив место привычной сосредоточенности. — Но у меня есть другой вопрос, если позволите.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил — медленно, словно размышляя вслух:

— Призраки совершенно не могут влиять на мир? Или немного, но всё же могут? Просто я подумал... — Он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Призрак — это душа, зачарованная магией самого мага. По сути своей — что-то вроде души в теле, сотканном из магической энергии. Но ведь магическая энергия есть не только в магах, но и в окружающем мире, ведь так? В воздухе, в камнях, в воде... И, наверное, призрак может взаимодействовать с этой энергией? Не так, как живой человек, но... слегка?

Серая дама выслушала его, и на этот раз в её прозрачных глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Ты снова прав, первокурсник, — произнесла она, и её голос зазвучал чуть мягче. — Мы не можем двигать предметы так, как это делаете вы. Не можем взять книгу с полки, не можем открыть дверь силой, не можем оставить след на запотевшем стекле. Но мы способны на малое.

Она подняла руку — полупрозрачную, мерцающую в свете факелов — и провела ею по воздуху.

— Воздух. Мы делаем его холоднее. Это не требует усилий — это часть нашей природы. Ты чувствуешь холод сейчас? Это — моё присутствие. — Она опустила руку. — Огонь. Мы не можем зажечь его, но можем заставить гореть слабее. Пламя свечи тускнеет, когда мы проходим мимо, становится синим, словно задыхается. И вода... — Она на мгновение задумалась, и её лицо приняло выражение лёгкой, едва заметной брезгливости. — С водой у некоторых призраков особые отношения. Возьми Плаксу Миртл. Она вечно заливает туалет, в котором обитает, и плещется в унитазе, поднимая фонтаны брызг. Это — влияние. Слабое, почти ничтожное по сравнению с тем, что могут живые, но всё же влияние. Она способна возмущать воду проходя по ней с большой скоростью.

Серая дама замолчала и перевела взгляд на Зедиуса.

— Твоя теория о «теле, сотканном из магической энергии», довольно близка к истине. Мы — сознание, заключённое в оболочку из остаточной магии. И этой оболочке нужно чем-то питаться. Магическая энергия вокруг — в замке, в людях, в самой земле, на которой стоит Хогвартс, — она поддерживает нас. Вне этих стен мы слабеем. А в местах, где магии почти нет... мы истончаемся. Становимся почти невидимы. Почти неосязаемы.

— Большое спасибо, — произнёс Зедиус и, слегка поклонившись — скорее уважительно, нежели церемонно, — быстро извлёк из кармана блокнот с ручкой и принялся записывать всё, что услышал от призрака своего факультета. Шариковая ручка так и летала по бумаге, оставляя за собой строчки торопливого, но старательного почерка. «Призраки — душа, зачарованная магией мага. Тело из остаточной магической энергии. Могут влиять на воздух (холод), огонь (тускнеет), воду… Нудно встретиться с Плаксой Миртл. Призраки питаются магией извне. За пределами вне Хогвартса они слабеют. Очень сильные ощущения пробивают завесу». Он поставил точку и, пробежав глазами написанное, удовлетворённо кивнул.

Закончив запись, он убрал блокнот в карман мантии и поднял глаза на Серую даму. В тусклом свете факелов её фигура казалась ещё более прозрачной, чем обычно, но Зедиус смотрел на неё без тени страха.

— Могу я вас звать мисс Когтевран? Или мисс Елена? — спросил он, и в его голосе прозвучала та простая, спокойная прямота, которая так отличала его от многих. — Мне кажется, прозвище «Серая дама» не подходит для вас. Из-за него не видно вас саму.

Серая дама замерла. Её прозрачные глаза, устремлённые на мальчика, на мгновение расширились — едва заметно, но достаточно, чтобы Зедиус понял: он задел что-то глубокое. Она молчала долго — так долго, что он уже решил, было, что переступил черту, — но затем её губы тронула тень улыбки. На этот раз настоящей.

— Никто не называл меня так уже много веков, — произнесла она, и в её голосе, всегда холодном и переливчатом, прозвучала странная, почти забытая теплота. — Для всех я — лишь «Серая дама». Призрак. Безликая тень. А ты... ты хочешь звать меня по имени. — Она помолчала, и её взгляд на мгновение устремился куда-то вдаль, за пределы коридора, за пределы замка. — Елена... Так меня звала мать. Елена Когтевран. — Она произнесла это имя так, словно пробовала на вкус давно забытое блюдо, и добавила тише: — Я совершила ошибки, первокурсник. Серьёзные ошибки. Но... моё имя — это всё ещё я. — Она перевела взгляд обратно на Зедиуса. — Можешь звать меня мисс Елена. Или просто Елена. Я... не против.

Зедиус вновь склонил голову, благодаря, и в его серо-голубых глазах промелькнуло глубокое, искреннее уважение.

— Благодарю вас, мисс Елена. Для меня это большая честь.

Серая дама — нет, Елена — кивнула в ответ. И на мгновение ему показалось, что холод в коридоре стал чуть менее пронзительным. Затем она, всё так же бесшумно, поплыла прочь, вглубь замка, оставляя после себя лишь слабое серебристое мерцание. А Зедиус, проводив её взглядом, повернулся и зашагал к лестнице. Ему нужно было возвращаться в гостиную — к Нуаре, а потом спешить с ней на обед, что уже давно начался.

Однако когда он начал спускаться, поглощённый мыслями о предстоящем обеде и запланированном на вечер письме родителям, он не заметил, как призрак остановилась. Елена Когтевран замерла у закрытых ворот ведущих на пятый этаж и обернулась.

На её лице — обычно таком отстранённом и холодном — не было ни раздражения, ни привычной печали. Вместо этого на нём отразилось сложное, почти неуловимое выражение: глубокая задумчивость, смешанная с чем-то ещё. С чем-то, что можно было бы назвать робкой, почти забытой надеждой. Словно слова этого мальчика — простые, искренние, лишённые страха и предрассудков — пробудили в ней что-то, дремавшее столетиями. Словно кто-то наконец увидел за бестелесной оболочкой не просто «призрака», а человека, которым она когда-то была.

Она смотрела вслед юному магу — его рыжие волосы мелькнули в последний раз на повороте лестницы и исчезли, — и её губы едва заметно шевельнулись, произнося что-то, чего не услышал бы никто из живых. Затем она, всё так же бесшумно, поплыла дальше по своим делам, оставив за собой лишь слабый, тающий в воздухе холодок.

Глава — 7. Интерлюдия.

Субботнее утро впервые за двадцать лет выдалось на редкость плохим и тревожным. Уже после завтрака, когда последние ученики покинули Большой зал, профессор Макгонагалл вернулась в кабинет директора, что давно стал для неё родным. Мало что изменилось здесь со времён Альбуса Дамблдора — разве что некоторые вещи пришлось вернуть на место после того, как недолгое время кабинет занимал Северус Снейп. Теперь оба прошлых директора взирали на неё с портретов на стене — Дамблдор с доброжелательным, но несколько рассеянным выражением лица, Снейп — с неизменной мрачной проницательностью.

Но сейчас Минерва Макгонагалл не смотрела на портреты. Она сидела за большим дубовым столом, положив перед собой старую, потрёпанную Распределительную шляпу. Древний артефакт, оставшийся со времён самих основателей, покоился на бархатной подставке, и его заплатки и прорехи выглядели в утреннем свете почти зловеще.

Причиной этому послужила вчерашняя песня. Сами ученики — в особенности первокурсники — вряд ли заметили, но Шляпа никогда не поёт одно и то же из года в год. Каждый раз её песня другая. Однако на этот раз всё было иначе. Шляпа не просто рассуждала о качествах факультетов — она призывала и предупреждала. Чего она не делала со времён падения Тёмного Лорда.

Все профессора обратили на это внимание сразу же, но не подали виду. И лишь после того, как пир был окончен, а ученики разошлись по гостиным, они собрались в кабинете директора. Сейчас, субботним утром, они стояли и сидели вокруг стола Макгонагалл — весь преподавательский состав Хогвартса.

Профессор Флитвик, крошечный и взволнованный, забрался на стопку книг, чтобы его было видно; его остроконечная шляпа слегка съехала набок от переживаний. Профессор Слизнорт, грузный и лысоватый, нервно теребил пуговицу на своём бархатном жилете и время от времени промокал лоб шёлковым платком. Профессор Лонгботтом, высокий добродушный, стоял, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно такое приветливое, сейчас было мрачным. Профессор Синистра, высокая и смуглая, прислонилась к книжному шкафу и задумчиво разглядывала звёздную карту, висевшую на стене, словно искала в ней ответы. Профессор Бинс, полупрозрачный и бесстрастный, парил над свободным стулом — его, казалось, происходящее занимало не больше, чем очередная лекция о Гоблинских восстаниях, но он всё же явился. Мадам Пинс, сухопарая и строгая, сидела с краю, поджав губы, и всем своим видом выражала молчаливое неодобрение. Мадам Трюк, с серебристыми, коротко стриженными волосами и пронзительными, как у сокола, глазами, стояла у окна, скрестив руки. И, конечно, Хагрид — огромный, бородатый, с покрасневшими глазами, в которых стояли слёзы, — держал в руках свой платок размером со скатерть и то и дело оглушительно сморкался.

И чуть в стороне, опираясь на свою неизменную трость, стоял профессор Корвус Грейвз. Его чёрные волосы были собраны в низкий хвост, а лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалась та особая, напряжённая собранность, какая бывает у человека, который ждёт опасности.

Они снова попросили Шляпу спеть. И пока та пела — тем же скрипучим, мудрым голосом, — профессор Флитвик быстро записывал слова на длинном свитке пергамента. Когда песня закончилась, он зачитал текст вслух, и в кабинете воцарилась глубокая, тревожная тишина.

Минерва Макгонагалл снова и снова перечитывала строки. Её острый взгляд скользил по пергаменту, а губы беззвучно шевелились. Наконец она подняла глаза на портрет Дамблдора — тот единственный из всех предшественников не дремал, а внимательно слушал.

— Альбус, — произнесла она, и в её голосе прозвучала несвойственная ему беспомощность, — я спрашиваю твоего совета. О чём предупреждает Шляпа?

Дамблдор на портрете помрачнел. Он долго молчал, поглаживая длинную серебристую бороду, а затем его голос — такой знакомый, спокойный, чуть печальный — разнёсся по кабинету:

— Настаёт тёмное время. Что-то происходит... Будь внимательна, Минерва. Шляпа неспроста призвала к объединению в столь тихий час. Не дай произойти Расколу в Хогвартсе.

С этими словами Дамблдор поправил очки, поднялся с кресла и, не прощаясь, покинул пределы рамы, скрывшись в глубине портрета.

— Альбус! О чём ты? — воскликнула Макгонагалл, но ответа не последовало.

Она резко обернулась к преподавателям, и её голос зазвенел сталью:

— Что-то или кто-то угрожает Хогвартсу. Я прошу вас, коллеги, о помощи — дабы защитить Хогвартс и его учеников.

Первым заговорил профессор Грейвз. Он выпрямился, опираясь на трость, и его голос прозвучал холодно и уверенно:

— Такова наша обязанность: учить и защищать.

— Именно так, Минерва, именно так! — подхватил профессор Слизнорт, вытирая лоб платком. — Мы не позволим никому и ничему угрожать нашим ученикам! Я, признаться, уже не так молод, как раньше, но мои зелья ещё способны на многое. Если понадобится — я лично прослежу, чтобы больничное крыло было готово ко всему. — Он выпрямился и попытался принять бравый вид, хотя руки его всё ещё подрагивали. — И, разумеется, у меня есть несколько... особых рецептов. На всякий случай.

— Очевидно нам следует усилить охрану, — твёрдо произнесла мадам Трюк, отходя от окна.

— И теплицы, — подал голос профессор Лонгботтом, расправляя плечи. — В теплицах достаточно растений, способных защитить замок. Я могу подготовить дьявольские силки и всё, что потребуется, в случае нападения.

— Если понадобится, мы с Грошиком и остальными... ну, мы тоже не останемся в стороне! — прогудел Хагрид, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Я поговорю с кентаврами в Запретном лесу. Они не слишком-то жалуют людей, но если беда придёт — они помогут. И Грошик... Грошик не откажет!

— Кентавры? — фыркнула мадам Пинс. — Всё это, конечно, прекрасно, но кто-то должен позаботиться о том, чтобы информация не распространялась бесконтрольно. Я прослежу за библиотекой и за тем, чтобы никакие тёмные книги не попали не в те руки. Запретная секция будет под особым контролем.

— А я, со своей стороны, — пропищал профессор Флитвик, который аж подпрыгнул на своей стопке книг от возбуждения, — могу предложить усилить охранные чары на всех входах в замок!

— Звёзды, — неожиданно произнесла профессор Синистра, и все обернулись к ней. — Звёзды не предвещают ничего доброго. Я наблюдала за ними всю прошлую неделю. Марс в асценденте, Меркурий в ретрограде... Я не хочу делать поспешных выводов, но подобное расположение планет редко сулит покой. Я продолжу наблюдения.

— Гоблинские восстания семнадцатого века, — вдруг забубнил профессор Бинс, и все вздрогнули, потому что уже успели забыть о его присутствии, — также начинались с тревожных предзнаменований. Впрочем, это вряд ли имеет отношение к делу. — И он снова замолчал, уставившись в пространство.

Минерва Макгонагалл обвела взглядом своих коллег — старых и молодых, живых и призраков, — и почувствовала, как в груди, поверх тревоги, разливается спокойная, непоколебимая гордость. Они были готовы. Все до единого.

— Хорошо, — произнесла она. — Тогда мы начнём действовать немедленно. У нас есть, к счастью, два дня до начала семестра. Мы должны держать всё в секрете от учеников — нам ещё не хватало лишних слухов и паники. Поэтому убедитесь, что ни в коем случае не привлекаете к этому делу учеников.

Она обвела собравшихся строгим взглядом и продолжила:

— Профессор Бинс, я прошу вас поговорить со всеми призраками Хогвартса, чтобы они также проявили наблюдательность. Сама же я напишу известие мистеру Поттеру и супругам Грейнджер-Уизли. Они работают в Министерстве. Возможно, они смогут пролить немного света на текущую ситуацию.

Профессор Бинс, до того безучастно паривший над стулом, медленно моргнул и кивнул — кажется, это был первый раз за всё совещание, когда он проявил нечто похожее на интерес.

— Призраки Хогвартса, — произнёс он скрипучим, монотонным голосом. — Да, да. Я поговорю с ними. Почти Безголовый Ник, Толстый Монах, Кровавый Барон... и Серая дама, разумеется. Хотя она, как всегда, будет не слишком разговорчива.

— Я поговорю с ней, — вдруг произнёс профессор Грейвз, и его голос разрезал тишину, как лезвие. Он не объяснил своего решения, лишь коротко добавил: — Если потребуется.

Макгонагалл бросила на него короткий, оценивающий взгляд и кивнула.

— Хорошо. Тогда за дело. Встречаемся здесь же в воскресенье вечером.

Профессора, всё ещё встревоженные, но уже полные решимости, стали расходиться. Профессор Флитвик спрыгнул со стула и деловито засеменил к выходу, на ходу бормоча о защитных чарах. Профессор Лонгботтома и профессор Синистра вышли вместе, тихо переговариваясь о звёздах и растениях. Хагрид прогудел что-то про Грошика и кентавров и, шумно высморкавшись, покинул кабинет.

Последним уходил профессор Грейвз. Он задержался у двери и, не оборачиваясь, произнёс:

— Минерва... что бы это ни было, мы не допустим повторения прошлого.

— Не допустим, — твёрдо ответила Макгонагалл. — Идите, Корвус.

Дверь за ним закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием спящих портретов да отдалённым шумом водопада за окном. Где-то там, в глубине замка, звенели голоса учеников — они смеялись, обсуждали субботние планы, не подозревая о том, что за стенами их школы сгущаются тучи. А профессор Макгонагалл, склонившись над пергаментом, уже выводила первые строки письма, которое должно было отправиться в Лондон с ближайшей совой.

Макгонагалл оторвалась от тяжёлых дум о вчерашнем и вновь посмотрела на свиток пергамента, лежавший перед ней на массивном столе красного дерева. Подперев голову рукой, она перечитывала его снова и снова — строки, которые уже помнила наизусть, но всё равно перечитывала, словно надеясь найти в них крупицу ответа на вопрос, что мучил её со вчерашнего вечера.

«Опасность прежняя ушла? Вовек не дремлют силы злые...»

Она сняла квадратные очки и устало потёрла переносицу, в который раз за этот день ощущая, как тяжесть прожитых лет давит на плечи. За свою долгую жизнь она повидала немало. Она пережила две магические войны. Она видела, как пали великие волшебники, как рушились судьбы, как дети становились героями, а герои — легендами. И она знала, знала слишком хорошо: Шляпа никогда не пела о пустяках. Если она предупреждала — значит, опасность уже где-то рядом, притаившаяся, незримая, но вполне реальная. Но какая? Где? В чём она заключается?

Портрет Альбуса Дамблдора пустовал со вчерашней ночи, и это говорило лишь об одном: он отправился на разведку, используя другие места, где мог появиться. Где мог быть слышать и видеть за пределами магической школы.

Она снова надела очки и вчиталась в строки, которые вывела собственной рукой прошлым вечером, сразу после окончания церемонии.

«Предрассудки разделяют, а страх рождает тьму в сердцах. Лишь дружба стены разрушает, и правда светится в глазах. Так вспомните же, что единство нужней, чем рознь, в наш трудный час. Храбрец, мудрец, трудяга, хитрый — все нужны Хогвартсу сейчас».

Макгонагалл перечитала последнюю строку и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Шляпа не просто пела о единстве факультетов. Она, кажется, предупреждала. «Вовек не дремлют силы злые». Она обращалась ко всем учащимся. Ко всем, кто сидел вчера в Большом зале. И к тем, кто ещё даже не подозревал, что их ждёт.

Она отложила свиток и поднялась, подошла к окну. За ним, внизу, раскинулся Хогвартс — её Хогвартс. Ученики гуляли по двору, смеялись, обсуждали что-то, спешили по своим делам. Они были так безмятежны. Так молоды. Так уязвимы.

— Мы не, допустим, — прошептала она, и её голос, тихий, но твёрдый, растворился в тишине кабинета. — Что бы ни надвигалось — мы не допустим.

Она не знала, услышал ли её кто-нибудь из портретов — большинство из них, как обычно, дремали. Но ей было всё равно. Она сжала спинку кресла, чувствуя, как внутри поднимается та самая, старая, знакомая решимость. Та, что вела её через две войны. Та, что заставляла подниматься снова и снова, даже когда всё казалось потерянным.

Пламя в камине внезапно вспыхнуло с новой силой, меняя цвет с оранжевого на ярко-зелёный, и из него, один за другим, вышли трое. Макгонагалл узнала их ещё до того, как они полностью обрели форму. Она ждала их.

Первым появился Гарри Поттер. Ему было уже тридцать семь, но выглядел он почти так же, как в дни своей юности — разве что несколько тонких морщинок залегли в уголках глаз, а на висках серебрилась ранняя седина. Одет он был в строгий тёмно-синий костюм, сидевший на нём с той же непринуждённой небрежностью, с какой когда-то сидела школьная мантия. На носу поблёскивали круглые очки, за которыми сверкали те самые ярко-зелёные глаза, что когда-то смотрели на этот кабинет из-под растрёпанной чёлки. Сейчас в этих глазах не было юношеской дерзости — была глубокая, спокойная сосредоточенность человека, который слишком хорошо знает цену миру.

За ним последовала Гермиона Грейнджер — ныне, как и Гарри, сотрудница Министерства магии. Ей тоже было тридцать семь, и годы придали её чертам ту особую, строгую красоту, что свойственна женщинам, привыкшим много работать и мало спать. Одета она была в элегантную тёмно-бордовую мантию с золотой застёжкой, которая сидела на ней с тем безупречным вкусом, что выдавал привычку к дисциплине. Её волосы, некогда непослушные и вечно торчавшие во все стороны, теперь были собраны в аккуратный, но не слишком строгий хвост на затылке, и лишь несколько выбившихся прядей напоминали о той лохматой девчонке, что когда-то заучивала наизусть «Тысячу магических трав и грибов» ещё до начала учебного года. Всё та же знакомая морщинка между бровей выдавала глубокую сосредоточенность. Она держала в руках небольшую папку, которую тут же прижала к груди, едва вышла из камина.

Последним, стряхивая с плеча каминную золу, выбрался Рон Уизли. Он тоже разменял четвёртый десяток, но время словно бы обошло его стороной в том, что касалось характера: рыжие волосы его были слегка взъерошены, на щеке виднелось пятнышко сажи, которого он, кажется, не замечал, а сам он оглядел кабинет с той же смесью благоговения и привычности, что и много лет назад. Он был в тёмно-зелёной мантии, которая сидела на нём чуть мешковато, но в целом придавала ему вполне респектабельный вид. Он заметил Макгонагалл и широко улыбнулся — той самой улыбкой, что когда-то озаряла гриффиндорскую гостиную после удачного матча по квиддичу.

— Директор, — поприветствовал Гарри, и в его голосе прозвучала та тёплая, почти сыновья интонация, которую он неизменно сохранял по отношению к своему бывшему декану, а ныне директору. Он слегка наклонил голову — жест, в котором было больше уважения, чем в самом изысканном поклоне.

— Профессор, — кивнула Гермиона, по привычке поправляя мантию и машинально проверяя, не выбилась ли прядь из причёски. В этом простом жесте было столько знакомого, что Макгонагалл на мгновение вновь увидела перед собой ту самую одиннадцатилетнюю девочку, которая первой подняла руку на уроке Заклинаний.

Рон просто махнул рукой, словно они виделись только вчера, а не несколько недель назад, и без лишних церемоний плюхнулся в свободное кресло напротив директорского стола. Оно жалобно скрипнуло под его весом, но выдержало — как выдерживало и всех предыдущих гостей.

— Спасибо, что пришли так быстро, — произнесла Макгонагалл, откладывая пергамент в сторону. — Я посчитала, что вам нужно знать о случившемся, и заодно поговорить: не известно ли вам что-нибудь.

Гарри, сидевший прямо напротив неё, чуть подался вперёд. Он выглядел как человек, привыкший к долгим совещаниям и срочным вызовам — глава Отдела магического правопорядка не мог позволить себе расслабляться, — но сейчас в его глазах читалось нечто иное: глубокая, почти отеческая тревога. Его дети учились здесь. Его сын только вчера сел на табурет перед Шляпой.

— Мы слушаем, профессор, — произнёс он, и его голос звучал ровно, но напряжённо.

Гермиона, сидевшая рядом с мужем, уже раскрыла папку и извлекла из неё чистый лист пергамента и самопишущее перо, готовое записывать каждое слово. В свои тридцать семь она была, пожалуй, ещё более сосредоточенной, чем в школьные годы: заместитель главы Отдела магического правопорядка, реформатор, мать двоих детей — всё это требовало дисциплины. И всё же в её карих глазах промелькнула тень волнения.

— Если Шляпа сказала что-то важное, — произнесла она, — мы должны это проанализировать. Слово за словом.

Рон, который до этого молча сидел в кресле и рассеянно потёр щёку, размазывая сажу ещё сильнее, вдруг хмыкнул.

— А я думал, что, уйдя из Министерства, буду реже бывать на такого рода собраниях, — заметил он, но тут же осёкся под взглядом жены и добавил уже серьёзнее: — Ладно, ладно. Выкладывайте, профессор. Мы — само внимание.

Макгонагалл взяла со стола свиток пергамента и протянула его Гарри.

— Это песня Распределяющей шляпы. Вчерашняя. Прочтите.

Гарри взял свиток из рук Макгонагалл и, развернув его, начал читать вслух. Его голос — спокойный, но с той особой, глубокой интонацией, какая появлялась у него лишь в моменты крайней сосредоточенности, — разнёсся по кабинету.

Давным-давно, в былые дни,

Меня надели на совет,

Чтоб я решила, чьи умы

Украсят Хогвартс с юных лет.

Храбрец Гриффиндор выбрал тех,

Кто сердцем смел и духом горд,

Кто не боится битв и вех,

Кто шпагу вынет в час невзгод.

Мудрец Рэйвенкло любила ум,

Тянулась к знаньям, как к звезде,

И каждый, кто входил в её дом,

Был другом истине везде.

Трудяга Пуффендуй учила,

Что верность, честность и добро

Важней, чем слава и чины,

И сердце верное — оно

Дороже злата и наград,

И тот, кто честен, справедлив,

Найдёт в кругу её отрад.

Хитрец Слизерин же ценил

Амбиции и острый глаз,

Кто цели ставит выше сил,

Того встречал он всякий раз.

Но ныне времена иные:

Опасность прежняя ушла?

Вовек не дремлют силы злые,

И вновь нужны добра дела.

Предрассудки разделяют,

А страх рождает тьму в сердцах.

Лишь дружба стены разрушает,

И правда светится в глазах.

Так вспомните же, что единство

Нужней, чем рознь, в наш трудный час.

Храбрец, мудрец, трудяга, хитрый —

Все нужны Хогвартсу сейчас.

Наденьте ж Шляпу и узнайте,

Где место ваше средь других,

Но помните: границы тают,

Когда беда наступит вмиг.

Он читал строку за строкой, и с каждым словом лицо Гермионы становилось всё мрачнее. Её перо, до того застывшее над пергаментом, теперь быстро заскрипело, записывая ключевые фразы. Рон, который поначалу сидел, откинувшись в кресле, постепенно выпрямился и подался вперёд, уперев локти в колени. Его веснушчатое лицо сделалось непривычно серьёзным.

Когда Гарри закончил и опустил свиток, в кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина.

— «Вовек не дремлют силы злые», — медленно повторила Гермиона, и её перо замерло. — «Предрассудки разделяют, а страх рождает тьму в сердцах». — Она подняла глаза на Макгонагалл. — Это не просто песня, профессор. Это предупреждение. Прямое, без всяких иносказаний. Шляпа фактически говорит, что надвигается опасность — и что единственный способ ей противостоять — это единство факультетов. Единство всей школы.

— Именно так я это и поняла, — сухо подтвердила Макгонагалл. — Поэтому и позвала вас. Я хотела узнать, не замечали ли вы чего-нибудь... необычного. В Министерстве. В Лондоне. Где угодно.

Гарри и Гермиона переглянулись. На их лицах отразилась напряжённая работа мысли. Затем Гарри медленно покачал головой:

— В Министерстве всё тихо. Слишком тихо, если честно. Последние несколько месяцев — никаких серьёзных происшествий, никакой активности тёмных сил. Мы списывали это на спокойный период, но теперь... — он замолчал и потёр шрам на лбу — привычка, оставшаяся с давних времён. — Теперь я начинаю думать, что эта тишина была затишьем перед бурей.

— У нас тоже ничего конкретного, — добавила Гермиона, листая свои записи. — Но если Шляпа говорит о предрассудках и о том, что «страх рождает тьму в сердцах», это может означать, что опасность исходит не от какого-то внешнего врага, а... — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — ...изнутри. От разобщённости. От старых предубеждений, которые кто-то может использовать. — Она бросила короткий взгляд на Рона, который молча кивнул.

— Как тогда, — тихо произнёс он, и это были первые его слова с тех пор, как Гарри начал читать. — Когда Тёмный Лорд вернулся, он тоже начинал исподволь. С разговоров. Со слухов. С того, что настраивал чистокровных против маглорождённых. А теперь... — он запнулся и посмотрел на жену, потом на Гарри. — Вы же видели сегодняшний «Пророк»? Статью о сыне Малфоя?

Гермиона кивнула, и её лицо помрачнело ещё сильнее.

— Да, видела. И, признаться, она меня встревожила. Скорпиус Малфой в Гриффиндоре — это само по себе событие. Но то, как об этом написали... «Нарушает вековую традицию», «Скандал на распределении»... Словно его выбор — это нечто постыдное. Словно факультет, на который ты попадаешь, может сделать тебя предателем.

Гарри провёл рукой по волосам и на мгновение замолчал, словно обдумывая каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Мы не знаем, о чём именно предупреждает Шляпа, но я уверен: это никак не связано с сыном Драко. — Он перевёл взгляд на Макгонагалл, и в его зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на твёрдую, непоколебимую уверенность. — Я и Гермиона просили Шляпу, чтобы она отправила нас на Гриффиндор. Видать, он тоже попросил. И я примерно догадываюсь — почему.

Он на мгновение замолчал, и по его лицу пробежала тень.

— Всё дело в слухах о Малфоях. О том, что Скорпиус — сын Волан-де-Морта. Это бред, разумеется. Но в него верят. И мальчику приходится жить с этим клеймом. — Гарри покачал головой. — Если он выбрал Гриффиндор, значит, хотел доказать, что он — не его отец. Не его дед. Не все те Малфои, что шли тёмной дорогой. Он хотел быть собой.

Гермиона кивнула, и её лицо на мгновение смягчилось — той самой теплотой, что всегда пробивалась сквозь её деловую строгость, когда речь заходила о детях.

— Это очень смелый поступок, — тихо сказала она. — Особенно для одиннадцатилетнего мальчика. И я надеюсь, что Драко это понимает. Хотя... — она не договорила, но её взгляд ясно говорил: «Хотя я не уверена».

Рон, который всё это время молча слушал, вдруг фыркнул:

— Малфой в Гриффиндоре... Кто бы мог подумать. — Но в его голосе не было ни насмешки, ни старой неприязни. Скорее — удивление и что-то, отдалённо похожее на уважение. — Ладно, оставим семейные драмы. Гарри прав: что-то надвигается. И наш долг — защитить детей. — Он перевёл взгляд на Макгонагалл. — Профессор, что вы планируете предпринять?

Макгонагалл, которая всё это время сидела, выпрямившись и сложив руки на столе, подалась вперёд. Её острые глаза за квадратными очками сверкнули.

— Мы уже начали действовать, — произнесла она. — Сразу после церемонии я собрала совещание преподавателей. Все они — от профессора Флитвика до Невилла, который ведает теплицами, — были проинформированы. Мы договорились об усилении охраны и дополнительных мерах безопасности.

— Невилл? — Гарри улыбнулся — той самой, знакомой, чуть озорной улыбкой, что когда-то появлялась у него перед опасным приключением. — Рад слышать, что он всё ещё здесь. Лучшего специалиста по травологии нам не найти. Я напишу ему. Если понадобится помощь с растениями — он знает, что я всегда готов.

— Мы также попросили призраков проявить наблюдательность, — продолжала Макгонагалл. — Профессор Грейвз лично поговорит с некоторыми из них. А профессор Бинс... — она чуть заметно вздохнула, — он тоже согласился помочь. В рамках своих возможностей.

— Профессор Грейвз, — задумчиво повторил Гарри. — Я слышал о нём. Бывший мракоборец, верно? Один из лучших в своё время, пока не перешёл в преподавание. Мы с ним не пересекались — он пришёл уже после нас, — но я читал его отчёты. Жёсткий, дисциплинированный, невероятно компетентный.

— Именно такой человек нам сейчас и нужен, — кивнула Макгонагалл.

— Что ж, — подытожила Гермиона, захлопывая свою папку, — мы с Гарри проверим отчёты Министерства за последние месяцы. Возможно, мы упустили что-то, что теперь покажется важным. А Рон...

— А Рон, — перебил её муж, — уже думает, как лучше расставить сети. Я поговорю с Джорджем. У нас есть несколько... гм... экспериментальных товаров, которые могут пригодиться для охраны. И, кстати, — он наклонился вперёд и посмотрел на Макгонагалл с неожиданной серьёзностью, — если что-то случится — мы будем здесь через минуту. Только позовите.

— Не сомневайтесь, мистер Уизли, — ответила Макгонагалл на слова Рона, и её сухие губы тронула едва заметная улыбка. Она позволила себе на мгновение расслабиться — лишь на мгновение, — а затем, вздохнув, произнесла уже иным, более мягким тоном:

— Полагаю, вы сейчас хотели бы навестить своих детей, коли оказались в Хогвартсе?

Глаза Гарри тотчас загорелись тем особым, теплым светом, который всегда появлялся в них при мысли о семье.

— Если это возможно, профессор, — да. Мы не отнимем много времени. Просто... — он чуть смущённо улыбнулся, — у нас не каждый день выпадает случай побывать здесь всем вместе. А Джеймс и Альбус, наверное, даже не ожидают.

— Роза будет счастлива, — добавила Гермиона, и её лицо смягчилось. — Мы, признаться, немного переживали за неё. Хотя, зная её характер, она наверняка уже освоилась. Но всё равно... — она не договорила, но Рон, взяв её за руку, понимающе кивнул.

— А я заодно гляну, не нужны ли им какие-нибудь вредилки, — хмыкнул он, и на его веснушчатом лице появилась та самая, знакомая озорная ухмылка. — Для образовательных целей, разумеется. Ну, или для защиты. У нас с Джорджем есть пара новинок...

— Рон! — шикнула Гермиона, но в её глазах тоже плясали искорки смеха.

Макгонагалл поднялась из-за стола и, поправив мантию, направилась к двери.

— Я уверена, они сейчас в Большом зале, обедают. Так что вы легко найдёте их там — если, конечно, не забыли туда дорогу, — с лёгкой улыбкой произнесла Макгонагалл, и в её голосе промелькнула та самая теплота, которую она обычно прятала за строгостью.

— Конечно же, нет, профессор, как мы могли, — ответил Гарри, подходя к двери и открывая её перед Гермионой и Роном. В его зелёных глазах плясали искорки того самого предвкушения, какое бывает лишь у отца, собирающегося увидеть своих детей.

— Профессор, вы к нам заглядывайте в гости, познакомитесь с нашими изысками кухни. Гермиона решила с недавних пор печь сама хлеб... Ай!.. За что? — простонал Рон, получив чувствительный тычок локтем в бок от супруги. Он потёр ушибленное место с видом оскорблённой невинности, но в глазах его плясали смешинки.

— ...У меня сейчас неважно, получается, — призналась Гермиона, слегка стыдливо покраснев и поправляя выбившуюся из причёски прядь. — Но мы будем рады вам всегда, профессор Макгонагалл.

— Спасибо вам за приглашение, мистер и миссис Уизли-Грейнджер, я польщена, — произнесла директор, приподняв одну бровь. — Однако не могу не заметить, что удивлена: у вас проблемы с выпечкой хлеба, миссис Грейнджер-Уизли? Вы же умелый зельевар.

— Ну, как раз в этом-то и дело, — ответил за жену Рон, с опаской покосившись на неё. — Она пытается сделать его пышным... немного необычным образом.

Гермиона, уже успевшая надуть щёки, готовая разразиться праведным возмущением, была остановлена понимающим кивком Макгонагалл.

— А, понятно. Ну, тогда пробуйте, — быстро осознав, о чём говорит Рон, сказала директор, и в её глазах промелькнула искорка понимания.

Гермиона ущипнула мужа за локоть, и тот взмолился в шутливых извинениях, пятясь к выходу. Гарри же, выпроваживая своих друзей за дверь, обернулся и сказал — уже серьёзнее:

— Спасибо, что сообщили нам всё, профессор. Мы обязательно расскажем вам о любых изменениях. И мы были рады с вами повидаться. Джинни тоже по вам скучает, так что и мы вас ждём в гости.

— Ох, Поттер, даже не знаю... Всё так внезапно навалилось, но я постараюсь. Возможно, на зимних каникулах, — ответила Макгонагалл, и в её голосе прозвучала усталая, но искренняя теплота.

После этих слов золотое трио наконец покинуло кабинет директора. Рон и Гермиона на прощание помахали руками — она с улыбкой, он — с озорным подмигиванием. Гарри вышел последним, аккуратно притворив за собой дверь.

В кабинете снова воцарилась тишина. Макгонагалл покачала головой и слабо улыбнулась — устало, но с нежностью. Потом она вернулась к своему столу, к свитку пергамента и к заботам, что никуда не делись, но сейчас стало чуть легче.

Тем временем Большой зал гудел обеденной жизнью. Высокие стрельчатые окна заливали его дневным светом, и под зачарованным потолком, где сегодня сияло бледно-голубое сентябрьское небо с пушистыми облаками, лениво парили притушенные за ненадобностью свечи. За четырьмя длинными столами сидели ученики, и хотя обед был в самом разгаре, атмосфера разительно отличалась от вчерашней: теперь здесь царила субботняя расслабленность, смешанная с тихим, но упорным перешёптыванием. Причин тому было множество: кто-то обсуждал команды по квиддичу и шансы на новый сезон, кто-то переживал из-за домашнего задания, которое уже успели задать некоторые профессора, кто-то делился планами на следующую неделю, а кто-то — и таких было немало — обсуждал вчерашнее распределение и сегодняшнюю статью в «Ежедневном пророке».

За столом Гриффиндора, ближе к середине, сидели Альбус, Роза и Скорпиус. Старшекурсники усадили их туда сами, словно желая показать: вы теперь с нами, и неважно, что о вас говорят. Скорпиус, впрочем, почти не притрагивался к еде. Его лицо, всё ещё слегка бледное, хранило выражение тихой, но решительной задумчивости. Альбус время от времени что-то негромко говорил ему, наклоняясь к самому уху, и тогда Скорпиус чуть заметно кивал или отвечал коротко, одними губами. Роза, сидевшая с другого боку, поглядывала на обоих с тем особенным, чуть настороженным вниманием, которое выдавало её внутреннюю борьбу между врождённым упрямством и растущей симпатией.

За столом Слизерина обсуждались какие-то темы полушепотом, что со стороны выглядело как зловещее шипение змей. То и дело кто-то из слизеринцев бросал быстрые, как укусы, взгляды в сторону гриффиндорского стола, и лишь немногие — в основном старшекурсники — сохраняли непроницаемые лица и вели обычный, ничем не примечательный разговор, словно ничего не произошло. Впрочем, даже они время от времени косились в сторону входа — туда, откуда могли появиться те, кого здесь меньше всего ожидали увидеть.

А у входа в Большой зал неожиданно появился человек, которого здесь, и правда, мало кто ожидал.

Драко Малфой был одет в безупречный тёмно-серый дорожный костюм, сидевший на нём так, как сидит одежда лишь на тех, кто привык к безупречности с детства. Его светлые волосы, тронутые ранней сединой, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые, аристократические черты лица. В руке он сжимал красивую трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником — ту самую, что когда-то использовал его отец, Люциус Малфой. Его серые глаза, холодные и цепкие, медленно обводили зал, скользя по лицам учеников, по гербам факультетов, по знамёнам над столами, пока не остановились на столе Гриффиндора. На том самом месте, где среди алого и золотого, среди львов, сидел его собственный сын.

Драко не выглядел разгневанным. Скорее... растерянным.

По залу прокатилась волна шёпота, нарастая с каждым мгновением. Ученики за столом Слизерина вытягивали шеи, чтобы лучше видеть: одни — с плохо скрываемым торжеством, предвкушая скандал, другие — с тревогой, словно ожидая, что сейчас разразится гроза. За столом Когтеврана несколько человек отложили вилки и обернулись. За столом Пуффендуя воцарилась тишина — та самая, сочувственная, какая бывает, когда свидетели чужой драмы понимают, что вмешиваться не стоит, но и оставаться равнодушными невозможно.

Скорпиус сидел там, прямой, спокойный, в окружении тех, кого ещё в прошлом сам Драко назвал бы врагами, — и выглядел так, словно был на своём месте. Его светлые волосы, так похожие на отцовские, были слегка растрёпаны, а на щеках проступил лёгкий румянец — то ли от духоты зала, то ли от сдерживаемого волнения. Он ещё не видел отца. Он смотрел на Альбуса, который что-то тихо говорил ему, и слабо улыбался.

— Драко.

Знакомый голос раздался сзади — негромкий, но достаточно отчётливый, чтобы Малфой вздрогнул и обернулся. Перед ним стояли трое: Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер и Рон Уизли. Они только что вошли в зал и теперь стояли в нескольких шагах от него, и на их лицах читалось то же самое сложное выражение, которое, вероятно, было и на его собственном.

— Поттер, — произнёс Драко после короткой паузы. В его голосе не было привычной язвительности — только глубокая, застарелая усталость. — Грейнджер. Уизли. Я так понимаю, вы тоже видели газету?

— Видели, — ответил Гарри, и его зелёные глаза встретились с серыми глазами Драко. В этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки, ни старой вражды. Только понимание. — Я так понимаю, ты пришёл к Скорпиусу?

— Пришёл... — Драко запнулся и, что было совершенно на него не похоже, отвёл взгляд. Его пальцы, сжимавшие трость, побелели. — Я пришёл убедиться, что мой сын в порядке. — Он снова посмотрел на стол Гриффиндора, где Скорпиус всё ещё сидел, не замечая отца. — Когда я прочёл газету, я думал... я не знал, что и думать. Я представлял себе самое худшее. Что его травят. Что он один. Что он совершил ошибку. Но теперь, глядя на него... — Он покачал головой, и в этом жесте было что-то до странности беззащитное. — Он сидит там, как будто, так и должно быть. Как будто он всегда был там. Как будто это его место.

— Похоже, его приняли без проблем, о которых мы могли подумать, — тихо сказала Гермиона, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Это его путь, Драко. Возможно, так вышло неспроста. Как когда-то мы выбрали свой. Помнишь? Ты выбрал Слизерин, я — Гриффиндор, Гарри — Гриффиндор, хотя Шляпа предлагала ему другое. Каждый из нас сделал выбор. И Скорпиус сделал свой.

Драко перевёл взгляд на неё, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на старую, давно похороненную обиду. Но он ничего не сказал. Лишь кивнул — коротко, почти незаметно.

— Возможно, — произнёс он наконец. — Но я всё ещё его отец. Что бы ни писали газеты. Что бы ни говорили люди. Я его отец. И я хочу услышать всё от него самого.

И, не дожидаясь ответа, он направился к столу Гриффиндора. Трость его мерно постукивала по каменному полу, и с каждым шагом шум в зале становился всё тише. Ученики за столами переглядывались: такого зрелища — Драко Малфой, идущий к гриффиндорскому столу, — они не видели никогда.

Гарри, Рон и Гермиона проводили его взглядами. А затем Рон, прочистив горло, негромко спросил:

— Ну что, идём к нашим?

— Идём, — ответил Гарри, и в его голосе прозвучала твёрдая, спокойная решимость. — Они там. Все вместе. И это, знаешь ли, чертовски хорошо.

Скорпиус сидел, уставившись в свою тарелку, когда Альбус легонько тронул его за локоть.

— Скорпиус... — прошептал он, и в его голосе прозвучала смесь тревоги и удивления. — Смотри.

Скорпиус поднял глаза и замер. К их столу, минуя ряды притихших учеников, шёл его отец. Драко Малфой шагал ровно, не глядя по сторонам, и его лицо, обычно такое надменное или, наоборот, бесстрастное, сейчас выражало что-то совершенно иное — смесь волнения, решимости и глубокой, тщательно скрываемой нежности.

Роза, сидевшая с другой стороны от Скорпиуса, инстинктивно напряглась, но, взглянув на друга, промолчала. Альбус чуть сжал его плечо — молчаливый жест поддержки, — и Скорпиус медленно поднялся из-за стола.

— Отец... — произнёс он, и его голос, обычно такой ровный, дрогнул.

Драко остановился в нескольких шагах от него. На мгновение они просто смотрели друг на друга — отец и сын, такие похожие и такие разные. Затем Драко сделал ещё один шаг и, к величайшему изумлению всех, кто сидел поблизости, опустился на одно колено, чтобы оказаться вровень с сыном. Он положил руку ему на плечо и, не обращая внимания на притихший зал, тихо произнёс:

— Я прочёл газету. И... — он запнулся, подбирая слова, — я хочу, чтобы ты знал: я не злюсь. Я волновался. За тебя. Но, глядя на тебя сейчас... — Он обвёл взглядом Альбуса, Розу, гриффиндорский стол, — я вижу, что волновался зря.

Скорпиус моргнул, и в его серых глазах блеснули слёзы, которые он изо всех сил старался сдержать.

— Правда? — выдохнул он. — Ты... ты не сердишься?

— Нет, — ответил Драко, и в его голосе прозвучала та самая, несвойственная ему теплота, которую он обычно приберегал только для семьи. — Ты Малфой. И ты сам выбрал свой путь. Это требует храбрости. Той храбрости, которую я когда-то не сумел найти в себе. — Он помолчал и добавил: — Твоя мать гордится тобой. Я тоже горжусь.

Скорпиус порывисто шагнул вперёд и обнял отца — прямо посреди Большого зала, на глазах у всей школы. И Драко Малфой, который когда-то считал объятия проявлением слабости, обнял сына в ответ.

За столом Гриффиндора кто-то тихо зааплодировал, а затем — словно по цепочке — аплодисменты подхватили и другие. Альбус и Роза переглянулись, и на их лицах расцвели улыбки. Где-то в стороне, у входа, Гарри, Гермиона и Рон наблюдали эту сцену, и Рон, прочистив горло, пробормотал:

— Ну, кто бы мог подумать... Малфой-старший — и такое.

— Люди меняются, Рон, — тихо ответила Гермиона, и в её глазах тоже стояли слёзы. — Даже Малфои.

Она перевела взгляд на мужа, и тот, заметив её состояние, мягко коснулся её локтя — молчаливый жест поддержки, за много лет ставший привычным. Затем все трое — Гарри, Рон и Гермиона, — не сговариваясь, двинулись ближе к столу Гриффиндора, туда, где их дети ещё не заметили их присутствия.

Альбус сидел, повернувшись вполоборота к Скорпиусу. Его лицо, обычно такое встревоженное, сейчас светилось тихой радостью. Роза, сидевшая по другую сторону, то и дело поглядывала на обоих и на Драко Малфоя, который всё ещё стоял рядом с сыном, положив руку ему на плечо. Выражение её лица было странным — смесь настороженности и невольного уважения. Она явно не ожидала, что Драко Малфой окажется способен на такое.

— Папа! — воскликнула она вдруг, заметив за спиной Драко знакомую рыжую шевелюру. — Мама!

Рон, улыбаясь во весь рот, уже раскрыл объятия, и Роза, забыв о своей обычной сдержанности, бросилась к нему. Гермиона тут же оказалась рядом, и все трое слились в одном большом, тёплом объятии.

— Мы так рады тебя видеть, милая! — говорила Гермиона, гладя дочь по рыжим кудрям. — Ты уже освоилась? Как твои соседки? Как учёба? Всё хорошо?

— Мам, ну ты как всегда, — вздохнула Роза, но тут же, смягчившись, добавила: — Да, всё хорошо. Правда.

Гарри тем временем подошёл к Альбусу. Младший сын поднял на него зелёные глаза — такие же, как у него самого, — и улыбнулся. Улыбка эта была ещё робкой, неуверенной, но в ней уже не было того страха, что снедал его в поезде.

— Пап... — произнёс Альбус и замолчал, не зная, что ещё сказать.

— Я горжусь тобой, Ал, — негромко сказал Гарри и, наклонившись, обнял сына. — Очень горжусь.

Альбус уткнулся лицом в отцовское плечо и на мгновение замер. А затем прошептал — так тихо, что услышал только Гарри:

— Спасибо.

Скорпиус, всё ещё стоявший рядом с отцом, смотрел на эту сцену, и на его лице отражалась целая гамма чувств. Затем он повернулся к Драко и спросил — тихо, почти робко:

— Отец... а мама? Она знает?

Драко чуть заметно улыбнулся — той самой улыбкой, которую видели лишь немногие.

— Знает. И просила передать, что ждёт тебя дома на Рождество с самым большим тыквенным пирогом. Астория никогда не сомневалась в тебе, Скорпиус. Ни на секунду.

— Я тоже не сомневаюсь в тебе, — произнёс Драко, поднимаясь с колена. Его голос прозвучал на удивление мягко, без привычной холодной сдержанности. Он на мгновение задержал руку на плече сына, а затем, бросив короткий взгляд на Альбуса, который сидел рядом, спросил: — Можно? — И указал на свободное место на лавке.

Альбус вздрогнул от неожиданности: Драко Малфой только что спросил у него разрешения сесть. Он быстро закивал и, потеснившись, отодвинулся как можно дальше, давая место и Скорпиусу, и его отцу.

— Да, конечно, сэр.

— Спасибо, — коротко ответил Драко и сел за гриффиндорский стол — впервые в своей жизни. Сидящие вокруг ученики переглядывались в изумлении, но никто не произнёс ни слова. Скорпиус опустился рядом с отцом, и на мгновение воцарилась тишина.

Драко обвёл взглядом стол — тарелки, кубки, алые знамёна, — а затем перевёл взгляд на сына и спросил наконец:

— Я так полагаю, ты попросил Шляпу отправить тебя в Гриффиндор? Почему?

Скорпиус на мгновение опустил глаза, собираясь с мыслями. Затем он выпрямился и посмотрел на отца прямо — так, как смотрит человек, который знает, что его выбор могут не одобрить, но ни за что от него не откажется.

— Да, попросил. Потому что я не хочу быть тем, кем меня все ожидают видеть, — сказал он, и голос его, хоть и тихий, звучал твёрдо. — Я устал от слухов, от косых взглядов, от шёпота за спиной. Устал доказывать всем, что я — это не мой дед, не старые Малфои, не то, что обо мне говорят. — Он перевёл дыхание и добавил: — Я выбрал Гриффиндор, потому что хочу, чтобы люди видели во мне меня. А ещё потому... — он бросил короткий взгляд на Альбуса, который молча кивнул ему, и на Розу, что сидела чуть поодаль, — ...потому что у меня здесь друзья. Настоящие. И я не хочу их терять.

Драко выслушал его молча. Затем он медленно кивнул и, подавшись вперёд, произнёс:

— Знаешь... Я когда-то тоже думал, что фамилия — это всё. Что честь рода, традиции, чистота крови — это главное. Но потом... — он запнулся, подбирая слова, — потом я понял, что это ловушка. Из которой очень трудно выбраться. — Он накрыл ладонь сына своей и тихо добавил: — Ты выбрался раньше, чем я. И я горжусь тобой, Скорпиус. Честное слово.

— Да, ты точно удивил всю магическую Британию, если не весь магический мир, — произнёс Рон, показывая большой палец вверх и с искренним восхищением глядя на Скорпиуса. — Отважный подвиг, Скорпиус. Я серьёзно. — Он хлопнул себя по колену и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на лавку рядом с Розой, обнимая дочь одной рукой. — Ну а ты как, уже устроилась? Ни с кем не поцапалась ещё?

Роза закатила глаза с видом человека, который давно привык к отцовским шуткам.

— Пап, ну что за вопрос? Я вообще-то очень миролюбивая, — заявила она, гордо вздёрнув подбородок, и тут же, чуть покраснев, покосилась на Скорпиуса. — Ну... почти со всеми.

По другую сторону от Розы села Гермиона. Она поправила мантию, аккуратно убрала с лица выбившуюся прядь и, положив ладонь на плечо дочери, мягко произнесла:

— А если серьёзно, Рози, мы очень рады, что ты здесь. И что у тебя такие друзья.

Роза на мгновение прикусила губу — тот самый жест, который неизменно появлялся у неё, когда она пыталась скрыть смущение за напускной строгостью.

— Спасибо, мам, — тихо ответила она.

Гарри тем временем опустился на лавку рядом с Альбусом и, чуть наклонившись к сыну, негромко спросил:

— Как ты, Ал? Всё хорошо?

Альбус кивнул. Потом, чуть помедлив, добавил — уже смелее:

— Да. Всё хорошо. Правда. — Он на мгновение замолчал и, покосившись на Скорпиуса, добавил: — И у нас... у нас здесь отличная компания.

Гарри перевёл взгляд на Драко, который всё ещё сидел за гриффиндорским столом, словно это было самым естественным делом на свете, и едва заметно улыбнулся.

— Да, — согласился он. — Похоже на то.

— И чем вы успели отличиться? — поинтересовался Рон, обводя взглядом троих детей. Его веснушчатое лицо светилось искренним любопытством, а в глазах плясали озорные искорки. — Ну, кроме того, что один из вас устроил переполох на всю магическую Британию, а двое других составили ему компанию.

Роза выпрямилась и, опередив мальчиков, заговорила первой:

— Мы, между прочим, уже многое успели! — заявила она, гордо вздёрнув подбородок. — Во-первых, мы все в Гриффиндоре. Во-вторых, я познакомилась с одним очень интересным когтевранцем. Его зовут Зедиус Фелдблом, он маглорождённый и знает кучу магловских фильмов и книг. И, между прочим, это он помог нам всем... — она на мгновение запнулась, бросив короткий взгляд на Скорпиуса, — ...кое в чём разобраться.

— Это в чём же? — мягко спросила Гермиона, и в её глазах промелькнул знакомый огонёк любопытства.

Альбус и Скорпиус переглянулись. Затем Альбус, собравшись с духом, произнёс:

— Он помог нам понять, что факультет — это не клеймо. И что неважно, кто твои родители и что о тебе говорят. — Он посмотрел на Скорпиуса и добавил: — И ещё он сказал, что страх — это не слабость. А борьба с ним — уже храбрость.

Скорпиус, до того сидевший молча, поднял глаза и тихо, но твёрдо произнёс:

— Если бы не он... и не Альбус с Розой... я, наверное, так и не решился бы попросить Шляпу о Гриффиндоре. Я думал, что должен быть в Слизерине, потому что такова традиция. Но потом... — он перевёл взгляд на отца, — я понял, что традиция — это не то же самое, что судьба.

Драко, сидевший рядом с сыном, молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, чуть расслабились.

— Похоже, нам стоит познакомиться с этим Зедиусом, — заметил Гарри, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Где он сейчас, кстати?

— Он пошёл искать классы, чтобы не заблудиться в понедельник, — ответила Роза. — Сказал, что хочет составить карту маршрутов. Он очень... основательный.

— Когтевранец, — с лёгкой улыбкой констатировала Гермиона. — Это многое объясняет.

Рон хмыкнул и, потянувшись за куском пирога, заметил:

— Ну, если он помог нашему трио — вернее — разобраться в себе, то я лично готов вручить ему медаль. Или хотя бы коробку шоколадных лягушек.

— Пап! — возмутилась Роза, но глаза её смеялись.

— А что он ещё говорил? — заинтересовалась Гермиона, глядя на детей с тем особенным, внимательным и изучающим выражением, какое бывало у неё, когда она нащупывала нечто важное. Но в её карих глазах светилась та же доброта, что и прежде, — смесь материнской заботы и профессионального интереса.

— Ага, точно, расскажите побольше о нём, — подхватил Рон с неизменной ухмылкой. — Храпит ли он во сне? Или, может, разговаривает?

Роза закатила глаза и, скрестив руки на груди, посмотрела на отца с выражением крайнего терпения.

— Пап, мы не спим с ним в одной спальне! Он вообще-то на Когтевране, забыл? — Она фыркнула, но тут же смягчилась и, чуть улыбнувшись, добавила: — Но вообще... он очень много говорил. И всё — по делу.

Альбус подался вперёд, оживляясь.

— Он сказал, что все эти деления на факультеты — они только в наших головах. Что качества Гриффиндора, Слизерина, Когтеврана и Пуффендуя — это просто грани одного целого. — Он на мгновение замолчал и добавил тише: — И ещё он сказал, что если мы будем смотреть только с одной стороны, то никогда не увидим всей картины.

Гермиона перевела взгляд с сына на Розу, и её брови чуть приподнялись.

— Он это сам сказал? Одиннадцатилетний мальчик?

— Да, — подтвердила Роза. — И это ещё не всё. Когда мы говорили о слухах насчёт Скорпиуса, он сказал, что если бы Маховик времени существовал и его использовали, то слухов бы просто не появилось. Потому что изменилось бы настоящее. — Она бросила короткий взгляд на Скорпиуса, который сидел с едва заметной улыбкой, и добавила: — После его слов даже я задумалась. Он... он умеет думать. Не как все.

— Это точно, — тихо добавил Скорпиус. — Он сказал, что я не отвечаю за грехи предков. И что мне придётся терпеть, но главное — не сдаваться.

Драко, сидевший рядом с сыном, ничего не произнёс, но его пальцы чуть крепче сжали набалдашник трости.

Рон, который всё это время слушал с выражением крайней заинтересованности, вдруг хмыкнул и потянулся за очередным куском пирога.

— Ну, если он не храпит и не говорит во сне, то, значит, и впрямь толковый парень, — заключил он с видом человека, который только что вынес окончательный вердикт. — Но вы всё равно держите меня в курсе. А то вдруг он начнёт лунатить — это тоже важная информация.

— Рон! — шикнула Гермиона, но глаза её смеялись.

— А что? Я как отец должен знать, с кем мой ребёнок дружит. И что он делает по ночам. — Он подмигнул Розе, и та, не выдержав, прыснула в кулак.

Гарри, сидевший рядом с Альбусом, положил руку на плечо сына и, глядя куда-то в сторону стола Когтеврана, произнёс:

— Я бы очень хотел познакомиться с ним. Похоже, он заслуживает отдельной благодарности.

— Пап, нежели ты забыл его? — произнёс Альбус, глядя на отца с лёгким укором. — Мы же видели его вчера на платформе девять и три четверти. Я ещё задел его тележку с кошкой, помнишь?

Гарри на мгновение замер, припоминая, а затем его лицо озарилось узнаванием.

— Рыжие волосы, серо-голубые глаза, переноска с чёрной кошкой, — медленно произнёс он, и в его голосе прозвучало то самое, почти неуловимое узнавание. — И его родители — они выглядели так, словно впервые попали в мир магии. Я тогда ещё подумал, что он, скорее всего, маглорождённый. Значит, это и есть тот самый Зедиус Фелдблом.

— Да, пап! — подтвердил Альбус, и в его глазах блеснула радость. — Я врезался в его тележку, а кошка зашипела. Я думал, он обидится, но он сказал, что всё в порядке. А потом мы с ним разговорились в поезде.

— Мы все, — добавила Роза, чуть нахмурившись, словно сама до сих пор удивлялась тому, как быстро всё произошло. — Я, признаться, сначала отнеслась к нему с подозрением, но он так быстро втянулся в разговор, что я не заметила, как стала его слушать. И обсуждать с ним магловские фильмы, которые мы никогда не видели. Он рассказывал про далёкую-далёкую галактику и про корабль, который исследует новые миры. Это было... удивительно.

— А ещё он немного странный, — произнёс Альбус, и в его голосе прозвучала не насмешка, а скорее задумчивое восхищение. — На пиру он разговаривал с Серой дамой. Просто так. И даже не испугался призраков. Представляешь, пап? Она обычно ни с кем не говорит, а ему ответила.

— Серая дама? — переспросила Гермиона, и её брови поползли вверх. — Призрак Когтеврана? Это та, что почти никогда не вступает в разговоры. Если она с ним заговорила, значит, он её чем-то заинтересовал. Это... впечатляет.

— А я вот сегодня случайно услышала от старшекурсников Когтеврана, о чём они говорили, — подхватила Роза и чуть подалась вперёд, словно собиралась поведать важную тайну. — Они обсуждали его рассуждения о призраках. Короче говоря, вчера Зедиус сказал, что призраки согласно его пониманию не просто эхо или отпечаток прошлого мага, а... как бы это... сами души, зачарованные магией. Что их способность слышать и видеть нас связана с магической энергией в нас самих. И ещё он предположил, что они ощущают только самые сильные запахи и звуки, потому что у них притуплена чувствительность. Как будто мир для них — за пеленой.

Гермиона медленно откинулась назад и переглянулась с Гарри.

— Это очень зрелая теория для одиннадцатилетнего мальчика, — заметила она. — Особенно для того, кто только вчера узнал о существовании магии.

— И это ещё не всё, — продолжала Роза, явно довольная произведённым эффектом. — Он сказал, что призраки, возможно, не могут нормально чувствовать обычную еду или музыку, поэтому на Юбилее Смерти подают тухлую еду и играют на пилах — это всё очень сильные ощущения, которые они могут уловить. И ещё он спросил, могут ли призраки видеть маглов так же хорошо, как магов, или всё дело в магической энергии. Старшекурсники говорили, что даже они не задумывались о таком.

— Мерлин, — тихо произнёс Рон и, забыв о пироге, уставился на дочь. — Он что, в первый же день решил перевернуть всю магическую теорию с ног на голову?

— Похоже на то, — улыбнулась Гермиона. — И, судя по тому, что вы рассказали, он не просто задаёт вопросы. Он строит гипотезы. Проверяет их. Сопоставляет факты. Это научный подход. Очень когтевранский подход.

— И очень смелый, — добавил Гарри. — Не каждый решится рассуждать о таких вещах в первый же день. Особенно в окружении незнакомых людей. — Он перевёл взгляд на Альбуса и тепло улыбнулся. — Похоже, вы нашли себе очень интересного друга.

Драко, сидевший рядом со Скорпиусом, по-прежнему молчал, но его серые глаза, устремлённые на говоривших, выдавали глубокую задумчивость. Он не вмешивался, но слушал очень внимательно, и в его взгляде не было ни насмешки, ни привычного холода.

Рон, наконец, хлопнул себя по колену и широко улыбнулся.

— Ладно, всё решено. Этому парню надо срочно вручить медаль — или хотя бы наш именной набор вредилок! Пусть только попробует отказаться. — Он подмигнул Розе, и та, не выдержав, тихо рассмеялась.

— Не думаю, что он ими воспользуется, — произнёс Скорпиус, и в его голосе прозвучала та особая, спокойная уверенность, которая появлялась у него, когда он говорил о том, в чём действительно разбирался. — Мне кажется, он предпочитает спокойную обстановку. Он не из тех, кто будет ради шутки подкидывать навозные бомбы. Он, скорее, сядет в углу с книгой и кошкой.

— Согласен, — кивнул Альбус, оживляясь. — До того, как я пришёл в его купе, он был там один с Нуарой. Просто сидел и читал. И у него там был термос с какао и сэндвичи, которые ему мама сделала. А когда я вошёл, он не рассердился, не прогнал. Просто спросил: «Ты что-то хотел?» — Альбус улыбнулся, вспоминая тот момент. — И потом ещё угостил меня какао. Сказал, что пить одному, когда рядом кто-то есть, — это некрасиво.

— Это очень по-когтеврански, — заметила Гермиона, и на её губах заиграла лёгкая, задумчивая улыбка. — Уединиться с книгой, но при этом быть готовым к разговору. И угостить незнакомца просто потому, что так правильно.

Рон откинулся на скамье, скрестив руки на груди, и с ухмылкой покачал головой.

— Ну, тогда, может, я ему лучше книгу подарю, — сказал он, явно начиная входить во вкус. — У нас в магазине, кстати, есть одна — «Как заставить вещи делать то, что вы хотите: практическое руководство». Джордж говорит, что она сама перелистывается, если её долго не открывать. Полезная вещь.

Роза закатила глаза и, едва сдерживая улыбку, подтолкнула отца локтем.

— Пап, он же серьёзный человек! А ты со своими вредилками...

— А что вредилки? — Рон сделал оскорблённое лицо. — Между прочим, лучшие умы магической Британии выросли на наших вредилках! Спроси у матери.

— Рональд! — Гермиона выразительно посмотрела на мужа поверх головы дочери, и Рон, благоразумно подняв руки в жесте капитуляции, замолчал. Впрочем, ухмылка так и осталась на его лице.

— Простите, не подскажете, где сейчас Зедиус? А то мы его с завтрака не видели, — раздался вдруг негромкий, но отчётливый голос.

Все сидевшие за столом Гриффиндора обернулись и увидели двух мальчиков в мантиях Когтеврана. Оба были примерно одного возраста — явно первокурсники. Первый, тот, что заговорил, был невысоким и спокойным, со светлыми, аккуратно причёсанными волосами и серо-голубыми глазами, в которых светилась тихая, застенчивая вежливость. Второй, чуть повыше, стоял рядом с широкой улыбкой на веснушчатом лице; его светлые волосы торчали во все стороны, а глаза так и сияли энтузиазмом. На лбу у него, чуть выше брови, красовалось небольшое чернильное пятно — видно, он недавно что-то писал или, возможно, участвовал в каком-то эксперименте.

— Я Лиам, а это мой брат Дункан, — представился первый мальчик, чуть склонив голову. — Мы соседи Зедиуса.

— О, так вы тоже когтевранцы! — воскликнула Роза, подаваясь вперёд. — Приятно познакомиться! Мы как раз о нём говорили.

— Да, мы слышали, — с улыбкой признался Дункан и, не удержавшись, добавил: — Тут ползала, кажется, только о вас и говорит. Ну, и о нём тоже. О Зедиусе, в смысле.

— Мы за него немного волнуемся, — пояснил Лиам, переводя взгляд с Розы на Альбуса, потом на Скорпиуса и, наконец, на взрослых, сидевших по обе стороны.

— Он пошел изучать классы, где они находятся, — покачал головой Альбус. — По-видимому, еще не закончил, в Большом зале его нет.

Гарри, который с интересом разглядывал братьев, чуть подался вперёд и произнёс с лёгкой, ободряющей улыбкой:

— Не волнуйтесь, я уверен, что с ним всё в порядке. Он, по-видимому, очень основательный парень. Скорее всего, он сейчас где-то наверху, изучает последний пролёт лестницы.

— О, это в его духе, — кивнул Дункан. — Он с самого утра ходил с этим блокнотом, всё записывал.

Рон хлопнул ладонью по колену.

— Ну, этот парень точно далеко пойдёт!

— А Нуара с ним? — спросил Скорпиус негромко, и в его голосе прозвучала искренняя забота.

— Уже нет, — ответил Лиам. — Она вернулась в гостиную одна, примерно час назад. Мы думали, что и Зедиус следом придёт, но он так и не появился. Поэтому мы и решили, что он будет в Большом зале и спустились сюда.

— Тогда, полагаю, он всё ещё где-то в замке, — резюмировала Гермиона. — И, судя по тому, что вы рассказали, он не из тех, кто теряется. Если он пошёл искать классы, то доведёт дело до конца. — Она обвела взглядом присутствующих и добавила: — Думаю, вам всем стоит просто подождать. Он скоро появится.

— А вот нам пора возвращаться, — произнесла Гермиона и, наклонившись, чмокнула Розу в лоб. — Хьюго ждёт, когда мы вернёмся домой. Мы не можем оставлять его с бабушкой слишком надолго — ты же знаешь, как она его балует.

Роза слабо улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень грусти от скорого расставания.

— Передавай ему привет, мам. И скажи, что я по нему скучаю.

— Обязательно, милая. — Гермиона ещё раз провела ладонью по рыжим кудрям дочери и выпрямилась.

Рон, в свою очередь, по-отцовски потрепал Розу по голове, отчего та возмущённо фыркнула и принялась поправлять причёску.

— Веди себя хорошо, — сказал он с улыбкой. — И не давай этим двоим слишком много умничать без тебя.

— Пап! — Роза закатила глаза, но тут же, смягчившись, улыбнулась.

— Мне тоже пора, Альбус, — произнёс Гарри и, положив руку на плечо сына, ласково потрепал его по голове. — Учись хорошо. И передай Джеймсу, чтобы не докучал профессору Макгонагалл и остальным преподавателям. Скажи, что если узнаю — он не получит новую метлу, которую я обещал ему на день рождения.

Альбус тихо засмеялся и кивнул.

— Хорошо, пап. Я передам.

Драко поднялся со скамьи и, положив ладонь на плечо сына, произнёс — негромко, так, чтобы слышал только Скорпиус:

— Я тоже возвращаюсь. Не хочу оставлять твою маму надолго одну. Учись хорошо. И будь собой. Я расскажу маме, как ты устроился. — Он убрал руку и, уже выпрямившись, добавил чуть громче, обращаясь ко всем: — Астория будет рада узнать, что у тебя такие друзья.

Скорпиус поднял на отца глаза и молча кивнул. Его лицо осветилось той самой тихой, глубокой благодарностью, на которую способен лишь тот, кто долго боялся, что его выбор не примут, — и вдруг обнаружил, что приняли.

— Мы ещё увидимся, — пообещал Гарри, переводя взгляд с Альбуса на Розу и Скорпиуса. — И с вами, — добавил он, обращаясь к братьям Криви, которые всё ещё стояли чуть поодаль, не решаясь вмешиваться в семейные прощания. — Передайте Зедиусу, что мы о нём наслышаны и очень хотели бы познакомиться. Когда он вернётся, разумеется.

— Обязательно передадим, сэр! — выпалил Дункан, и его глаза восторженно засияли.

— Спасибо, — тихо добавил Лиам, склонив голову.

Гермиона, Рон, Гарри и Драко направились к выходу из Большого зала. Гарри на мгновение задержался и бросил последний взгляд на сына, который сидел среди алого и золотого, плечом к плечу со Скорпиусом и Розой. И, уходя, он чувствовал странное, но очень тёплое чувство — чувство, что всё идёт как надо.

Все четверо неспешно покинули Хогвартс и направились по дороге в сторону Хогсмида. Сентябрьское солнце приятно пригревало, лёгкий ветер колыхал траву на склонах, а вдалеке, за Чёрным озером, высились горы, подёрнутые лёгкой дымкой. День был на удивление мирным — особенно после всего, что случилось за последние сутки.

— Драко, прости за нескромный вопрос, — осторожно начала Гермиона, поравнявшись с ним. — Но как себя чувствует Астория?

Драко на мгновение замер, и его пальцы чуть крепче сжали набалдашник трости. Затем он медленно выдохнул и, не оборачиваясь, ответил:

— Она... держится. — В его голосе прозвучала та особая, тщательно скрываемая теплота, которую он позволял себе лишь в редкие моменты. — Проклятие крови, доставшееся ей от семьи, не отступает. Лекари делают всё, что могут, но... — Он покачал головой. — Она сильная. Гораздо сильнее меня. И никогда не жалуется.

— Если мы можем чем-то помочь, — тихо сказал Гарри, подходя ближе, — ты знаешь, мы всегда готовы.

Драко обернулся и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Затем его губы тронула едва заметная улыбка — та самая, которую Гарри видел лишь однажды, много лет назад, на платформе Кингс-Кросс.

— Знаю, Поттер. — Он перевёл взгляд на Гермиону и добавил: — Спасибо. За вопрос. И за то, что... — он запнулся, — ...что вы сегодня сделали для Скорпиуса. Для нас обоих.

— Не за что, — просто ответил Рон, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Мы же... ну, как бы... мы же теперь почти союзники. Снова. Как тогда.

— Как тогда, — медленно повторил Драко и кивнул.

Они дошли до границы антитрансгрессионного барьера, где дорога сворачивала к Хогсмиду. Драко остановился и, опираясь на трость, обернулся к остальным.

— Я, пожалуй, отправлюсь отсюда. Мне ещё нужно успеть к Астории. — Он помолчал и добавил: — И... спасибо. За всё.

— До встречи, Драко, — произнёс Гарри, и Драко, коротко кивнув, растворился в воздухе с тихим хлопком.

— Ну, — произнёс Рон, нарушая тишину, — кто бы мог подумать. Малфой — и нормальный человек. Мир точно сошёл с ума.

Гермиона легонько толкнула его локтем в бок, но улыбнулась.

— Идём домой, Рон. Хьюго заждался. И, кажется, нам всем есть о чём подумать.

Гарри, бросив последний взгляд на замок, где остались его сыновья и их друзья, кивнул. Ещё мгновение — и трое волшебников исчезли, оставив после себя лишь тишину и лёгкий запах озона.

Глава — 8. Начало обучения.

Выходные для Зедиуса прошли быстро и довольно продуктивно. После того как он покинул Астрономическую башню, он зашёл за Нуарой в гостиную своего факультета. Кошка встретила его у самого входа — сидела, обвив лапы пушистым хвостом, и всем своим видом выражала крайнюю степень недовольства. Она мяукнула — коротко и требовательно, — а когда Зедиус наклонился, чтобы подхватить её на руки, ловко запрыгнула ему на плечи. Но прежде чем устроиться там, её пушистый хвост несколько раз шлепнул хозяина по голове. Не больно, но ощутимо. Зедиус тихо рассмеялся и почесал её за ухом.

— Прости, Нуара. Я знаю, что задержался. Но зато теперь я точно знаю, где все классы.

В Большой зал они вошли вместе — мальчик с кошкой на плечах, всё ещё слегка запыхавшийся после долгого подъёма и спуска по бесконечным лестницам. Обед еще не успел закончиться, и зал слабо гудел голосами. За столом Когтеврана его ждали Лиам и Дункан. Увидев Зедиуса, оба заметно оживились.

— Ты где пропадал? — воскликнул Дункан, едва не опрокинув кувшин с тыквенным соком. — Мы уже думали, ты заблудился!

— Или что Пивз тебя куда-нибудь заманил, — тихо добавил Лиам, подвигаясь, чтобы освободить место.

— Вроде того, — коротко ответил Зедиус и, прежде чем приняться за еду, поставил перед Нуарой тарелку с отборным мясом, которую он быстро собрал из блюд на столе. Кошка благосклонно кивнула и принялась за еду, а Зедиус наконец-то смог сесть и наполнить собственную тарелку.

— Ты многое пропустил, — сообщил Дункан, понизив голос и подаваясь вперёд. — Сюда приходил сам Драко Малфой. И Гарри Поттер. И Гермиона Грейнджер, и Рон Уизли. Они все сидели за гриффиндорским столом вместе со Скорпиусом, Альбусом и Розой.

— Это было нечто, — подтвердил Лиам, и в его обычно спокойных глазах промелькнула искра оживления. — Драко Малфой обнял сына. Прямо при всех. Ты бы видел лица слизеринцев.

— Ага, — подхватил Дункан, и его веснушчатое лицо озарилось широчайшей улыбкой. — Я думал, что над столом начнутся хлопки лопающихся шаров голов слизеринцев. Серьёзно! Они смотрели так, словно у них на глазах ожил Кровавый Барон и пустился в пляс, раздавая им тухлую рыбу. Очень много слизеринцев были очень недовольны тем, что Драко никак не наказал сына за то, что тот попал в Гриффиндор. А он, наоборот, обнял его и сказал, что гордится.

Зедиус выслушал их, не перебивая, а затем пожал плечами. То, что его знакомых навестили родители, было нормально. А то, что кому-то не понравились действия отца Скорпиуса — ну, это их проблемы. Он перевёл взгляд на стол Гриффиндора, но Розы, Альбуса и Скорпиуса там уже не было: должно быть, они ушли вместе с родителями.

— А ты где был всё это время? — спросил Лиам, когда Зедиус, наконец, приступил к обеду. — Мы тебя с самого завтрака не видели.

Зедиус не откладывая вилку, коротко рассказал о своих похождениях: как обошёл не малую часть замка в поисках классов, как дважды натолкнулся на Пивза — в первый раз ему повезло, во второй он схитрил, притворившись, что видит профессора Макгонагалл. Как добрался до Астрономической башни на четвёртом этаже и обнаружил, что дверь заперта. И как там же, в пустом коридоре, встретил Серую даму — и говорил с ней.

— Ты говорил с Серой дамой?! — переспросил Дункан, едва не поперхнувшись. — С той самой, что почти ни с кем не разговаривает?

— А в Хогвартсе есть другая Серая дама? — просто ответил Зедиус. — Мы немного поговорили. И она разрешила мне называть её Еленой. А потом я поспешил на обед.

Дункан и Лиам переглянулись и одновременно уставились на Зедиуса с выражением, в котором смешались удивление и восхищение.

— Ты странный, — заключил Дункан, но произнёс это так, словно «странный» было высшим комплиментом. — Очень странный. Но это круто.

— Спасибо, — ответил Зедиус и спокойно вернулся к еде, а два брата, попрощавшись с ним, отправились по своим делам. Дункан — на стадион, чтобы понаблюдать за тренировками старшекурсников по квиддичу: он всё ещё грезил о собственном «Нимбусе» и надеялся, что наблюдение за охотниками поможет ему понять тактику. Лиам же сказал, что, наверное, сядет за книгу по зельеварению — он хотел подготовиться к первому уроку заранее, чтобы не ударить в грязь лицом.

После обеда Зедиус заглянул в библиотеку. Огромные двойные двери, ведущие в царство мадам Пинс, были распахнуты, и изнутра тянуло тем особым, ни с чем не сравнимым запахом — старой бумаги, кожи переплётов и едва уловимого аромата воска. Библиотека Хогвартса была поистине огромна: высокие стеллажи, уходящие почти чуть ли не под потолок, тянулись ровными рядами, а между ними, словно стражи, стояли массивные дубовые столы с лампами без огня. В воздухе висела та особая, почти осязаемая тишина, какую можно найти лишь в очень старых книгохранилищах. Кое-где за столами уже сидели старшекурсники, склонившись над фолиантами, и тихо скрипели перьями.

Зедиус решил осмотреть библиотеку изнутри. Он медленно двинулся вдоль стеллажей, проводя пальцами по кожаным корешкам и читая названия. «Тысяча магических трав и грибов» — это он уже видел. «Продвинутое зельеварение» — потрёпанный том, видать он повидал не одну сотню рук. «История квиддича» — наверное, Дункан оценил бы, возможно, если не вызубрил её до Хогвартса.

Зедиус шёл всё дальше и дальше, пока не оказался в самом дальнем конце обширного зала, где свет от высоких окон словно нарочно плохо освещал это место, чем в остальной библиотеке.

Здесь, между двумя массивными стеллажами, был натянут тонкий, красный канат. Он не выглядел угрожающе — просто бархатный шнур, перегораживающий проход. За ним, в полумраке, виднелись книги. Очень древние на вид — с потрескавшимися корешками, с серебряными застёжками, с названиями, выведенными на незнакомых языках. И при этом ни на одной из них не было ни пылинки. Зедиус невольно задержался, разглядывая их, и потянулся было к блокноту, чтобы сделать пометку.

— Любопытство похвально, молодой человек, но не тогда, когда оно переходит границы.

Голос раздался прямо за его спиной — сухой, строгий и совершенно бесшумный в своём приближении. Зедиус вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла мадам Пинс — библиотекарь Хогвартса. Это была худая, высокая женщина с острыми чертами лица и гладко зачёсанными седеющими волосами, одетая в тёмную, безупречно отглаженную мантию. Её глаза, увеличенные стёклами очков, смотрели на Зедиуса с выражением, которое можно было бы назвать «суровое неодобрение, чуть приправленное профессиональным интересом». В руках она сжимала маленькую метёлочку из перьев, словно только что смахивала пыль с полок — хотя пыли здесь не было.

— Это Запретная секция, — произнесла она, кивая на канат. — Доступ туда разрешён только с письменного разрешения профессора. И то — лишь старшекурсникам, изучающим Продвинутую Защиту от Тёмных Искусств. Первокурсникам здесь делать нечего.

— Простите, мэм, — произнёс Зедиус, чуть склонив голову. — Я просто осматривал библиотеку. Я не знал.

Мадам Пинс окинула его долгим, оценивающим взглядом, а затем перевела взгляд на Нуару, которая, как ни в чём не бывало, лежала на плечах своего хозяина. Библиотекарь чуть заметно поджала губы.

— Кошка в библиотеке... — процедила она. — Впрочем, она чистая. И, кажется, не намерена точить когти о переплёты. Но предупреждаю вас, даже за легкую царапину или пятно на любимой книге или свитке. Вы столкнётесь со строжайшим наказанием. — Она снова посмотрела на Зедиуса. — Вы, как я понимаю, новый ученик. Когтевран? — Она заметила герб на его мантии. — Я знала многих когтевранцев, которые зачитывались до полуночи. Но запомните: Запретная секция — не для вашего любопытства. Книги там... опасные. — Она помолчала и добавила: — Если вам понадобится что-то из основного фонда — спрашивайте. Если же вы ещё раз задержитесь у этого каната без разрешения — я буду вынуждена сообщить вашему декану.

— Я понял, — ответил Зедиус, всё ещё чувствуя холодок, пробежавший по спине. — Больше не повторится.

— Вот и славно, — произнесла мадам Пинс, но не двинулась с места.

Зедиус быстро все понял и, развернувшись, быстро вернулся в обычную зону библиотеки, оставив миссис Пинкс стоять перед канатом. Нуара тихо фыркнула и Зедиус, бросив последний взгляд на стеллажи полных знаний, покинул библиотеку.

Больше в тот день приключений не случилось. Оставшаяся часть субботы тихо за учебниками по трансфигурации и заклинаниям.

Воскресенье Зедиус посвятил продолжению изучения материала. Устроившись в гостиной Когтеврана в одном из глубоких синих кресел у окна, он открыл «Руководство по трансфигурации для начинающих» и погрузился в чтение. Время от времени он откладывал книгу и брал в руку не волшебную палочку, а обычную шариковую ручку он не собирался случайно что то сделать не так. Поэтому отрабатывал движения так согласно описанию в учебнике.

Заклинание превращения спички в иголку требовало чёткого взмаха и поворота кисти, и Зедиус повторял его снова и снова, пока рука не запоминала траекторию. То же самое он проделывал и с базовыми заклинаниями из «Стандартной книги заговоров и заклинаний» — Люмос, Вингардиум Левиоса, — старательно выписывая ручкой в воздухе петли и дуги.

Нуара, свернувшаяся клубком на соседнем кресле, наблюдала за ним с выражением снисходительного одобрения и время от времени зевала, показывая розовый язычок.

Затем Зедиус переключился на библиотеку, что находилась прямо в гостиной его факультета. Отдельная, уходящая вверх вдоль одной из стен, она была куда меньше главной школьной библиотеки, но здесь хранились книги, собранные поколениями когтевранцев. Многие из них были старыми, в потёртых переплётах, с заметками на полях, оставленными предыдущими учениками; попадались и совсем новые тома. Глаза Зедиуса разбегались. Он чувствовал себя как пират, попавший в государственный банк с сокровищами: «Продвинутые трансфигурационные техники», «История магических орденов Британии», «Забытые заклинания древних», «Астрономия для избранных», «Теория рун для начинающих»... Он тут же приглядел себе с дюжину книг, которые точно прочтёт первыми, как только освоится со своей волшебной палочкой и войдёт в ритм учёбы. В блокнот отправился очередной список — аккуратный, пронумерованный, с пометками о примерном содержании.

Вечером, сидя за письменным столом в спальне, Зедиус написал первое письмо родителям. Он достал из шкатулки зелёное перо — подарок дедушки и бабушки, — обмакнул его в чернильницу и принялся выводить строки на свитке пергамента. Почерк его, ещё недавно такой неуклюжий, стал заметно ровнее после недели практики. Он сообщил им о Когтевране, о том, как прошло распределение, о новых друзьях — об Альбусе, Розе, Скорпиусе и о своих соседях по комнате: Дункане, Лиаме, Максе и Оливере. Рассказал, что встретил профессора Грейвза и что постарается хорошо учиться. Упомянул и о Нуаре, которая уже стала всеобщей любимицей. Письмо получилось не слишком длинным, но, перечитывая его, Зедиус остался доволен.

Когда чернила высохли, он запечатал конверт и решил отправить его с одной из школьных сов. Дорогу до совятни любезно показал Лиам, который тоже собирался отправить письмо домой — своё и Дунканово.

Совятня располагалась в одной из западных башен замка и представляла собой просторное круглое помещение с высокими окнами без стёкол, сквозь которые свободно влетали и вылетали птицы. Пол здесь был устлан соломой, а вдоль стен, на многоярусных насестах, сидели десятки сов всех размеров и мастей — от крошечных карликовых до огромных полярных. Воздух был наполнен хлопаньем крыльев, уханьем и терпким запахом перьев.

Зедиус внимательно оглядел птиц и выбрал не слишком маленькую и не слишком большую — крепкую сипуху с золотисто-коричневыми крыльями и белоснежной грудкой. Та с интересом покосилась на него янтарными глазами и наклонила голову.

— Вот, — произнёс он, протягивая ей лапу с прикреплённым конвертом. — Лети в Уокинг, Нортвуд-авеню, дом сорок девять. Отдашь мистеру или миссис Фелдблом.

Он заплатил пять кнатов — маленькие бронзовые монетки, которые сипуха деловито приняла в клюв и переложила в специальный мешочек на насесте, — и, сказав: «Лети», проводил взглядом птицу. Та взмахнула крыльями, бесшумно выскользнула в открытое окно и вскоре растворилась в вечернем небе.

— Отлично, — тихо произнёс Зедиус и, попрощавшись с Лиамом до утра, вернулся в гостиную.

Третий день сентября — воскресенье — завершался. Зедиус, следуя своему плану, провёл за конспектами по трансфигурации и заклинаниям ещё несколько часов, вспоминая и дополняя те записи, что сделал дома, в Уокинге. Папки с пергаментами по каждому предмету, заведённые ещё в августе, пополнялись новыми листами — аккуратными, с заголовками и подзаголовками, с выписанными ключевыми терминами. Нуара, уже привыкшая к тому как он может часами сидеть и смотреть в книгу, чиркая пером по пергаменту, устроилась в ногах и тихо мурлыкала, напоминая о себе.

Поняв что он засиделся, Зедиус сложил свои вещи и отнесся из в комнату, взял Нуару на руки, отправился разминаться перед сном по Хогвартсу.

Когда он лёг спать с Нуарой в обнимку, то чувствовал, что сделал ещё один шаг к тому, чтобы стать настоящим волшебником.

А затем настал тот самый день, которого Зедиус ждал с волнением и трепетом, — понедельник, первый учебный.

Проснувшись по привычке рано, он быстро умылся, стараясь не потревожить Нуару, которая всё ещё дремала на его кровати. Затем оделся по полной форме: белая рубашка, чёрный жилет, чёрные брюки и мантия с гербом Когтеврана — бронзовым орлом на синем поле. Последним штрихом стал галстук, который он завязал, сверяясь со схемой, оставленную ему его отцом. Палочка заняла своё место в кармане мантии, а на левом запястье привычно затянулся ремешок отцовских часов. Зедиус проверил сумку, в которую сложил учебники на сегодняшний день — «Руководство по трансфигурации для начинающих», «Историю магии», «Стандартную книгу заклинаний», — а также письменные принадлежности: перья, чернильницу, свитки пергамента и, на всякий случай, папки с конспектами, которые он вёл дома и пополнил вчера.

Когда он уже был готов, его соседи по комнате заканчивали свои сборы. Дункан, как обычно, возился с галстуком, который упорно не желал завязываться правильно, и Лиам с тихим вздохом помогал брату, аккуратно распутывая узел. Макс, напротив, уже полностью оделся и теперь сидел на краю кровати, зачем то, листая «Магические отвары и зелья» с таким видом, словно пытался найти в учебнике оправдание тому, что ему приходится вставать так рано. Оливер, как всегда безупречный, стоял перед напольным зеркалом и поправлял воротник.

— Ну что, все готовы? — спросил он, оборачиваясь.

— Почти! — отозвался Дункан, наконец, справившись с галстуком и тут же взъерошив себе волосы, которые немедленно встали торчком. — Идём скорее, я хочу успеть на завтрак. Говорят, по понедельникам дают особенно вкусные оладьи!

— Ты вчера то же самое говорил про бекон, — заметил Макс, поднимаясь. — И про тыквенный сок. И про пироги.

— И что? Всё это правда!

— Идём те, — коротко произнёс Зедиус, застёгивая сумку и закидывая её на плечо. — До первого урока чуть меньше часа, а я хочу успеть прийти в класс пораньше, чтобы занять лучшее место.

Нуара, до того дремавшая на кровати Зедиуса, вдруг встрепенулась, навострила уши и, одним ловким движением запрыгнув ему на плечи, издала короткое, требовательное «Мр-р», словно говоря: «Без меня — никуда». Её пушистый хвост обвился вокруг его шеи, как меховой воротник, а сапфировые глаза смотрели на хозяина с выражением абсолютной решимости.

Зедиус повернул голову, пытаясь заглянуть кошке в мордочку. Нуара ткнулась влажным носом в его щёку и снова требовательно мяукнула.

— Нуара, у меня не будет времени, чтобы отвести тебя обратно в гостиную. Ты сможешь вернуться сама? — спросил он, чуть нахмурившись.

— Не беспокойся, Зед, — тут же отозвался Дункан, который как раз закидывал на плечо сумку с учебниками. — Наша дверь гостиной пропускает животных, когда те хотят сами войти. Я сам лично видел, как чья-то сова прошла, когда дверь создала для неё проём внизу. Это было ещё в субботу — я тогда возвращался с тренировки и заметил.

— А я слышал, что у каждого факультета есть что-то подобное, — заметил Макс, поднимаясь с кровати, откладывая книгу на стол и беря свою сумку. — У Гриффиндора, говорят, Полная Дама впускает кошек без пароля. У Пуффендуя бочки сами приоткрываются перед животными, а у Слизерина, кажется, змеи на двери реагируют на шипение. Так что не волнуйся, твоя Нуара спокойно зайдёт обратно, когда захочет.

— Тогда... — Зедиус на мгновение задумался и, почесав Нуару за ухом, произнёс: — Ладно. Я возьму тебя с собой на завтрак. Но, пожалуйста, не шлёпай меня хвостом по голове, как в прошлый раз.

Нуара издала короткое «Мр-р», которое прозвучало почти как «посмотрим», и Зедиус, улыбнувшись, поправил сумку на плече. Впятером, вместе с кошкой, они спустились по винтовой лестнице в общую гостиную Когтеврана. Здесь было немало народу: ученики разных курсов покидали свои комнаты и, минуя гостиную, направлялись к выходу. Высокие стрельчатые окна заливали помещение мягким утренним светом, в котором кружились пылинки; в камине уже потрескивал огонь, разгоняя остатки ночной прохлады.

Зедиус быстро заметил Изабеллу Олливандер — она стояла у окна, сверяя что-то в своём ежедневнике, и её бледные каштановые волосы были перехвачены, синей лентой. Заметив Зедиуса, она коротко махнула рукой и улыбнулась — «доброе утро». Зедиус ответил ей, махнув рукой. А вот и староста Шона, пропустившая вперёд трёх первокурсниц, а затем пошедшая следом и о чём-то сосредоточенно разговаривавшая с Эдгаром, который нёс под мышкой стопку пергаментов. Все спешили на завтрак, поэтому и Зедиус вместе с ребятами и Нуарой покинул гостиную и вышел из башни.

Путь до Большого зала был уже знакомым — через узкий коридор, мимо портрета бормочущего монаха, по лестничным пролётам, которые, впрочем, по-прежнему доставляли неудобства. Однако теперь они следовали за старшекурсниками, которые, казалось, знали всё наперёд и шли таким маршрутом, что им не приходилось ждать, когда лестница вернётся на место. Один из пятикурсников, шедший впереди, уверенно свернул на боковую площадку, и лестница, словно только того и ждала, дрогнула и поехала в нужном направлении. Дункан присвистнул от восхищения, Макс лениво заметил: «Полезный навык, надо будет запомнить», а Лиам тихо кивнул, делая мысленную пометку. Вскоре они спустились по мраморной лестнице в просторный вестибюль и вошли в Большой зал.

Здесь уже гремели тарелками, звенели кубками и переговаривались десятки учеников. Завтрак был в самом разгаре. Зедиус скользнул взглядом по столу Гриффиндора и заметил знакомые фигуры — Альбуса, Розу и Скорпиуса, которые сидели вместе и о чём-то оживлённо разговаривали. Альбус заметил Зедиуса, махнул рукой, и тот, кивнув в ответ, направился к когтевранскому столу вместе с остальными.

Нуара, спрыгнув с его плеч, устроилась на скамье рядом. Зедиус быстро набрал ей тарелку мяса и поставил перед кошкой, а потом наложил себе картофельного пюре с мясной подливкой и принялся, есть, чувствуя, как волнение первого учебного дня смешивается с голодом.

— А магию мы будем сегодня пробовать или сначала месяц теории будет? — поинтересовался Оливер, откладывая ложку и обводя взглядом ребят за своим столом.

— О, я тоже хочу знать! — тут же подхватил Дункан, подаваясь вперёд и едва не опрокинув свой стакан с тыквенным соком. — Я читал, что на первом курсе нужно сначала выучить кучу правил, но, может, нам сразу дадут попробовать что-нибудь простое? Ну, там, зажечь спичку или заставить перо летать?

— Это вряд ли, — тихо ответил Лиам, аккуратно намазывая джем на тост. — В «Теории магии» сказано, что заклинания без понимания их структуры могут быть опасны. Скорее всего, сначала мы будем изучать теорию: движения палочкой, произношение, концентрацию. Особенно это касается Трансфигурации — там вообще нельзя торопиться.

— Ну вот, вечно ты со своей теорией, — фыркнул Дункан, но беззлобно. — Я хочу уже сегодня чему-нибудь научиться! Чтобы прийти домой на Рождество и показать маме, что я не зря здесь учусь.

— А по-моему, лучше начать с практики, — лениво заметил Макс, жуя кусок бекона. — А то заскучаем раньше времени. Но, если честно, я бы предпочёл, чтобы на Зельеварении нас сразу допустили к котлам. Там хоть что-то булькает. А на Истории магии, говорят, даже шестикурсники засыпают.

— Ты везде засыпаешь, — хмыкнул Оливер.

— Только там, где скучно, — парировал Макс.

К разговору неожиданно присоединилась Фиона, которая сидела чуть дальше по столу и, видимо, услышала их спор. Она наклонилась вперёд, поправляя очки, и с улыбкой произнесла:

— На первом уроке Трансфигурации, насколько я помню, профессор Макгонагалл сначала всё объясняет. Потом показывает. А потом — да, даёт попробовать. Но до палочки дело доходит не сразу, примерно через пол-урока. Так что не волнуйтесь: практика будет. — Она перевела взгляд на Зедиуса и добавила: — Но готовьтесь к тому, что превратить спичку в иголку с первого раза не получится. Это нормально. Профессор Макгонагалл строга, но терпелива. Она не ждёт чудес в первый же день.

— Спасибо, — кивнул Зедиус, и его рука сама потянулась к блокноту, но он вовремя остановился — не за завтраком же.

— А на Заклинаниях, — подал голос Бен, сидевший рядом с Фионой, — профессор Флитвик, наоборот, обожает практику. Он такой: «Теория — это прекрасно, но давайте посмотрим, как это работает!» И вжух — уже все взмахивают палочками. Правда, сначала он всё равно объяснит, как именно нужно двигать запястьем, а то у одного мальчика в прошлом году перо вместо левитации подожгло мантию.

— Это был я, — мрачно заметил какой-то второкурсник с другого конца стола, и все, кто сидел поблизости, рассмеялись.

— Так что, — подытожила Фиона, — практика будет. Но без теории — никуда. Вы же на Когтевране, в конце концов. — Она подмигнула Зедиусу и вернулась к своему завтраку.

— Значит, и практика, и теория, — пробормотал Оливер, снова берясь за ложку. — По-моему, это справедливо.

— Я бы предпочёл сразу практику, — вздохнул Дункан, но тут же оживился: — Но я запомню каждое слово Макгонагалл! Честное слово!

— Посмотрим, — тихо произнёс Лиам, и в его глазах блеснул огонёк любопытства.

Зедиус молча кивнул и вернулся к еде. Он был согласен с Лиамом: без понимания сути заклинания не работают. Но и ждать практики ему уже не терпелось. В конце концов, он не для того покупал волшебную палочку, чтобы она просто лежала в кармане.

Как только завтрак был окончен, а до первого урока оставалось около десяти минут, Зедиус и его соседи по комнате поднялись со своих мест. Зал вокруг них постепенно пустел: ученики один за другим покидали столы и устремлялись к выходу, спеша на первые в этом году занятия.

Зедиус повернулся к Нуаре, которая всё ещё сидела на скамье, обвив лапы пушистым хвостом, и смотрела на него с выражением лёгкого недовольства — ей явно не нравилось, что хозяин уходит без неё.

— Ну что, Нуара, я — на уроки, а тебе — в гостиную. Увидимся после обеда, — сказал он, нежно поглаживая кошку по густой чёрной шёрстке. Нуара издала короткое, утвердительное «Мр-р» и, спрыгнув со скамьи, направилась к выходу из зала, чтобы самостоятельно вернуться в башню Когтеврана. Зедиус проводил её взглядом и, поправив сумку с учебниками, зашагал к выходу вместе с Дунканом, Лиамом, Максом и Оливером.

В просторном вестибюле, у самых дверей Большого зала, они столкнулись с Альбусом, Розой и Скорпиусом, которые тоже направлялись на первый урок.

— О, Зедиус! — Альбус просиял, увидев друга. — Ты как раз вовремя! Мы как раз думали, что можем опоздать. Ты ведь знаешь дорогу?

— Знаю, — спокойно ответил Зедиус. — Трансфигурация, кабинет 1B. Через вестибюль, по коридору первого этажа, прямо до Среднего двора. Там дверь с табличкой.

— Вот и отлично, — кивнула Роза, поправляя лямку сумки. — А то я, признаться, ещё не до конца запомнила все эти коридоры. Они все на одно лицо.

— Это потому что ты не составила карту, — заметил Скорпиус с лёгкой улыбкой. — А вот Зедиус, я полагаю, уже зарисовал весь замок в своём блокноте.

Зедиус едва заметно улыбнулся и пожал плечами.

— Только основные маршруты. Этого достаточно, чтобы не заблудиться.

— Тогда веди, — заключил Дункан, хлопнув его по плечу. — А то я уже боюсь, что лестницы опять решат пошутить.

— Лестницы всегда шутят по понедельникам, — тихо добавил Лиам, и все невольно рассмеялись.

Вся компания двинулась вперёд — когтевранцы и гриффиндорцы вместе, плечом к плечу, — пересекая вестибюль и углубляясь в коридор первого этажа. Мимо проплывали знакомые портреты: толстый епископ в пурпурной рясе что-то пробормотал им вслед, дама в остроконечном головном уборе проводила их долгим взглядом. Зедиус уверенно шагал впереди, сверяясь с мысленной картой.

Через несколько минут они миновали тяжёлую боковую дверь и вышли в Средний двор, залитый утренним светом. В центре зеленел раскидистый дуб, а вокруг по галерее уже спешили другие ученики. Дверь с табличкой «1B» была прямо перед ними.

— Ну вот, — произнёс Зедиус, останавливаясь. — Пришли. Первый урок Трансфигурации.

— Выглядит внушительно, — пробормотал Альбус, глядя на медную табличку: «Относитесь к неодушевлённым предметам с уважением. Возможно, это ваши одноклассники».

— Главное, чтобы профессор Макгонагалл не решила превратить нас самих в неодушевлённые предметы, — хмыкнул Макс, и вся компания, переглянувшись, вошла в кабинет.

— Этого не произойдёт, если мы будем всё делать так, как нам говорят, — спокойно ответил Зедиус, переступая порог кабинета.

Кабинет Трансфигурации оказался просторным и залитым светом. Высокие окна выходили во внутренний двор, и сквозь них лились потоки сентябрьского солнца, в которых кружились пылинки. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и свитками, а на полках громоздились какие-то загадочные приборы — латунные весы, песочные часы, клетки с птицами. Несколько птиц, кажется, дрозды, тихо чирикали, переговариваясь о чём-то своём, птичьем. На стенах висели схемы сложных трансфигурационных формул и выцветшие таблицы с изображениями превращений.

Парты стояли ровными рядами, и каждая была рассчитана на одного ученика. Зедиус быстро огляделся и двинулся в средний ряд — туда, где, по его расчётам, будет лучше всего видно и доску, и стол профессора. Он выбрал вторую парту от окна: достаточно близко, чтобы хорошо слышать, но не настолько, чтобы профессор могла заглядывать в его записи через плечо. Он опустил сумку на пол, достал «Руководство по трансфигурации для начинающих», свиток пергамента и чернильницу, аккуратно разложил всё на парте и положил перо рядом.

— Ты всегда такой предусмотрительный? — хмыкнул Макс, усаживаясь на соседний ряд глядя какое место избрал Зедиус.

— Видимо, — ответил за Зедиуса Лиам, который сел прямо перед ним.

Тем временем класс быстро наполнялся. Когтевранцы занимали левую сторону, гриффиндорцы — правую. Альбус, Роза и Скорпиус устроились неподалёку, через проход. Альбус обернулся и показал Зедиусу большой палец — «удачи». Роза уже раскрыла учебник, а Скорпиус сидел прямо, поправляя мантию.

И тут Зедиус заметил то, на что не сразу обратил внимание. На столе профессора, прямо в центре, возвышалась стопка книг. А на самой верхней из них, поджав лапы и обвив себя хвостом, сидела кошка. Полосатая, с тёмными отметинами вокруг глаз, которые придавали ей сходство с очками. Она сидела абсолютно неподвижно, словно статуэтка, и её глаза — янтарные, внимательные — медленно обводили входящих учеников.

— Смотри-ка, — прошептал Дункан, наклоняясь к Зедиусу. — Кошка. Интересно, чья?

Зедиус не ответил. Он смотрел на кошку, и что-то в её позе, в выражении морды, в том, как она сидела — совершенно прямо, с достоинством, — казалось ему смутно знакомой, словно он где то видел эту кошку.

Неожиданно прозвенел колокол. Последние ученики торопливо заняли свои места, и в классе воцарилась тишина. Кошка на столе даже не пошевелилась.

А затем — в полной тишине — она спрыгнула со стопки книг. И в тот же миг, прямо в воздухе, начала меняться. Её тело вытянулось, шерсть исчезла, а полосатая шкура превратилась в чёрную мантию. Ещё мгновение — и перед классом стояла профессор Макгонагалл. Высокая, строгая, с гладко зачёсанными седеющими волосами и квадратными очками на носу. Она обвела притихших учеников взглядом, и её лицо выражало то особое, спокойное удовлетворение, какое бывает у человека, который проделывал этот трюк бессчётное количество раз и до сих пор не устал.

По классу тут же пробежали шепот восторга и неверия.

Зедиус застыв от шока, даже моргнул несколько раз. Только что перед ним кошка превратилось в директора. Он не мог поверить, но так же хотел понять, как это она делает. Ведь это было так невероятно.

— Доброе утро ученики, — произнесла она, и её голос, сухой и точный, разнёсся по классу. — Кто забыл и не помнит, я ваш директор и профессор Макгонагалл, и я буду вести у вас Трансфигурацию. Трансфигурация — одна из самых сложных и опасных дисциплин, которые вы будете изучать в Хогвартсе. Любая ошибка в этом классе может привести к непредсказуемым последствиям. Поэтому я ожидаю от вас абсолютной дисциплины.

Она сделала короткую паузу, и её взгляд скользнул по лицам учеников, на мгновение, задержавшись на Зедиусе.

— Некоторые из вас, — продолжила она, — уже знакомы с силой магии не понаслышке. — Зедиус вздрогнул, но промолчал. — Но здесь вы будете учиться контролировать эту силу. Превращать одно в другое. Менять суть вещей.

Она взмахнула палочкой, и кусок мела, лежавший на доске, сам собой начал писать:

Правила класса Трансфигурации.

1. Никаких экспериментов без моего прямого разрешения.

2. Палочку доставать только по команде.

3. Никакой еды, питья и разговоров во время практики.

— Это понятно? — спросила она, обводя класс взглядом.

— Да, профессор, — нестройным хором ответили ученики.

— Отлично. Запишите. — Она подождала, пока все заскрипят перьями, и продолжила: — А теперь — откройте «Руководство по трансфигурации для начинающих» на первой главе. Сегодня мы начнём с самого простого: превращение спички в иголку. Но сначала — теория.

Зедиус послушно открыл учебник на странице, которую успел изучить ещё дома, но краем глаза всё ещё следил за профессором. Кошка, превратившаяся в человека... Это была анимагия. Он только начал читать о таком в «Теории магии» — способность превращаться в животное, редкая и невероятно сложная. И профессор Макгонагалл владела ею. Он сглотнул и, взяв перо, принялся записывать.

Профессор тем временем прошлась вдоль доски и, взмахнув палочкой, явила классу первую схему.

— Трансфигурация, — начала она, — в отличие от простых заклинаний, требует не просто движения палочкой, а глубокого изменения физических законов внутри самого объекта. Это не фокус. Это наука. И, как у всякой науки, у неё есть свои строгие законы.

Она указала палочкой на доску, и мел начал выводить формулу:

t ∝ (a, v, w, c, Z)

— Успешность любого превращения, — продолжала Макгонагалл, — зависит от пяти взаимосвязанных факторов. Первый — масса объекта, или «a». Чем тяжелее предмет, тем больше магического давления требуется. Именно поэтому мы начинаем со спички, а не с дубового стола. Второй — агрессивность, или «v». Живые существа и магические создания обладают высокой сопротивляемостью к трансфигурации. К счастью для вас, сухая древесина спички имеет нулевой коэффициент сопротивления. Третий — мощность вашей палочки, или «w». Четвёртый — ваша концентрация, «c». Это, пожалуй, самая важная переменная для начинающих. И, наконец, пятый — скрытый внешний фактор, «Z». Астрономический час, влажность воздуха, даже ваше настроение могут повлиять на результат.

Зедиус быстро строчил в свитке. Рядом Альбус тоже записывал, но то и дело поглядывал на доску с выражением лёгкого испуга. Роза сидела с прямой спиной, и её перо летало с той же скоростью, что и у Зедиуса. Скорпиус же, напротив, делал короткие, точные пометки, словно конспектировал самую суть.

Макгонагалл продолжила:

— Однако знание формулы — лишь половина дела. Трансфигурация требует от вас одновременной работы трёх ментальных процессов. — Она начертила на доске три пункта. — Первое: деконструкция оригинала. Вы должны мысленно расщепить исходный предмет, осознать его природу. Спичка — это древесина: сухая, волокнистая, лёгкая, органическая. Второе: визуализация образа. Вы должны удержать в голове идеальный образ конечного предмета. Почувствуйте холод стали, плотность металла, остроту острия. Магия стремится к форме, которую вы ей задаёте. Если ваш мысленный образ будет размыт — результат окажется дефектным. И третье: волевое замещение. Наложение образа на оригинал под воздействием вашей магической энергии.

Она помолчала, обводя взглядом класс.

— Есть фундаментальный закон, который вы должны запомнить. Закон Гампа о трансформации стихий. Материю невозможно создать из ничего. Когда вы превращаете спичку в иголку, вы не материализуете новую иглу — вы перегруппировываете структуру уже существующей древесины. Если расчёты неверны, результат будет плачевным: игла может остаться деревянной внутри, покрывшись лишь видимостью стали, или же стать хрупкой и рассыпаться в щепки при первом прикосновении.

Профессор подошла к своему столу и взяла спичку.

— Именно поэтому на первом курсе мы изучаем простейший подвид трансфигурации — «неживое в неживое». И именно поэтому мы начинаем со спички. — Она подняла её, показывая классу. — Обратите внимание на её форму. Тонкая, удлинённая, цилиндрическая. Она идеально подходит для превращения в иголку, потому что форма исходного предмета должна напоминать форму конечного. Это правило геометрического подобия. Перестроить структуру в рамках похожей формы значительно проще, чем пытаться превратить плоский диск в тонкую иглу.

Она опустила спичку и снова взмахнула палочкой. На доске появилась новая надпись:

Структурумóто — заклинание, используемое для трансфигурации предметов, сходных по форме.

— Запишите, — велела она. — Но не вздумайте пробовать его без моего прямого разрешения. Движения палочки в трансфигурации кардинально отличаются от плавных жестов бытовых заклинаний. Здесь требуется абсолютная геометрия, жёсткость и резкость. Слишком мягкий или небрежный взмах рассеивает магическую энергию в воздухе, что приводит либо к воспламенению объекта, либо к его физическому отталкиванию.

Зедиус записывал, не поднимая головы. Его мысли неслись вперёд: формула, деконструкция, визуализация, геометрическое подобие... Всё это складывалось в стройную систему. И профессор Макгонагалл была, пожалуй, самым строгим и самым точным преподавателем, какого он только мог себе представить. Это ему нравилось.

А затем профессор перешла к делу. Пошла долгая лекция с объяснениями всех правил магии по трансфигурации с элементами исторической справки.

Но когда прошло пол урока посвященной развернутой теории, профессор Макгонагалл поправила очки и произнесла:

— Теперь — достаньте палочки. Будем пробовать. И помните: никаких резких движений без команды. Сначала — теория движения. Потом — практика.

«Наконец-то настало это время», — подумал про себя Зедиус, откладывая перо. Его пальцы сами собой потянулись к карману мантии, где лежала волшебная палочка — дуб, двенадцать дюймов, сердцевина из пера гиппогрифа. Он столько раз представлял этот момент: как будет держать её, как направит на предмет и произнесёт заклинание, чтобы заставить материю меняться. Он практиковался несколько дней подряд — в гостиной, в спальне, даже перед сном, — используя шариковую ручку вместо палочки, отрабатывая движения, описанные в учебнике. Он представлял результат: иголку, блестящую и острую, рождающуюся из простой деревянной спички.

Теперь палочка лежала в его ладони. Дубовое дерево приятно холодило пальцы, а от сердцевины, казалось, исходило едва уловимое тепло — словно гиппогриф внутри неё ждал, когда его разбудят.

Зедиус поднял глаза на профессора. Макгонагалл стояла перед классом с палочкой в руке и оглядывала учеников поверх своих квадратных очков.

— Прежде чем вы попытаетесь что-либо превратить, — произнесла она ледяным тоном, не терпящим возражений, — вы должны запомнить главное правило. Трансфигурация — это не просто взмах и слово. Это точная наука. Движение палочкой должно быть выверено до малейшего градуса. Слишком резкий взмах — и вы подожжёте парту. Слишком слабый — и спичка останется спичкой. Я не потерплю хаоса в этом классе. Поэтому сейчас вы будете отрабатывать движение. Только движение. Без слов. Тот, кто произнесёт заклинание без моего разрешения, будет строго наказан. Это ясно?

— Да, профессор, — хором ответили ученики.

— Отлично. Смотрите.

Она встала вполоборота, чтобы всем было видно, и подняла палочку на уровень плеча. Затем — резкое, точное, как удар хлыста, движение сверху вниз, с лёгким поворотом запястья в конце. Палочка рассекла воздух с едва слышным свистом.

— Запомните эту траекторию, — сказала Макгонагалл. — Никаких плавных закруглений. Никаких волнообразных движений. Это не Заклинания. Это Трансфигурация. А теперь — ваша очередь. Палочки наизготовку. Движение — по моей команде. Три... два... один. Начали.

Зедиус выпрямился. Он знал это движение. Он повторял его с ручкой десятки раз — в воздухе, перед зеркалом, мысленно. Теперь в его руке была настоящая палочка. Он поднял её, чувствуя, как она удобно легла в ладонь, и, дождавшись команды, резко взмахнул сверху вниз, чуть довернув кисть в конце. Палочка послушно рассекла воздух, и он почти ощутил, как магия — пока лишь искра — скользнула вдоль древка.

Профессор Макгонагалл медленно прошлась между рядами, поправляя то одному, то другому ученику положение руки или угол наклона. Остановившись рядом с партой Зедиуса, она задержалась на мгновение. Её острый взгляд скользнул по его руке, по тому, как он держал палочку, как выполнил движение.

— Неплохо для начала, мистер Фелдблом, — произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее одобрение. — Вы тренировались.

— Да, профессор, — ответил Зедиус, не опуская палочки.

— Продолжайте. Ещё двадцать раз. Затем — попробуем со словами.

Зедиус вместе со всеми принялся практиковать движения — ровно так, как велела профессор. Двадцать раз.

Его рука взлетала и опускалась снова и снова: резкий, точный взмах сверху вниз, с лёгким поворотом запястья в конце. Палочка рассекала воздух с тихим, едва слышным свистом, и с каждым разом движение становилось всё более отточенным, всё более естественным. Он чувствовал, как палочка — его палочка, дуб и перо гиппогрифа — становится продолжением его собственной руки. Словно она всегда там была.

Вокруг стоял тихий, сосредоточенный гул: ученики, высунув языки от усердия или нахмурив брови, повторяли траекторию. Дункан, сидевший через проход, взмахивал с таким энтузиазмом, что едва не задел локтем Лиама, и тот тихо, но настойчиво попросил его быть осторожнее. Макс выполнял движение с ленивой, почти скучающей точностью — у него получалось на удивление хорошо, хотя он и не подавал виду. Оливер, напротив, был предельно собран и каждый раз мысленно отсчитывал взмахи, словно отмерял ингредиенты для зелья.

Альбус, сидевший через проход, старательно выписывал палочкой в воздухе те самые резкие линии, но его движения пока что были чуть скованными, неуверенными. Роза, напротив, работала с той же чёткостью, что и всегда, — её запястье двигалось как хорошо смазанный механизм. Скорпиус держал палочку легко, почти небрежно, но каждый его взмах был безупречен — словно он репетировал это годами.

Профессор Макгонагалл медленно прохаживалась между рядами, поправляя то одного, то другого ученика. Она остановилась рядом с Альбусом, поправила ему угол наклона, затем шагнула к Дункану и строго заметила, что он слишком сильно сжимает рукоять. Подойдя к Зедиусу, она задержалась на мгновение, наблюдая за его движением, и ничего не сказала — лишь едва заметно кивнула, прежде чем двинуться дальше.

Наконец, когда двадцатый взмах был выполнен, Макгонагалл вернулась к доске и подняла руку, призывая к тишине.

— Достаточно, — произнесла она. — Теперь, когда ваши руки запомнили движение, мы перейдём ко второму этапу. Вы будете произносить заклинание — но только после моей команды. И помните: никакой самодеятельности. Тот, кто попытается колдовать без разрешения, покинет этот класс и отправится прямиком в мой кабинет директора.

В классе воцарилась абсолютная тишина. Зедиус чуть крепче сжал палочку. Он был готов.

Профессор Макгонагалл взмахнула палочкой, и перед каждым учеником на парту легло по маленькой деревянной спичке — самой обыкновенной, с красновато-коричневой головкой и бледным, чуть шероховатым стержнем.

— Сейчас вы попытаетесь превратить эту спичку в иголку, — объявила она. — Заклинание — Структурумóто. Ударение на предпоследний слог. Запомните: ваша палочка должна двигаться точно по той траектории, которую вы отрабатывали. Никаких отклонений. И, ради Мерлина, никакого творчества. Вы — не художники. Вы — ученики. А теперь — по моей команде. Три... два... один. Начали.

Класс взорвался нестройным хором голосов. «Структурумóто! Структурмотó! Структурáмто!» — звучало со всех сторон. Кто-то произносил заклинание шёпотом, кто-то — с отчаянной громкостью, словно это могло помочь. Палочки взлетали и опускались, рассекая воздух с резкими, нетерпеливыми движениями. У одного гриффиндорца спичка почернела и задымилась; у другого — осталась совершенно неизменной, словно заклинание её даже не коснулось. Кто-то из когтевранцев случайно столкнул спичку с парты, и она покатилась по полу, подпрыгивая на каменных плитах. Профессор Макгонагалл остановила его строгим взглядом и жестом велела поднять.

Зедиус не смотрел по сторонам. Он положил спичку перед собой и на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями. Деконструкция. Спичка — это древесина. Сухая, волокнистая, лёгкая, органическая. Он представил, как её структура распадается на мельчайшие частицы, готовые перестроиться. Визуализация матрицы. Игла — стальная, твёрдая, острая. Холод металла. Блеск острия. Крошечное ушко, сквозь которое можно продеть нитку. Волевое замещение. Наложить образ на оригинал.

Он открыл глаза, поднял палочку ровно на уровень плеча — и резко, точно, как учила профессор, взмахнул сверху вниз, одновременно произнеся:

— Структурумóто!

С кончика палочки сорвалась короткая серебристая вспышка и ударила в спичку. На мгновение та задрожала, словно живая, — и начала меняться. Древесина потемнела, приобретая металлический отлив; головка исчезла, а стержень стал немного тоньше, острее, и на одном его конце появилось крошечное, едва заметное отверстие. Ещё секунда — и на парте перед Зедиусом лежал предмет очень похожий на иголку. Грубую словно ее делал умелый кузнец, но все же иглу. Её поверхность была шероховатой, а ушко слегка неровным, — но это была почти настоящая, почти металлическая, острая толстоватая игла.

Профессор Макгонагалл, которая как раз проходила мимо, остановилась. Она наклонилась, подняла иглу и внимательно осмотрела её, поворачивая в пальцах. Класс затих, ожидая её вердикта.

— Весьма удовлетворительно, мистер Фелдблом, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая, почти неуловимая нотка одобрения. — Ушко немного смещено, а структура металла неоднородна, в вашей игле все еще присутствует внутри спичка. Но для первой попытки — весьма неплохо. Пять баллов Когтеврану.

Зедиус выдохнул — он и сам не заметил, как задержал дыхание. Затем, чуть поколебавшись, спросил:

— Профессор, я могу попробовать ещё раз? Ушко вышло неровным.

Макгонагалл вскинула бровь, и на мгновение ему показалось, что она сейчас скажет «нет». Но вместо этого она коротко кивнула и, вернув ему иглу, произнесла:

— Попробуйте. Но помните: не спешите. Трансфигурация не терпит суеты.

Зедиус положил свою спичку перед собой — и, глубоко вздохнув, начал заново. На этот раз он не торопился, отбросив свое нетерпение что все же просочилось него ранее. Он снова представил иглу во всех деталях: ровную, блестящую, с безупречным ушком. А потом постарался удерживать этот четкий образ в голове. И когда он снова взмахнул палочкой, серебристая вспышка была ярче, а спичка превратилась в иглу почти мгновенно. Эта игла была лучше — гладкая, острая, с ровным, аккуратным ушком тоньше.

Макгонагалл, которая всё это время стояла рядом, чуть заметно улыбнулась — уголками губ, почти незаметно, — и произнесла:

— Вот теперь — хорошо, мистер Фелдблом. Очень хорошо. Продолжайте в том же духе.

Зедиус кивнул ответ, сосредоточив свой разум снова. Теперь, после двух довольно успешных попыток, движения были увереннее, а мысли — чётче. Зедиус снова выждал момент, создавая образ в голове иглы, какую хотел получить. Он больше не сомневался: он знал, что получится.

Он поднял палочку ровно на уровень плеча, чувствуя, как она привычно легла в ладонь. Деконструкция: дерево, сухое, волокнистое. Визуализация: сталь, гладкая, блестящая, прохладная на ощупь. И ушко — на этот раз идеально ровное, словно пробитое тончайшей иглой мастера. Волевое замещение: наложить образ на оригинал, перестроить саму суть материи.

— Структурумóто! — произнёс он, и палочка рассекла воздух резким, выверенным движением.

Серебристая ударила в несовершенную спичку, и на этот раз “игла” даже не дрожала — она просто перестала быть сама собой. Одно мгновение — и на парте перед Зедиусом лежала игла. Безупречная и настоящая. Острая, блестящая, с идеально ровным ушком, в которое при желании можно было бы продеть нитку.

Профессор Макгонагалл, проходившая мимо, задержалась. Она взяла иглу, внимательно осмотрела её — повернула в пальцах, поднесла к свету, проверила ушко, — и на её губах промелькнула та самая, редкая, едва заметная улыбка, которую немногие ученики удостаивались видеть.

— Превосходно, мистер Фелдблом, — произнесла она. — Вижу, вы не теряли времени даром. Ещё пять баллов Когтеврану за упорство.

Зедиус выдохнул и опустил палочку. Впервые за всё утро он позволил себе расслабиться. Игла перед ним была доказательством: он мог. Он действительно мог творить магию.

— Спасибо, профессор, — ответил он и, чуть помедлив, добавил: — Можно я сохраню её? На память.

Макгонагалл приподняла бровь, но в её глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Разумеется. Только не уколитесь. И помните: первая удачная трансфигурация — это лишь начало. Впереди ещё много работы, так что не расслабляйтесь на достигнутом.

Зедиус кивнул и бережно принимая иглу из рук профессора Макгонагалл. Краем глаза он заметил, что Альбус, сидевший через проход, наконец-то добился своего: на его парте лежала игла — не такая ровная, как у Зедиуса в первый раз, но вполне узнаваемая. Роза, напротив, справлялась куда лучше из всех его знакомых и её результат становился с каждым разом лучше, а Скорпиус, закончив с третьей попыткой, аккуратно отложил палочку и, сделав паузу что-то записывал в свиток.

— Отлично, — произнесла Макгонагалл, возвращаясь к доске. — Те, кто все де справился, могут помочь соседям, у которых пока не получилось. Но помните: никаких заклинаний без моего разрешения. Повторите теорию, показывайте движение, дайте совет, но не колдуйте за других. Это ясно?

— Да, профессор, — хором ответили ученики.

Зедиус повернулся к Дункану, который всё ещё отчаянно сражался со своей спичкой. Тот вспотел, нахмурился, но спичка упрямо оставалась спичкой.

— Давай попробуем ещё раз, — тихо сказал Зедиус. — Смотри: запястье должно быть жёстче, а движение — резче. И не торопись с заклинанием. Сначала представь иголку. Закрой глаза и представь её в деталях, словно держишь ее в руке.

Урок продолжался. Профессор Макгонагалл ещё несколько раз обошла класс, поправляя неумелые взмахи и тихо, но внушительно отчитывая тех, кто пытался колдовать без разрешения. К концу занятия большинство учеников смогли добиться хотя бы частичного результата: у кого-то спичка приобрела металлический отлив, у кого-то — заострилась с одного конца, а один гриффиндорец, к своему ужасу, обнаружил, что его спичка превратилась в нечто среднее между иголкой и зубочисткой. Профессор Макгонагалл сухо заметила, что это «по крайней мере, прогресс», и посоветовала ему больше практиковаться в визуализации.

Наконец, когда до конца урока оставалось пять минут, профессор подняла руку, призывая класс к тишине.

— Достаточно, — произнесла она. — На сегодня ваша практика окончена. Запишите домашнее задание.

Ученики торопливо схватились за перья.

— К следующему уроку вы должны прочесть вторую главу «Руководства по трансфигурации для начинающих» и написать краткий конспект — не более фута пергамента. В нём вы изложите основные принципы формулы трансфигурации, которые мы сегодня разбирали. Особое внимание уделите переменным «c» и «Z». Кроме того, — она обвела класс строгим взглядом, — вы должны будете практиковаться в движении палочкой. Только движение, без заклинания. Но я не запрещаю вам также тренироваться с самим заклинанием. Просто не превращайте вся подряд в иголки... К следующему понедельнику я ожидаю, что ваши руки будут двигаться автоматически. Вопросы?

Вопросов не последовало.

— Отлично. Урок окончен. Можете идти.

Ученики стали собирать вещи. Зедиус аккуратно убрал иголку, приколов её к листу его блокнота, а пузырёк с чернилами и перо спрятал в сумку. Рядом Дункан с восторгом разглядывал свою спичку, которая наконец-то соизволила превратиться во что-то отдалённо напоминающее иглу.

— Ты видел?! — воскликнул он, подбегая к Зедиусу. — Я сделал это!

— Видел, я был рядом, — спокойно ответил тот. — Молодец. Только в следующий раз старайся не дёргать запястьем в конце.

— Ага, понял! — Дункан, казалось, совсем не обиделся.

— А у меня не вышло сделать как у тебя Зедиус, — произнесла Роза, надувшись от того, что к концу урока ее спичка так и не смогла достичь стадии идеальной иглы. Она была немного не ровной слегка толще с неровным ушком. Но, тем не менее, Роза заслуженно получила свои пять баллов на счет Гриффиндора, за вторую работу в классе. Первой была игла Зедиуса.

— Мне просто повезло, твоя работа тоже отличная, уверен еще немного у тебя вышло ничуть не хуже моей, — ответил Зедиус, решив подбодрить Розу.

— А у нас со Скорпиусом и того не вышло. У меня деревянная игла получилась и только металлическое ушко, — сказал Альбус, демонстрируя свое творение.

— Нам просто нужно больше практики и стараний, — ответил своему другу Скорпиус стоя рядом с ним. Его игла наполовину стала металлической, но кончик был туповат, а в ушке не было дырочки для нитки.

— Слушай, а куда теперь? Вторым уроком у нас вроде бы Заклинания? — спросил Дункан погладив свой подбородок

— Заклинания, — подтвердил Лиам, сверившись со своим блокнотом. — Кабинет 2E, третий этаж, левое крыло. Профессор Флитвик.

— Отлично! — Дункан хлопнул в ладоши. — Идём, а то опоздаем. И, кстати, ты, — он повернулся к Максу, — ты как вообще умудрился превратить спичку в какую-то серебристую крошку?

— Я не превращал, — лениво отозвался Макс, закидывая сумку на плечо. — Это, кажется, получилось само. Но профессор сказала, что это любопытный побочный эффект. Так что я считаю это успехом.

— Успехом?! Она же чуть не загорелась!

— Но не загорелась же. А это уже неплохо.

После этого Зедиус, уже собравший вещи и закинувший сумку на плечо, направился к столу профессора. Макгонагалл как раз поправляла стопку пергаментов, готовясь покинуть кабинет, когда он подошёл. Несколько учеников, среди которых были Альбус, Скорпиус, Макс и остальные ещё не успевших выйти, обернулись, услышав его вопрос.

— Простите, профессор, — произнёс Зедиус, чуть склонив голову. — У меня вопрос по трансфигурации. Вы до начала урока были в образе кошки, а потом стали собой. Мне интересно, как это происходит: ведь масса человека и кошки разная. Куда девается лишняя масса, когда вы превращаетесь в животное? И откуда она берётся, когда вы возвращаетесь в человеческий облик?

Макгонагалл замерла. Медленно, очень медленно она повернулась к Зедиусу и посмотрела на него поверх очков тем самым взглядом, который заставлял трепетать даже семикурсников. Но Зедиус не отвёл глаз. В классе воцарилась напряжённая тишина — несколько учеников, задержавшихся у выхода, замерли в ожидании.

А затем профессор Макгонагалл улыбнулась. Искренне, почти тепло.

— Мистер Фелдблом, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которую можно было бы назвать уважением. — Это вопрос, который большинство учеников не задают до пятого курса. Вы задали его на первом уроке. Что ж...

Она опустила пергаменты и сложила руки перед собой.

— Ответ кроется в одной из глубочайших концепций трансфигурации. Вы, вероятно, знакомы с Законом Гампа? Если да, то вам должно быть известно его главное правило: материю невозможно создать из ничего. И здесь мы подходим к тому, что я называю «небытие, то есть всё». — Она помолчала, давая ему время осмыслить. — Когда я превращаюсь в кошку, лишняя масса моего тела не исчезает в пустоту как можно было бы подумать. Она переходит в состояние небытия — особое состояние магической энергии. Небытие — это не пустота. Это всё. Любая материя в нашем мире — лишь временная форма, которую принимает разлитая в пространстве магия. Когда анимаг меняет облик, его масса переходит из одной формы магии в другую. А когда он возвращается обратно, происходит обратный процесс: волшебник собирает эту энергию обратно в физическую форму. Именно поэтому Закон Гампа не нарушается: материя не создаётся из ничего и не уничтожается бесследно. Она переходит из одного состояния в другое.

Она сделала короткую паузу, обвела взглядом притихших учеников, а затем снова посмотрела на Зедиуса.

— Это одна из самых сложных концепций трансфигурации. Высшая трансфигурация, если хотите. Вы спросили об этом на первом курсе. Знаете, что это значит, мистер Фелдблом?

Зедиус покачал головой.

— Это значит, что у вас есть все задатки, чтобы стать выдающимся магом. Если, конечно, вы не потеряете это любопытство и упорство. — Она кивнула ему и добавила: — Десять баллов Когтеврану. За вопрос по теме и внимание к деталям.

Зедиус стоял молча, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он ожидал чего угодно — строгого ответа, короткого объяснения, возможно, даже замечания, — но не этого. Не десяти баллов. Он склонил голову в знак благодарности.

— Спасибо, профессор.

— Не за что, мистер Фелдблом. А теперь — на следующий урок. Заклинания, кажется? Профессор Флитвик не любит опозданий.

Зедиус кивнул и вышел из класса вслед за остальными. Мысли его всё ещё кружились вокруг слов Макгонагалл: «Небытие — это не пустота. Это всё». Он уже предвкушал, как запишет это в блокнот.

Выйдя из класса Трансфигурации, Зедиус тут же встретился с остальными. Альбус, Роза и Скорпиус ждали его у двери вместе с Дунканом, Лиамом, Максом и Оливером. Все выглядели взбудораженными после первого в жизни урока магии, и даже обычно сдержанный Лиам что-то оживлённо обсуждал с Оливером, сравнивая свои иглы.

— Десять баллов за вопрос! — воскликнул Дункан, едва завидев Зедиуса. — Ты с ума сошёл, спрашивать такое у Макгонагалл? Она же могла тебя испепелить!

— Но это было важно, — спокойно ответил Зедиус и, бросив взгляд на отцовские часы, отметил, что до начала следующего урока оставалось чуть меньше десяти минут. Он прислонился к стене галереи, достал из кармана мантии свой неизменный блокнот и шариковую ручку.

— Что ты делаешь? — с любопытством спросил Альбус, заглядывая через плечо.

— Записываю. Пока не забыл.

И Зедиус быстро, но аккуратно застрочил в блокноте:

«Небытие — это не пустота. Это всё. (Макгонагалл).

При анимагии масса не исчезает — переходит из одной формы магии в другую.

Закон Гампа: материю нельзя создать из ничего. Но её можно перевести в небытие.

Высшая трансфигурация. Подумать над этим позже».

Он поставил точку и убрал блокнот обратно в карман.

— Ты серьёзно всё это записываешь? — изумился Дункан. — После первого урока?

— А когда ещё? — пожал плечами Зедиус. — Потом можно забыть.

— Когтевранец, — с лёгкой улыбкой произнёс Скорпиус, и Роза, услышав это, коротко хмыкнула — на сей раз не враждебно, а, скорее, одобрительно. В тоже время она убирала свое перо обратно в сумку.

— Ладно, идёмте, — заторопился Дункан. — У нас Заклинания, третий этаж, профессор Флитвик. Не хочу опоздать на первый же урок.

— Тем более что Флитвик, говорят, обожает практику, — добавил Макс, зевая. — Может, наконец-то что-нибудь взорвём.

— На Заклинаниях не взрывают, как правило, — тихо поправил Лиам. — Это тебе не Зельеварение.

— Жаль, — вздохнул Макс.

Вся компания двинулась к Парадной лестнице. Подъём на третий этаж прошёл без приключений — лестницы сегодня были на удивление сговорчивы, а Пивз, по-видимому, развлекался где-то в другом крыле замка. В левом коридоре, у двери уже собирались ученики. Когтевранцы и гриффиндорцы вперемешку — точь-в-точь как на Трансфигурации.

Зедиус вошёл в кабинет и огляделся. Класс Заклинаний был светлым и просторным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Парты стояли ровными рядами, а у доски, на высокой подставке, громоздилась стопка книг, за которой виднелось маленькое кресло. Профессора пока не было.

Зедиус выбрал место во втором ряду, поближе к центру. Альбус сел через проход, рядом с Розой и Скорпиусом, а Дункан, Лиам, Макс и Оливер расселись позади. Едва ученики заняли свои места и разложили свои вещи, как из-за книжной баррикады, ловко спрыгнув на пол, появился крошечный человечек в остроконечной шляпе. Колок прозвеневший где то в Хогвартсе ознаменовал о начале второго урока.

Профессор Флитвик просиял и хлопнул в ладоши.

— Доброе утро, доброе утро! Добро пожаловать на Заклинания! — пропищал он. — Я профессор Флитвик, и я очень, очень рад вас видеть! Заклинания — это, пожалуй, самый прекрасный, самый изящный и самый полезный предмет из всех, что вы будете изучать! И сегодня мы начнём с одного из самых важных заклинаний — Вингардиум Левиоса!

Зедиус вытащил палочку и приготовился слушать. Заклинания обещали быть не менее интересными, чем Трансфигурация. И он не собирался упускать ни единого слова.

Профессор Флитвик просиял, взмахнув короткими ручками, и подскочил на стопке книг так, чтобы видеть весь класс.

— Итак! — пропищал он, сияя от восторга. — Вингардиум Левиоса! Одно из древнейших и, безусловно, одно из самых элегантных заклинаний, которые вы когда-либо выучите! Оно было изобретено в 1544 году волшебником по имени Джарлет Хобарт. Бедняга мечтал летать, как птица, но, увы, заклинание, которое он создал, поднимало не людей, а предметы! Он демонстрировал его на крыше церкви, зависнув в воздухе благодаря собственной одежде, но, когда попытался сдвинуться с места, рухнул вниз, сломав шестнадцать костей. А его плащ так и остался парить! — Флитвик тихонько рассмеялся. — С тех пор мы знаем: заклинание не работает на живых существах! Оно может поднять разве что лягушку, но Министерство магии крайне не рекомендует этого делать — это вводит их в глубокое ментальное замешательство.

Он помолчал, обводя класс сияющими глазами, и продолжил:

— Однако, в отличие от простого «Левиосо», которое лишь поднимает предмет вверх, «Вингардиум Левиоса» даёт вам полный контроль! Вы можете двигать предмет в любом направлении — влево, вправо, вверх, вниз, по кругу! — Он взмахнул палочкой, и мелок, лежавший на его столе, взмыл в воздух и начал выписывать замысловатые фигуры, жужжа, как шмель. — Но чтобы добиться этого, нужно запомнить три вещи. Первое: движение! — Он поднял палочку. — Плавный взмах слева направо, а затем — резкий, короткий щелчок вперёд! — Палочка рассекла воздух с тихим свистом. — Второе: произношение! Не «ВингардиУМ ЛевиосА», а «Вингардиум ЛевиОса»! — Он сделал паузу, и его лицо вдруг стало серьёзным. — И, прошу вас, ради Мерлина, не произносите «Левиофа»! Один несчастный волшебник по имени Баруффио оговорился именно так — и обнаружил у себя на груди взбесившегося буйвола!

Класс нервно захихикал. Дункан, сидевший рядом с Зедиусом, побелел.

— Я не хочу буйвола, — прошептал он.

— Тогда произносите правильно! — жизнерадостно отозвался Флитвик. — И третье: концентрация! Представьте, как магия обтекает предмет, как она поднимает его, преодолевая тяжесть. А теперь — доставайте палочки! Перья — перед вами. И помните: взмах... и щелчок!

Зедиус вытащил палочку и положил перед собой перо. Он уже знал, что у него получится: он отрабатывал это движение множество раз, пусть и ручкой. Он поднял палочку, сосредоточился и плавно, но твёрдо взмахнул ею слева направо, а затем — резкий щелчок вперёд.

— Вингардиум ЛевиОса!

Перо дрогнуло и медленно, чуть покачиваясь, поплыло вверх. Оно зависло на уровне его глаз — ровно, послушно, словно только того и ждало. Зедиус чуть повёл палочкой вправо, и перо послушно двинулось за ней. Влево — и оно поплыло обратно. Он улыбнулся — едва заметно, но искренне.

— Браво! — воскликнул Флитвик, всплеснув руками. — Браво, мистер... э-э...

— Фелдблом, профессор. Зедиус Фелдблом.

— Мистер Фелдблом! Великолепно! Идеальное движение, идеальное произношение! Десять баллов Когтеврану! — Флитвик просиял и, обернувшись к классу, добавил: — Вот так это делается! Продолжайте!

Рядом с Зедиусом Альбус, нахмурившись, пытался заставить своё перо подняться. Он дважды повторял заклинание, но перо лишь слабо дрожало. На третий раз он, вспомнив совет Зедиуса, закрыл на мгновение глаза, представил себе движение — и перо неожиданно резво взмыло вверх, едва не стукнувшись о люстру.

— Осторожнее, мистер Поттер! — пискнул Флитвик. — Но результат отличный! Пять баллов Гриффиндору!

Роза, сидевшая рядом, справилась одной из первых — её перо поднялось почти сразу, ровно и послушно. Скорпиус, напротив, не торопился: он несколько раз повторил движение вхолостую, без заклинания, словно приноравливаясь к палочке, и лишь затем чётко произнёс заклинание. Его перо поднялось плавно, без рывков, и зависло ровно на уровне плеча.

— Отлично, мистер Малфой! — кивнул Флитвик. — Пять баллов Гриффиндору!

Дункан, сидевший рядом с Зедиусом, издал сдавленный вопль: его перо, вместо того чтобы подняться, закружилось на месте, словно подхваченное миниатюрным вихрем, и шлёпнулось на парту. Макс лениво взмахнул палочкой, пробормотал заклинание — и его перо неожиданно поднялось вверх ногами, но поднялось.

— Любопытно! — заметил Флитвик. — Очень любопытно! Но старайтесь концентрироваться на направлении, мистер О'Флаэрти.

Зедиус, размышлявший до этого над движением палочки, поднял руку. Профессор тотчас заметил его и, просияв, указал на него коротким пальцем.

— Да, мистер Фелдблом? У вас вопрос?

— Да, профессор, — произнёс Зедиус, опуская руку. — Вы говорили о создателе чар, что его плащ остался в небе, а сам он упал. Но что, если плащ будет надёжно закреплён на маге, а сам маг будет перемещать плащ заклинанием Вингардиум Левиоса, а не себя? Сможет ли он тогда... ну, летать?

Класс затих. Несколько учеников удивлённо обернулись на Зедиуса. Дункан, сидевший рядом, вытаращил глаза, а Макс, напротив, лениво хмыкнул — кажется, он и сам думал о чём-то подобном. Альбус через проход подался вперёд, явно заинтересованный ответом.

Флитвик замер на месте, его пытливые круглые глаза за стёклами очков блеснули, а короткие пальцы ухватились за край мантии. Он не стал смеяться. Вместо этого он с искренним академическим интересом посмотрел на Зедиуса.

— О, мистер Фелдблом! Это восхитительный, просто потрясающий полёт теоретической мысли! — пропищал профессор, взбираясь обратно на свою стопку книг, чтобы его было лучше видно всему классу. — Вы ищете лазейку в законах левитации, и ваш ход мыслей, с точки зрения чистой механики неодушевлённых предметов, безупречен. Да-да, дубина тролля весит не меньше взрослого мага, и чары способны поднять такую массу! Но...

Флитвик поднял указательный палец, призывая класс к абсолютной тишине.

— Но вы забываете о фундаментальном законе Адальберта Ваффлинга. Как только вы надёжно закрепите плащ на своём теле, вы совершите критическую ошибку — вы попытаетесь объединить пассивную материю и живую плоть в один магический контур.

Профессор сделал шаг по стопке книг, активно жестикулируя:

— Магия чар Вингардиум Левиоса линейна и проста. Она рассчитана на пассивные объекты. Но человеческое тело, мистер Фелдблом, обладает собственной мощнейшей магической аурой и сопротивлением. Ткань плаща, прижатая к вашему телу, мгновенно переймёт это живое сопротивление. Чары первого курса просто «задохнутся», столкнувшись с биологическим барьером. Они не смогут поднять плащ, потому что он перестал быть для магии просто «куском ткани».

Флитвик мягко и понимающе улыбнулся Зедиусу:

— Но даже если бы ваш плащ был зачарован бесконечно плотным и изолирующим слоем, способным скрыть вашу ауру... Подумайте о расходе сил. Когда мистер Уизли поднял дубину, это был секундный, пиковый импульс. Магия толкнула вес и тут же рассеялась, вернув управление гравитации. Чтобы лететь на плаще, вам придётся удерживать этот чудовищный для бытовых чар вес каждую секунду. Ваша внутренняя магическая энергия иссякнет быстрее, чем вы успеете подняться к потолку этого кабинета. Вы просто упадёте от мгновенного магического истощения. Именно поэтому для полётов мы используем артефакты — метлы, где чары удержания веса завязаны на внутреннее ядро дерева, а не на живые силы летящего.

Флитвик одобрительно кивнул:

— Но за прекрасную попытку оспорить основы магии — пять очков Когтеврану, мистер Фелдблом!

Зедиус кивнул, принимая ответ, но тут же задал второй вопрос — похоже, любопытство разгорелось в нём с новой силой.

Зедиус кивнул, принимая ответ, но тут же задал второй вопрос — похоже, любопытство разгорелось в нём с новой силой.

— Значит, если в одежде будет слой чего-то, что не пропускает магическую энергию, но при этом крепко и надёжно сшит с первым слоем, то кратковременно можно будет использовать чары? К примеру, для прыжка или при падении остановить себя?

Флитвик, уже успевший было спрыгнуть со своей книжной баррикады, замер на полпути и медленно, словно переваривая услышанное, повернулся обратно. Его глаза, увеличенные стёклами очков, блеснули, и он снова взобрался на стопку книг — теперь уже с таким видом, словно готовился к серьёзному разговору.

— Мистер Фелдблом, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени насмешки, — вы только что задали вопрос, который обычно обсуждается на четвёртом курсе, да и то — в продвинутых группах. Вы предлагаете создать своего рода «магический изолятор» между телом и тканью, чтобы обмануть закон Ваффлинга?

Он замолчал на мгновение, и весь класс затаил дыхание.

— Что ж... — Флитвик поправил очки. — Теоретически, если бы вы сумели найти материал, абсолютно непроницаемый для магической энергии — а это, замечу, задача не из лёгких, потому что даже драконья кожа, которую используют для защитных перчаток, всё равно пропускает часть магии, — и если бы вы сумели полностью изолировать им своё тело, так чтобы ни одна частица вашей ауры не касалась внешней ткани, то... да, на долю секунды вы могли бы заставить плащ дёрнуться. Не полететь, нет. Рывок. Короткий, резкий импульс — как прыжок в сторону или замедление падения.

Он наставил палец на Зедиуса и продолжил уже строже:

— Но учтите вот что. Во-первых, такой изолирующий слой должен был бы быть абсолютно герметичным в магическом смысле. Малейшая прореха — и чары рассеются, даже не активировавшись. Во-вторых, сила рывка будет прямо пропорциональна затраченной энергии. Чтобы поднять человека хотя бы на фут, вам потребуется столько магии, что вы истощитесь за секунду, и рывок выйдет слабым и бесполезным — если вообще выйдет. А в-третьих...

Флитвик чуть смягчился и улыбнулся.

— Даже если вы решите все эти проблемы — создадите идеальный изолятор, накопите невероятный резерв магии, — то всё, что вы получите, — это рывок. Очень резкий, очень короткий. Вы не сможете управлять им плавно, не сможете парить, не сможете маневрировать. Это будет похоже на удар тараном — в одну сторону. Именно поэтому мы, волшебники, используем мётлы: их чары вплетены в саму древесину и работают не с живым телом, а с деревом, которое само по себе является проводником. Вот почему полёты на мётлах безопасны и управляемы. А идея с плащом... — Он развёл руками. — Это, простите, всё равно, что пытаться управлять фейерверком, сидя на нём верхом.

По классу пронёсся смешок. Дункан, сидевший рядом с Зедиусом, тихо прыснул и прошептал:

— А жаль. Было бы круто — летать на плаще.

Флитвик услышал его и погрозил пальцем.

— Не круто, мистер Криви, а весьма болезненно! Но, — он снова посмотрел на Зедиуса и просиял, — за блестящий теоретический вопрос — ещё пять баллов Когтеврану!

После чего раздался звон колокола, ознаменовав конец второго урока.

Профессор Флитвик встрепенулся и произнёс:

— Превосходно! Вы все отлично поработали. Домашнее задание: прочитать главу о левитационных чарах в «Стандартной книге заклинаний» и написать краткий конспект — не более полутора футов пергамента. И, пожалуйста, практикуйтесь в движении! Взмах и щелчок! Ваши запястья должны запомнить его до автоматизма. — А теперь — можете идти! Следующий урок через пятнадцать минут!

Ученики стали собирать вещи. Зедиус аккуратно убрал перо и палочку, задумавшись над словами профессора. Идея с изолирующим слоем казалась ему работоспособной — по крайней мере, в теории, — но, по-видимому, её осуществление было крайне тяжёлым.

— О нет, История магии с профессором Бинсом, — застонал, выходя в коридор, Дункан, и его лицо приняло страдальческое выражение. — Я слышал, он говорит так монотонно, что даже портреты засыпают!

— Портреты и так спят, — резонно заметил Лиам, поправляя сумку. — Но я тоже слышал, что его уроки — это испытание. Говорят, нужно постоянно что-то записывать, чтобы не уснуть.

— Записывать? — ужаснулся Дункан. — Это же ещё хуже! Я думал, мы будем просто слушать!

— Мы будем слушать и записывать, если придется, — спокойно произнёс Зедиус, шагая к лестнице. — Это же история. Там много дат и имён. Если не записывать, можно всё перепутать и забыть.

Дункан издал ещё один стон, но спорить не стал. Вся компания — когтевранцы и гриффиндорцы вперемешку — двинулась к лестнице и поднялась на второй этаж.

— Говорят, Бинс даже не замечает, когда ученики засыпают, — мрачно сообщил Макс, поправляя сумку. — В прошлом году один пятикурсник проспал всю лекцию, а потом сдал экзамен на «Превосходно», потому что читал учебник.

— Вот видишь! — оживился Дункан. — Значит, можно не слушать!

— Можно, — тихо отозвался Лиам. — Но тогда ты не узнаешь ничего, чего нет в учебнике. А профессор Бинс иногда рассказывает такое, чего нет ни в одной книге.

— Ты-то откуда знаешь? — подозрительно спросил Дункан.

— Я спрашивал у старшекурсников.

— Когтевранцы, — с улыбкой произнёс Скорпиус, и Роза, услышав это, коротко хмыкнула — но на сей раз не враждебно, а, скорее, одобрительно.

Коридор второго этажа был тихим и пыльным. Вдоль стен висели потемневшие от времени портреты: какие-то древние волшебники в мантиях с высокими воротниками, дамы в остроконечных шляпах, один рыцарь в доспехах, который, судя по позе, заснул прямо посреди битвы. Большинство из них дремали, и лишь седой старик с длинной бородой приоткрыл один глаз и проводил процессию долгим, задумчивым взглядом.

У двери с табличкой «4F» уже собралась изрядная толпа. Здесь были ученики со всех четырёх факультетов: когтевранцы, гриффиндорцы, пуффендуйцы и, разумеется, слизеринцы — около десятка первокурсников в зелёных галстуках, сбившихся в тесную группу чуть поодаль. Они о чём-то перешёптывались, бросая быстрые, как укусы, взгляды в сторону гриффиндорцев.

— О, смотрите-ка, — произнёс один из них, светловолосый мальчик с холодными голубыми глазами, и его голос разнёсся по всему коридору. — Сам Малфой. Простите, уже не Малфой, а... кто ты теперь? Львёнок?

Несколько слизеринцев захихикали. Скорпиус выпрямился, но ничего не ответил, лишь сжал ремешок сумки.

— Интересно, что сказал твой отец, когда узнал? — подхватила девочка с чёрной косой, и в её голосе прозвучала плохо скрытая насмешка. — Наверное, он был в ярости. Мой папа говорит, что такого позора род Малфоев ещё не знал.

— Твой папа, наверное, много чего говорит, — резко ответила Роза, делая шаг вперёд и заслоняя собой Скорпиуса. — Но это не значит, что к нему стоит прислушиваться.

— Грейнджер-Уизли, — процедил светловолосый, переводя взгляд на неё. — Защищаешь предателя крови? Впрочем, чего ещё ожидать от гриффиндорки...

— Предатель крови? — Альбус шагнул к Розе, и его зелёные глаза вспыхнули. — Это вы так говорите, потому что сами боитесь. Боитесь, что кто-то из вас тоже мог бы выбрать иначе, но вам не хватает храбрости!

— Храбрости? — фыркнул второй слизеринец, коренастый мальчик с короткими тёмными волосами. — Это традиция Поттер. И мы не позорим свои семьи.

Зедиус, до того молча стоявший рядом, вдруг заговорил — спокойно, без тени страха:

— Странно, что вы так переживаете о чужой семье. Вам своих забот не хватает?

Слизеринцы уставились на него. Светловолосый прищурился.

— А ты кто такой? — спросил он. — Ещё один защитничек?

— Я Зедиус Фелдблом. И нет, я не защитничек. Я просто не понимаю, почему вы тратите время на то, чтобы обсуждать чужие факультеты. У нас сейчас урок, если вы не заметили.

— Маглорождённый, — презрительно бросила девочка с косой, разглядывая его мантию. — Ну конечно. Откуда тебе знать о традициях…

— А какая разница? — спокойно парировал Зедиус. — Традиции — это не оправдание для грубости. И, кстати, у вас что-то с галстуком, — добавил он, глядя на неё. — Он развязался.

Девочка машинально схватилась за галстук, который, разумеется, был завязан идеально, и гневно покраснела. Дункан, стоявший рядом, тихо прыснул, а Макс одобрительно хмыкнул.

Девочка с косой бросила на Зедиуса полный презрения взгляд и, не в силах больше сдерживаться, процедила:

— Маглорождённый...

И тогда Зедиус вышел вперёд.

— Ну, маглорождённый — я, и что? Завидно? — Его голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь, какой никто из присутствующих раньше не слышал. Он больше не был тем тихим мальчиком, что сидел в углу купе с книгой и кошкой. — Честно, я не вижу разницы. Во мне пробудилась магия — так же, как и в любом из вас. Так же, как и у самых первых магов. Или они, по-вашему, родились с палочкой в руках, колдуя во все стороны?

Слизеринцы замерли. Светловолосый уставился на Зедиуса, не в силах подобрать слов. Девочка с косой открыла было рот, но Зедиус ещё не закончил.

— «Маглорождённый»... — повторил он, и в его голосе промелькнула тень горечи. — Нет. Я — пробудившийся. Запомните это.

Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь между ним и слизеринцами оставалось не больше фута. Его серо-голубые глаза потемнели от сдерживаемого гнева. В коридоре воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном шелестит ветер.

— Мои родители, — продолжил он, — всю мою жизнь растили меня, заботились и любили. И когда случилось то, что случилось в день моего рождения, — когда магия впервые вырвалась из меня, пугая всех нас, — они не отвернулись. Не отшатнулись. Они остались рядом. — Он перевёл дыхание. — Так что если кто-то из вас думает, что происхождение даёт ему право презирать других, то вы ошибаетесь. Сильно ошибаетесь.

Он замолчал. Девочка с косой, казалось, хотела что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Светловолосый мальчик отвёл взгляд первым. А коренастый, до того ухмылявшийся, теперь разглядывал собственные ботинки с неожиданным интересом.

— Спасибо, — негромко произнёс Скорпиус, обращаясь ко всем сразу. — За всё.

— Не за что, — ответил Зедиус.

— Всегда, пожалуйста, — кивнула Роза и, чуть помедлив, добавила: — И, Малфой... Скорпиус. Я... в общем, я была не права. Насчёт тебя. Тогда, в поезде.

Скорпиус слегка улыбнулся — впервые за последние несколько минут.

— Я знаю. Но теперь это уже не важно.

Альбус, стоя рядом, просто похлопал друга по плечу — без слов, но красноречиво.

Дункан, всё ещё сияя, наклонился к Зедиусу и прошептал:

— «Пробудившийся»... Это было круто. Ты им показал.

— Я просто сказал правду, — пожал плечами Зедиус, но в его глазах всё ещё тлел огонёк пережитого напряжения.

«Как же давно меня не захлёстывали эмоции... — подумал он про себя. — Наверное, с тех пор, когда меня называли в школе сыном убийцы или сыном мясника».

Воспоминания нахлынули незваными — старая школа, магловская, где всё было проще и одновременно сложнее. Тогда кто-то из старшеклассников прознал, что его отец — бывший военный, участвовал в военных конфликтах, и пустил слух, будто мистер Фелдблом «убивал людей». Зедиуса дразнили: «сын мясника», «сын убийцы». Он терпел — месяц, два, — а потом не выдержал. Была драка, короткая и отчаянная. После этого родители перевели его в другую школу. С тех пор он старался держать эмоции при себе.

Сейчас, стоя в пыльном коридоре перед дверью с табличкой «4F», он чувствовал, как внутри закипает знакомая смесь гнева и горечи. Но он не хотел, чтобы она вырвалась наружу. Не здесь. Не сейчас.

Зедиус глубоко, медленно вдохнул — раз, другой, третий, — а затем так же медленно выдохнул. «Вдох — задержка — выдох», — как учила его мама, психолог. Она говорила: «Эмоции — это как волны. Если пытаться их подавить, они разобьются о тебя. Если же дать им пройти сквозь — они уйдут, оставив после себя тишину». Он представлял, как гнев стекает с него, словно вода. Ещё один вдох. Ещё один выдох.

— Ты как? — тихо спросил Альбус, коснувшись его локтя.

— Нормально, — ответил Зедиус, и это было почти правдой. Он чувствовал, как сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм. — Просто... давно такого не было.

— Понимаю, — кивнул Альбус. — Мой папа говорит, что иногда самые важные битвы происходят не с врагами, а с самим собой.

— Ничего, я в порядке, — произнёс Зедиус, выпрямляясь и поправляя сумку. — Идёмте лучше в класс, пока не прозвенел колокол.

Он указал на уже открытую дверь, подошёл к ней первым, потянул за ручку и вошёл внутрь.

Кабинет Истории магии оказался просторным помещением с высокими окнами, узкими подоконниками и толстым, слегка мутноватым стеклом, сквозь которое пробивался приглушённый утренний свет. Вдоль стен, от пола до самого потолка, тянулись массивные шкафы, забитые старинными книгами и пыльными фолиантами — казалось, их не трогали годами, а некоторые тома выглядели так, словно могли рассыпаться от одного прикосновения. На учительском столе, стоявшем в центре перед доской, покоился небольшой глобус, исцарапанный и старый, а рядом — несколько пожелтевших свитков. На стенах висели портреты выдающихся магов прошлого: кто-то дремал, кто-то с любопытством разглядывал входящих учеников, а один — седой старик в высоком парике — что-то тихо бормотал себе под нос, не обращая ни на кого внимания.

Главным атрибутом класса была обычная школьная доска — старая, вытертая до блеска в центре и исцарапанная по краям. Именно через неё, как успел заметить Зедиус, профессор Бинс беспрепятственно влетал и вылетал в начале и в конце урока.

Зедиус выбрал место у окна — там, где свет падал прямо на парту, — и достал свиток пергамента, чернильницу и перо. Пока остальные рассаживались, он заметил, как с той стороны, где сидели гриффиндорцы, ему махнул рукой Альбус. Рядом с ним, как всегда, сидел Скорпиус, а чуть поодаль — Роза, которая тут же уткнулась в учебник, явно намереваясь не упустить ни единой детали. Зедиус кивнул им в ответ и повернулся к доске.

Едва последние ученики заняли свои места, прозвенел колокол. И в тот же миг, прямо сквозь доску, вплыл профессор Бинс — полупрозрачный, бесцветный, с таким видом, словно его оторвали от очень важных размышлений.

— Доброе утро, — пробубнил он, даже не глядя на класс. — Откройте учебники на странице...

Он зашуршал невидимыми страницами и, не дожидаясь ответа, начал свою монотонную, убаюкивающую лекцию, уставившись куда-то в пространство.

Профессор Бинс, даже не взглянув на класс, принялся монотонно зачитывать тему урока — Первое восстание гоблинов 1612 года. Его голос, сухой и бесцветный, навевал сон с первых же слов. По классу прокатилась волна тяжёлых вздохов: Дункан демонстративно уронил голову на руки, Макс лениво разглядывал потолок, а Оливер, смирившись, раскрыл учебник, готовясь записывать даты. Даже Альбус, сидевший через проход, начал клевать носом, и только лёгкий толчок локтем от Скорпиуса заставил его встрепенуться.

Но Зедиус не спал. Он внимательно слушал, быстро записывая ключевые даты и имена.

Бинс бубнил о том, что главной причиной восстания стало отсутствие у гоблинов представительства в Визенгамоте — верховном суде и главном органе управления волшебников. Он упомянул, что гоблинов веками ущемляли в правах, а Совет волшебников, предшественник Министерства магии, жёстко контролировал их, не давая ни голоса, ни возможности влиять на законы. Затем он перечислил и то, что не было причиной войны — вопреки распространённому мнению, запрет гоблинам носить палочки (Кодекс 1631 года) был принят лишь девятнадцать лет спустя, как карательная мера, а контроль над банком Гринготтс вообще установили много позже.

— В XIV веке, — скрипел Бинс, не поднимая головы от своих невидимых записей, — глава Совета волшебников Бердок Смолвуд пытался пригласить иные разумные расы в Совет. Однако гоблины наотрез отказались признавать Совет волшебников легитимным верховным органом над собой. Они опасались, что, даже получив несколько мест, останутся в меньшинстве и добровольно перейдут в подчинение магам...

Зедиус, слушая всё это, всё больше хмурился. Его перо то и дело останавливалось, а мысли текли в сторону, далёкую от дат и фактов. Наконец он поднял руку.

— Профессор, — произнёс он, когда Бинс остановился, чтобы перевернуть невидимую страницу, — вы сказали, что гоблинов не пускали в Визенгамот из-за недоверия и высокомерия магов. И что культурные различия — вроде того, что гоблины считают создателя вещи её вечным хозяином, — делали совместную работу невозможной. Но разве это не похоже на то, что происходит сейчас? С маглорождёнными, с чистокровными, с теми, кто считает одних хуже других только из-за происхождения? Это ведь те же предрассудки. Те же самые предрассудки, что привели к войне тогда — и что могут привести к новой сейчас. Я прав?

В классе повисла звенящая тишина. Несколько учеников, до того откровенно спавших, подняли головы. Альбус удивлённо посмотрел на Зедиуса, а Роза, отложив перо, нахмурилась, словно обдумывая его слова. Даже слизеринцы, сидевшие отдельной группой, переглянулись, и на их лицах промелькнуло что-то похожее на замешательство.

Профессор Бинс на мгновение замер. Его полупрозрачная фигура слегка колыхнулась, а затем он произнёс всё тем же монотонным голосом, но, кажется, чуть медленнее, чем обычно:

— Вы... э-э... задаёте вопрос, который выходит за пределы сегодняшней темы, молодой человек. Однако... — он зашуршал невидимыми страницами, — должен признать, что параллели, проведённые вами, не лишены оснований. Исторический факт заключается в том, что предрассудки и неравенство действительно лежат в основе многих конфликтов — как в прошлом, так и в настоящем. Впрочем... — он снова зашуршал страницами, — мы отвлеклись. Итак, на чём я остановился?..

И он снова завёл свою монотонную лекцию, но Зедиусу было достаточно. Он записал в блокнот: «Предрассудки — причина войн. Гоблины — те же проблемы, что и сейчас», — и продолжил слушать. Где-то впереди Альбус обернулся и показал ему большой палец. А сидевшая через проход Роза, чуть помедлив, одобрительно кивнула — и вернулась к своим записям.

После этого урок шёл спокойно, без каких-либо вопросов — если, конечно, не считать недовольных взглядов, которые слизеринцы то и дело бросали на Скорпиуса и Зедиуса. Светловолосый мальчик, сидевший в окружении своих друзей, несколько раз оборачивался, сверля их глазами, а девочка с чёрной косой что-то шептала соседке, бросая короткие, как укусы, взгляды. Но Зедиуса это едва ли волновало. Он уже привык к тому, что на него смотрят искоса — в магловской школе было то же самое, — и давно научился не обращать внимания.

Он слушал профессора, быстро записывая в свиток то, что не попадалось в учебнике «История магии». Бинс, несмотря на свой монотонный голос, иногда ронял такие детали, которых не найти ни в одной книге: о том, что штабом волшебников во время восстания служила гостиница «Три метлы» в Хогсмиде; о том, что Совет волшебников, предшественник Министерства магии, был настолько неповоротлив, что не мог принять ни одного решения быстрее, чем за месяц; о том, что гоблины, даже проиграв войну, сохранили такое влияние в экономике, что ни один министр магии не осмеливался, открыто выступить против них. Зедиус записывал всё, и его перо неустанно скрипело.

Наконец, когда профессор Бинс в очередной раз зашуршал своими невидимыми страницами, прозвенел колокол. Урок подошёл к концу.

— Домашнее задание, — пробубнил Бинс, даже не поднимая головы, — прочитать главу о Гоблинских восстаниях и написать конспект, не более фута пергамента. Можете идти.

Класс ожил. Ученики стали собирать вещи, и Зедиус аккуратно свернул свиток, убрал перо и чернильницу и закинул сумку на плечо.

— Ну, наконец-то, — простонал Дункан, потягиваясь так, что хрустнули плечи. — Я думал, он никогда не закончит. У меня уже мозг высох.

— У тебя есть мозг? — хмыкнул Макс. — Никогда бы не подумал.

— Очень смешно, — обиделся Дункан.

Альбус, проходя мимо, легонько тронул Зедиуса за плечо.

— Ты как? — негромко спросил он. — После того, что было перед уроком...

— Я же сказал, я в порядке, — ответил Зедиус. — Правда.

— Вот и хорошо, — кивнул Альбус и, чуть понизив голос, добавил: — Кстати, Роза, кажется, теперь к тебе относится совсем иначе. Ты заметил?

Зедиус на мгновение замер, переваривая услышанное, а затем непонимающе посмотрел на Альбуса, приподняв одну бровь.

— В смысле? — спросил он, переводя взгляд с Альбуса на Розу, которая как раз поправляла сумку и, кажется, не слышала их разговора.

— Ну... — Альбус слегка замявшись, понизил голос до шёпота. — Она перестала смотреть на тебя как на... ну, не знаю... как на кого-то, кто случайно оказался в нашей компании. Раньше она, по-моему, считала тебя просто странным маглорождённым, с которым интересно поговорить, но не более. А теперь... — он кивнул в сторону Розы, которая, заметив их взгляды, чуть нахмурилась, — теперь она, кажется, тебя уважает. По-настоящему. После того, что ты сказал слизеринцам.

— Я просто сказал правду, — пожал плечами Зедиус.

— Вот именно, — улыбнулся Альбус. — Это-то и сработало. Ты не пытался казаться крутым или героическим. Ты просто заступился за Скорпиуса — и за себя. И это, знаешь ли, впечатляет. Даже Розу.

Зедиус перевёл взгляд на Розу, которая уже выходила из класса. В этот момент она обернулась, встретилась с ним взглядом и коротко кивнула — не как прежде, с лёгкой снисходительностью, а как-то иначе. Сдержанно, но с явным признанием. Зедиус ответил ей таким же коротким кивком и снова повернулся к Альбусу.

— Понятно, — произнёс он после короткой паузы. — Ну, значит, хорошо.

— И всё? — удивился Альбус. — «Понятно»?

— А что ещё? — Зедиус пожал плечами. — Я принял к сведению, что она стала думать обо мне иначе. — Он на мгновение задержался, поправляя лямку сумки, и добавил: — И да, спасибо, что рассказал.

— Не за что, — кивнул Альбус, и они вместе вышли в коридор.

Там их уже ждали Роза и Скорпиус — оба стояли у стены напротив кабинета, поодаль от основного потока учеников. Скорпиус был, как всегда, спокоен, хотя его пальцы нервно теребили край мантии, а Роза, заметив Зедиуса, вскинула голову и произнесла с той самой, чуть резковатой интонацией, за которой, впрочем, уже не пряталась прежняя снисходительность:

— Ну, ты сегодня задал жару этим слизеринцам, — произнесла Роза с той самой, чуть резковатой интонацией, за которой, впрочем, уже не пряталась прежняя снисходительность. — Я, признаться, не ожидала. Думала, ты тихоня. Оказалось — не совсем.

— Я не тихоня, — спокойно ответил Зедиус, шагая рядом. — Просто не люблю шум.

— Это заметно, — хмыкнула Роза. — Но сегодня ты шумел правильно. Если бы не ты, я бы, наверное, сама ввязалась, и тогда бы директор Макгонагалл уже снимала с нас баллы.

— Ну, баллы нам сегодня и так неплохо начисляют, — заметил Скорпиус, бросая короткий взгляд на Зедиуса. — Ты, кажется, уже принёс Когтеврану очков сорок только за сегодня?

— Сорок, — подтвердил Зедиус. — Если считать Трансфигурацию и Заклинания.

— А на Истории ты снова задал вопрос, — напомнил Альбус. — Про гоблинов и предрассудки. Я думал, Бинс даже проснулся. Ну, почти.

— Он не проснулся, — возразила Роза. — Он просто на секунду перестал бубнить. Но вопрос был хороший. Я записала.

— Ты всё записываешь, — усмехнулся Альбус.

— Именно поэтому я сдам экзамены на «Превосходно», — парировала Роза и, чуть поколебавшись, добавила, глядя на Зедиуса: — Серьёзно, Зедиус. То, что ты сказал — про «пробудившегося»... Это было сильно. Я... в общем, я была не права. Насчёт маглорождённых. Не всех, конечно, — тут же поправилась она, верная своему характеру, — но насчёт тебя — точно.

Зедиус остановился на мгновение, встретил её взгляд и коротко кивнул.

— Спасибо. Я это ценю.

Роза, явно не привыкшая к таким разговорам, слегка покраснела, но тут же вздёрнула подбородок и зашагала быстрее.

— Ладно, хватит сантиментов, идёмте скорее. Обед, между прочим, уже начался. Я хочу успеть на пудинг!

— Она всегда хочет успеть на пудинг, — шёпотом пояснил Альбус, и Зедиус невольно улыбнулся.

— Она всегда хочет успеть на пудинг, — шёпотом пояснил Альбус, и Зедиус невольно улыбнулся.

Вся компания двинулась по лестнице вниз, в вестибюль. Зал уже наполнялся учениками, и оттуда доносились аппетитные запахи. Зедиус вдруг вспомнил о Нуаре. Если она не спит, то наверняка уже ждёт его за когтевранским столом — сидит на скамье с видом оскорблённой королевы, которую заставили ждать дольше положенного. Или, что вероятнее, требует еды у кого-нибудь из старшекурсников.

— Надеюсь, Нуара меня простит за опоздание, — пробормотал он.

— Если ты принесёшь ей что-нибудь вкусное — простит, — авторитетно заявил Дункан, который нагнал их у лестницы. — Кошки вообще злопамятные, но подкуп работает безотказно.

— Ты-то откуда знаешь? — подозрительно спросил Макс, который плёлся следом, подавляя зевок.

— У тёти была кошка, — ответил Дункан. — Жуткое создание. Но стоило дать ей кусочек ветчины — и она сразу становилась шёлковой.

— Нуара не жуткое создание, — возразил Зедиус. — Она умная.

— Тем более оценит хороший кусок мяса, — подвёл итог Скорпиус, и все, переглянувшись, ускорили шаг к Большому залу.

Зайдя в Большой зал, Зедиус отделился от Альбуса, Розы и Скорпиуса, которые направились к своему, гриффиндорскому, столу, и вместе с другими когтевранцами двинулся к синему знамени с бронзовым орлом. В зале царил привычный обеденный гул: звенели тарелки, раздавался смех, хлопали крылья редких сов, всё ещё доставлявших запоздалую почту.

Когда он приблизился к длинной скамье, на которую усаживались ученики, то тут же увидел Нуару. Его чёрная кошка возлежала на скамье с самым царственным видом, какой только можно вообразить: обвив лапы пушистым хвостом, она напоминала маленького сфинкса — или, скорее, королеву, которую заставили ждать и которая ещё не решила, прощать ли подданного за эту дерзость. Она пришла раньше всех, это было очевидно, и теперь терпеливо дожидалась хозяина.

— Привет, пушистое создание, — произнёс Зедиус, опускаясь на скамью рядом с ней.

Нуара, вместо того чтобы замурчать, издала короткое, отрывистое «Мр-р», звучавшее как «Ты опоздал», и легонько шлёпнула его хвостом по руке.

— Я знаю, прости. У нас была История магии, а потом мы немного задержались. — Он почесал её за ухом. — Сейчас принесу тебе чего-нибудь вкусного.

Он потянулся к блюдам, которыми уже был уставлен стол, и наложил Нуаре полную тарелку отборного мяса, а себе — картофельного пюре с мясной подливкой и пару ломтиков ростбифа. Кошка, удовлетворённо муркнув, принялась за еду, и Зедиус наконец-то позволил себе расслабиться.

— Ты только посмотри на неё, — раздался рядом голос Дункана, который плюхнулся на скамью напротив и тут же потянулся за кувшином с тыквенным соком. — Она ведёт себя так, будто это ты её питомец, а не наоборот.

— Она у нас просто знает себе цену, — невозмутимо ответил Зедиус, отрезая кусочек ростбифа. — Я это ещё понял в Косом переулке.

— Понятно, — заметил Лиам, садясь рядом с братом и аккуратно раскладывая салфетку. — Кошки как палочки сами выбирают себе хозяев, вернее партнёров. И то — если сочтут достойными.

— Вот именно! — подхватил Дункан. — У нашей тёти была кошка, так она разрешала себя гладить только после того, как ей давали кусочек ветчины. И то — ровно три секунды. А потом — цап!

— Нуара не цапается, — возразил Зедиус.

— Потому что ты её уважаешь, — тихо произнёс Лиам. — Она это чувствует.

Нуара, словно подтверждая его слова, подняла голову от тарелки и медленно, с достоинством моргнула. Затем вернулась к еде.

— Кстати, — Макс, который уселся чуть поодаль, лениво ковырял вилкой в тарелке, — как там прошла История магии? Я, признаться, почти всё проспал. Но под конец проснулся от того, что ты задал какой-то вопрос Бинсу, и он, кажется, даже ответил. Что ты у него спросил?

— Про гоблинов и предрассудки, — ответил Зедиус, делая глоток тыквенного сока. — О том, что причины восстаний — те же, что и сейчас. Что кто-то считает себя лучше других из-за происхождения.

— Ого, — Дункан присвистнул. — И что он ответил?

— … Ты тоже спал? В общем, он сказал, что я прав.

— Подожди, — Макс отложил вилку. — Ты хочешь сказать, что призрак, который обычно даже не замечает учеников, подтвердил, что ты прав? Это вообще законно?

— Почему нет? — ответил за Зедиуса Оливер, присоединяясь к ним с полной тарелкой. — Профессор Бинс, может, и скучный, но он знает историю. И если он что-то подтверждает — значит, это действительно так.

— Ну, ты даёшь, Зед, — покачал головой Дункан. — Третий урок подряд срываешь аплодисменты. Трансфигурация — двадцать баллов. Заклинания — двадцать. История магии — пусть не баллы, зато уважение призрака. Я бы сказал, ты идёшь на рекорд.

— Я не ради рекордов, — пожал плечами Зедиус и, заметив, что Нуара покончила с мясом и теперь смотрит на него с выражением «добавки?», подложил ей ещё кусочек. — Профессор Бинс просто ответил на вопрос. Если ты, Дункан, чуть будешь терпеливее, то тоже бы получил баллы. И, возможно, раньше меня.

Дункан открыл, было, рот, чтобы возразить, но Лиам опередил его, спокойно наливая себе тыквенный сок из высокого кувшина.

— Он в восьмидесяти процентах случаев думает о квиддиче, — произнёс он, не отрывая взгляда от стакана.

— Эй! — возмутился Дункан. — Не в восьмидесяти! Ну... может, в семидесяти.

— В восьмидесяти, — негромко, но с явной улыбкой подтвердил Макс, не поднимая головы от тарелки.

— В восьмидесяти пяти, — добавил Оливер, и вся компания тихо рассмеялась.

Дункан насупился, но тут же махнул рукой:

— Ладно, согласен, пусть восемьдесят. Но, честное слово, когда я увижу настоящий матч, я буду задавать такие вопросы, что даже Макгонагалл удивится.

— Только не на Трансфигурации, — предостерёг Зедиус. — Она этого не оценит.

— О, это точно, — согласился Дункан и, примирившись, утянул с тарелки последний кусочек бекона.

Зедиус вернулся к еде, отрезая очередной кусочек ростбифа и размышляя над тем, что́ ещё предстоит сегодня: Защита от Тёмных искусств, а потом — Полёты. Мысль о мётлах вызывала смешанные чувства — он никогда не летал и не был уверен, что ему это понравится, — но размышления его были прерваны самым неожиданным образом.

На стол, прямо между блюдом с картофелем и кувшином тыквенного сока, осторожно, не задев ни единой тарелки, опустился крупный серый филин. Перьевые «ушки» на его круглой голове чуть подрагивали, а большие жёлтые глаза смотрели на Зедиуса с выражением спокойного, исполненного достоинства узнавания.

— Себастин! — вырвалось у Зедиуса.

Филин приветственно ухнул — низко, мелодично, с видом дворецкого, докладывающего о прибытии важного гостя, — и чуть наклонил голову, указывая клювом на цилиндр, прикреплённый к его лапе.

Нуара, до того сонно жмурившаяся на скамье, приподнялась и приветливо мяукнула филину — коротко, но явно дружелюбно. Себастиан повернул голову на сто восемьдесят градусов, уставился на кошку, несколько раз моргнул и слегка подвигал крыльями — не то в ответ на приветствие, не то просто поправляя перья после долгого полёта.

— Это ваш филин? — с интересом спросил Лиам, отставляя стакан.

— Да, — ответил Зедиус, уже отвязывая цилиндр. — Его зовут Себастиан. Мы купили его в Косом переулке, вместе с Нуарой.

— Красивый, — уважительно заметил Дункан. — И явно важный. Смотри, как держится. Прямо аристократ.

Себастин, словно подтверждая его слова, расправил крылья и снова их сложил, после чего замер в ожидании.

Зедиус развернул пергамент и сразу узнал почерк матери — аккуратный, чуть наклонённый вправо, с изящными завитками на заглавных буквах. А ниже — несколько строк, выведенных более размашисто и неровно, явно отцовской рукой.

«Дорогой наш Зедиус!

Мы были невероятно рады получить твоё письмо! Честно говоря, мы перечитывали его трижды (папа даже брал с собой на работу, чтобы показать коллегам — правда, пришлось сказать, что это письмо из закрытой школы-пансиона, ты ведь понимаешь). Мы очень гордимся, что ты оказался на Когтевране. Честно говоря, когда профессор Грейвз рассказывал о факультетах, я подумала, что этот подходит тебе больше всего. Рада, что Шляпа тоже так решила.

А ещё мы счастливы, что у тебя появились друзья. Альбус, Роза, Скорпиус, твои соседи по комнате — звучат как отличные ребята. Надеюсь, ты скоро расскажешь о них побольше. И, пожалуйста, не забывай давать глазам отдых — ты ведь помнишь упражнения, которым я тебя учила? Каждые сорок пять минут чтения — перерыв!

У нас дома всё хорошо. Себастиан освоился (он, между прочим, ведёт себя как настоящий хозяин дома, но мы не возражаем), сад ещё цветёт, а папин массажный салон наконец-то закончил ремонт. И...

У нас для тебя есть одна очень важная новость. Такая, которую не расскажешь в двух словах, но мы подумали, что ты должен узнать как можно скорее.

Зедиус, ты станешь старшим братом.

Да, да, ты не ослышался. Мы ждём ребёнка — твоего младшего брата или сестру. Помнишь тот вечер, в твой день рождения, когда мама чуть не упала на кухне? Это было связано именно с этим. Если бы не ты, если бы не твоя магия... всё могло бы закончиться иначе. Получается, ты спас не только маму, но и своего будущего брата или сестру. Мы до сих пор не можем поверить, как нам повезло.

Мама чувствует себя хорошо, лекари говорят, что всё идёт как надо. Папа, конечно, старается не показывать волнения, но я-то вижу, как он каждый вечер проверяет, заперта ли дверь, и носит мне чай, даже когда я не прошу.

Мы знаем, что ты справишься с учёбой и со всем, что ждёт тебя в Хогвартсе. Но, пожалуйста, помни: мы всегда рядом. Даже если нас нет физически — мы думаем о тебе каждый день. И твой будущий брат или сестра тоже будет знать, какой у него удивительный старший брат.

Пиши нам, как только будет возможность. Мы ждём.

С любовью, Мама и Папа.

P.S. Папа просил передать, что часы идут отлично и он рад, что ты их носишь. И ещё — он говорит, что ты должен «задать им там всем жару, но в разумных пределах».

P.P.S. Себастину дай что-нибудь вкусное, он это заслужил».

Зедиус дочитал и замер. Письмо слегка дрожало в его пальцах, и он не сразу заметил, что в зале вокруг него всё ещё стоит привычный обеденный гул. В висках стучало.

Он станет старшим братом.

Выходит, тот случай на кухне — когда магия вырвалась из него помимо воли, когда паркет пророс ветвями, когда он так испугался, что родители отвернутся от него, — это было не просто спасение. Это было спасение двоих.

— Зед?.. — Дункан наклонился через стол, и его голос прозвучал непривычно тихо. — Что там? Что-то случилось?

— Нет, — Зедиус мотнул головой и, осознав, что его глаза подозрительно щиплет, быстро заморгал. — Всё в порядке. Просто... я стану старшим братом.

— Что?! — Дункан поперхнулся тыквенным соком. — Да ладно! Поздравляю!

— Это замечательная новость, — мягко произнёс Лиам, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Твои родители, наверное, очень счастливы.

— Да, — ответил Зедиус, и его губы сами собой разъехались в улыбку. — Очень.

Нуара потёрлась головой о его локоть и мяукнула — на этот раз не требовательно, а скорее утвердительно, словно говоря: «Я знала, что ты справишься». Себастиан, всё ещё сидевший на столе, переступил с лапы на лапу и ухнул, напоминая о вознаграждении. Зедиус, всё ещё улыбаясь, отрезал кусочек мяса и протянул филину. Тот деликатно принял угощение и, проглотив его, позволил Зедиусу погладить себя по серой голове.

— Я напишу им вечером, — сказал он скорее себе, чем окружающим. — И расскажу обо всём. Об уроках, о баллах, о том, что тут произошло.

— И о том, что ты герой дня, — добавил Макс, лениво отсалютовав вилкой. — Про спасение мамы и будущего брата или сестры. Это, знаешь ли, покруче любых баллов.

— За старшего брата! — провозгласил Дункан, поднимая свой кубок с тыквенным соком так торжественно, словно это был, по меньшей мере, кубок по квиддичу.

Лиам, сидевший рядом, чуть заметно улыбнулся и тоже поднял свой кубок. Макс, лениво жуя, последовал его примеру, а Оливер, поправив очки, присоединился к тосту без лишних слов. Даже Нуара на мгновение оторвалась от своей дремоты и мяукнула — не то одобрительно, не то просто потому, что все шумели.

Зедиус, всё ещё ощущая тепло от прочитанного письма, поднял свой кубок и, прежде чем отпить, заметил:

— Порой мне кажется, что ты бы хорошо себя чувствовал на Гриффиндоре.

Дункан поперхнулся соком и уставился на него с таким видом, словно Зедиус только что предположил, что Земля плоская.

— Ты говоришь как Распределительная Шляпа, Зед! — выпалил он, отдышавшись, и на его веснушчатом лице расплылась широченная улыбка.

— Но, если честно, она мне это тоже говорила, — произнёс Дункан, и на его веснушчатом лице промелькнуло выражение, среднее между гордостью и смущением.

— Кто — «она»? — не понял Макс, отрываясь от своей тарелки.

— Шляпа, — пояснил Дункан, отставляя кубок. — Когда меня распределяли, она с минуту колебалась между Когтевраном и Гриффиндором. Сказала, что во мне есть храбрость — «безрассудная, но искренняя», — и что Гриффиндор тоже был бы мне рад. Но потом всё-таки выбрала Когтевран. Сказала, что моё любопытство перевешивает мою же готовность лезть в неприятности.

— Значит, Шляпа умеет быть дипломатичной, — заметил Лиам, и в его голосе прозвучала тёплая ирония.

— А ты? — спросил Дункан, поворачиваясь к Зедиусу. — Она тебе тоже что-то говорила? Ну, кроме «Когтевран»?

Зедиус на мгновение задумался, вспоминая тот момент, когда потрёпанная шляпа опустилась ему на голову.

— Она сказала, что у меня сложный ум, — ответил он. — И что я не ищу славы. Просто хочу знать, как устроен мир.

— Ого, — выдохнул Дункан. — Это... это звучит прямо как пророчество.

— Это звучит как Когтевран, — поправил Оливер, и все понимающе закивали.

Себастиан, напомнив о себе очередным уханьем, склонил голову набок, и его большие жёлтые глаза уставились на Зедиуса с выражением вежливого, но настойчивого ожидания.

— Вот, возьми, — произнёс Зедиус и, пододвинув к филину тарелку, наложил ему ещё несколько кусочков мяса. Себастиан благодарно ухнул и принялся за еду, а Зедиус осторожно погладил его по мягким серым перьям.

— Как закончишь, пойдём в гостиную. Там ты сможешь отдохнуть хорошенько, — сказал он, и его голос прозвучал мягче обычного. — А вечером я напишу письмо папе и маме.

Он задумался. В его теле всё ещё сохранялось то сильное, тёплое чувство лёгкости и радости после известия о том, что родители ждут ребёнка. Но теперь к этому чувству примешивалась и новая мысль: всё ли будет с мамой в порядке? Ведь она один раз чуть не упала — и если бы не его случайный, неконтролируемый выброс магии, всё могло бы закончиться страшно.

«Теперь я в школе магии и волшебства, — думал он, рассеянно почесывая Нуару за ухом. — У магов наверняка есть что-то, что облегчает состояние женщин, ожидающих ребёнка. Зелья, заклинания... Может, спросить у профессора Грейвза? Или у мадам Помфри в больничном крыле?..»

Его размышления прервал голос Дункана, который как раз разливался в прогнозах:

— Точно говорю вам, если у Зедиуса будет сестра, то она будет такой же, как профессор Макгонагалл! Вы посмотрите на него сами: весь серьёзный, и при этом у него самый лучший результат по Трансфигурации — уверен, даже на всём курсе...

— Это временно, я не собираюсь ему уступать, — неожиданно раздался знакомый голос позади Зедиуса.

Обернувшись, он увидел стоявшую позади него Розу, а рядом с ней — Альбуса и Скорпиуса. Роза скрестила руки на груди и смотрела на Зедиуса с выражением, которое можно было бы назвать «спортивный азарт, приправленный дружеским вызовом».

— Можно мы присядем? — вежливо спросил Скорпиус у сидевших рядом ребят.

Большая часть времени на обед уже подходила к концу, и некоторые ученики как раз встали и ушли, болтая о чём-то своём. Другие просто пододвинулись, освобождая место.

За столом Слизерина первокурсники, которые до этого о чём-то перешёптывались, на миг притихли, заметив появление знаменитых гриффиндорцев у стола когтеврана, но затем продолжили свой разговор — правда, то и дело бросая короткие презрительные взгляды.

Никто из соседей Зедиуса по комнате не был против. Сам он взял Нуару на колени, освобождая часть скамьи, и кошка, недовольно мяукнув — всё-таки её потревожили, — снова свернулась клубком, но уже на новом месте.

— Зедиус, это твой филин? — спросил Альбус, усаживаясь напротив и с интересом разглядывая Себастина. — Я думал, у тебя только Нуара.

— Это Себастиан, — ответил Зедиус, кивая на филина, который как раз расправился с очередным кусочком мяса. — Мы купили его вместе с Нуарой. Он живёт у родителей, но сегодня прилетел с письмом.

— Красивый, — заметил Скорпиус, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — И, кажется, очень умный.

Себастиан, словно поняв, что говорят о нём, поднял голову и ухнул — низко, с достоинством.

— Зедиус, скажи, — Роза села рядом с ним и тут же перешла к делу, — как ты смог так быстро добиться трансфигурации иглы? Я неделю тренировалась ради этого, а ты с первого же урока сделал иглу, идеальную с третьей попытки! У тебя что, врождённый талант к превращениям?

— Нет, конечно, — Зедиус чуть замялся, не зная, куда девать руки, и в итоге просто положил одну на тёплый бок Нуары, — я тоже тренировался. И возможно, потому что у меня неплохая зрительная память и воображение. Мне легко представить объект или кого то о котором я прочитал или увидел. Ну, ещё я неплохо рисую благодаря этому. Наверно поэтому мне легче было: я привык представлять предметы в деталях, когда рисую или читаю.

— Хорошо рисуешь? — тут же вскинулся Дункан, подаваясь вперёд. — Покажи!

Зедиус вздохнул, когда увидел, как все ребята смотрят на него.

Порывшись в сумке, достал скрученный лист пергамента. Развернув его, он положил на стол, и все, кто сидел поблизости, невольно затихли.

На пергаменте карандашом был изображён портрет Елены Когтевран — Серой дамы. Не идеально, но достаточно хорошо, чтобы можно было узнать её с первого взгляда: тонкие, аристократические черты, длинные волосы, струящиеся, словно вода, и выражение глубокой, вековой печали в глазах. Он нарисовал её по памяти после их разговора в Астрономическом коридоре в воскресенье.

— Ничего себе, — выдохнул Альбус. — Ты это сам нарисовал?

— Да, — просто ответил Зедиус, сворачивая пергамент. — До того как попасть сюда, я посещал уроки рисования по просьбе мамы. Она заметила, что у меня получается неплохо, и решила, что это стоит развивать.

— Здесь, пока что только мисс Елену, — ответил Зедиус, продолжая нежно поглаживать Нуару, которая, судя по громкому мурлыканью, была совершенно довольна таким вниманием. — А так у меня дома лежат несколько альбомов с моими рисунками. Мама говорит, что это развивает воображение. И, знаете... — он на мгновение задумался, подбирая слова, — думаю, если вы тоже начнёте рисовать, это поможет вам во время колдовства с палочкой. Особенно в трансфигурации. Когда ты представляешь предмет, который хочешь получить, и можешь мысленно нарисовать его во всех деталях — это работает лучше.

— Серьёзно? — удивился Альбус. — Ты думаешь, рисование может помочь в магии?

— Мне помогает, — пожал плечами Зедиус. — По крайней мере, пока что.

Роза, казалось, хотела что-то возразить, но вместо этого задумалась и даже достала из сумки свиток, чтобы сделать пометку — видимо, записать идею.

Зедиус тем временем машинально взглянул на левое запястье. Часы, которые подарил ему отец перед отъездом, шли ровно, и стрелки показывали, что обед уже близится к концу.

— Кстати, — произнесла Роза, проследив за его взглядом, — а почему твои часы идут? В Хогвартсе же техника маглов не работает.

— Эти работают, — ответил Зедиус, чуть приподнимая запястье, чтобы все могли видеть. — Они механические. Никаких батареек, никакой электроники — только пружины и шестерёнки. Мой отец носил их ещё до того, как я родился. Их нужно заводить каждый день, но зато они не боятся магии. А заводятся они, когда их носишь на руке. Он отдал их мне перед отъездом. Сказал: «На удачу».

— Можно посмотреть? — с интересом спросил Скорпиус, и Зедиус, расстегнув ремешок, протянул ему часы.

Скорпиус осторожно взял их в руки, повернул циферблатом к свету. Лиам, сидевший рядом, тоже наклонился, разглядывая римские цифры и три стрелки.

— Красивая работа, — заметил он. — И очень точная. Мой дед разбирался в таких вещах — он говорил, что хорошие механические часы могут прослужить сотню лет, если за ними ухаживать.

— Вот это да, — выдохнул Дункан, который тоже тянул шею, чтобы разглядеть. — Значит, не вся магловская техника здесь бесполезна?

— Только та, что работает на электричестве, — пояснил Зедиус, забирая часы обратно и снова застёгивая их на запястье. — Профессор Грейвз говорил, что электрические схемы сбоят из-за магического поля. А механика — она простая. Ей магия не помеха.

— Это... очень разумно, — признала Роза после короткой паузы. — И очень по-когтеврански: найти лазейку там, где её никто не ищет.

— Я не искал лазейку, — ответил Зедиус. — Просто повезло, что у отца были именно такие часы.

— Ну да, «повезло», — хмыкнул Макс с другого конца стола. — Как и с иглой. Как и с вопросами к Бинсу. Как и с Серой дамой. Ты, Фелдблом, либо самый везучий человек в Хогвартсе, либо самый скрытный гений.

— Я не гений, — спокойно ответил Зедиус. — Я просто читаю книги. И слушаю, что говорят.

— Вот именно это гении и говорят, — заметил Оливер, и все рассмеялись.

— Вы тоже можете купить себе самозаводящиеся часы, — произнёс Зедиус, убирая свой рисунок обратно в сумку. — Они свободно продаются за пару галеонов в часовом магазине. Конечно, вам надо будет обменять валюту на обычные деньги... ну, из «внешнего мира».

— Погоди, — Роза нахмурилась, и её перо на мгновение замерло над свитком. — А как они вообще работают? Я думала, в Хогвартсе никакая магловская техника не действует.

— Внутри — механизм очень сложный: пружины, шестерёнки. Но собраны не как обычные часы. В них есть “маятник, « который двигается когда часы качаешь. Поэтому когда носишь их на руке, они сами заводятся от движения. Завода хватает надолго — примерно на сутки, если просто лежат на месте. Но если оставить их без движения слишком долго, они остановятся, и тогда время придётся настраивать заново и заводить вручную — вот здесь, сбоку, есть маленькое колёсико.

— Почти как магия и без батареек, — уточнил Альбус.

— Это гениально, — признала Роза после короткой паузы, и её глаза загорелись тем самым знакомым огнём, с каким она обычно бралась за решение сложной задачи. — Надо будет написать маме. Она терпеть не может, когда я опаздываю, а с такими часами я всегда буду знать точное время. И вообще... — она чуть помедлила, словно нехотя признавая очевидное, — это действительно удобно.

— Я тоже хочу такие! — воскликнул Дункан, и его веснушчатое лицо озарилось энтузиазмом. — Представляете: идёшь по коридору, смотришь на запястье — и сразу знаешь, сколько минут до квиддича!

— Ты и так всегда знаешь, сколько минут до квиддича, — тихо заметил Лиам.

— А с часами я буду знать точнее!

Себастин, который к этому времени уже закончил с мясом, расправил крылья, ухнул.

— Кстати, о времени, — произнёс Зедиус, бросив взгляд на часы. — Обед заканчивается.

— После обеда же защита от Тёмных искусств! — оживился Альбус. — Говорят, профессор Грейвз — один из сильнейших дуэлянтов. Интересно, чему он нас сегодня научит?

— Чему-нибудь полезному это точно, — отозвался Скорпиус, поднимаясь со скамьи. — А не просто лекции о том, как распознать тёмное заклятие.

— Лекции тоже полезны, — возразила Роза, поправляя сумку. — Но я не отказалась бы от практики.

— Ладно, ребята, до начала послеобеденных уроков чуть меньше часа. Я пойду провожу Себастина и Нуару в гостиную Когтеврана, чтобы они могли там отдохнуть, — произнёс Зедиус, поднимаясь со скамьи.

Он бережно взял Нуару на руки, и та немедленно устроилась у него на груди, свернувшись пушистым клубком. Для Себастина, который уже наелся и теперь сонно щурил жёлтые глаза, Зедиус подставил плечо — на другое плечо, через которое по диагонали висела сумка с учебниками, чтобы филину было удобнее.

Себастиан быстро всё понял. Издав короткое, утвердительное уханье, он галантно прошёлся по столу, не задев ни единой тарелки, и легко вспорхнул на плечо Зедиуса, вцепившись когтями в мантию.

— Увидимся позже, — произнёс Зедиус, подхватывая Нуару на руки и кивая Себастину, чтобы тот следовал за ним. Филин, покончивший с мясом, вспорхнул со стола и, сделав круг под зачарованным потолком, устроился у него на плече — точь-в-точь как дома, в Уокинге.

— Удачи, Зед! — крикнул ему вслед Альбус.

— Не опаздывай на Защиту! — добавила Роза.

— И на Полёты, — тихо, но отчётливо произнёс Скорпиус, и в его голосе Зедиусу послышалась отчётливая нотка сочувствия.

Зедиус обернулся через плечо, и кисло улыбнулся.

— У нас четвёртый урок — Полёты, — сказал он, и в его тоне не было ни капли энтузиазма. — С Пуффендуем.

— Ты что, не любишь летать? — удивился Дункан, который тоже поднимался из-за стола.

— Я никогда не пробовал, — признался Зедиус. — Но сколько ни представляю — не вижу себя на метле. Не люблю высоту. И опасный транспорт.

— Метла — это не опасный транспорт! — возразил Дункан с жаром, какой обычно приберегал для разговоров о квиддиче. — Это самый безопасный транспорт в мире магов! Ну, если не считать каминной сети. И летучего пороха. И...

— Дункан, — тихо перебил Лиам. — Ты не помогаешь.

— Ой. — Дункан осёкся. — Ну, в общем... ты справишься, Зед. Все первокурсники нервничают перед первым полётом.

— Спасибо, — ответил Зедиус, и, хотя благодарность была искренней, его кислая улыбка никуда не делась. — Но сначала — Защита. А перед этим нужно отвести Себастина в гостиную.

С этими словами он направился к выходу. Нуара, устроившаяся на его руках, свесила голову и мяукнула Себастину, который ответил низким, мелодичным уханьем. Со стороны они выглядели как странная, но удивительно гармоничная процессия: мальчик в мантии Когтеврана, чёрная кошка на руках и крупный серый филин на плече.

Альбус, Роза и Скорпиус проводили его взглядами.

— Странный он всё-таки, — задумчиво произнесла Роза.

— Но хороший, — добавил Альбус.

— И на метле полетит, — уверенно заключил Скорпиус, поднимаясь из-за стола. — Вот увидите. Он справляется.

Держа на руках Нуару и ощущая на плече тяжесть Себастина, Зедиус покинул Большой зал, оставив позади гул голосов и позвякивание посуды. В просторном вестибюле, где эхо разносило звук шагов по выложенному плитами полу, он на мгновение задержался, пропуская стайку старшекурсников, что живым потоком устремились к мраморной Парадной лестнице. Многие из них были в синих галстуках и мантиях с бронзовым орлом — когтевранцы возвращались к себе после обеда. Зедиус, недолго думая, пристроился позади них, справедливо рассудив, что лестницы сегодня, как и всё утро, пребывали в своенравном настроении, и лучше следовать за теми, кто уже изучил их повадки.

Лестницы Хогвартса и впрямь словно испытывали его терпение: едва он ступил на первую же площадку, как каменные ступени с глухим скрежетом дрогнули, намереваясь уйти куда-то вбок, к портрету другому проёму этажа. Однако трое пятикурсников впереди и не думали останавливаться; один из них, высокий и вихрастый, уверенно ступил на самый край ступени в тот самый миг, когда она начала движение, и остальные последовали за ним. Зедиус, понадежнее прижав к себе Нуару, поспешил за ними. Нуара на мгновение слегка выпустила когти, вцепившись в рукав его мантии, но тут же успокоилась. Себастин же, балансируя на плече, лишь слегка взмахнул крыльями, чтобы сохранить равновесие, и укоризненно ухнул — не то на лестницу, не то на весь этот беспокойный замок.

Так, минуя один пролёт за другим, лавируя между расходящимися в стороны коридоры и избегая заколдованных ступенек-ловушек, Зедиус без особых происшествий добрался до пятого этажа. Коридор здесь был тише и уже: факелы горели ровным, приглушённым светом.

В воздухе витал едва уловимый запах старых книг и чуть-чуть — лаванды, которой домовые эльфы, должно быть, натирали дубовые панели стен. У высокой двустворчатой двери с бронзовым орлом он остановился. Бронзовый молоток в виде орлиной головы, казалось, дремал, но едва Зедиус взялся за него, как птица ожила, склонила голову набок и скрипучим голосом произнесла загадку — другую, не ту, что вчера:

— Меня можно разбить одним лишь словом, хотя я не хрупок. Я могу воздвигать стены и рушить их. Без меня нет войны, но нет и мира. Что я?

Зедиус на мгновение задумался, перебирая в уме возможные ответы: «стекло», «сердце», «обещание»... Но тут стоявший позади пятикурсник, тот самый вихрастый, что вёл их по лестницам, обернулся и, заметив замешательство первокурсника, отчётливо сказал: «Молчание». Орёл, удовлетворённо моргнув, распахнул перед ним дверь.

Гостиная Когтеврана, представшая его глазам, оказалась на удивление оживлённой в этот послеобеденный час.

Одни ученики, склонившись над свитками, сосредоточенно выводили что-то перьями; другие, устроившись в глубоких креслах, читали пухлые фолианты из факультетской библиотеки. Несколько девушек со старших курсов, сдвинув головы, перешёптывались над большим листом пергамента, на котором, судя по всему, было, что то изображено.

Пара ребят-второкурсников играла в волшебные шахматы у окна: фигурки с характерным деревянным звуком передвигались по доске, обмениваясь не громкими язвительными замечаниями в адрес друг друга.

Чуть поодаль первокурсница, имени которой Зедиус пока не запомнил, сидела с раскрытой «Тысячей магических трав и грибов» и, кажется, пыталась зарисовать в своём блокноте схему какого-то растения. У книжных полок, что тянулись вдоль одной из стен, стоял высокий семикурсник в очках — он придирчиво разглядывал корешки, выбирая, что бы почитать, и время от времени задумчиво хмыкал.

Нуара, пригревшаяся на его руках, тихо мурлыкала, а Себастин, сидя на плече, с любопытством вертел головой, разглядывая незнакомую обстановку.

Никто не заговаривал с ним — все были заняты своими делами, и это было даже к лучшему. Он быстро миновал центральную часть зала, поднялся по правой лестнице, ведущей в мужские спальни, и, дойдя до его комнаты, вошёл внутрь.

В спальне было тихо. Зедиус опустил Нуару на свою кровать, и кошка, благодарно мяукнув, тут же свернулась клубком на покрывале. Затем он осторожно пересадил Себастина на спинку стула, и филин, облегчённо ухнув, принялся чистить перья.

— Вот мы и на месте, — тихо произнёс он, расстёгивая ремешок отцовских часов, чтобы поправить их на запястье. — Ты можешь отдохнуть здесь, пока я буду писать письмо, — обратился он к Себастину.

Нуара, в этот момент, кажется, уже успела задремать на его кровати. Её чёрная пушистая шёрстка размеренно вздымалась и опускалась в такт тихому, едва слышимому мурлыканью, а кончик хвоста, свесившийся с края покрывала, лениво подрагивал во сне. Себастин же, закончив приводить в порядок свои серые с золотистым отливом перья, устроился на спинке стула и уставился на хозяина немигающим жёлтым взглядом. В его круглых глазах, обрамлённых тёмными пёрышками, светилось то особое, исполненное достоинства выражение, какое Зедиус не раз подмечал у дворецкого из фильмов, что так любила смотреть его мама. Казалось, филин дотошно изучал его внешний вид — от слегка растрёпанных рыжих волос до мантии, — а затем, убедившись, что с сыном хозяев всё в порядке, медленно, с величавой неторопливостью, закрыл глаза и погрузился в дрёму.

Зедиус же, оставшись в тишине, сел на стул перед своим письменным столом и обратил взор к высокому стрельчатому окну. Сентябрьское солнце, клонившееся к западу. Вдалеке, над горами, плыли лёгкие облака, окрашенные в бледные тона. Эта картина, мирная и умиротворяющая, навеяла на него мысли о доме — о тихой Нортвуд-авеню, о матери, хлопочущей на кухне, об отце, читающем газету в гостиной. Он попытался представить себя в роли старшего брата: как он будет держать на руках маленький свёрток, как станет рассказывать младшему брату или сестре сказки, как будет учить их читать и, возможно, когда-нибудь — колдовать. Эта мысль, ещё недавно казавшаяся такой далёкой и невероятной, теперь согревала его изнутри, словно глоток горячего какао в холодный день.

Придя в себя Зедиус достал из ящика стола чистый лист пергамента, чернильницу и зелёное перо — подарок дедушки и бабушки, — и принялся писать письмо.

Перо, быстро заскрипело, оставляя после себя слова чернилами на поверхности пергамента. Его почерк ещё недавно такой неуклюжий, заметно выправился за время практики написании конспектов.

Зедиус начал с самого важного — с того, что переполняло его сердце с того самого момента, как он прочёл письмо от родителей. Он написал, что бесконечно рад новости о скором появлении младшего брата или сестры, что эта мысль кажется ему чудом и что он уже сейчас, заочно, любит этого ещё не рождённого человечка. Он просил маму беречь себя и побольше отдыхать, а папу — присматривать за ней, как он умеет.

Затем, переведя дыхание, он перешёл к своим новостям. Рассказал о первых уроках — о Трансфигурации и Заклинаниях, — не без гордости упомянув, что ему удалось превратить спичку в иголку с первой же попытки, а потом и вовсе добиться почти совершенного результата. Описал профессора Макгонагалл — строгую, но справедливую, — и профессора Флитвика, который ведёт уроки, стоя на стопке книг. Поведал и о том, что познакомился с местными призраками, хотя только с пару: упомянув Серую даму, с которой ему даже удалось немного поговорить в коридоре. Не забыл он и о Пивзе — школьном полтергейсте, — в красках описав, как тот размазывает по перилам невидимую липкую гадость и как сам Зедиус едва не стал её жертвой.

Отдельной строкой он сообщил, что урок истории у них ведёт профессор Бинс — самый настоящий призрак, — и что, несмотря на его монотонный голос, он знает множество интересных деталей, которых не найти в учебниках. А ещё — что сегодня, в первый же учебный день, ему удалось заработать для Когтеврана целых сорок баллов.

В конце он написал, что учиться здесь интересно и пока что никаких серьёзных трудностей он не встретил, хотя ещё не побывал на всех уроках. Он заверил родителей, что у него всё хорошо, что Нуара здорова и сыта, что соседи по комнате — славные ребята, а в гостиной Когтеврана уютно и спокойно.

Поставив точку в последнем предложении — в том, где он написал, что любит их обоих и желает им всего самого хорошего.

После этого Зедиус, бросив взгляд на отцовские часы, понял, что пора собираться. До урока полётов, назначенного на открытом поле, оставалось не так много времени, а ему ещё предстояло спуститься с пятого этажа, пересечь замок и выйти на лужайку. Он поправил мантию, проверил, что палочка лежит в кармане, и, ещё раз окинув взглядом мирно спящих Нуару и Себастина, направился к двери.

Покинув спальню и миновав гостиную, где всё так же потрескивал камин, а несколько старшекурсников, склонившись над пергаментами, о чём-то негромко переговаривались, Зедиус снова ступил на бесконечные лестницы Хогвартса. Каменные ступени, казалось, окончательно взбунтовались в этот послеобеденный час: одна лестница, едва он поставил на неё ногу, плавно, с глухим скрежетом ушла куда-то вбок, к портрету дамы в пышном парике, которая неодобрительно поджала губы. Зедиусу пришлось сойти на площадку и искать обходной путь через боковую галерею, где в нишах стояли рыцарские доспехи, поблёскивавшие в свете факелов. Дорога заняла чуть больше времени, чем он рассчитывал, но, к счастью, он не заблудился.

Спускаясь по очередному пролёту, Зедиус вдруг услышал впереди нарастающий шум — топот ног, пронзительный хохот и возмущённые крики. Он инстинктивно прижался к стене за широкой каменной колонной, выглянув ровно настолько, чтобы видеть происходящее. По коридору, кудахтая и завывая, нёсся Пивз — маленький человечек в ярком оранжевом колпаке и с широченной ухмылкой на лице. В руках он сжимал пустой мешок, из которого всё ещё сыпались перья, а за ним, едва не спотыкаясь о собственные мантии, бежали трое слизеринцев-первокурсников. Вид у них был плачевный: их мантии и волосы были густо облеплены чем-то липким и зеленоватым, а сверху, словно снег, их покрывали белые и серые пушинки. Один из мальчиков, светловолосый, с перекошенным от злости лицом, размахивал палочкой и что-то выкрикивал, но его заклинания, пущенные на бегу, летели мимо цели и безвредно ударялись в каменные стены.

«Мне следует быть с ним осторожным, — подумал про себя Зедиус, провожая взглядом удаляющуюся процессию и ещё глубже вжимаясь в тень колонны. — Чтобы не стать таким же цыплёнком...»

Он дождался, пока шумная компания с топотом и криками не скрылась за поворотом и эхо их голосов не стихло в глубине замка. Лишь тогда он вышел из своего укрытия, поправил мантию и быстрым шагом продолжил спуск.

Остаток пути до выхода из замка прошёл без происшествий. Он миновал вестибюль, где у массивных дубовых дверей стайка третьекурсниц обсуждала что-то, то и дело, прыская со смеху, и вышел на залитую солнцем лужайку. Тёплый сентябрьский ветер тотчас взъерошил его непослушные рыжие волосы, а воздух, пахнущий скошенной травой и озерной водой, приятно освежил лицо после душных коридоров замка.

Впереди, на ровном зелёном поле, что раскинулось между замком и опушкой Запретного леса, уже собралась небольшая группа первокурсников. Жёлтые галстуки Пуффендуя и синие — Когтеврана — сразу бросались в глаза. Два десятка мётел, старых и потрёпанных, с неровно подстриженными прутьями, лежали на траве двумя ровными рядами, ожидая своего часа.

Здесь уже были его соседи по комнате. Дункан, как всегда, жестикулировал с таким воодушевлением, что его светлые волосы, вечно стоявшие торчком, подпрыгивали в такт движениям. Он, судя по всему, в красках расписывал какую-то историю, потому что стоявший рядом Макс, лениво прислонившись плечом к стене, скептически хмыкал, а Лиам, скрестив руки на груди, слушал с тем спокойным, чуть отстранённым выражением, какое Зедиус уже успел хорошо запомнить. Оливер, заметив приближающегося друга, приветственно кивнул.

Чуть поодаль, ближе к краю поля, стояла группа пуффендуйцев. Одна из девочек, с двумя длинными светлыми косичками, нервно теребила край мантии, а её сосед, коренастый мальчишка с круглым лицом, наоборот, выглядел совершенно невозмутимым и даже, кажется, подавлял зевок.

Зедиус подошёл к ребятам — Дункану, Лиаму, Максу и Оливеру, которые стояли чуть поодаль от остальных первокурсников, выстроившихся у разложенных на траве мётел. Солнце приятно пригревало спину, а лёгкий ветерок колыхал траву и ерошил волосы.

— Я вернулся, цел и невредим, — произнёс он, останавливаясь рядом.

Дункан, едва заслышав его голос, резко обернулся. Его веснушчатое лицо озарилось широченной улыбкой.

— Зед! — воскликнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. — А мы уж думали, ты заблудился где-то между пятым этажом и лужайкой. Или что Пивз тебя перехватил по дороге. Ты бы видел, что он устроил со слизеринцами! Мы как раз спускались и чуть сами не попали под раздачу. Эти перья, по-моему, ещё неделю будут вытряхиваться из мантий!

— Дункан преувеличивает, как всегда, — спокойно заметил Лиам, бросив на брата короткий, но тёплый взгляд. Он перевёл серо-голубые глаза на Зедиуса и едва заметно кивнул в знак приветствия. — Но Пивз и правда, разошёлся. Хорошо, что ты его не встретил. Я уж подумал, не случилось ли чего.

Макс, прислонившийся плечом к древку своей метлы, лениво приоткрыл один глаз и окинул Зедиуса скептическим взглядом.

— О, смотрите-ка, — протянул он, подавляя зевок, — живой и здоровый. Даже без перьев в волосах. А я уже собирался предложить тотализатор: угадай, где застрял наш рыжий друг. Лично я ставил на то, что ты зачитался в библиотеке и забыл про урок. — Он хмыкнул и снова прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что ничуть не волновался, хотя в его голосе промелькнула тень облегчения.

— Не слушай Макса, — вставил Оливер, поправляя сползшие на нос очки. Он улыбнулся Зедиусу — вежливо, но тепло. — Мы все тут немного нервничали. Первый урок полётов — это всё-таки... волнительно. Хорошо, что ты успел до колокола. Мадам Трюк, кажется, не любит опозданий.

— Главное, чтобы она не заставила нас летать без подготовки, — рассудительно заметил Лиам, поправляя мантию. — Я читал, что первые уроки обычно посвящены тому, как правильно поднять метлу с земли.

Зедиус не успел ничего сказать, как над полем разнёсся низкий, протяжный звон колокола, плывущий откуда-то из глубин замка. Его эхо, отражаясь от каменных стен и башен, прокатилось над лужайкой, знаменуя начало урока. Гул голосов мгновенно стих.

В этот самый миг мадам Трюк, словно только и ждавшая этого сигнала, перестала прохаживаться вдоль строя. Она резко, почти по-военному, развернулась на каблуках и хлопнула в ладоши. Звук разнёсся над полем, как удар хлыста, заставив вздрогнуть даже самых невозмутимых пуффендуйцев.

— Итак! — рявкнула она голосом, способным перекрыть шум урагана. Её жёлтые, пронзительные глаза обвели строй первокурсников. — Время праздных разговоров закончилось. Все встали по местам, слева от метлы. Быстро! Не задерживаем!

Ученики тотчас засуетились, занимая позиции. Когтевранцы и пуффендуйцы быстро выстроились в два ряда напротив друг друга, образовав неровный, но старательный строй. Воздух наполнился топотом ног по траве, приглушёнными возгласами «Сюда вставай!» и шорохом мантий. Зедиус, не теряя времени, вместе со всеми занял своё место — между Дунканом, который уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, и Максом, чьё лицо сохраняло выражение ленивого скепсиса, хотя он и выпрямился чуть заметно под взглядом преподавательницы.

Мадам Трюк, уперев руки в бока, прохаживалась перед строем, и её цепкий взгляд, казалось, не упускал ни единой детали.

— Всем слушать внимательно! — прогремела она. — Повторять не стану! Кто будет валять дурака — тут же полетит без метлы прямиком в кабинет директора! Строго следуйте моим инструкциям, если не хотите оказаться в лазарете с переломанными костями. Это вам не игрушки! — Она на мгновение остановилась и обвела взглядом притихших учеников. — Первое, чему вы научитесь, — это поднимать метлу с земли. Вытяните правую руку над метлой и произнесите команду: «ВВЕРХ!» Чётко и громко! Никаких хныканий и неуверенных бормотаний. Метла должна чувствовать, что вы — хозяева положения. Понятно?

По строю пробежал нестройный хор голосов: «Да, мадам Трюк», «Понятно», «Да». Преподавательница резко кивнула.

— Отлично. На счёт три. Р-раз... Два... Три!

И поле тотчас наполнилось разноголосым, сосредоточенным хором. «Вверх!», «ВВЕРХ!», «Вверх!» — кричали первокурсники. У одного пуффендуйца метла даже не шелохнулась, у другого — лишь лениво перекатилась с боку на бок. Где-то в стороне раздался сдавленный смешок, но тут же осёкся под грозным взглядом мадам Трюк. У Дункана метла с готовностью подпрыгнула в ладонь с первого же раза — да так резво, что он едва не выронил её. Макс лениво махнул рукой — и его метла, к его собственному удивлению, послушно хлопнула по ладони. Оливер и Лиам добились своего со второй попытки, а некоторые всё ещё безрезультатно выкрикивали команду снова и снова.

Зедиус вытянул правую руку над облупленным древком и, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности, отчётливо произнёс:

— Вверх!

Метла не шелохнулась. Вместо того чтобы послушно прыгнуть в ладонь, она лениво перекатилась по траве на пару дюймов влево — с тем особым, самодовольным видом, с каким сытый тюлень перекатывается на прибрежных камнях. Зедиус нахмурился и скомандовал снова, на этот раз громче и твёрже:

— Вверх!

Метла, словно передумав, перекатилась обратно вправо, зарывшись прутьями в траву. Из-под них выглянула смятая ромашка. Зедиусу на мгновение показалось, что старая школьная метла делает это нарочно, словно насмехаясь над его неопытностью.

— …Вверх! — повторил он в третий раз, чувствуя, как на скулах выступает лёгкий румянец. Метла же, ничуть не смутившись, совершила ещё один грациозный перекат — и замерла, будто бы говоря: «Ну, давай, попробуй ещё».

— Эй, Зед, ты с ней поосторожнее! — шёпотом посоветовал Дункан, наклоняясь к нему. Его собственная метла уже послушно лежала в ладони, и он с трудом удерживался от того, чтобы не подпрыгивать от нетерпения. — Представь, что она тебе что-то должна. Ну, или что ты — капитан сборной. Мне папа так говорил!

— Может, ей не нравится твой тон, — лениво заметил Макс с другой стороны, не поворачивая головы. Его собственная метла, как ни странно, уже торчала в руке, но он держал её с таким видом, словно не до конца понимал, как она там оказалась. — Попробуй сказать «Вверх» с угрозой. Или пообещай ей полировку. Говорят, старые мётлы это ценят.

С противоположного конца строя доносились такие же неуверенные команды и тихое перешёптывание. Одна из пуффендуек, девочка с двумя светлыми косичками, всё ещё безуспешно повторяла «Вверх!», и её метла даже не думала двигаться с места. Лиам, стоявший чуть дальше, бросил на Зедиуса короткий, сочувственный взгляд и тихо, одними губами, произнёс: «Не сдавайся».

Мадам Трюк, проходившая вдоль строя, остановилась напротив Зедиуса и упёрла руки в бока. Её жёлтые глаза впились в ленивую метлу, которая, казалось, сейчас снова перекатится, но замерла, словно притворяясь неодушевлённым предметом. Преподавательница поджала губы и перевела взгляд на мальчика:

— Мистер Фелдблом, — отрывисто произнесла она. — Метла чувствует неуверенность, как гиппогриф — страх. Ты должен хотеть, чтобы она оказалась в твоей руке. Не просить. Не спрашивать. Приказывать. Попробуй ещё раз. Чётко. Властно. Соберись.

Она хлопнула в ладоши — резко, как выстрел, — и Зедиус, выдохнув, вновь уставился на метлу. Его пальцы чуть подрагивали, но в серо-голубых глазах зажёгся упрямый огонёк.

Мадам Трюк, бросив на Зедиуса короткий, но выразительный взгляд — не то ободряющий, не то предупреждающий, — резко развернулась и зашагала к пуффендуйской девочке с двумя светлыми косичками, чья метла упорно отказывалась даже шелохнуться. «Соберись, мисс Клементс! Руку твёрже!» — донеслось с другого конца строя.

Зедиус остался один на один со своей непокорной метлой. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как прохладный сентябрьский ветер касается разгорячённых щёк. Сосредоточиться. Не просить. Приказывать. Он представил себе не облупленное древко с торчащими во все стороны прутьями, а послушный инструмент, который только и ждёт его команды. И, вложив в голос всю волю, какую сумел собрать, чётко произнёс:

— Вверх!

И метла отреагировала. Да так, как Зедиус совершенно не ожидал.

Сперва её передний край резко взметнулся вверх — с такой силой, словно невидимый великан дёрнул за невидимую верёвку. На мгновение она замерла почти вертикально, нацелившись рукоятью в небо. А затем, прежде чем Зедиус успел хотя бы шевельнуть пальцами, метла столь же резко метнулась вниз, клюнула носом в траву и, не останавливаясь, совершила полный, абсолютно безумный кульбит в воздухе. Древко описало широкую дугу, прутья взъерошились и хлестнули по пустоте, а сама метла с громким, влажным шлепком рухнула обратно на землю, подняв облачко пыли и примяв многострадальную ромашку.

— Ничего себе! — выдохнул Дункан, на мгновение, позабыв о собственной метле. Его голубые глаза округлились от изумления, и он уставился на Зедиуса с выражением, в котором смешались сочувствие и невольное восхищение. — Такого я ещё не видел! Она у тебя, кажется, решила показать акробатический номер…

— Это не метла, это цирковой медведь, — хмыкнул Макс, лениво прислонив своё древко к плечу. Он смотрел на происходящее с явным интересом, и в его тёмных глазах плясали искорки. — Или бешеная щётка. Попробуй теперь команду «Сидеть!». Может, она лучше понимает собачий язык.

Лиам, стоявший чуть дальше, ничего не сказал, но поймал взгляд Зедиуса и коротко, ободряюще кивнул: мол, не переживай, у всех бывает. Оливер поправил очки и уже открыл было рот, чтобы дать какой-то дельный совет, но его перебил звук шагов — мадам Трюк, покончив с незадачливой пуффендуйкой, возвращалась к их концу строя.

Она остановилась напротив Зедиуса, уперев руки в бока, и окинула взглядом сначала распластавшуюся на траве метлу, затем — её красного от смущения хозяина. Её орлиные глаза, казалось, буравили насквозь, но в них промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес.

— Хм, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть тише обычного, хотя всё ещё сохранял металлические нотки. — Это уже кое-что, Фелдблом. Твоя метла, по крайней мере, отреагировала. Но ей нужна твёрдая рука. Не дёргайся. Не жди. Командуй. Представь, что метла — это продолжение твоей руки. А теперь — ещё раз.

Она сделала шаг назад, давая ему пространство, но продолжала стоять рядом, словно ждала, что сейчас-то всё и получится. Зедиус снова вытянул руку. Сердце гулко стучало в груди, но взгляд его оставался спокойным и сосредоточенным.

«Так не пойдёт, — промелькнуло в голове у Зедиуса, пока он смотрел на распластавшуюся в траве метлу. — Мне не хватает уверенности, желания... Не думал, что метла может учуять мою нелюбовь к высоте».

Он на мгновение прикрыл глаза, отсекая всё лишнее — и ветер, холодивший разгорячённые щёки, и гомон однокурсников, и даже ощущение собственной неловкости. Перед его внутренним взором осталась только она — старая, облупленная метла с неровными прутьями. Инструмент. Продолжение руки. Ни друг, ни враг.

«Делай или нет, никаких "попробую"», — мысленно сказал он себе и, почувствовав тот самый миг, когда сомнения отступили, открыл глаза. Его голос прозвучал ровно и спокойно, без тени дрожи:

— Вверх!

Метла дрогнула — и легко, словно всю жизнь только и ждала этой команды, прыгнула в его раскрытую ладонь. Древко хлопнуло по коже с глухим, увесистым звуком, и пальцы Зедиуса сомкнулись на нём с той естественной уверенностью, какой он сам от себя не ожидал.

— Вот! — воскликнул Дункан, едва не подпрыгнув на месте. — Я же говорил! Просто нужно было показать ей, кто тут главный! — Он смотрел на Зедиуса с таким видом, будто тот только что забил решающий гол в финале Квиддичного чемпионата мира, и его веснушчатое лицо сияло от восторга. — Ну, теперь ты её точно приручил!

— С пятой попытки и с акробатическим этюдом в придачу, — лениво добавил Макс, но его голос звучал скорее одобрительно, чем насмешливо. Он даже перестал опираться на свою метлу и теперь держал её вполне прямо, с интересом разглядывая руку Зедиуса. — Но должен признать, это было эффектно. Сначала цирк, потом — победа. Я бы сказал, ты устроил для неё хороший торг.

— Молодец, Зед, — тихо произнёс Лиам, и в его серо-голубых глазах мелькнуло искреннее одобрение. Он не стал кричать, как брат, но короткий кивок и тёплая полуулыбка были красноречивее всяких слов.

Оливер, стоявший чуть поодаль, поправил сползшие на нос очки и удовлетворённо кивнул.

— Пять баллов Когтеврану, — негромко заметил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к окружающим. — Хотя мадам Трюк вряд ли их засчитает официально. Но с точки зрения упорства — определённо заслуженные.

Мадам Трюк, всё это время наблюдавшая за происходящим, поджала губы, но её жёлтые глаза блеснули чем-то, отдалённо напоминающим одобрение.

— Наконец-то, мистер Фелдблом, — отрывисто произнесла она, шагнув ближе. — Я уж думала, твоя метла так и будет изображать пьяного флоббер-червя до конца урока. — Она окинула цепким взглядом его руку, сжимавшую древко, и чуть заметно кивнула. — Так-то лучше. А теперь — все, кто справился, слушайте следующую команду.

Она отошла на несколько шагов и, возвышаясь над строем, обратилась уже ко всем первокурсникам, чьи метлы, так или иначе, оказались в руках.

— Сейчас вы попробуете взлететь. Не пугайтесь, никто не заставит вас покидать пределы поля. По моей команде вы отталкиваетесь от земли и поднимаетесь ровно на три фута, после чего зависаете. Понятно? Три фута, не больше! Если я увижу, что кто-то поднялся выше или, хуже того, решил устроить гонки, — её голос стал похож на раскат грома, — этот кто-то отправится прямиком к директору с запиской о нарушении правил безопасности. Всем ясно?

По строю пробежал нервный, но сосредоточенный гул. Кто-то из пуффендуйцев нервно сглотнул. Дункан, напротив, расплылся в улыбке до ушей, явно предвкушая момент, которого ждал всё детство.

— Отлично! — рявкнула мадам Трюк. — Тогда приготовились. По свистку — взлетаем! — Она поднесла к губам серебряный свисток, висевший на шее, и поле наполнилось тишиной ожидания.

Зедиус, ощущая в ладони шероховатое, нагретое солнцем древко, почувствовал, как сердце забилось чаще. Его нелюбовь к высоте никуда не делась, но теперь, когда метла наконец подчинилась, он был готов действовать. Не пробовать. Не сомневаться. Действовать.

Он перекинул ногу через древко и уселся на метлу, чувствуя, как та едва заметно вибрирует под ним, словно живое существо, затаившее дыхание перед прыжком. Пальцы сомкнулись на облупленной рукояти. Земля под ногами казалась надёжной, привычной, но он знал: через мгновение она уйдёт вниз.

Рядом Дункан уже сиял, вцепившись в свою метлу с таким видом, словно ему не терпелось взмыть под самые облака. Макс, напротив, устроился на древке с ленивой грацией, но его пальцы, сжимавшие рукоять, побелели от напряжения — он, кажется, волновался куда сильнее, чем хотел показать. Лиам, как всегда, был собран и молчалив, а Оливер, поправив очки, бросил на Зедиуса короткий, ободряющий взгляд.

Мадам Трюк медленно обвела строй своими жёлтыми, пронзительными глазами, убеждаясь, что каждый ученик занял правильную позицию. Затем она вскинула серебряный свисток, висевший на шее, к губам.

— Приготовились! — рявкнула она. — По свистку — плавно отталкиваемся от земли. Никаких рывков! Три фута, не выше! Зависаем и ждём дальнейших указаний. Поехали!

Свисток пронзительно свистнул, разрезая тишину.

Зедиус плавно, несильно оттолкнулся от травы. Никакого резкого рывка — лишь лёгкое, почти невесомое движение, и земля стала медленно уходить вниз. Древко метлы под ним дрогнуло, но тут же выровнялось, словно почувствовав, что всадник наконец-то перестал сомневаться. Прохладный сентябрьский воздух коснулся лица, взъерошил рыжие волосы, наполнил лёгкие запахом скошенной травы и озёрной воды. Зедиус поднимался неспешно, без страха, ровно до тех пор, пока носки его кроссовок не оказались в трёх футах над землёй. Там он и остановился, зависнув в воздухе.

Справа от него, сияя, как начищенный галеон, уже висел Дункан. Его метла держалась в воздухе на удивление ровно, а сам он выглядел так, словно родился в седле.

— Зед, ты глянь! — прошептал он, хотя мадам Трюк ещё не давала разрешения на разговоры. — Это... это просто невероятно! Я чувствую себя капитаном сборной Англии!

Слева Макс, кряхтя и ворча, пытался выровнять метлу, которая то и дело заваливалась на правый бок. Его тёмные волосы растрепались, а на лице застыло выражение крайней сосредоточенности.

— Три фута, — пробормотал он, — кто вообще придумал эти три фута? Могли бы начать с одного... — Он бросил косой взгляд на Зедиуса и, заметив, что тот висит совершенно неподвижно, хмыкнул: — А ты, смотрю, уже освоился. Может, поделишься секретом?

Лиам, зависший чуть позади, хранил молчание. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимавшие древко, выдавали лёгкое напряжение.

Оливер, напротив, держался с той же уверенностью, с какой отвечал на уроках. Он поймал взгляд Зедиуса и одобрительно кивнул.

Мадам Трюк медленно прохаживалась между рядами зависших первокурсников, заложив руки за спину. Её жёлтые глаза подмечали каждую деталь: вот один пуффендуец всё ещё не может оторваться от земли, вот другая девочка, напротив, поднялась чуть выше, чем требовалось, и теперь спешно поправляется под строгим взглядом преподавательницы. Проходя мимо Зедиуса, мадам Трюк на мгновение задержалась. Её взгляд скользнул по его руке, спокойно лежащей на древке, по прямой спине, по зависшей неподвижно метле.

— Хорошо, — отрывисто произнесла она, и в её голосе, обычно резком, как удар биты, промелькнула тень одобрения. — Так держать.

Она прошла дальше, к строю пуффендуйцев, и её голос вновь загремел над полем:

— Все, кто справился, остаются на месте! Те, кто ещё не взлетел, не паникуйте. Сосредоточьтесь. Метла чувствует страх. Повторяю: три фута, не выше. Клементс, прекрати дёргаться, ты не на ярмарочной карусели!

— Я стараюсь ни о чём не думать, — ответил Зедиус Максу, стараясь при этом не шевелиться. Он сидел в седле совершенно неподвижно, лишь кончики пальцев едва заметно подрагивали на древке. Ветер играл с прядями его рыжих волос, а солнечные лучи золотили облупленную рукоять.

Макс, который как раз в очередной раз выравнивал свою метлу (та снова завалилась на правый бок, словно притомлённый фестрал), бросил на него короткий, слегка завистливый взгляд.

— Ни о чём не думать? — переспросил он, скептически хмыкнув. — Ну, у тебя это здорово получается. У меня, наоборот, в голове — целый рой мыслей, и все как одна про то, как я сейчас грохнусь на землю.

— Просто не думай о падении, — спокойно посоветовал Оливер, поправляя очки. Его метла висела ровно, как по ниточке. — Думай о том, что ты уже в воздухе. Ты же не падаешь, верно? Вот и не упадёшь.

— Лёгок совет, — проворчал Макс, но всё же перестал ёрзать. Его метла, почувствовав, что седок наконец успокоился, выровнялась и замерла.

Мадам Трюк, закончившая обход пуффендуйцев, вернулась к центру поля и громко хлопнула в ладоши.

— Итак! — прогремела она. — Все, кто справился, — молодцы. Те, кто ещё нет, — не отчаивайтесь, у вас будет время попрактиковаться. А теперь — следующее упражнение. По моей команде вы медленно, очень медленно, летите вперёд на десять футов, а затем возвращаетесь обратно. Никаких гонок! Никаких обгонов! Тот, кто попытается устроить скачки, будет иметь дело со мной. Всем ясно?

По строю пробежал сосредоточенный гул. Дункан, казалось, сейчас лопнет от переполнявшего его восторга.

— Понятно, мадам Трюк! — выпалил он, и его метла, словно разделяя его нетерпение, чуть дёрнулась вперёд, но он тут же осадил её.

— Отлично, — кивнула мадам Трюк и вновь поднесла свисток к губам. — По свистку. Раз... два... три!

Зедиус не торопился. Пока остальные первокурсники, подгоняемые свистком, один за другим трогались с места, он выждал ровно столько, сколько требовалось, чтобы никому не помешать. Его метла, до этого висевшая в воздухе почти неподвижно, едва заметно дрогнула, когда он слегка наклонился вперёд — ровно настолько, насколько требовалось для плавного, неторопливого движения.

— Вперёд, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, и метла послушно заскользила в воздухе.

Десять футов — расстояние, которое Дункан преодолел бы за пару секунд, а Оливер — за три, — Зедиус проплыл очень медленно, словно лодка по глади Чёрного озера. Ветер мягко касался его лица, мантия чуть колыхалась за спиной, а древко под пальцами оставалось тёплым и послушным. Он не смотрел по сторонам — только вперёд, туда, где условная черта, отмеченная воображаемой линией, обозначала конец дистанции.

Разворот дался ему куда сложнее. Наклониться, потянуть древко вбок, описать плавную дугу — всё это он проделал с той осторожностью, с какой, наверное, водил бы магловский автомобиль по обледенелой дороге. Метла, почувствовав его напряжение, на мгновение вильнула, но тут же выровнялась, словно извиняясь за минутную неловкость. Зедиус выдохнул и направил её обратно.

Когда он наконец пересёк финишную черту — последним из всей группы, — на поле уже вовсю царило оживление. Дункан, который, разумеется, прилетел обратно одним из первых, обернулся к нему и просиял:

— Зед! Ты долетел! Я уж думал, ты решил там остаться и разбить лагерь!

— Стиль важнее скорости, — заметил Оливер, поправляя очки. Его метла уже спокойно лежала в руке, а сам он стоял на земле, как и большинство учеников. — Зато ни одного рывка. Очень плавно. Мадам Трюк такое любит.

— Если б я так летел, — пробормотал Макс, который, судя по всему, на обратном пути едва не врезался в одну из пуффендуек, — я бы, наверное, уже уснул. Но, — он бросил короткий взгляд на Зедиуса, — признаю: посадка у тебя, похоже, будет самой аккуратной.

Лиам, стоявший рядом с братом, молча кивнул Зедиусу. В его спокойных глазах читалось одобрение.

Мадам Трюк, прохаживавшаяся вдоль строя, на мгновение задержалась напротив Зедиуса. Её жёлтые глаза скользнули по его метле, по спокойному лицу, по пальцам, всё ещё сжимавшим древко.

— Медленно, — отрывисто произнесла она, — но верно. Для первого раза — вполне приемлемо. Скорость придёт с практикой, мистер Фелдблом. А пока что — все, кто справился с упражнением, могут опуститься на землю. Урок подходит к концу. Посадка — плавная, мягкая, без прыжков. Понятно?

Она снова поднесла свисток к губам, и Зедиус, облегчённо выдохнув, начал медленно снижаться, чувствуя, как твёрдая, надёжная земля приближается к ногам.

«Наконец-то», — произнёс Зедиус про себя, твёрдо стоя на ногах.

Носки его ботинок упирались в землю, и это ощущение — твёрдой, надёжной, незыблемой земли под ногами — было куда приятнее, чем даже самый плавный полёт. Хоть чувство парения в воздухе и оказалось необычным, даже чуточку приятным — лёгкость, ветер в волосах, странное, почти невесомое скольжение над травой, — но стоять на ногах ему нравилось куда больше. Здесь он чувствовал себя уверенно. Здесь он был самим собой.

Вокруг уже собирались остальные первокурсники. Дункан, едва спрыгнув с метлы, тут же обернулся к Зедиусу, и его веснушчатое лицо сияло.

— Зед, ты видел, как я развернулся? — выпалил он, всё ещё сжимая метлу обеими руками. — Я почти ни разу не вихлянул! Папа будет в восторге, когда я ему напишу. А ты как? Ну, кроме того, что последний? — Он осёкся и торопливо добавил: — Не в обиду, честное слово! Главное — долетел!

— По-моему, он и так в порядке, — вставил Макс, лениво прислонив метлу к плечу, словно это была не школьная рухлядь, а, по меньшей мере «Молния». — Вон, стоит на ногах, не трясётся. Я, честно говоря, ожидал, что меня вывернет наизнанку, но, кажется, пронесло. — Он поморщился и добавил: — Хотя желудок, признаться, всё ещё где-то на уровне трёх футов.

Лиам, аккуратно положивший свою метлу на траву, подошёл ближе и коротко кивнул Зедиусу.

— Ты справился, — спокойно произнёс он. — Я заметил, что ты не дёргался. Это главное.

— Согласен, — добавил Оливер, поправляя очки и улыбаясь. — На первых уроках главное — не грохнуться. А ты не грохнулся. Так что, думаю, всё прошло вполне успешно.

Мадам Трюк ещё раз обвела строй своим орлиным взором, убедилась, что все мётлы лежат на земле, и хлопнула в ладоши, призывая к тишине.

— На сегодня всё! — объявила она. — Урок окончен. Мётлы оставляем на поле. Следующее занятие — в среду. К тому времени, я надеюсь, вы все будете твёрже держаться в седле.

С этими словами она резко развернулась и зашагала в сторону замка, оставив первокурсников на залитой солнцем лужайке. Колокол ещё не прозвенел, и до следующего урока оставалось несколько минут.

— Кому как, но не ждите меня в команде по квиддичу, — заявил Зедиус, чётко решив, что ноги его не будет на метле, кроме как на уроках. В его голосе не было ни сожаления, ни смущения — лишь спокойная, почти будничная уверенность человека, который только что окончательно определился с тем, что ему нужно, а что — нет.

Дункан, который как раз подбирал с травы свою сумку, замер на полпути и уставился на него с таким выражением, словно Зедиус только что объявил, что собирается перейти в Слизерин.

— Что?! — выпалил он, и его голубые глаза округлились от неверия. — Зед, ты серьёзно? Да ты только что летал! И у тебя получалось! Не так быстро, как у некоторых, но получалось же! — Он размахивал свободной рукой, едва не задевая стоявшего рядом Лиама. — Как можно после такого не захотеть играть в квиддич? Это же лучшая игра в мире!

— Дункан, — тихо, но с нажимом произнёс Лиам, кладя ладонь на плечо брата, — не все обязаны любить то же, что и ты. Зедиус имеет право решать.

— Да я понимаю, что имеет, — пробормотал Дункан, слегка сбавляя обороты, но всё ещё глядя на Зедиуса с искренним непониманием. — Просто... как можно не хотеть?..

Макс, который уже успел закинуть свою сумку на плечо и теперь лениво подпирал плечом каменную стену замка, хмыкнул:

— А я его понимаю. Метла — штука ненадёжная. То вихляет, то кульбиты выписывает. По мне, так лучше пешком. Пешком, — он сделал паузу и подавил зевок, — никогда не падаешь с высоты трёх футов. По крайней мере, не по собственной вине. — Он покосился на Зедиуса с чем-то вроде уважения. — Решил и решил. Молодец.

Оливер, уже стоявший у входа в замок, обернулся через плечо и улыбнулся:

— В команду всё равно берут не раньше второго курса. У тебя ещё уйма времени передумать. А не передумаешь — тоже ничего страшного. В Хогвартсе есть чем заняться и без мётел. — Он поправил сползшие на нос очки и добавил: — Кстати, нам пора. Скоро защита от Тёмных искусств, а профессор Грейвз, говорят, не любит опозданий.

Зедиус подхватил сумку и вместе со всеми зашагал в замок. Поднявшись по лестницам на третий этаж, они прошли знакомым коридором — тем самым, где ещё утром он уворачивался от Пивза, — и вскоре в воздухе отчётливо запахло чесноком. Дверь в кабинет Защиты от Тёмных искусств была распахнута настежь, и изнутри тянуло лёгким сквозняком, смешанным с запахом старых книг и чего-то ещё — не то сушёных трав, не то металла. Рядом с дверью, в нише, замерли рыцарские доспехи, тускло поблёскивавшие в свете факелов.

Внутри кабинет оказался просторным и строгим. Высокие окна, выходившие на внутренний двор, были задёрнуты тяжёлыми тёмно-серыми шторами, отчего в помещении царил лёгкий полумрак. Вдоль стен тянулись стеклянные шкафы, в которых поблёскивали банки с заспиртованными существами, какие-то амулеты, пучки сушёных трав и целый ряд пузырьков с разноцветными жидкостями. На стене напротив окон висела большая чёрная доска, уже испещрённая мелкими, убористыми надписями — по-видимому, оставшимися с предыдущего урока. Парты стояли ровными рядами, и ученики обоих факультетов — Пуффендуя и Когтеврана — уже занимали места, раскладывая учебники и пергаменты.

Зедиус, оглядевшись, выбрал себе место во втором ряду, не слишком близко к преподавательскому столу, но и не на «Камчатке». Он аккуратно опустил сумку на пол, достал «Тёмные силы: пособие по самозащите» — потрёпанный, но ещё крепкий том в тёмно-бордовом переплёте, — а также свиток пергамента, чернильницу и своё зелёное перо. Соседи по комнате расселись рядом: Дункан, конечно, плюхнулся на соседнюю парту и тут же принялся разглядывать банки в шкафах, Лиам устроился перед Зедиусом, а Макс с Оливером заняли места чуть левее.

Не успели они закончить раскладывать письменные принадлежности, как дверь с глухим стуком захлопнулась сама собой. В кабинете мгновенно воцарилась тишина.

Профессор Корвус Грейвз стремительным шагом пересёк кабинет от двери к преподавательскому столу. Его длинная чёрная мантия развевалась за спиной, словно крылья гигантской птицы, а трость с серебряным набалдашником стучала по каменному полу — размеренно, жёстко, как удары метронома. Длинные чёрные волосы, зачёсанные назад, были собраны в хвост и блестели в тусклом свете, а диагональный шрам, пересекавший бледное лицо, казался сейчас особенно резким. Он взмахнул палочкой — даже не глядя, — и тяжёлые шторы на окнах с шелестом раздвинулись, впуская в кабинет яркий солнечный свет. Второй взмах — и свечи под потолком разом погасли, уступив место дневному освещению.

Профессор остановился у доски, ударив тростью в пол. Опершись обеими руками о набалдашник трости и обвёл класс ледяным, пронизывающим взглядом. В его чёрных глазах не было ни капли тепла или приветствия.

— Заклинания, — начал он голосом, похожим на шёпот, который, однако, разносился по всему кабинету без малейшего усилия, — самая могущественная и самая опасная форма магии, известная волшебникам. — Он выдержал долгую, напряжённую паузу, во время которой, казалось, даже дышать стало трудно. — В этом классе вы не будете размахивать палочками, как на Заклинаниях, выкрикивая глупые стишки. Здесь вы будете учиться защищать свою жизнь. И жизни тех, кто вам дорог.

Его взгляд медленно скользнул по лицам притихших первокурсников, задержавшись на мгновение на Зедиусе — но лишь на мгновение, после чего двинулся дальше.

— Многие из вас, — продолжил он тем же ледяным тоном, — полагают, что Тёмные искусства — это нечто далёкое. Сказки. Легенды. Глупость. — Он чуть подался вперёд, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Тёмные искусства ждут вас за каждым углом. В тени. В лесу. В существах, которых вы считаете безобидными. Моя задача — сделать так, чтобы вы выжили, когда столкнётесь с ними. Не больше. Но и не меньше.

Он выпрямился и взмахнул палочкой. На доске сами собой появились слова:

Правила класса Защиты от Тёмных искусств

1. Палочку доставать только по команде.

2. Никаких заклинаний без моего прямого разрешения.

3. Нарушители отправляются прямиком к директору.

— Это понятно? — спросил он, и его голос зазвенел металлом.

— Да, профессор Грейвз, — нестройным хором ответили ученики.

— Отлично. Запишите. — Он подождал, пока все заскрипят перьями, и продолжил: — А теперь откройте «Тёмные силы: пособие по самозащите» на первой главе. Сегодня мы начнём с самого простого: с существ, которые поджидают вас во тьме. Оборотни. Вампиры. Красные колпаки. Зомби. Карги. Вы узнаете, как их распознать, как от них защититься и — что самое важное — как не стать их добычей.

Он обвёл класс взглядом и добавил с лёгкой, едва заметной усмешкой, в которой не было и тени тепла:

— Надеюсь, вы не думали, что мы начнём с Вингардиум Левиоса.

Дункан, сидевший рядом с Зедиусом, тихо сглотнул. Макс, напротив, чуть заметно хмыкнул — кажется, мрачная атмосфера класса пришлась ему по вкусу. Лиам уже деловито листал учебник, а Оливер, поправив очки, приготовился записывать.

Зедиус же, глядя на профессора Грейвза, испытывал странное, двоякое чувство. Холодный, резкий тон преподавателя совсем не походил на ту спокойную, почти усталую манеру, с какой тот говорил в их гостиной в Уокинге. И всё же — за этой ледяной бронёй, за суровыми словами и пронзительным взглядом — он чувствовал то, чего, вероятно, не замечали другие. Профессор не просто пугал. Он предупреждал. И в этом предупреждении была странная, суровая забота.

— Итак, начинайте читать вводный раздел, — произнёс профессор Грейвз ледяным, не терпящим возражений тоном. — Через десять минут я буду спрашивать. И упаси вас Мерлин, если вы не сделаете то, что я сказал. Начинайте!

С этими словами он стукнул набалдашником трости об пол. Гулкий, резкий звук разнёсся по кабинету, и ученики тотчас склонились над учебниками, боясь даже вздохнуть слишком громко. Сам профессор опустился в кресло за преподавательским столом, но его чёрные глаза продолжали медленно, неотрывно обводить класс, а пальцы, унизанные серебряными перстнями, мерно постукивали по подлокотнику.

Зедиус раскрыл «Тёмные силы: пособие по самозащите» на нужной странице. Он читал эту главу ещё дома и поэтому знал, о чем в ней пишется. Но там не менее он не стал отлынивать, а честно стал читать.

Первый раздел, тот самый, что профессор велел читать, был озаглавлен «Основы безопасности» и содержал два подраздела: «Сигналы бедствия» и «Чары освещения».

Зедиус углубился в чтение. Первый подраздел описывал, как выпускать из палочки снопы зелёных и красных искр — универсальный сигнал, известный каждому волшебнику. Учебник пояснял, что зелёные искры традиционно означают призыв о помощи, а красные — предупреждение об опасности, хотя в боевых условиях могут использоваться и для дезориентации противника. Движение палочкой было простым, почти интуитивным — резкий взмах над головой с мысленной концентрацией на нужном цвете, — но требовало чёткости и уверенности. «Никогда не путайте цвета, — гласила строка, подчёркнутая кем-то из прежних учеников. — Зелёный — спасение, красный — тревога. Ошибка может стоить жизни».

Второй подраздел оказался посвящён тому, с чего начинался каждый урок ЗОТИ, — заклинаниям Люмос и Нокс. Зедиус прочёл, что Люмос, зажигающий на конце палочки холодный, бездымный огонёк, был не просто бытовым заклинанием. Учебник, что слишком сильная концентрация может привести к ослепительной вспышке, а недостаточная — к слабому, мерцающему огоньку, который погаснет от первого же сквозняка. Нокс, его обратная форма, требовал просто мысленно «захлопывать» источник света.

Отдельный абзац, выделенный курсивом, гласил: «Никогда не направляйте зажжённый Люмос прямо в глаза противнику, если не обучены контролировать яркость. Временная слепота может спасти вас, но может и навлечь беду, если вы ослепите союзника».

В классе стояла та особенная, напряжённая тишина, какая бывает лишь на уроках самых строгих профессоров. Слышался лишь шелест переворачиваемых страниц, скрип перьев — кое-кто уже начал делать заметки, — да мерное, ритмичное постукивание пальцев профессора Грейвза по подлокотнику. Дункан, сидевший рядом с Зедиусом, то и дело отвлекался, бросая взгляды на банки с заспиртованными существами, но под ледяным взглядом профессора тут же возвращался к чтению. Макс, напротив, читал сосредоточенно, изредка хмыкая себе под нос — кажется, раздел о сигнальных искрах пришёлся ему по вкусу. Лиам, сидевший впереди, уже успел исписать полсвитка мелким, убористым почерком. Оливер методично подчёркивал ключевые строки карандашом.

Зедиус, закончив читать, мысленно отметил, что этот материал был куда более практическим, чем то, что они изучали на Истории магии. Никаких дат, никаких имён — только чёткие, сухие инструкции, от которых могла зависеть жизнь. Он перевернул страницу и углубился в следующий раздел, посвящённый базовым защитным стойкам и тому, как правильно держать палочку в боевой ситуации. Профессор Грейвз, сидевший за столом, не произносил ни слова, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой — как холод, как тень, как неусыпный страж, который ждёт, когда ты ошибёшься.

Десять минут пролетели незаметно. Наконец профессор поднялся, стукнул тростью об пол — и в классе мгновенно воцарилась абсолютная тишина.

— Достаточно, — произнёс он. — Закройте учебники. Сейчас я проверю, кто из вас читал, а кто — витал в облаках. — Его холодный взгляд медленно обвёл класс, и Зедиус готов был поклясться, что на долю секунды этот взгляд задержался на Дункане, который, кажется, так и не дочитал последний абзац.

Профессор Грейвз медленно обвёл класс своим ледяным, пронизывающим взглядом, и в кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи в дальнем углу. Его чёрные глаза на мгновение задержались на одном ученике, затем на другом, и каждый, на кого падал этот взгляд, невольно втягивал голову в плечи. Наконец профессор поднял трость и резким, отрывистым движением направил её прямо на ученика, сидевшего через проход от Зедиуса.

— Вы, — произнёс он голосом, похожим на удар хлыста. — В каких случаях не рекомендуется использовать Люмос?

Трость указывала на Дункана.

Дункан вздрогнул так, словно в него выпустили Флиппендо. Его голубые глаза расширились, а веснушчатое лицо, ещё минуту назад хранившее следы былого энтузиазма, побледнело. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, и с его губ сорвалось едва слышное, сдавленное:

— Э-э...

Зедиус, сидевший рядом, заметил, как побелели костяшки пальцев Дункана, вцепившегося в край парты. Лиам чуть впереди напрягся, но не обернулся — он слишком хорошо знал, что подсказка на уроке Грейвза может обернуться куда худшими последствиями, чем незнание ответа. Макс, напротив, с ленивым любопытством повернул голову, явно ожидая, чем всё закончится.

— Я слушаю, — произнёс профессор Грейвз всё тем же ледяным тоном, и кончик его трости даже не дрогнул. — Учебник лежал перед вами двадцать минут. Этого более чем достаточно, чтобы запомнить простейший параграф.

— Люмос... не рекомендуется... — пролепетал Дункан, судорожно пытаясь выудить из памяти прочитанное. Он сглотнул и вдруг, словно вспомнив, выпалил: — Его нельзя направлять прямо в глаза! Потому что можно ослепить! И союзника тоже нельзя, если не умеешь контролировать яркость!

На мгновение в классе повисла пауза. Профессор Грейвз чуть склонил голову к плечу, и его бледное лицо осталось совершенно непроницаемым.

— Удовлетворительно, — произнёс он наконец, и трость опустилась. — Одно очко Когтеврану. Но, — его голос снова зазвенел металлом, — вы забыли упомянуть, что Люмос не применяется, когда волшебник пытается оставаться незамеченным. Свет привлекает внимание. Если за вами охотится тварь, которая видит в темноте, зажигать палочку — всё равно, что кричать: «Я здесь! Ужин подан!» — По классу пробежал нервный смешок, но тут же стих. — Надеюсь, вы все это запомните. Однажды это может спасти вам жизнь.

Он обвёл взглядом притихших учеников и добавил:

— А теперь — следующий вопрос.

Профессор Грейвз обвёл класс всё тем же ледяным, ничего не упускающим взглядом, и его трость, описав в воздухе короткую дугу, указала на девочку с длинными светлыми косичками, которая сидела за столом Пуффендуя у самого окна. Зедиус узнал её — это была та самая ученица, чья метла на уроке полётов упорно отказывалась взлетать, пока мадам Трюк лично не поправила её стойку. Вид у неё был крайне встревоженный: она явно не ожидала, что выбор падёт именно на неё.

— В каких случаях нельзя использовать зелёные искры? — отрывисто произнёс Грейвз, и его голос, негромкий, но пронизывающий, разнёсся по притихшему классу.

Девочка вздрогнула, часто заморгала, и её пальцы судорожно сжали край пергамента. На мгновение ей показалось, что все взгляды в классе — и пуффендуйцев, и когтевранцев — устремились к ней.

— Я... — начала она, и голос её дрогнул, но она глубоко вздохнула, словно приказывая себе успокоиться. — Зелёные искры нельзя использовать, если ты не нуждаешься в помощи. Потому что это — сигнал бедствия, и если выпустить их просто так, кто-то может подумать, что ты в опасности, и бросится на выручку, а это... это будет ложная тревога.

Она замолчала, переводя дыхание, и, заметив, что профессор не опускает трость, торопливо добавила:

— Ещё... ещё нельзя путать зелёные искры с красными. Потому что красные — это предупреждение об опасности, а зелёные — именно просьба о помощи. И если в бою выпустить не те искры, можно запутать союзников. И... и ещё нельзя использовать их, если ты пытаешься спрятаться. Как и Люмос. Любые искры, даже зелёные, видно издалека. Они демаскируют.

Она выдохнула и замолчала. В классе повисла короткая, напряжённая пауза. Профессор Грейвз чуть склонил голову к плечу, и его бледное лицо осталось непроницаемым, но трость медленно опустилась.

— Превосходно, — произнёс он, и в его голосе, обычно холодном, как зимний ветер, промелькнула тень одобрения. — Вы не только прочли материал, но и осмыслили его. Два очка Пуффендую. — Он сделал короткую паузу и добавил, обращаясь уже ко всему классу: — Запомните: ложный сигнал бедствия — это не просто ошибка. Это преступление против доверия. Тот, кто кричит: «Волк!» там, где волка нет, рискует тем, что, когда волк действительно придёт, никто не откликнется.

Он обвёл взглядом притихших учеников и продолжил.

Профессор Грейвз, не опуская трости, обвёл класс долгим, испытующим взглядом, и в воздухе повисла та особенная, звенящая тишина, какая бывает за мгновение до того, как преподаватель назовёт следующее имя. Но вместо этого он вдруг опустил трость и резко, почти неуловимо, усмехнулся — одной лишь тенью, скользнувшей по тонким губам.

— А теперь, — произнёс он, и его голос зазвучал иначе: в нём больше не было холода, а была та опасная, почти ленивая интонация, с какой укротитель входит в клетку к гиппогрифу, — мы начнём учить заклинания, о которых вы только что прочли. Всем достать палочки. Вы будете выпускать зелёные искры.

По классу пробежал взволнованный гул. Первокурсники переглядывались, и в их глазах читалась смесь предвкушения и страха. Одно дело — читать о сигнальных искрах в учебнике, и совсем другое — создавать их по-настоящему. Дункан, который только что пришёл в себя после собственного опроса, тут же просиял и с готовностью выхватил палочку. Макс лениво, без спешки, достал свою, но в его глазах мелькнул огонёк интереса. Лиам приготовился с привычной спокойной сосредоточенностью, а Оливер, поправив очки, положил палочку перед собой и стал ждать дальнейших указаний.

Профессор Грейвз взмахнул своей палочкой — коротким, отточенным движением, — и над его головой с громким треском рассыпался сноп ярко-зелёных искр, осветивших на мгновение весь кабинет изумрудным сиянием. Искры взлетели к потолку, описали широкую дугу и погасли, не долетев до штор.

— Движение простое, — произнёс он, опуская палочку. — Резкий взмах над головой. Никаких плавных жестов — это вам не Вингардиум Левиоса. Палочка должна описать короткую, жёсткую дугу. Концентрация — на цвете. Зелёный. Представьте себе зелёный сигнальный огонь, прорывающийся сквозь тьму. Он должен быть ярким, заметным, безошибочным. — Он обвёл класс взглядом и добавил: — Тот, у кого вместо зелёных искр получится что-то иное — скажем, струя воды или стая летучих мышей, — будет отрабатывать движение дополнительно, после уроков. Надеюсь, это ясно.

— Да, профессор Грейвз, — нестройным хором отозвались ученики.

— Отлично. По моей команде. На счёт три. Раз... два... три!

Класс взорвался движением. Десятки палочек взметнулись в воздух, и по кабинету разнёсся хор сосредоточенных, напряжённых голосов. Результаты оказались... пёстрыми. У кого-то — например, у Дункана — из палочки вырвался целый фонтан зелёных искр, ярких и громких, но совершенно хаотичных: они брызнули во все стороны, и одна из них, пронесшись мимо уха Макса, вонзилась в спинку его стула с тихим шипением. Макс, не оборачиваясь, лениво заметил: «Полегче, Криви, ты не салют запускаешь». Дункан покраснел и пробормотал извинения.

У самого Макса искры получились с третьей попытки — до этого его палочка лишь слабо шипела, выбрасывая бледные, едва заметные искорки, которые гасли, не долетая и до уровня плеч. Но когда он наконец сосредоточился, над его головой вспыхнул ровный, аккуратный сноп — не слишком яркий, но вполне узнаваемый. Макс хмыкнул, явно довольный собой.

Лиам, как и следовало ожидать, справился с первой попытки. Его искры были не самыми громкими и не самыми яркими, но они взлетели ровно вверх, описали дугу и погасли — без суеты, без брызг, точь-в-точь как у профессора. Оливер, чуть помедлив и, видимо, мысленно повторив инструкцию, добился такого же чёткого результата со второй попытки.

У некоторых пуффендуйцев искры и вовсе отказывались появляться: девочка, сидевшая через проход от Элинор, отчаянно взмахивала палочкой, но та лишь выбрасывала слабые голубоватые всполохи. Сама Элинор, напротив, справилась с первой попытки — её зелёные искры взлетели высоко и ровно, и она, сама себе не веря, уставилась на кончик палочки с выражением тихого восторга.

Профессор Грейвз медленно прохаживался между рядами, и его трость мерно постукивала по каменному полу. Он останавливался то у одной парты, то у другой, бросая короткие, резкие замечания. «Выше палочку, Криви, вы не мух отгоняете». «О'Флаэрти, вы спите? Ещё раз». «Бранстон — хорошо. Видите, остальные, это возможно». Его чёрные глаза, казалось, видели всё — и тех, у кого получалось, и тех, кто ещё боролся.

— Продолжайте, — скомандовал он. — Зелёные искры должны стать для вас такими же привычными, как Люмос. На следующем уроке мы перейдём к красным, а пока — практикуйтесь. Тот, кто не освоит зелёные сегодня, будет отрабатывать их в коридоре после отбоя. Я не шучу.

И класс, охваченный смесью азарта и страха, снова взмахнул палочками.

Зедиус выхватил палочку одновременно со всеми — та привычно легла в ладонь, тёплая, чуть шероховатая, словно только и ждала команды. Он уже привык к ней, к её весу, к тому, как она отзывается на каждое движение. Теперь оставалось лишь заставить её выбросить сноп зелёных искр — тех самых, о которых он только что читал.

Вокруг уже вовсю трещали и шипели искры. Над головой Дункана с громким хлопком рассыпался целый фейерверк, и одна из искр, прочертив изумрудную дугу, едва не угодила в заспиртованную банку с чем-то подозрительным. Профессор Грейвз метнул в его сторону ледяной взгляд, и Дункан, сжавшись, пробормотал: «Я работаю над точностью...»

Зедиус сосредоточился. Он вспомнил строки из учебника: «Резкий взмах над головой. Концентрация на цвете. Зелёный — спасение, призыв о помощи». Он представил себе зелёный огонь — яркий, отчётливый, пробивающийся сквозь тьму, — и резко, отрывисто взмахнул палочкой над головой.

С кончика дубового древка сорвался сноп искр — не слишком громкий, но ровный и чистый. Они взлетели к потолку, описали плавную дугу и погасли, не долетев до штор, — точь-в-точь как у профессора минутой ранее.

— Неплохо, Фелдблом, — раздался холодный голос откуда-то слева. Грейвз на мгновение задержался у его парты, и его чёрные глаза скользнули по всё ещё подрагивающему кончику палочки. — Для первого раза — весьма чисто. Но не расслабляйтесь. Настоящий сигнал бедствия выпускается не в уютном классе, а когда за вами гонится тварь, которая хочет оторвать вам голову. В таких условиях даже простейшие чары дают осечку.

Он прошёл дальше, и его трость снова застучала по каменному полу.

— Продолжайте. Ещё по пять раз. Добейтесь, чтобы искры выходили мгновенно, без задержки. В реальной схватке у вас не будет времени на раздумья.

Класс снова взорвался движением. Зедиус выполнил ещё пять взмахов — каждый раз искры становились всё ровнее, всё ярче, а палочка в руке словно бы теплела, отзываясь на каждое движение. К пятой попытке он уже не думал о траектории — рука сама выписывала нужную дугу, а искры срывались с кончика почти без усилия.

— Достаточно! — скомандовал Грейвз, и палочки разом опустились. — Теперь — красные искры.

Он снова взмахнул палочкой — на этот раз движение было чуть иным: не резкий взмах над головой, а короткий, хлёсткий бросок вперёд, словно он стряхивал с кончика невидимую каплю. Над преподавательским столом с треском рассыпался сноп алых, как рубины, искр, и они повисли в воздухе на мгновение дольше, чем зелёные, прежде чем погаснуть.

— Движение иное, — пояснил Грейвз, обводя класс взглядом. — Более агрессивное, более резкое. Красные искры — это не просьба о помощи. Это предупреждение. «Опасность близко. Держитесь подальше». Вы должны вложить в них это намерение. Концентрация — на цвете. Красный. Представьте себе сигнал тревоги, который невозможно пропустить. — Он выдержал паузу и добавил: — Начали. По пять раз. Тот, у кого искры получатся оранжевыми или розовыми, будет практиковаться дополнительно.

И класс снова загудел. На этот раз успехи были куда более скромными: у многих искры действительно выходили бледно-розовыми или, хуже того, оранжевыми. Дункан, перестаравшись, выпустил такой мощный сноп, что тот с грохотом ударил в потолок и осыпал его самого дождём искр. Макс флегматично заметил: «Поттер бы тобой гордился, Криви. Фейерверк что надо». Лиам, напротив, справился с первой попытки — его красные искры были неяркими, но безупречно алыми. Оливер добился нужного оттенка со второй попытки, а Элинор Бранстон, окрылённая успехом с зелёными искрами, с третьей попытки выпустила такой ослепительный сноп, что профессор Грейвз на мгновение остановился и коротко кивнул: «Хорошо».

Зедиус сосредоточился. Он представил себе красный — не просто цвет, а ощущение тревоги, опасности, предупреждения. Вспомнил вой сирены, которую однажды слышал в Лондоне, — резкий, пронзительный звук, от которого кровь стынет в жилах. Взмах — хлёсткий, отрывистый, вперёд. С кончика палочки сорвались искры — яркие, алые, как капли свежей крови. Они взлетели выше, чем он ожидал, и с громким треском рассыпались под потолком.

— Отлично, Фелдблом, — произнёс Грейвз, проходя мимо. — Ещё два раза, и можете отдыхать.

К тому моменту, как все закончили, солнце за окнами заметно сместилось, и в кабинете стало чуть сумрачнее. Профессор Грейвз, обведя класс взглядом и убедившись, что даже у самых отстающих искры приобрели хотя бы отдалённо красный оттенок, взмахнул палочкой, и слова домашнего задания сами собой появились на доске:

Домашнее задание:

1. Прочитать раздел «Красные колпаки» в «Тёмных силах: пособие по самозащите».

2. Написать краткий конспект (не более фута пергамента).

3. Практиковать движение палочкой для красных и зелёных искр (без произнесения заклинания).

— К следующему уроку, — произнёс он ледяным тоном, — я ожидаю, что каждый из вас будет способен выпустить и те, и другие искры без единой заминки. Тот, кто не справится, будет практиковаться после уроков. — Он выдержал паузу и добавил: — Урок окончен. Можете идти.

И в тот же миг, словно только и ждавший этой команды, над замком разнёсся звон колокола.

После этих слов профессор Грейвз, больше не проронив ни звука, развернулся на каблуках и стремительным шагом покинул класс. Его чёрная мантия взметнулась за спиной, точно крылья гигантской летучей мыши, а трость глухо, размеренно застучала по каменным плитам, и стук этот, постепенно удаляясь, затих где-то в глубине коридора. Дверь за ним закрылась сама собой — без скрипа, без хлопка, лишь с тихим, почтительным шёпотом дерева о косяк.

В классе тотчас стало легче дышать. Напряжение, сковывавшее учеников весь урок, начало спадать, словно невидимые тиски разжались. Первокурсники зашевелились, зашуршали пергаментами, захлопали крышками чернильниц, пряча в сумки учебники и перья. Солнце, клонившееся к западу, заливало кабинет мягким, золотистым светом, и в его лучах пылинки кружились, точно крошечные искры, вторя только что сотворённой магии.

Макс, с видимым наслаждением потянувшись так, что хрустнули плечи, лениво обвёл взглядом кабинет и заметил:

— Вот и закончился первый учебный день. — Он зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью. — Пять уроков подряд. По-моему, это перебор. В магловских школах, я слышал, тоже бывает по пять, но там хотя бы не заставляют летать на швабрах и не пугают красными колпаками.

— А по-моему, день выдался отличный! — тут же возразил Дункан, который, казалось, ничуть не устал. Он уже успел закинуть сумку на плечо и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу, явно не в силах усидеть на месте. — Мы поднимали мётлы, летали, пускали искры — и всё это за один день! Жаль только, что на полётах не разрешили устроить гонки. Я бы им показал...

— Вот именно поэтому гонки и не разрешили, — спокойно заметил Лиам, застёгивая сумку. — После твоих искр сегодня я уже ничему не удивляюсь. Ты едва не поджёг банку с заспиртованной флоббер-червём, если ты не заметил.

— Это был не флоббер-червь, а что-то гораздо более ценное, судя по выражению лица Грейвза, — вставил Оливер, поправляя очки и улыбаясь. — Но в целом, Дункан, ты прав. День и впрямь был насыщенным. Трансфигурация, Заклинания, История магии, Полёты и Защита от Тёмных искусств — по-моему, мы за один день узнали больше, чем за всю предыдущую неделю.

— Я бы предпочёл узнать всё это не вставая с кровати, — пробормотал Макс, снова зевая. — Но увы. Завтра, кстати, Зельеварение и Травология. Девяносто минут Зельеварения. Девяносто. С утра. Скажите мне, кто составлял это расписание, и я... я, наверное, ничего ему не сделаю, но осуждать буду очень громко.

— Зельеварение — это интересно, — заметил Зедиус, укладывая учебник в сумку и сворачивая пергамент с заметками. Он говорил спокойно, без особого воодушевления, но и без тени жалобы. — Главное — не перепутать ингредиенты. И не заснуть, как Макс, если урок действительно с утра.

— Я не засну! — возмутился Макс, хотя его тон ясно давал понять, что сам он в этом отнюдь не уверен.

— Заснёшь, — хором ответили Дункан и Лиам, и даже Оливер тихо хмыкнул, отводя взгляд.

Компания, собрав вещи, направилась к выходу. В дверях они столкнулись с Элинор Бранстон — та, прижимая к груди учебник, быстро прошмыгнула мимо, бросив на Зедиуса короткий, чуть смущённый взгляд, и скрылась в коридоре. Кабинет постепенно пустел. Рыцарские доспехи в нише у входа всё так же безмолвно поблёскивали в свете факелов, а чесночный запах, казалось, стал чуть слабее — или они просто к нему привыкли.

— Ну что, идём ужинать? — предложил Дункан, и его желудок, словно в подтверждение, издал громкое урчание. — По-моему, я потратил все калории, пока пускал эти искры. Особенно красные. Они, кажется, требуют больше энергии.

— Или ты просто всегда голоден, — заметил Лиам.

— Это не одно и то же?

Они двинулись по коридору к лестнице, и шаги их гулко отдавались от каменных стен. За окнами, выходившими на внутренний двор, догорал сентябрьский закат, и небо над башнями Хогвартса окрасилось в бледно-розовые и золотистые тона. Где-то вдалеке ухала сова, и ей вторил едва слышный плеск воды в Чёрном озере.

Зедиус, шагая рядом с остальными, чувствовал приятную усталость — ту самую, что приходит после долгого, но удачного дня. Он думал о том, что завтра их ждёт Зельеварение, а послезавтра — Астрономия под ночным небом. И ещё о том, что нужно будет найти Нуару, которая, наверное, уже заждалась его в гостиной. И о письме родителям, которое он так и не отправил — нужно будет разбудить Себастина.

Но это всё — завтра. А пока что впереди ждало домашнее задание, отправка письма, ужин в Большом зале и книги или же прогулка за пределами стен замка.

Глава — 9. Таинственный трофей.

Утро вторника, пятого сентября, выдалось пасмурным и промозглым. Солнце, ещё вчера заливавшее замок золотистым светом, теперь пряталось за плотной серой пеленой облаков, и в высокие стрельчатые окна Большого зала сочился лишь бледный, рассеянный свет. Ветер, завывавший за стенами замка, бросал в стёкла пригоршни дождевых капель, и те барабанили по ним с тихим, усыпляющим шорохом. Зачарованный потолок Большого зала тоже переменился, став пасмурным и серым, точь-в-точь как небо снаружи: тяжёлые, свинцовые тучи медленно плыли под самыми сводами, и казалось, что ещё немного — и оттуда заморосит дождь прямо на факультетские столы.

Зедиус сидел за когтевранским столом, завтракая вместе со всеми. Нуара, как всегда, устроилась рядом, обвив лапы пушистым чёрным хвостом, и с аристократической неторопливостью уплетала тарелку утреннего мяса — должно быть, домовые эльфы уже знали её вкусы. Сам Зедиус наливал себе яблочный сок в кубок, чтобы запить пирог с капустой, и рассеянно поглядывал на преподавательский стол. Там, среди прочих профессоров, восседал пожилой волшебник с круглым, глянцевито-блестящим лицом, огромными, как у моржа, усами и совершенно лысой головой, которую он то и дело промокал шёлковым платком. Профессор Гораций Слизнорт, преподаватель зельеварения, выглядел так, словно пасмурная погода ничуть его не беспокоила: он с явным удовольствием поглощал завтрак, время от времени наклоняясь к сидевшему рядом профессору Флитвику и обмениваясь с ним парой слов. Его массивная фигура была облачена в бархатную мантию, отделанную мехом, несмотря на то, что до холодов было ещё далеко, и Зедиусу на мгновение подумалось, что профессор Слизнорт, вероятно, из тех людей, что превыше всего ценят комфорт.

— Что-то сегодня погода прямо не задалась... — зевнув, произнёс Макс, ковыряясь вилкой в тарелке. Его волосы, и без того вечно лохматые, сегодня торчали во все стороны с особенным усердием, а глаза, обычно прищуренные в скептическом прищуре, сейчас и вовсе почти не открывались. Было видно, что ранний подъём дался ему нелегко.

— Ага, — согласился Дункан, с несчастным видом глядя на зачарованный потолок, по которому проплывали серые тучи. — Я сегодня думал, что смогу посмотреть на тренировку по квиддичу, но, похоже, придётся сидеть весь день в замке. — Он вздохнул и подпёр щёку рукой. — А я так ждал... Говорят, у гриффиндорцев сегодня должна была пройти пробная игра, и я хотел хоть одним глазком взглянуть на их нового ловца...

— В такую погоду они и сами не тренируются, — резонно заметил Лиам, аккуратно складывая «Ежедневный пророк» и откладывая его в сторону. — Дождь, ветер... Даже старшекурсники не летают в такой ливень. Хороший способ простыть. Так что ты ничего не пропустил. — Он помолчал и добавил со слабой, ободряющей улыбкой: — Зато у нас будет больше времени подготовиться к Трансфигурации и Заклинаниям. Вчерашний конспект по трансфигурации у меня кажется получился не очень — я хочу переписать его начисто до урока.

— О нет, — простонал Макс, утыкаясь лбом в ладонь. — Только не говори о конспектах. Утро. Вторник. Дождь. Скоро Зельеварение. Дай мне хотя бы пять минут покоя перед тем, как мы спустимся в подземелья.

— Зельеварение, — задумчиво произнёс Зедиус, бросив взгляд на преподавательский стол. — По крайней мере, сегодня мы наконец узнаем, что это за предмет на самом деле.

— Ага, узнаем, — пробормотал Макс. — И, судя по тому, что я читал в «Магических отварах и зельях», там либо всё взорвётся, либо ничего не получится. Третьего не дано.

— Всё получится, если следовать инструкциям, — тихо заметил Лиам. — В учебнике всё расписано по шагам.

— Инструкции — это для слабаков, — фыркнул Дункан, но тут же осёкся и добавил: — Шучу. Я буду следовать. Честное слово.

Оливер, сидевший рядом с Максом и до того молчаливо уплетавший овсянку, поднял глаза и, поправив очки, заметил:

— А мне, кстати, интересно, что за зелье мы будем варить. На первом курсе, кажется, начинают с простейших — то ли средство от фурункулов, то ли что-то в этом роде. Но даже от простого зелья может быть польза. — Он улыбнулся. — Особенно если Макс, наконец, проснётся и не перепутает ингредиенты.

— Я не перепутаю, — буркнул Макс. — Я просто... буду очень медленно их добавлять. С паузами на отдых.

Нуара, покончив с мясом, громко замурчала и, обвив хвостом лапы, прикрыла глаза, явно намереваясь вздремнуть прямо здесь, у стола. Зедиус рассеянно погладил её по голове и сделал глоток яблочного сока. За окном снова забарабанил дождь — мелкий, частый, обещавший затянуться на весь день. Где-то в глубине зала раздался звонкий смех — кажется, за гриффиндорским столом, — и ему вторил раскат грома, донёсшийся из-за зачарованного потолка.

— Ого, даже гремит, ну точно не будет никаких тренировок, — вздохнув, произнёс Дункан и с несчастным видом покосился на зачарованный потолок, по которому как раз проползла особенно мрачная туча.

— Ладно, — сказал Лиам, поднимаясь из-за стола и закидывая сумку на плечо. — До Зельеварения ещё есть время, потрачу на то, чтобы переписать эссе по трансфигурации. Что успею, а после обеда продолжу.

— Ну, я пока побуду ещё немного здесь, — отозвался Зедиус, поглаживая Нуару, которая, свернувшись чёрным пушистым клубком на скамье рядом с ним, тихо мурлыкала, и, судя по всему, вовсе не собиралась покидать насиженное место.

— Увидимся на уроке, Зедиус, — произнёс Оливер, поднимаясь из-за стола и поправляя сумку на плече.

Следом за ним поднялся и Макс, а за ним — Дункан.

— А я пока неспешно двинусь к классу, — сообщил Макс, подавляя зевок. — Всё равно в гостиную подниматься нет смысла — пока дойдёшь до башни, уже пора будет спускаться в подземелья.

— Я с тобой, — заявил Дункан. — Заодно посмотрим, что да как там. Если что — подождём у входа. Там, говорят, интересные алхимические символы на стенах можно найти.

— Тогда увидимся позже, — кивнул Зедиус, и четверо его соседей, перебрасываясь негромкими репликами, направились к выходу из Большого зала, где уже собирались у дверей первые ученики, спешившие на утренние уроки.

Сам Зедиус, который уже закончил, есть, рассеянно допивал яблочный сок и уже подумывал подняться, как вдруг рядом с ним на скамью опустилась Роза. Её пышные рыжие кудри, казалось, впитали в себя всю тусклую серость этого утра и сияли, точно единственный огонёк в сумраке. За ней, чуть смущаясь, подошли Альбус и Скорпиус.

— Привет, Зедиус, — произнесла Роза, деловито поправляя галстук. — Мы видели, как твои соседи ушли, и решили, что можем занять их место. Надеюсь, ты не против? — И, не дожидаясь ответа, она пододвинула к себе кувшин с тыквенным соком.

— Конечно, не против, — спокойно ответил Зедиус, кивая. — Садитесь.

Роза тотчас устроилась на скамье рядом с ним, деловито поправив мантию и придвинув к себе кувшин с тыквенным соком, который кто-то оставил на столе. Альбус и Скорпиус заняли места напротив, и вскоре вся компания сидела так, словно и не было вчерашнего дня, полного уроков и треволнений.

— Ты готов к трансфигурации? — спросила Роза, отхлебнув сока и испытующе глядя на Зедиуса поверх края кубка. Её карие глаза блестели тем особым, почти воинственным огоньком, какой появлялся у неё всякий раз, когда речь заходила об учёбе. — Я вчера перечитала вторую главу «Руководства по трансфигурации для начинающих» и написала эссе на целый фут и три дюйма. Мама прислала мне дополнительные заметки по формуле трансфигурации — у неё, оказывается, сохранились старые конспекты ещё с её первого курса. Я их все переписала. А ты?

— Да, помимо эссе, я вчера много раз тренировался в превращении спички в иголку, — ответил Зедиус, выдержав её взгляд. — А что?

— Да так, — ответила Роза, вдруг утратив часть своего напора и уткнувшись в кубок. Она сделала большой глоток и отвела глаза, но её щёки чуть заметно порозовели.

— Она просто хочет обойти тебя на сегодняшнем уроке, — произнёс Альбус, усаживаясь по другую сторону от Зедиуса и легонько подталкивая Скорпиуса, чтобы тот тоже садился.

— И что такого? — тут же возмутилась Роза, скрестив руки на груди, и её рыжие кудри воинственно качнулись. На Альбуса устремился взгляд, способный, казалось, испепелить не хуже драконьего пламени, но тот лишь пожал плечами с той особой, обезоруживающей невозмутимостью, которую, должно быть, унаследовал от отца.

— Так вот почему мы не могли тебя встретить вечером, — произнёс Скорпиус, переводя взгляд на Зедиуса и чуть заметно улыбаясь. Его серые глаза, обычно серьёзные, сейчас глядели с лёгким, понимающим сочувствием. — Я думал, появишься в библиотеке, и мы вместе будем делать уроки. Альбус тебя ждал, Роза уже разложила пергаменты...

— Простите, ребята, — виновато произнёс Зедиус, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — После уроков я пошёл отправлять письмо родителям, а на обратном пути чуть не попался в очередную ловушку Пивза. Он опять развлекался с какой-то жижей — на этот раз она была ярко-розовая и пахла тухлыми яйцами. Я еле успел спрятаться за доспехами, чтобы не попасться ему на глаза. А потом, по привычке, сел делать уроки сам. И вот так всё и вылетело из головы.

— Типичный когтевранец, — со вздохом произнесла Роза, но в её голосе не было ни злости, ни упрёка — лишь та снисходительная, чуть усталая интонация, с какой она обычно говорила о вещах, которые считала неизбежными. — Вечно сидите по углам со своими книгами и забываете о живых людях.

— Ну, в этом нет ничего плохого, — вставил Альбус, глядя на Зедиуса с тихой поддержкой. — Но было бы неплохо, если бы мы могли собираться вместе. В библиотеке или у нас в гостиной. У гриффиндорцев, правда, иногда шумновато, но зато весело. — Он протянул было руку к Нуаре, которая всё ещё сидела на скамье, обвив лапы хвостом, и хотел осторожно погладить её по голове, но кошка внезапно открыла сапфировые глаза, спрыгнула на пол и, пару раз мяукнув — коротко, но выразительно, — потрусила к выходу из Большого зала.

— Увидимся на обеде, Нуара, — произнёс Зедиус ей вслед, зная, что его фамильяр слышит. Чёрная кошка, не оборачиваясь, снова мяукнула — на этот раз, казалось, утвердительно — и вскоре скрылась за массивными дубовыми дверями, где её стройный силуэт на мгновение появился в проёме и исчез.

— Эх, ушла, — расстроенно пробормотал Альбус, опуская руку.

— Ну, так она кошка, — пожал плечами Зедиус. — А кошки сами себе на уме.

Он перевёл взгляд на Скорпиуса, который сидел напротив и до сих пор не проронил почти ни слова. Тот был, как всегда, безупречно одет, но что-то в его облике казалось иным: светлые волосы были всё так же аккуратно зачёсаны, мантия сидела безупречно, но плечи его были чуть опущены, а в серых глазах застыло то выражение, которое Зедиус уже научился распознавать, — смесь усталости и плохо скрываемой тревоги. Даже привычная вежливая полуулыбка, казалось, давалась ему сегодня с усилием.

— Ты чего-то с утра мрачноват, — заметил Зедиус, глядя прямо на него. — Что-то случилось?

Скорпиус открыл, было, рот, но его опередила Роза.

— А это... ты просто не знаешь, что было на уроке полётов и после, — произнесла она, и её голос, обычно бойкий и резкий, вдруг стал тише. Она бросила короткий взгляд на Скорпиуса — не осуждающий, а, скорее, обеспокоенный, — и тот, заметив это, чуть заметно покачал головой, словно прося не продолжать.

Но Зедиус уже наклонил голову набок — тот самый жест, который всегда выдавал его любопытство, смешанное с настороженностью. Альбус, сидевший рядом со Скорпиусом, заметил этот жест и, чуть поколебавшись, негромко произнёс:

— Вчера слизеринцы приставали к нему.

В Большом зале загремел очередной раскат грома, и эхо его прокатилось под зачарованным потолком, словно подчёркивая весомость сказанного. Дождь за окнами припустил сильнее, и его дробь превратилась в сплошной, монотонный гул.

Зедиус перевёл взгляд с Альбуса на Скорпиуса и спросил — спокойно, без тени осуждения или излишней тревоги, но с той внимательной серьёзностью, которая всегда появлялась у него, когда речь заходила о настоящих проблемах:

— Что именно произошло?

Скорпиус помолчал, а затем выпрямился на скамье и заговорил. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

Видя, как Скорпиус колеблется, не в силах подобрать слова, Роза решительно выпрямилась и заговорила сама. Её голос, обычно звонкий и напористый, сейчас звучал глуше, но в нём клокотало плохо сдерживаемое негодование.

— Они снова стали называть его предателем, никчёмным львом, — произнесла она, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — А потом и вовсе распоясались: сказали, что настоящий Малфой никогда бы не попал на Гриффиндор. Что Скорпиус — не сын своего отца, что он позорит род, и всё в таком духе. — Она бросила быстрый взгляд на Скорпиуса, но тот сидел неподвижно, глядя в стол. — Это было... мерзко.

— Профессор Грейвз, конечно, жёстко их отчитал, — добавил Альбус, и его ладонь легла на плечо друга. Жест этот, простой и немного неуклюжий, был полон той искренней, братской поддержки, на какую способны лишь те, кто сам знает цену обидным словам. — И оштрафовал на целых пятьдесят баллов. Ты бы слышал, как он с ними говорил — даже Кровавый Барон позавидовал бы такому тону. Но, похоже, они едва ли успокоятся.

— А сегодня снова урок с ними, — тихо произнёс Скорпиус, скосив взгляд на почти опустевший стол Слизерина, за которым осталось лишь несколько старшекурсников, лениво допивавших утренний чай.

Зедиус вздохнул — негромко, но тяжело, — и на мгновение задумался, глядя в окно, где за мутными от дождя стёклами сверкнула очередная молния.

— Полагаю, это те же самые? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Альбус.

— Профессора, уверен, знают об этом, — медленно произнёс Зедиус, поворачиваясь обратно к друзьям. — Но, похоже, ничего сделать не могут, кроме выговоров и наказаний и жалоб родителям. Помешанность на традициях, собственном превосходстве и предвзятость слишком сильно укоренились в них, как наверняка и в самих родителях. Это не лечится снятием баллов. — Он перевёл взгляд на Скорпиуса, и его голос, обычно спокойный до невозмутимости, зазвучал теплее. — Всё, что могу тебе сказать, Скорпиус: ты не один. А ещё — сосредоточься на личных успехах. Как бы там они ни болтали, правил им не изменить. Ну, и ещё — старайся не ходить один. Уверен, они только и ждут, чтобы докопаться до тебя по полной.

Он протянул руку и ободряюще похлопал парня по плечу — совсем как пару минут назад это сделал Альбус. Скорпиус чуть вздрогнул от неожиданности, но почти сразу его плечи, напряжённые до этого, едва заметно расслабились.

— Ты ведь ожидал, что такое произойдёт, когда принимал решение попасть на Гриффиндор, — продолжил Зедиус, и теперь его голос звучал не сочувственно, а скорее с той спокойной, рассудительной твёрдостью, которая так отличала его от многих. — Ты смог победить слухи, что ты якобы сын Тёмного Лорда. Это было куда было гениально. Но ничто не проходит бесследно. Поэтому не сдавайся, тебе нужно учиться, чтобы стать сильным магом, чтобы они дважды подумали к тебе лезть — но главное: не сбиться с пути из-за кучки глупцов. Самое что может произойти худшее с человеком, это потерять себя в порыве чувств или эмоций.

Скорпиус поднял глаза — серые, всё ещё полные затаённой тревоги, — но в них уже не было той глухой, беспросветной тоски, что сквозила минутой ранее. Он посмотрел на Зедиуса долгим, испытующим взглядом, а затем едва заметно кивнул.

— Ты прав, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, но без прежней дрожи. — Я знал, на что шёл. Просто... временами становится тяжело. Но когда вы рядом — терпеть легче.

— Вот и правильно, — кивнула Роза, и на её лице промелькнуло что-то похожее на гордость. — Мы с тобой в одном факультете, а своих мы не бросаем.

— Именно, — подтвердил Альбус, убирая руку с плеча друга, но продолжая сидеть так близко, что их плечи почти соприкасались. — И пусть только попробуют что-нибудь выкинуть на Травологии или Зельеварении. Я им такое устрою... ну, в пределах школьных правил. Почти.

— «Почти», — повторил Скорпиус, и на его губах впервые за всё утро появилась слабая, но искренняя улыбка. — Звучит угрожающе.

— Так и задумано, — отозвался Альбус.

Зедиус, глядя на них, чуть заметно улыбнулся уголками губ и, бросив взгляд на наручные часы, поднялся из-за стола.

— Нам пора, — произнёс он, бросив взгляд на отцовские часы и поднимаясь из-за стола. — Зельеварение ждать не будет. А вам на Травологию — держитесь вместе и не промокните.

— Ты тоже, — отозвался Скорпиус, и в его голосе прозвучала искренняя, хоть и сдержанная теплота. — Удачи с котлами. Надеюсь, у тебя не получится зелье, от которого волосы выпадают.

— Я слышала, что до теплицы профессор Лонгботтом вместе с профессором Флитвиком наложили какие-то чары, которые будут сегодня защищать от непогоды учеников, — произнесла Роза, поднимаясь с места и поправляя мантию. Вид у неё был такой, словно она только что привела неопровержимый довод в споре. — Так что беспокоиться об этом нам не стоит.

— Удобно, — заметил Зедиус, поправляя сумку на плече.

— Ага, — кивнула Роза, и в её карих глазах блеснул уже знакомый огонёк исследовательского азарта. — Я планирую сегодня расспросить о них профессора Флитвика после занятий. Интересно, что это за чары — наверное, что-то вроде Купола Защиты, только в малой форме. Или, может быть, чары Отталкивания Воды, но адаптированные для большой площади...

— Ты прям как тётя Гермиона, — заметил Альбус, вставая из-за стола вместе со Скорпиусом. В его голосе не было ни насмешки, ни укоризны — лишь мягкая, почти родственная ирония, какая бывает у людей, которые слишком хорошо знают друг друга.

— И что в этом такого, Ал? — тут же вскинулась Роза, и её щёки порозовели.

— Ничего, — поспешил заверить Альбус. — Просто... уверен, Зедиус сделает то же самое.

— ...М-м, нет, я просто спрошу потом у тебя, — произнёс Зедиус с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая, впрочем, тут же отразилась в его серо-голубых глазах.

— Эй, так нечестно! — возмутилась Роза, надув щёки.

— Шучу, — тут же сказал Зедиус, чтобы не расстраивать девушку. — Я могу и сам спросить профессора. Мне и самому интересно.

Роза хмыкнула, но обижаться не стала — лишь бросила на него короткий, испытующий взгляд, словно проверяя, не шутит ли он снова. Убедившись, что на этот раз он говорит серьёзно, она удовлетворённо кивнула.

Напоследок они договорились — быстро, без долгих обсуждений, — что будут делать уроки вместе в библиотеке. Идея эта, поданная Розой с присущей ей деловитостью, пришлась по душе всем: Альбус кивнул, Скорпиус пробормотал «отлично», а Зедиус добавил, что после обеда у них как раз будет время до Трансфигурации. Так, обменявшись последними фразами и короткими, ободряющими взглядами, они вчетвером покинули Большой зал.

В просторном вестибюле их пути расходились. Дождь за высокими дубовыми дверями всё так же барабанил по каменным ступеням, и в приоткрытую створку врывался влажный, пахнущий озоном воздух.

Альбус, Скорпиус и Роза, двинулись к главным дверям.

Зедиус, напротив, сразу же направился к боковой лестнице, что вела вниз, в подземелья, — туда, где в сырой прохладе и запахе серы его ждал первый в жизни урок Зельеварения. Он шагал быстро, но без спешки, мысленно перебирая прочитанное в «Магических отварах и зельях» и предвкушая, что сегодня наконец увидит всё своими глазами.

Быстро спустившись уже знакомой дорогой — вниз по каменной лестнице, мимо тусклых факелов, чьё пламя подрагивало от сквозняка, и мимо того самого участка сырой стены, за которым, как он теперь знал, скрывался вход в гостиную Слизерина, — Зедиус оказался в тесном, узком коридоре, что сужался к массивной двери класса Зельеварения. Здесь царил всё тот же холодный, пробирающий до костей полумрак, а воздух был пропитан запахом сырого камня, влажной земли и едва уловимой серы, сочившейся из-под окованной железом двери. На стенах, в неглубоких нишах, горели редкие факелы, и их зеленоватое пламя отбрасывало на каменные плиты длинные, дрожащие тени, в которых фигуры собравшихся учеников казались выше и тоньше, чем на самом деле.

В коридоре уже толпились первокурсники — синие галстуки Когтеврана вперемешку с жёлтыми галстуками Пуффендуя. Они негромко переговаривались, и их голоса сливались в приглушённый, взволнованный гул, который эхо многократно отражало от низких сводов.

— О, а вот и ты, Зед! — раздался знакомый голос, и из полумрака вынырнул Дункан, чьё веснушчатое лицо, освещённое дрожащим светом факела, сияло так, словно он ждал этого урока всю жизнь. — Я уж думал, ты решил опоздать!

— Скоро откроется класс, минута в минуту, — лениво добавил Макс, привалившийся плечом к холодной каменной стене. В неверном, зеленоватом свете факелов его обычно сонное лицо выглядело как некое подобие восставшей нежити — щеки казались впалые, а вокруг прищуренных тёмные глаза появились тени, и как вишенка на торте вечно растрёпанные волосы, — а атмосферу усиливало промозглая сырость коридора. Он зевнул, не потрудившись прикрыть рот, и покосился на дверь. — Хотя, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы она открылась минут на десять попозже.

— Ты всегда предпочитаешь, чтобы всё открывалось попозже, — негромко заметил Лиам, стоявший рядом с братом. Его аккуратно причёсанные светлые волосы казались почти белыми в этом освещении, а на плече висела сумка с учебниками.

— Только когда речь идёт об уроках, — парировал Макс. — Обед, например, пусть открывается пораньше.

— Ты не опоздал, — произнёс Оливер, приветливо кивая Зедиусу и поправляя очки, на стёклах которых плясали отблески факелов. — Мы тут всего пару минут. Лиам уже успел пересказать нам содержание второй главы «Магических отваров и зелий».

— Я не пересказывал, — возразил Лиам, чуть покраснев. — Я просто напомнил, что мы сегодня, скорее всего, будем варить средство от фурункулов. А для него нужны сушёные улитки, иглы дикобраза и змеиные клыки.

— Вот именно это и называется «пересказал», — хмыкнул Макс. — Я теперь чувствую себя так, словно уже сварил это зелье. И, кажется, даже провалил.

— Ты его даже не начинал, — резонно заметил Оливер.

— Вот именно поэтому я его и провалил.

По коридору пробежал сдержанный смешок — несколько пуффендуйцев, стоявших у противоположной стены, с интересом прислушивались к разговору. Среди них Зедиус заметил Элинор Бранстон, которая, поймав его взгляд, коротко, чуть смущённо улыбнулась и тут же отвела глаза.

— Лиам, ты немного ошибся: для этого требуются сушёная крапива, змеиные клыки, рогатые слизни и иглы дикобраза, — произнёс Зедиус, вспоминая текст из книги. Он сказал это спокойно, без тени превосходства.

Лиам, стоявший рядом с братом и до того рассеянно глядевший на окованную дверь, вздрогнул и перевёл на Зедиуса свои серо-голубые глаза. На его лице промелькнула тень смущения, но тут же сменилась спокойным, чуть виноватым выражением.

— Ты прав, — признал он, кивая. — Я перепутал. Перечитывал главу вечером, но, видимо, уже засыпал над книгой. Спасибо, что поправил.

— Ничего страшного, — ответил Зедиус. — Я сам вчера несколько раз перечитывал, чтобы не перепутать. Ингредиентов много, и если взять не те — зелье может не просто не получиться, а стать опасным.

— Опасным? — оживился Дункан, и его веснушчатое лицо озарилось смесью тревоги и любопытства. — А что будет, если перепутать? Ну, там, вместо сушёной крапивы взять свежую? Или вместо рогатых слизней — обычных?

— Учебник пишет, что замена ингредиентов может привести к непредсказуемым последствиям, — охотно пояснил Лиам, радуясь возможности исправить свою ошибку. — Свежая крапива, например, делает зелье слишком едким — оно может прожечь котёл. А обычные слизни вместо рогатых... — он нахмурился, вспоминая, — ...кажется, дают сильный побочный эффект в виде сыпи.

— Сыпи? — Макс, всё ещё привалившийся к стене, поморщился. — Ну вот, а я только-только проснулся. Теперь буду весь урок бояться, что у меня лицо пойдёт волдырями.

— Не пойдёт, если следовать инструкции, — успокоил Оливер, поправляя очки. — Профессор Слизнорт, говорят, очень опытный. И зелье от фурункулов — одно из самых простых.

— «Простое» — это когда из трёх ингредиентов, — пробормотал Макс. — А тут четыре. Четыре! И ещё этот... рогатый слизень. Где они вообще берут рогатых слизней?

— Разводят, наверное, — предположил Дункан. — Или собирают. Где-нибудь в сырых местах.

— В подземельях, — тихо добавил Лиам. — Я читал, что в Хогвартсе есть специальные погреба для ингредиентов.

— Сп-пециальные п-погреба, — передразнил Макс, но беззлобно. — Слушай, а ты уверен, что не хочешь перевестись на Пуффендуй? С таким усердием...

Он не успел закончить, потому что тяжёлая, окованная железом дверь класса вдруг дрогнула и с низким, утробным скрипом начала отворяться сама собой, без всякого видимого вмешательства. Из расширяющейся щели хлынул зеленоватый свет, яркий и насыщенный, и запах серы, сушёных трав и засахаренных фруктов стал заметно отчётливее.

В проёме, заполняя его почти целиком, возникла внушительная фигура профессора Горация Слизнорта. Его круглая, лоснящаяся голова блестела в свете подвесных ламп, а огромные, закрученные вверх усы подрагивали в такт радушной улыбке.

— А, первокурсники! — прогремел он своим густым, сочным баритоном, который, казалось, наполнил собой весь коридор. — Чудесно, чудесно! Заходите, не стойте на сквозняке — в подземельях вечная сырость, знаете ли! Прошу, прошу, располагайтесь! Сегодня, смею вас заверить, вас ждёт нечто совершенно особенное!

Он отступил в сторону, широким, почти театральным жестом приглашая учеников внутрь, и его глаза — маленькие, но необыкновенно цепкие — быстро, оценивающе скользнули по лицам собравшихся.

Профессор Слизнорт, ещё раз обведя собравшихся учеников сияющим взглядом, развернулся — его бархатная мантия с меховой оторочкой плавно колыхнулась, — и неторопливо, чуть вразвалку, двинулся в глубь класса, постукивая короткой указующей палочкой по краю ближайшего стола. Ученики, всё ещё охваченные тем особым, трепетным волнением, какое бывает перед первым в жизни уроком зельеварения, поспешили следом.

Класс Зельеварения оказался просторным, вытянутым в длину залом, вырубленным прямо в скальной породе подземелий. Высокие сводчатые потолки терялись в зеленоватом полумраке, а вдоль стен, на грубых каменных полках, выстроились ряды стеклянных банок с заспиртованными существами, пучками сушёных трав и разноцветными порошками, каждый из которых был снабжён аккуратной, пожелтевшей от времени этикеткой. В воздухе стоял сложный, многослойный аромат — смесь серы, уксуса, палёного сахара и того самого запаха засахаренных фруктов, что доносился из коридора.

У изголовья класса, на небольшом возвышении, высился массивный, обитый медью преподавательский стол, за которым, на фоне огромной, исписанной мелом доски, и расположился профессор Слизнорт. Он подождал, пока все ученики рассядутся — когтевранцы по одну сторону, пуффендуйцы по другую, — и одобрительно кивнул, поглаживая свой внушительный живот.

Зедиус, быстро оглядевшись, занял место в среднем ряду, за одним столом с Дунканом. Тот, плюхнувшись на стул, немедленно принялся разглядывать класс, вертя головой как филин. Лиам и Оливер устроились за столом прямо перед ними, а Макс, зевнув, занял место с краю — достаточно близко, чтобы слышать преподавателя, но, как он сам выразился, «в безопасном отдалении от котла, если что-то пойдёт не так».

— Итак, юные умы! — начал профессор Слизнорт, и его сочный баритон легко перекрыл шёпот и шорох рассаживающихся учеников. Он извлёк из кармана мантии безупречно белый платок, промокнул блестящую лысину и продолжил: — Добро пожаловать на Зельеварение — предмет, который, без ложной скромности замечу, является одним из самых захватывающих, и, осмелюсь сказать, самых важных во всей школьной программе. Магия палочки — это прекрасно. Но настоящее волшебство, — он многозначительно понизил голос, — происходит здесь. В котле. Где самые обычные, на первый взгляд, ингредиенты соединяются, чтобы создать нечто совершенно исключительное. Настойку, способную исцелить. Или... — он сделал эффектную паузу, — ...яд, способный убить.

По классу пробежала волна нервного, приглушённого смеха. Дункан пихнул Зедиуса локтём и прошептал: «Яд! Слышал? Вот это да!» Зедиус не ответил — он внимательно слушал.

— Но, — профессор назидательно поднял пухлый палец, и его тон стал строже, — прежде чем вы сможете варить хоть что-нибудь, даже самое простое зелье, вы должны усвоить несколько наиважнейших правил. Правило первое: никакой самодеятельности. Зельеварение — это точная наука. Одна лишняя капля, один неверный поворот половника — и результат может оказаться... плачевным, если или вовсе не опасным. Правило второе: всегда, всегда следуйте инструкции. Ваш учебник, — он поднял со стола потрёпанный тёмно-бордовый том «Магические отвары и зелья», — ваш лучший друг и проводник. И правило третье, — он обвёл класс цепким взглядом, на мгновение, задержавшись на Максе, который как раз пытался подавить очередной зевок, — будьте внимательны. Очень внимательны. Рассеянность на моих уроках может стоить вам не только баллов, но и бровей и всех волос. В буквальном смысле.

Он опустил книгу и, просияв, хлопнул в ладоши.

После этих слов класс ожил. Десятки ног застучали по каменному полу, и ученики, всё ещё охваченные тем особым, взволнованным возбуждением, какое бывает лишь в начале учебного года, устремились к высоким дубовым шкафам, что выстроились вдоль дальней стены класса. На каждом шкафу красовалась аккуратная табличка с названием факультета: «Когтевран» — синими буквами, «Пуффендуй» — жёлтыми. Никаких других шкафов, для других факультетов, здесь и в помине не было. Внутри, на просторных полках, ровными рядами выстроились новенькие оловянные котлы стандартного размера №2, латунные весы, горелки и наборы стеклянных флаконов — всё то, что значилось в списке покупок первокурсника и было заботливо доставлено сюда домовыми эльфами.

Зедиус, дождавшись, пока девочка с длинной косой — кажется, одна из пуффендуек, — отошла от шкафа с надписью «Когтевран», быстро пробежал глазами по полкам. Его вещи отыскались почти сразу: котелок, весы, горелка и небольшой набор флаконов, помеченные опрятными красно-синими ленточками, были составлены вместе, словно ждали именно его. Он подхватил всё разом — котелок в одну руку, остальное в другую, — и, стараясь не задеть никого из снующих туда-сюда первокурсников, вернулся к своему столу. Установил котелок на каменную столешницу, аккуратно разложил весы и флаконы, поставил горелку ровно под котелком, а затем, не теряя времени, направился в противоположный конец класса, туда, где стоял широкий серебряный кувшин.

Кувшин этот, способный вместить, должно быть, не меньше четырёхсот литров, сиял в зеленоватом свете подвесных ламп, словно огромная луна. Вода в нём, налитая до самого края, была кристально чистой и источала лёгкий, едва уловимый запах озёрной свежести. Рядом, на массивном дубовом столе, выстроились десятки кувшинов поменьше — на три литра каждый, — и первокурсники, негромко переговариваясь, наполняли их и спешили обратно к своим местам. Зедиус взял один из свободных кувшинов, зачерпнул воды и, стараясь не расплескать, вернулся к своему столу. Осторожно, как и требовал профессор, он налил воду в котелок — ровно до средней метки, — после чего передал его Дункану, чтобы тот мог заполнить свой котелок водой.

— Вот это я понимаю, — сказал Дункан, который наполнив котелок водой, как было сказано, плюхнулся на своё место. Его лицо раскраснелось от усердия, а котелок уже стоял на горелке, хотя, судя по тому, как криво тот сидел, спешка дала о себе знать. — Никогда бы не подумал, что таскать воду может быть так... увлекательно. Особенно когда профессор смотрит на тебя, как на будущего великого зельевара!

— Или как на потенциальную жертву, — пробормотал Макс, который уже успел установить свой котелок и теперь лениво разглядывал горелку так, словно та вот-вот должна была его укусить. — Ты заметил, как он на меня посмотрел, когда я зевнул? Мне показалось, что он уже прикидывает, сколько баллов с меня снять.

— Он просто хочет, чтобы мы были внимательны, — заметил Лиам, садясь впереди. Его принадлежности были разложены с той же аккуратностью, что и его конспекты. — И правильно делает. Зельеварение — не место для шуток.

Зедиус, рассеянно кивнув Дункану, который уже вполголоса обсуждал с Лиамом предстоящую лекцию, тем временем с живым интересом изучал подставку, которую профессор назвал горелкой. Конструкция, открывшаяся его внимательному взгляду, была проста и гениальна одновременно — из тех изобретений магического мира, что не бросаются в глаза, но без которых труд зельевара был бы немыслим.

Вся она была сделана из тёмного, чуть шероховатого на ощупь металла и стояла на четырёх коротких, крепких ножках, придававших ей устойчивость. Над ними, на небольшом возвышении, располагались два нетолстых диска, каждый толщиной не более четырёх миллиметров, с рядом аккуратных отверстий по окружности. Один из дисков был снабжён небольшой ручкой с деревянной, потемневшей от времени рукоятью. Поворачивая этот диск за ручку, можно было смещать его отверстия относительно отверстий второго, неподвижного диска, тем самым открывая или перекрывая доступ тепла к котлу — просто, как заслонка в печной трубе, и невероятно удобно. Сам же котёл устанавливался на коротенькие металлические ножки, возвышаясь как раз над дисками. А в самом низу горелки, намертво прикреплённая к её основанию, темнела высокая чаша — вместилище для огня, куда, как догадался Зедиус, и следовало направлять заклинание.

От размышлений его отвлёк голос Макса. Тот, склонившись над своим столом, с ворчанием поправлял флаконы и весы, стараясь выставить их так, чтобы ничего не скатилось и не опрокинулось.

— Да знаю я, просто плохо спал, не выспался, — произнёс Макс, адресуя слова скорее самому себе, чем окружающим, и в его голосе прозвучала та особенная, слегка виноватая интонация, какая бывает у людей, которые и рады бы взбодриться, да не могут.

Зедиус, оторвавшись от изучения горелки, бросил на соседа короткий взгляд. Он знал, что Макс — вопреки обычной своей сонливости и ленивому скепсису, — на самом деле с нетерпением ждал этого урока. Ещё вчера, в спальне, тот то и дело перелистывал «Магические отвары и зелья», а на полях его конспекта по ЗОТИ обнаружились зарисовки змеиных клыков и рогатых слизней — явно сделанные не от скуки.

— Итак! — раздался над классом зычный, но при этом по-отечески тёплый голос профессора Слизнорта. Он выпрямился за своей кафедрой, уперев пухлые ладони в бока, и обвёл взглядом ряды котлов. — Все всё расставили? Никто ничего чужого не взял? Никакой путаницы с весами или флаконами?

Он на мгновение умолк, цепко оглядывая класс. Убедившись, что всё в порядке — пуффендуйцы и когтевранцы сидят каждый при своём, а на столах царит относительный порядок, — он удовлетворённо кивнул.

— Превосходно. Теперь, мои дорогие, — продолжил он, и в его голосе зазвучали те особенные, чуть заговорщицкие нотки, какими он сопровождал самые важные объяснения, — вы должны развести огонь, без которого невозможно создать ни одно зелье. Для этого превосходно подходит заклинание Инсендио. Оно не сложное, принцип как с Вингардиум Левиоса в воображении и точности движений, а движение — как если бы вы хотели зажечь спичку: резкий, сильный взмах палочкой вперёд. Но главное — образ и правильное намерение. Никакого могучего пламени для зелья нам не нужно, нет-нет... Только ровный, послушный сильное пламя.

Он выдержал короткую паузу и, чуть понизив голос, добавил:

— Поэтому сегодня, ради вас, мои дорогие, я зажгу пламя сам. Ведь нам также не нужно, чтобы кто-то из вас случайно вызвал здесь взрыв. Как только мой коллега, профессор Флитвик, обучит вас заклинанию Инсендио на Заклинаниях, вы будете разводить огонь под котлом самостоятельно. Но позже, а для начала я расскажу покажу на собственном примере. Поэтому слушайте — смотрите и запоминайте. Советую так же записывать, даже если вы читали об этом в ваших учебниках, — произнёс профессор Слизнорт, и в его голосе зазвучали те особенные, чуть заговорщицкие нотки, какими он обычно сопровождал самые важные объяснения.

Он извлёк из кармана мантии безупречно белый платок, промокнул блестящую лысину и, опершись обеими руками о кафедру, обвёл класс внимательным взглядом.

— Сегодня, как я уже упоминал, мы с вами приготовим Средство от фурункулов — простейшее, но в высшей степени полезное зелье, которое должно быть в арсенале каждого уважающего себя волшебника. Его рецепт известен столетиями и, смею заметить, отточен до совершенства. Итак, приступим.

Профессор взмахнул палочкой — не произнося ни слова, одним лишь, отрывистым движением, — и на доске за его спиной, повинуясь магии, сами собой начали появляться строки, выведенные аккуратным, чуть витиеватым почерком.

Ингредиенты для зелья от фурункулов:

1. Змеиные клыки — 6 штук.

2. Сушёная крапива — 2 мера.

3. Рогатые слизни — 4 штуки (тушёные).

4. Иглы дикобраза — 2 штуки.

— Запишите, — велел Слизнорт, и по классу пробежал новый скрип перьев. — И запомните: порядок закладки и температурный режим важны не менее чем сами ингредиенты. А теперь — внимание, — он понизил голос, — мы начинаем.

С этими словами профессор подошёл к своему столу — массивному, обитому медью, — на котором уже стоял его собственный котёл, сияющий начищенной до блеска медью, и начал демонстрацию.

— Этап первый, — объявил он, беря со стола небольшую ступку. — Берём шесть змеиных клыков, — он поднял один, демонстрируя классу: длинный, слегка изогнутый, с желтоватым отливом, — и растираем их в мелкий порошок. — Он с силой нажал пестиком, и по классу разнёсся хруст. — Обратите внимание: порошок должен быть именно мелким, без единого кусочка. От этого зависит, как быстро он растворится в воде.

Зедиус, быстро строчил пером, время от времени поднимая глаза, чтобы рассмотреть, как движется пестик в пухлой, но удивительно ловкой руке профессора. Рядом Дункан, высунув язык от усердия, записывал каждое слово, а Лиам впереди уже аккуратно вывел заголовок «Этап 1» над свое записью и теперь ждал продолжения. Макс, напротив, ограничился несколькими короткими, почти стенографическими пометками, но в его тёмных глазах читался живой, неподдельный интерес.

— Далее, — продолжал Слизнорт, отставляя ступку, — в пустой и чистый котёл, — он для наглядности перевернул свой, показывая, что тот пуст, — заливается холодная вода. К счастью вы свои уже заполнили. — Он поднял со стола кувшин и аккуратно наполнил котёл до средней метки. — И прямо в холодную воду мы засыпаем ровно четыре меры получившегося порошка. Для этого мы используем специальную ложечку нужной нам вместимостью.

Он демонстративно отмерил порошок ложечкой в небольшое блюдце и высыпал содержимое её в воду.

— И только теперь мы зажигаем огонь. — Профессор взмахнул палочкой, и под его медным котлом вспыхнуло синее пламя — ровное, аккуратное. — Нагреваем зелье на сильном огне ровно десять секунд. Не девять. Не одиннадцать. Десять. — Он выдержал паузу, глядя на класс, и ровно через десять секунд быстро повернул заслонку на горелке уменьшая поступаемое тепло к котлу. — Теперь мы совершаем один невербальный взмах палочкой над котлом. Вот так. — Он провёл палочкой над поверхностью, и над котлом на мгновение вспыхнуло слабое серебристое сияние.

— А теперь — записывайте внимательно, — произнёс он, возвращаясь к кафедре. — Этап второй. Зелье оставляют стоять на слабом огне горелки. Время потребуется ровно сорок пять минут, чтобы настояться. Но вы не спешите. Терпение, мои дорогие, терпение — залог успеха в зельеварении.

Он сделал паузу, давая ученикам время записать, и продолжил.

— Этап третий. Когда время настаивания выйдет, а зелье настоялось на малом огне,

мы добавим в него четыре тушёных рогатых слизня. — Он поднял банку с крапивой и тарелку с тёмными, маслянистыми тушками слизней. Так как огонь на этом этапе нам будет не нужен мы его погасим. А только потом закинем сушёную крапиву — две меры. Если вы добавите этот ингредиент в кипящую воду — результат будет... плачевным. — Он многозначительно обвёл класс взглядом, задержавшись на Максе, который как раз поднял голову.

— И наконец, этап четвёртый. В остывающий раствор мы быстро закидываем две иглы дикобраза. И вот тут, мои дорогие, — он наставительно поднял палец, — кроется самая опасная ошибка, которую может допустить начинающий зельевар. Если бросить иглы в кипящее зелье или при включённом огне — реакция будет мгновенной и разрушительнее чем от крапивы. Ваш котёл расплавится, а вы сами покроетесь такими фурункулами, что мадам Помфри придётся варить новое зелье для вас всех.

По классу пробежал нервный смешок. Дункан тихо сглотнул, а Макс пробормотал: «Ну, спасибо, профессор, теперь я точно не усну».

— Затем заключительные два действие, — Слизнорт выдержал паузу, — жидкость перемешивается черпаком ровно пять раз строго по часовой стрелке. И совершается финальный взмах волшебной палочкой. Если всё сделано правильно, — и из его котла вырвется лёгкий, бледно-розовый пар, и на этом приготовление завершено.

Профессор отряхнул руки и, просияв, оглядел класс.

— А теперь, юные зельевары, — произнёс он, и в его глазах блеснул хитрый огонёк, — за дело. Ваши ингредиенты — на полках у стены, каждая банка подписана. Не толпитесь, берите по очереди, возвращайтесь к своим котлам и приступайте к первому этапу. Вопросы? Если нет — вперёд!

Прежде чем кто-либо из учеников успел сдвинуться с места, Зедиус поднял руку и спокойно произнёс:

— Профессор, у меня есть несколько вопросов.

Гул голосов, уже начавший было нарастать, мгновенно стих. Несколько десятков пар глаз устремились к рыжеволосому когтевранцу. Дункан, уже привставший было со стула, замер на полпути и плюхнулся обратно. Макс, напротив, откинулся на спинку и с интересом скрестил руки на груди — кажется, он предвкушал нечто более захватывающее, чем простое толчение змеиных клыков.

Профессор Слизнорт, уже собиравшийся было дать отмашку на сбор ингредиентов, замер и повернулся к Зедиусу. Его кустистые брови поползли вверх, но на пухлом лице не отразилось ни тени раздражения — напротив, в маленьких, цепких глазах промелькнул живой, неподдельный интерес.

— А, мистер Фелдблом, не так ли? — пророкотал он, поправляя меховую оторочку мантии. — Тот самый юный джентльмен, что отличился на Трансфигурации. Я слышал о вас от Минервы — она была весьма... впечатлена. Что ж, задавайте ваши вопросы. Ум, который стремится понять суть вещей, достоин всяческого поощрения. Слушаю вас.

Зедиус, ничуть не смутившись под пристальным вниманием всего класса, заговорил — так же спокойно и размеренно, как всегда:

— Первый вопрос: как так вышло, что вода успела нагреться за какие-то десять секунд? Я посмотрел на горелку — она устроена довольно просто, без всякой магии, но котёл, похоже, нагрелся почти мгновенно.

Профессор Слизнорт расплылся в довольной улыбке, явно польщённый наблюдательностью ученика.

— Превосходный вопрос, мой мальчик! — воскликнул он, хлопнув пухлой ладонью по краю кафедры. — В самую суть! Видите ли, котлы, которые кажутся на первый взгляд простыми оловянными горшками, на самом деле созданы гоблинскими кузнецами и зачарованы гоблинской магией. — Он многозначительно понизил голос, словно сообщая государственную тайну. — Эти чары усиливают эффект от заклинания огня, но лишь в той мере, чтобы довести воду до кипения — не более того. Весьма предусмотрительно с точки зрения безопасности, не находите? Представьте, что было бы, если бы каждый первокурсник пытался нагреть котёл обычным пламенем — мы бы тут завтрака не дождались, не то, что зелья!

По классу пробежал лёгкий смешок. Дункан восхищённо толкнул Зедиуса локтём, а Лиам впереди быстро застрочил пером.

— Второй вопрос, — произнёс Зедиус, и теперь в его голосе прозвучала та особая, сосредоточенная интонация, какая бывает у него, когда он добирается до самой сути, — для чего нужен взмах палочкой? Чтобы наполнить жидкость магической силой?

На этот раз профессор не просто улыбнулся — он откровенно просиял.

— Браво, мистер Фелдблом, браво! — прогремел он. — Вы попали в самую точку! Десять баллов Когтеврану за проницательность! — Он выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и продолжил: — Именно так. Без взмаха палочки все ваши труды — это просто суп из дохлых слизней и иголок. Магия зельевара — вот что связывает ингредиенты воедино, пробуждает их скрытые свойства и превращает смесь в истинное зелье. Палочка в этом ритуале — не просто инструмент, это проводник вашей воли, вашего намерения.

— И третий вопрос, — завершил Зедиус, бросив короткий взгляд в свои записи. — Зачем нужно пять раз помешивать по часовой стрелке? Почему именно пять?

Профессор Слизнорт на мгновение замер, а затем медленно, с видимым удовольствием, потёр пухлые ладони.

— О, а вот это, мой дорогой мальчик, вопрос из тех, что редко задают даже на четвёртом курсе! — Он оглядел класс, словно желая убедиться, что все слушают, и заговорил с тем особым жаром, какой приберегал только для самых важных объяснений: — Видите ли, зельеварение — это не кулинария и не магловская химия. Это физическое управление чужой магией. Ингредиенты — змеиные клыки, сушёная крапива, рогатые слизни — это лишь хранилища магической энергии. Сами по себе они не смешаются в волшебный эликсир.

Он поднял со стола черпак и взмахнул им, словно дирижёрской палочкой.

— Когда вы вращаете, черпак по часовой стрелке, вы создаёте кинетический вихрь, который закручивает магическое поле внутри жидкости. По часовой стрелке магия ингредиентов связывается, происходит синтез. Против часовой стрелки — разрушается или нейтрализуется избыточная магическая агрессия компонентов, как итог происходит стабилизация. А пять раз — это не случайное число. Каждый оборот черпака добавляет зелью ровно одну порцию интенсивности и магической энергии. Пять помешиваний — это пять импульсов. Шесть — и зелье получит передозировку магической силы, баланс нарушится, магическая связь порвётся... — он сделал драматическую паузу, — и котёл может взорваться или его содержимое. Хотя, бывают и иные любопытные случаи.

Он обвёл класс взглядом и, заметив, как побледнели несколько пуффендуйцев, добавил уже мягче:

— Именно поэтому так важно следовать инструкции. Ни больше, ни меньше. Ровно пять.

— Но это ещё не всё, — продолжал профессор, явно увлёкшись. — Существует метод, открытый одним весьма... одарённым волшебником, которого я когда-то имел честь учить. Профессор Северус Снейп — может, слышали это имя? — Он обвёл класс глазами. Несколько учеников кивнули. — Так вот, профессор Снейп обнаружил, что если крутить зелье только в одну сторону в некоторых рецептах, в котле нарастает колоссальное магическое напряжение из-за чего зелье варится хуже, а его эффект слабеет. Поэтому он добавлял один поворот против часовой стрелки после каждых семи по часовой — чтобы погасить излишнюю магическую энергию, успокоить её и вернуть в стабильное состояние. Это словно как притормозить перед крутым поворотом на метле. Именно поэтому его зелья получались идеальными, а те, кто слепо следовал прошлым учебникам, могли получить даже бурлящую жижу. Поэтому нужно не только знать рецепты зелий, но и понимать сам метод их готовки.

Он перевёл дух и, просияв, оглядел класс.

— Ну-с, ещё вопросы? Если нет — тогда вперёд, за ингредиентами! И пусть ваши зелья сегодня удадутся на славу!

Класс, всё это время сидевший в благоговейной тишине, взорвался движением. Дункан, хлопнув Зедиуса по плечу, прошептал: «Ты с ума сошёл — три вопроса подряд! Но это было круто!» — и бросился к полкам. Макс, проходя мимо, лениво заметил: «Десять баллов за то, что спросил, почему вода горячая. Я бы до такого не додумался. Слишком сонный». Лиам, уже стоявший у полок, аккуратно отсчитывал змеиные клыки, а Оливер, поправив очки, одобрительно кивнул Зедиусу, а тот слегка улыбнулся, пожав плечами в ответ.

Сам же Зедиус, чувствуя на себе взгляд профессора Слизнорта — одобрительный, почти отеческий, — закрыл пергамент с записями и, поднявшись, направился к полкам. Ему не терпелось применить только что полученные знания на практике.

Взяв из шкафчика у стены класса необходимые ингредиенты — банку с змеиными клыками, пучок сушёной крапивы, четыре тушки тушёных рогатых слизней и две длинные иглы дикобраза, — Зедиус, как и все, кто уже взял необходимое, вернулся к своему столу и аккуратно разложил всё перед собой. Он поставил банки в ряд, словно солдат на плацу, и ещё раз пробежал глазами по списку, сверяясь с записями. Рядом Дункан, едва не опрокинув чернильницу, расставлял свои ингредиенты с куда меньшей аккуратностью, но с не меньшим энтузиазмом. Лиам, как всегда, всё разложил безупречно, а Макс, прищурившись, разглядывал тушку рогатого слизня так, словно тот мог в любую минуту ожить и уползти.

Профессор Слизнорт, дождавшись, пока последний из учеников вернётся на место, обвёл класс внимательным, хозяйским взглядом. Его маленькие, цепкие глаза на мгновение задержались на каждом столе, проверяя, всё ли на месте, не перепутал ли кто-нибудь ингредиенты, не забыл ли чего.

— Итак, — произнёс он, и его сочный баритон снова разнёсся под каменными сводами, — все всё взяли? Никто не забыл змеиные клыки? Не перепутал тушёных слизней с сырыми? — Он выждал короткую паузу, во время которой несколько учеников поспешно перепроверили свои банки, и удовлетворённо кивнул. — Превосходно. Тогда приступайте к первому этапу: толките змеиные клыки в порошок. Шесть штук — в мелкую, однородную пыль, без единого кусочка. Как только все закинут размолотые клыки в котлы, я зажгу огонь под вашими горелками. Живее, живее! Время не ждёт!

Класс тотчас наполнился сухим, отрывистым хрустом — десятки пестиков одновременно крушили змеиные клыки в ступках. Звук этот, резкий и ритмичный, эхом отражался от каменных стен, смешиваясь с приглушённым сопением и редкими возгласами: «Ой, я просыпал!», «Ничего, собери, тут ещё есть...», «Макс, ты что, спишь? Толки давай!»

Зедиус, закатав рукава мантии, с силой нажал пестиком на первый клык. Тот поддался не сразу — пришлось приложить усилие, — но вскоре в ступке уже лежала горка мелкого, желтоватого порошка. Он пересыпал его в чистую чашку весов и принялся за следующий. Работа требовала терпения и точности, и Зедиусу это нравилось: размеренный, методичный процесс успокаивал и позволял сосредоточиться.

Дункан рядом с ним пыхтел, высунув язык от усердия, и его порошок, надо признать, получался на удивление ровным — даром, что пару раз он едва не опрокинул ступку. Лиам уже заканчивал четвёртый клык, а Макс, к собственному удивлению, справлялся быстрее обычного: сонливость, кажется, отступила перед практической задачей. Оливер, поправив очки, уже отмерил четыре порции готового порошка и теперь терпеливо ждал остальных.

Наконец, когда последний пестик перестал стучать, профессор Слизнорт поднялся с кресла и выпрямился во весь свой внушительный рост.

— Отлично! — прогремел он. — А теперь — четыре меры порошка в холодную воду. Не в горячую, не в тёплую — в холодную! И не вздумайте пока зажигать огонь. Я сделаю это сам.

Зедиус аккуратно, стараясь не просыпать ни крупинки, отмерил ложечкой четыре порции и высыпал их в котёл. Вода на мгновение помутнела, но осталась спокойной. Вокруг раздавались такие же тихие всплески — ученики один за другим заканчивали закладку.

Профессор обвёл класс внимательным взглядом, убеждаясь, что все готовы, извлёк из складок мантии свою короткую, чуть пузатую палочку и резким, отрывистым движением — словно чиркая невидимой спичкой — взмахнул ею. Ни слова не было произнесено, но в тот же миг под каждым котлом в классе одновременно вспыхнуло синее, ровное пламя. Десятки крошечных огоньков заплясали под оловянными днищами, отбрасывая на стены дрожащие отблески.

— Десять секунд! — провозгласил Слизнорт, подняв над головой большие песочные часы. — Отсчитывайте про себя, юные зельевары, и не отвлекайтесь. Десять секунд — и ни мгновением больше, а после поверните заслонку до половины!

Зедиус, не отрывая взгляда от котла, мысленно считал. Пять... шесть... семь... Вода в котле начала тихо, едва слышно журчать, и над её поверхностью поднялся лёгкий пар.

— Время! — объявил профессор, и после ученики практически разом повернули заслонки, ослабляя доступ тепла к котлу. — А теперь — взмах палочкой как я показывал. Один, невербальный. И оставляем зелье томиться. Сорок пять минут, мои дорогие. Сорок пять минут терпения и покоя.

Зедиус достал из кармана мантии свою палочку и провёл ей над поверхностью повторяя жест профессора что он видел ранее — серебристое сияние на миг озарило котёл, — после чего он откинулся на спинку стула, переводя дыхание. Первый этап был завершён. Теперь оставалось только ждать.

— Пока ваше зелье настаивается на малом жаре, — произнёс профессор Слизнорт, поднимаясь из-за кафедры и неторопливо прохаживаясь между рядами, — поговорим о самих ингредиентах и о том, где их добывают. И записывайте, мои дорогие, записывайте. Зельевар, который не знает, откуда берутся его компоненты, подобен волшебнику, который не знает, из какого дерева сделана его палочка.

Он выдержал короткую паузу, дожидаясь, пока ученики обмакнут перья в чернила, и продолжил, и его сочный баритон зазвучал с той особенной, чуть заговорщицкой интонацией, какая появлялась у него всякий раз, когда он переходил к своим любимым темам.

— Начнём с тех ингредиентов, что вы только что собственноручно растолкли в порошок. Змеиные клыки. — Он поднял с ближайшего стола один из желтоватых, слегка изогнутых клыков и показал его классу. — Добываются они, как нетрудно догадаться, от змей — как обычных ядовитых, так и магических. В школьных шкафах вы найдёте клыки со всего света: из Индии, из Африки, даже из Запретного леса — разумеется, собранные под строжайшим присмотром. — Он усмехнулся в усы. — В микродозах змеиный яд и костная ткань клыков активируют защитные силы организма, помогая ему бороться с кожной инфекцией. Именно поэтому мы добавляем их в самом начале — чтобы заложить основу.

Он бережно положил клык на место и взял со стола пучок сушёной крапивы.

— Сушёная крапива — растение, знакомое и маглам. Её собирают на влажных лугах и опушках лесов, а затем высушивают и измельчают. У нас, в Хогвартсе, её запасы пополняют из теплиц профессора Лонгботтома. Обладает мощными вяжущими и очищающими кровь свойствами, что совершенно необходимо для нейтрализации гнойных воспалений. В нашем зелье она закладывается на втором этапе, когда котёл уже снят с огня.

Он двинулся дальше и взял в руки банку с тёмными, маслянистыми тушками.

— Рогатые слизни. Мелкие магические брюхоногие моллюски. Водятся во влажных, тенистых местах — на берегах озёр, в сырых подземельях, в погребах. Студенты могут приобрести их в «Лавке зелий» в Косом переулке, но самые предприимчивые — я знавал таких — собирают их собственноручно на территории Хогвартса. — Он хитро прищурился. — Слизь и ткани этих существ придают зелью густую, ровную консистенцию и успокаивают воспалённую кожу. Но запомните: их обязательно нужно предварительно тушить, иначе они испортят всё зелье.

Он отставил банку и, наконец, поднял над головой длинную, острую иглу дикобраза.

— Иглы дикобраза. Обычные защитные иглы этого млекопитающего. Их можно приобрести в любой аптеке — как магической, так и магловской, хотя маги предпочитают лавку «Слаг и Джиггерс». В нашем рецепте они играют роль финального катализатора. Но, мои дорогие, — он наставительно поднял палец, — именно на них споткнулся не один самоуверенный ученик. Иглы добавляются строго в остывающий, тёплый раствор. Если бросить их в кипящее зелье или — упаси Мерлин — при включённом огне, реакция будет мгновенной и разрушительной. Ваш котёл расплавится, а кожа покроется такими волдырями, что мадам Помфри придётся трудиться сверхурочно.

Он выдержал паузу, чтобы его слова осели в памяти учеников, и вернулся к кафедре.

— Теперь, — продолжил он, и в его голосе появилась та особая теплота, с какой он говорил о своих любимых учениках, — раз уж у нас есть время, я расскажу вам ещё о нескольких ингредиентах, которые вам предстоит изучить в будущем. Некоторые из них входят в состав куда более сложных и захватывающих зелий. И поверьте моему опыту, — он многозначительно понизил голос, — знание того, где их добывать и для чего они нужны, однажды может спасти вам жизнь.

Он откашлялся и начал загибать пухлые пальцы.

— Во-первых, измельчённый корень асфоделя. Асфодель — это бледное луковичное растение, что растёт на сухих лугах и пустошах. В Хогвартсе его запасы хранятся в моей личной кладовой, а свежие образцы выращивает профессор Лонгботтом в теплицах. Это главный компонент сложнейших снотворных отваров. В смеси с настойкой полыни он формирует Напиток живой смерти — зелье колоссальной силы, погружающее человека в летаргический сон, неотличимый от гибели.

Он выдержал паузу, наслаждаясь благоговейной тишиной, и продолжил:

— Настойка полыни, в свою очередь, — горькая, травянистая культура, известная и маглам. Волшебники собирают её в диких скалистых местностях, вымачивают и процеживают, создавая концентрированный настой. Она служит мощным магическим растворителем и седативным катализатором. Помимо Напитка живой смерти, она используется в Умиротворяющем бальзаме — зелье, призванном успокаивать тревогу и волнение.

— Далее — безоар. — Профессор извлёк из кармана небольшой, сморщенный камень коричневатого цвета. — Это твёрдый камень, который формируется исключительно в желудке обычной козы. Добывается при убое или хирургическим путём. И, заметьте, к нему не нужно варить зелье! — Он поднял камень так, чтобы все видели. — Достаточно просто засунуть его в рот жертве, чтобы он впитался в организм. Безоар спасает человека от большинства известных ядов. Именно им много лет назад один мой ученик — Гарри Поттер, — он обвёл класс сияющим взглядом, — спас жизнь своему другу Рону Уизли, когда тот случайно выпил отравленный медовухой бокал. Вот так-то!

Он убрал безоар обратно и завершил свою лекцию последним ингредиентом:

— И наконец, аконит. Растение, известное также как Волчий корень или Шлемник. Три названия, мои дорогие, для одного и того же растения. Растёт в тенистых, лесистых и гористых местностях Европы. Из-за крайней токсичности его листья и цветы собирают в защитных перчатках из драконьей кожи. Листья и выжимка аконита служат ключевой основой для Аконитового зелья — сложнейшего снадобья, которое позволяет оборотню полностью сохранять человеческий разум во время полнолуния, предотвращая превращение в дикого зверя.

Он промокнул лысину белоснежным платком и с довольной улыбкой оглядел класс.

— Ну-с, мои дорогие, — произнёс профессор Слизнорт, бросив взгляд на массивные золотые часы, что покоились в кармане его бархатной мантии, — надеюсь, ваши перья успели за моим рассказом. А теперь — взгляните на мой котёл. Время настаивания для медного котла подходит к концу, и сейчас мы перейдём ко второму этапу. Будьте внимательны.

С этими словами он развернулся и неторопливо, чуть вразвалку, направился к своему столу, где на массивной, обитой медью подставке возвышался его медный котёл. Тот слабо источал пар — зелье томилось ровно при нужной температуре. Профессор склонился над ним, заглянул внутрь, удовлетворённо хмыкнул и, выпрямившись, обратился к классу через плечо:

— Итак, запоминайте. Второй этап. Ваше зелье настоялось на малом жаре. Огонь ещё горит. Котёл умеренно горячий. Первым делом мы добавляем в него тушёных рогатых слизней — они тёмные, маслянистые, слегка поблёскивают в свете подвесных ламп, — и одного за другим отправляем их в котёл. Четыре штуки, ровно столько, сколько требовал рецепт. Они погрузились в тёплую жидкость почти беззвучно, и поверхность зелья на мгновение подёрнулась лёгкой, радужной плёнкой.

— После мы тушим огонь, больше он нам не нужен, — произнес профессор Слизнорь ю и взмахом палочки потушил огонь под своим котлом, а потом продолжил.

— Берем две меры сушёной крапивы — вот так, — он взял несколько листочков и аккуратно, без спешки, высыпал их в котёл. Жидкость слегка потемнеет, но не зашипела и не забурлила. Так что это вполне нормально. — Обратите внимание: крапива входит в зелье спокойно, без бурной реакции. Именно так и должно быть.

— А теперь — внимание! — Слизнорт поднял над головой две длинные, острые иглы дикобраза. — Пред заключительный этап. Мы бросаем две иглы дикобраза прямо в раствор — и делаем это очень, очень осторожно. — Он опустил иглы в котёл, и по классу пробежал тихий, сосредоточенный шёпот: ученики затаили дыхание. — Если бы я сделал это при включённом огне или в кипящей воде, зелье моментально вступило бы в разрушительную реакцию, расплавило бы металл и покрыло бы всех нас волдырями. Запомните это, мои дорогие. Запомните крепко.

Он взял со стола черпак и, наклонившись над котлом, принялся медленно, размеренно помешивать жидкость.

— Последних два очень важных действия. Помешиваем ровно пять раз, — произнёс он, и его голос звучал почти торжественно. — По часовой стрелке. Каждый оборот — это порция магической энергии, связывающая ингредиенты воедино. Раз... два... три... четыре... пять.

С каждым движением черпака зелье в котле становилось всё более однородным. На пятом обороте профессор вынул черпак, отложил его в сторону и взмахнул палочкой — как и в первый раз, не произнося ни слова. Над медным котлом взвился лёгкий, бледно-розовый пар, окутав кафедру на мгновение и наполнив воздух сладковатым, чуть терпким ароматом — смесью сушёных трав и чего-то неуловимо медицинского.

— Вот так, — заключил профессор, с явным удовольствием оглядывая свою работу. Он наклонился, зачерпнул немного зелья в стеклянный флакон и поднял его к свету. Жидкость переливалась мягким, розовато-золотистым оттенком, была совершенно прозрачной и источала тот самый розовый пар, что считался верным признаком правильно сваренного средства. — Идеально. А теперь — ваша очередь. Как только ваши сорок пять минут истекут — приступайте ко второму этапу. А пока — следите за временем и не забывайте: огонь не трогайте. И да поможет вам Мерлин!

Он опустился в своё кресло и, достав из кармана коробочку с засахаренными ананасами, принялся с довольным видом наблюдать за классом.

Зедиус, не теряя времени, бросил взгляд на отцовские часы. Сорок пять минут истекут через пять с половиной минуты с момента как он повернул заслонку. Рядом Дункан нервно постукивал пальцами по столу, не сводя глаз со своего котла. Лиам уже приготовил крапиву и слизней, разложив их в строгом порядке. Макс, позёвывая, лениво вертел в руках черпак. Оливер, поправив очки, проверял, не горит ли огонь под котлом — хотя тот, разумеется, был погашен.

— Ну что, — тихо произнёс Зедиус, обращаясь скорее к себе, чем к соседям, — кажется, сейчас начнётся самое интересное.

Когда долгожданные сорок пять минут наконец истекли — Зедиус сверился с отцовскими часами, чтобы не ошибиться ни на секунду, — он первым делом взял тарелку с четырьмя тушёными рогатыми слизнями. Их тёмные, маслянистые тельца, ещё хранившие слабый запах болотной тины, один за другим, быстро и аккуратно, отправились в котёл. Жидкость на мгновение подёрнулась радужной плёнкой, но осталась спокойной — ни шипения, ни бурления, ровно так, как и говорил профессор. Затем Зедиус взял рычажок заслонки горелки и решительно задвинул его до упора, полностью перекрывая дорогу жару. Пламя под котлом не погасло — оно всё ещё горело в своей металлической чаше, — но тепло больше не достигало дна.

После этого он взял две меры сушёной крапивы — мелкие, хрупкие листочки, пахнущие летним лугом, — и, стараясь не просыпать ни крошки, бросил их в котёл. Крапива легла на поверхность зелья, медленно пропитываясь влагой. Зедиус уже потянулся за иглами дикобраза, когда заметил, что пламя в чаше его горелки — такое же ровное и синее, как и прежде, — вдруг исчезло. Не погасло постепенно, не замигало — а просто перестало существовать, словно его и не было. То же самое произошло и у других учеников: десятки крошечных огоньков под котлами разом погасли. Он поднял глаза и увидел, как профессор Слизнорт, стоящий за своей кафедрой, неторопливо опускает палочку, которой только что совершил короткий, едва уловимый взмах.

«Интересно, какое он применил заклинание...» — подумал про себя Зедиус, провожая взглядом исчезнувшее пламя. Мысль эта мелькнула и отступила — сейчас было не время для вопросов.

Он взял две длинные, острые иглы дикобраза, взвесил их в ладони и аккуратно, одну за другой, опустил в тёплую жидкость. Иглы погрузились медленно, и Зедиус на мгновение затаил дыхание, ожидая, не начнётся ли та самая разрушительная реакция, о которой с таким жаром предупреждал профессор. Но зелье оставалось спокойным. Иглы лежали на дне, постепенно отдавая раствору свои скрытые свойства.

Выждав несколько секунд — ровно столько, чтобы убедиться, что всё идёт как надо, — он взял половник, примерился, покрутил его в пальцах, привыкая к весу, и осторожно опустил его у стенки котла, той, что была ближе к нему. Затем, не спеша, равномерно, повёл половником по кругу. Один оборот. Второй. Третий. Зелье послушно следовало за движением, закручиваясь в спокойный, неторопливый водоворот. Четвёртый. Пятый. Когда на пятом круге половник вернулся к тому самому месту, где начал своё вращение, Зедиус остановился, аккуратно вынул его и отложил в сторону.

Теперь — финальный взмах палочкой.

Он взял свою дубовую палочку, ощутил привычную, чуть шероховатую поверхность под пальцами и на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями. Открыв глаза, он сделал движение — точь-в-точь как учил Слизнорт, — взмахнул палочкой над котлом. И стал ждать.

Над поверхностью зелья поднялся пар — сперва лёгкий, почти прозрачный, но с каждым мгновением он набирал цвет, пока не превратился в ровный, нежно-розовый дымок, окутавший край котла. Зелье внизу, насколько Зедиус мог судить, загустело и приобрело тот самый розовато-золотистый оттенок, который он видел у профессора.

— Отлично! — раздался рядом голос Дункана, который, наклонился, заглядывая в котёл Зедиуса. Его собственное зелье, надо признать, тоже испускало розовый пар — правда, с лёгким, едва заметным оранжеватым отливом. — У тебя получилось! У меня тоже, кажется... или нет? Оно не взорвалось — это ведь уже хорошо, да?

Розовый пар медленно рассеивался над котлом Зедиуса, оставляя в воздухе лёгкий, чуть сладковатый аромат — смесь сушёных трав и чего-то медицинского, точь-в-точь как у профессора. Зелье в котле, насколько можно было судить, загустело и приобрело ровный, розовато-золотистый оттенок. Оно было прозрачным, без мути и осадка — именно таким, каким и должно было быть правильно сваренное Средство от фурункулов.

— Отлично! — раздался рядом голос Дункана, который, наклонившись, заглядывал в котёл Зедиуса. Его собственное зелье, надо признать, тоже испускало розовый пар — правда, с лёгким, едва заметным оранжеватым отливом, а на поверхности плавали несколько крупинок не до конца растворившейся крапивы. — У тебя получилось! У меня тоже, кажется... или нет? Оно не взорвалось — это ведь уже хорошо, да?

— Хорошо, — подтвердил Лиам, оборачиваясь. Его зелье было почти идеальным — розовый пар, ровный цвет, никакого осадка. — Но у тебя, Дункан, крапива не до конца разошлась. В следующий раз мельче кроши.

— Я крошил! — возмутился было Дункан, но осёкся, заметив, что профессор Слизнорт поднимается из своего кресла.

Профессор, с видимым удовольствием расправив плечи, неторопливо двинулся между рядами. Его маленькие, цепкие глаза скользили по котлам, подмечая каждую деталь: здесь пар слишком бледный, там — слишком густой, а вот тут, кажется, кто-то забыл вовремя, закрыть заслонку из-за чего оно дольше грелось, и поэтому зелье угрожающе булькало. Он останавливался у одних столов, коротко кивал у других, а возле третьих — хмурился и что-то негромко, но наставительно говорил.

— Мистер Эббот, — произнёс он, останавливаясь у стола пуффендуйца, — ваш пар больше похож на дым отсыревшего костра. Вы, кажется, поторопились с помешиванием. Три раза, а не пять?

Коренастый мальчишка виновато потупился.

— Я... я сбился со счёта, профессор.

— В следующий раз считайте вслух, — посоветовал Слизнорт, но без особой строгости в голосе. — Это помогает.

Он двинулся дальше и остановился напротив Зедиуса. Несколько секунд он молча разглядывал котёл, затем наклонился, зачерпнул стеклянной пипеткой немного зелья, поднёс к свету, прищурился, понюхал и, наконец, одобрительно кивнул.

— Мистер Фелдблом, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та особая, тёплая интонация, какую он приберегал для самых многообещающих учеников, — ваше зелье почти безупречно. Ровный цвет, прозрачность, характерный розовый пар — всё указывает на то, что вы следовали инструкции предельно точно. Более того, — он выдержал короткую паузу, — ваша настойчивость и пытливый ум сегодня уже принесли Когтеврану десять баллов. За превосходно сваренное зелье я добавляю ещё десять. — Он обвёл класс взглядом и добавил: — Продолжайте в том же духе, мой мальчик. С таким усердием вы далеко пойдёте. Оценка — «Выше ожидаемого».

Зедиус почувствовал, как внутри разливается тёплое чувство удовлетворения. Не гордость — он не любил гордиться, — а именно спокойное, уверенное осознание того, что его труды не пропали даром.

— Спасибо, профессор, — произнёс он, чуть склонив голову.

Слизнорт кивнул и двинулся дальше. Остановившись у стола Дункана, он оглядел его зелье и хмыкнул:

— Мистер Криви, ваш результат весьма неплох для первого раза. Пар, правда, с оранжевым отливом — вы слегка перестарались с крапивой, — и помешивание, кажется, было не совсем равномерным. Но в целом — достойно. Пять баллов Когтеврану. Оценка — «Удовлетворительно».

Дункан просиял так, словно ему только что вручили Кубок школы по квиддичу.

— Пять баллов! Слышал, Зед? Пять! — прошептал он, едва профессор отошёл к следующему столу. — Я думал, он мне вообще ничего не даст!

— А я думал, у меня пар зелёный, — пробормотал Макс, который, оказывается, всё это время с беспокойством вглядывался в свой котёл. — Но нет. Розовый. Самый обыкновенный розовый. — Он выдохнул с явным облегчением и откинулся на табурете. — Обошлось.

Профессор, завершив обход, вернулся к кафедре и, просияв, оглядел класс.

— Что ж, мои дорогие, — прогремел он, — для первого урока вы справились весьма и весьма достойно! Разумеется, не обошлось без мелких ошибок — кое-где пар был оранжевым, кое-где зелье пошло пузырями, а один из вас, — он бросил выразительный взгляд в сторону пуффендуйца, чей котёл продолжал слабо булькать. Но это — опыт. Опыт, мои дорогие, который вы приобретёте со временем. А пока — запишите домашнее задание.

Он взмахнул палочкой, и на доске появились строки:

Домашнее задание:

1. Прочитать главу 2 «Магических отваров и зелий» (Средства от фурункулов и другие простые зелья).

2. Написать краткий конспект (не более фута пергамента) с указанием ингредиентов и этапов приготовления.

3. К следующему уроку — выучить наизусть список ингредиентов и их свойства.

— И помните, — добавил профессор, поднимая пухлый палец, — на следующем занятии мы будем варить Умиротворяющий бальзам. Зелье, требующее куда большей аккуратности. Так что не расслабляйтесь!

Зедиус поднял руку и, дождавшись, пока профессор Слизнорт обернётся в его сторону, спросил:

— Профессор, а что теперь делать с зельем?

Он ещё ничего не перелил во флаконы и даже не знал, как с ними поступают дальше. Котёл перед ним был полон — примерно полтора литра розовато-золотистой жидкости, — и одна только мысль о том, чтобы вылить её после всех трудов, казалась Зедиусу неправильной. Да и не у него одного: несколько других учеников, которым тоже удалось сварить зелье более-менее прилично, замялись у своих столов, не решаясь ни убирать котлы, ни переливать содержимое.

Профессор Слизнорт, уже направившийся было к своему столу, остановился и развернулся. Его кустистые брови поползли вверх, а на пухлом лице промелькнуло выражение лёгкого удивления, тут же сменившееся довольной улыбкой.

— Ах да, мой мальчик! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Совсем запамятовал. Вечно забываю, что первокурсникам нужно объяснять каждую мелочь. — Он обвёл класс внимательным взглядом и, заметив ещё нескольких растерянных учеников, заговорил громче, обращаясь уже ко всем: — Те из вас, у кого зелье получилось удачно — я вижу таких немало, и это радует, — перелейте его в стеклянный флакон из вашего набора. Закупорьте поплотнее, подпишите этикетку с вашим именем и названием зелья. Всё это аккуратно составьте на поднос у моего стола. Ваши зелья отправятся прямиком в Больничное крыло, к мадам Помфри. Средство от фурункулов — вещь в хозяйстве нужная, и ваши труды не пропадут даром.

Он прошёлся между рядами и добавил:

— Те же, у кого зелье не задалось — не расстраивайтесь. Первый блин, как говорят маглы, комом. Содержимое неудачных котлов слейте в ту раковину, — он указал на массивную каменную раковину в углу класса, — но обязательно разбавьте водой. Трубы в подземельях старые, и я не хочу, чтобы протухшие слизни засорили их до следующего столетия.

По классу пробежал сдержанный смешок. Дункан, уже успевший перелить своё зелье во флакон, подошёл к Зедиусу и протянул ему чистый пузырёк:

— Держи, если своего не хватает. У меня два запасных.

— Спасибо, — кивнул Зедиус, принимая флакон.

Он осторожно, стараясь не расплескать, перелил своё зелье в пузырёк, закупорил его пробкой и аккуратно вывел на этикетке: «Средство от фурункулов. З. Фелдблом, 05.09.2017». Затем поставил флакон на поднос у профессорского стола, туда же, где уже стояли несколько других — от Лиама, от Оливера, от Элинор Бранстон, Макса и ещё нескольких учеников.

Профессор, наблюдавший за этой картиной с явным удовольствием, одобрительно кивнул и хлопнул в ладоши:

— И, прежде чем закончится урок, — добавил профессор Слизнорт, обводя класс взглядом и чуть приподнимая пухлый палец, — не забудьте промыть свои котлы и убрать всё в шкафы на место. Порядок в лаборатории — залог успеха будущих зелий. И, заметьте, домовые эльфы не обязаны отскребать за вами пригоревших слизней!

По классу пробежал лёгкий смешок. Ученики, уже собравшие вещи, потянулись обратно к своим столам. Зедиус, задержавшийся у преподавательского стола с флаконом, кивнул Дункану и быстрым шагом вернулся к своему месту. Его оловянный котёл, ещё хранивший слабое тепло и пахнущий крапивой, стоял на горелке, и на стенках уже успел образоваться тонкий слой подсохшего зелья.

— Давай быстрее, — произнёс Лиам, уже склонившийся над раковиной со своим котлом. — До Травологии пятнадцать минут, а до теплиц ещё идти через весь двор.

— Успеем, — отозвался Макс, лениво, но старательно оттирая днище своего котла от остатков крапивы.

Зедиус тем временем подхватил свой котёл и направился к массивной каменной раковине в углу класса. Здесь уже толпилось несколько пуффендуйцев, и ему пришлось подождать, пока Элинор Бранстон закончит ополаскивать котелок. Когда очередь дошла до него, он пустил холодную воду, взял со дна раковины грубую губку и принялся тщательно, без спешки отмывать котёл изнутри. Вода смывала остатки розоватой жидкости, унося с собой запах серы и сушёных трав.

— Надо было сразу мыть, пока тёплое, — пробормотал Дункан, который возился со своим котлом рядом. — Теперь эта крапива присохла так, словно её приклеили заклинанием.

— Профессор предупреждал, — заметил Оливер, уже закончивший мытьё и теперь аккуратно расставлявший свои весы и горелку в шкафу с надписью «Когтевран». — Мешкать нельзя ни с зельем, ни с уборкой.

Наконец, когда все котлы были вымыты, а весы, горелки, ступки и флаконы — расставлены по местам в дубовых шкафах, профессор Слизнорт, всё это время с довольным видом наблюдавший за порядком из своего кресла, хлопнул в ладоши и поднялся:

Пока остальные ученики, переговариваясь и закидывая сумки на плечи, потянулись к выходу, Зедиус, напротив, отделился от общего потока и направился прямиком к преподавательскому столу. Дункан, уже стоявший в дверях, обернулся и хотел было окликнуть его, но Лиам тронул брата за рукав:

— Подожди, — тихо произнёс он. — Видишь, у него дело.

Макс, зевнув, прислонился к косяку и лениво заметил:

— Опять вопросы. У него всегда вопросы. После такого урока я бы только и думал, как бы поесть, а он... — Он не договорил и лишь покачал головой.

Оливер поправил очки, бросил короткий взгляд на Зедиуса и негромко добавил:

— Мы подождём в коридоре. Догонишь.

Зедиус, не слышавший этого разговора, уже стоял перед профессорским столом. Профессор Слизнорт, уютно устроившийся в своём кресле с коробочкой засахаренных ананасов на коленях, поднял глаза на подошедшего ученика и, узнав его, расплылся в приветливой улыбке.

— А, мистер Фелдблом! — пророкотал он, откладывая ананас. — Ещё не ушли? Чем могу быть полезен? Надеюсь, вы не затем, чтобы спросить, можно ли сварить это зелье ещё раз? Потому что, поверьте моему опыту, одного флакона вам хватит на весь год — фурункулы, слава Мерлину, не такая уж частая напасть.

Зедиус чуть помедлил, собираясь с мыслями, а затем произнёс — спокойно, без тени робости, но с той особой, сдержанной теплотой, какая появлялась у него лишь тогда, когда речь заходила о действительно важном:

— Простите, профессор Слизнорт, у меня к вам один не простой вопрос. Существуют ли зелья, что облегчают состояние беременным женщинам? Просто моя мама, не маг, недавно узнала с папой, что она беременна, и я подумал, что, может быть, я смогу ей помочь.

На мгновение в классе, уже почти опустевшем, повисла тишина. Профессор перестал жевать ананас. Его кустистые брови дрогнули и поползли вверх, а на пухлом лице отразилась целая гамма чувств — сперва изумление, затем лёгкая растерянность, а потом... что-то ещё. Что-то похожее на неловкость.

— О, — только и вымолвил он. Промокнул лысину белоснежным платком, купленным, судя по монограмме, в лучшем магазине Косого переулка, и откашлялся. — О, мой мальчик...

Он завозился в кресле, поправил меховую оторочку мантии, которая вдруг показалась ему слишком тёплой, и бросил короткий, почти виноватый взгляд на коробочку с ананасами, словно ища в ней поддержки. Прямой вопрос ученика застал его врасплох — не потому, что он не знал ответа, а потому, что ответ этот требовал от него того, чего профессор Слизнорт старательно избегал всю жизнь: бескорыстного участия.

— Видите ли, — начал он, тщательно подбирая слова, — в теории... да, разумеется, такие зелья существуют. Магическая медицина, знаете ли, веками разрабатывала средства для... э-э... поддержания сил будущих матерей. Укрепляющие бальзамы, витаминные эликсиры, успокоительные настои... Всё это, безусловно, есть. Но! — он поднял пухлый палец, и в его голосе зазвучали знакомые наставительные нотки. — Но, мой дорогой мальчик, вы должны понимать: варить зелья для кого-то, тем более для беременной женщины, без должной квалификации — это крайне, крайне опрометчиво, если оно не идеально. Так что приобрести подобное зелье без рисков не просто. Вы же всего лишь первокурсник. Даже простое Укрепляющее снадобье требует точности, на которую способен далеко не всякий семикурсник. А малейшая ошибка в дозировке может обернуться... — он осёкся, не закончив фразу.

Он снова промокнул лоб. Ему было откровенно неловко. Перед ним стоял одиннадцатилетний мальчик — маглорождённый, без связей, без громкого имени, без богатых родственников, — и просил о помощи не для себя. Для мамы. И каноничный Слизнорт, коллекционер талантов и связей, не мог не оценить это чистое, бесхитростное побуждение. Но вместе с тем его прагматичный, снобский ум тут же произвёл холодный расчёт: мальчик — маглорождённый, мать — магла, никакой выгоды, никаких связей, ничего, что можно было бы использовать в будущем. Тратить своё драгоценное время на бесплатную помощь чужой женщине, которая даже не волшебница?..

— Послушайте моего совета, мистер Фелдблом, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала та особая, чуть поучительная интонация, какой он обычно сопровождал свои «мудрые наставления». — Лучшее, что вы можете сделать для своей матушки, — это усердно учиться. Станьте лучшим на курсе. Докажите, что ваш талант достоин внимания. И тогда, возможно, на старших курсах, когда вы освоите более сложные зелья, вы сможете приготовить для неё что-нибудь действительно стоящее. А пока... — он замялся, — пока я бы посоветовал вам обратиться к мадам Помфри. Наша школьная целительница — настоящий эксперт в таких делах. Возможно, она сможет дать вам практический совет или даже... э-э... небольшой флакон чего-нибудь подходящего.

Он замолчал и, встретившись взглядом с Зедиусом, вдруг осознал, что мальчик смотрит на него с тем спокойным, всё понимающим выражением, от которого Слизнорту стало ещё неуютнее. Этот ребёнок не просил многого. Он просто хотел помочь маме. И профессору, при всей его снобской натуре, вдруг стало стыдно.

— Вот что, мой мальчик, — добавил он уже мягче, почти заговорщицки понизив голос, — если надумаете зайти к мадам Помфри, скажите, что я... что профессор Слизнорт просил отнестись к вам с особым вниманием. Это, знаете ли, иногда помогает. — Он подмигнул, хотя в глазах его всё ещё тлела тень неловкости.

Зедиус чуть склонил голову в знак благодарности и произнёс:

— Спасибо, профессор. Я так и сделаю.

— Ну, вот и славно, вот и славно, — закивал Слизнорт, уже явно желая поскорее вернуться к прерванной трапезе. — А теперь ступайте, мой дорогой, ступайте. Травология ждать не будет, а профессор Лонгботтом, поверьте моему опыту, не одобряет опозданий... И да, мистер Фелдблом, — бросил он уже вдогонку, когда Зедиус направился к выходу, — ваша матушка может гордиться таким сыном. Право слово, может.

Зедиус, уже взявшись за ручку двери, обернулся и коротко кивнул, после чего вышел в коридор, где его ждали соседи. На душе у него было спокойно. Он получил не совсем то, на что надеялся, — но он получил направление. Мадам Помфри. Значит, первый шаг сделан.

Покинув кабинет Зельеварения, Зедиус вышел в сырой, тускло освещённый коридор подземелий, где его уже поджидали четверо соседей. Дункан, прислонившись спиной к холодной каменной стене, что-то оживлённо рассказывал Лиаму, но, завидев Зедиуса, тут же осёкся. Макс, позёвывая, отлепился от стены первым и, прищурившись, поинтересовался:

— Ну что, тебе удалось узнать, что хотел?

— Ага, — ответил Зедиус, кивая, и они всей компанией двинулись вверх по лестнице, прочь из промозглых подземелий. Шаги гулко отдавались от каменных ступеней, а факелы на стенах постепенно сменяли свой зеленоватый оттенок на тёплый, оранжевый. — Я спрашивал о зельях, что могли бы помочь моей маме. Ведь она уже один раз чуть не упала и могла бы пострадать, если бы не счастливый случай. В итоге профессор Слизнорт посоветовал мне обратиться к мадам Помфри, но дал понять, чтобы я не ждал многого, так как моя мама не маг.

Дункан, шагавший рядом, нахмурился:

— То есть как это — «не маг»? А какая разница? Мама есть мама! — в его голосе прозвучало искреннее возмущение, но Лиам легонько тронул брата за плечо:

— Ты же знаешь, Дункан, в магическом мире не все думают как мы. Некоторые... — он запнулся, подбирая слова, — ...считают, что помогать маглам — это пустая трата времени.

— Глупость какая, — пробормотал Макс, но без обычной ленивой насмешки, а скорее задумчиво. — Если человеку можно помочь, какая разница, есть у него палочка или нет?

Оливер, поправив очки, добавил:

— Мадам Помфри, говорят, лечит всех. И магов, и маглов. Если кто и поможет — то она.

— О чём говорите, какой случай? — раздался вдруг знакомый голос, и эхо отразило его от каменных стен.

Зедиус поднял глаза. Впереди, у подножия лестницы, что вела из вестибюля на второй этаж, стояла Роза Грейнджер-Уизли. Её пышные рыжие кудри обрамляли раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо, а в карих глазах горел уже знакомый Зедиусу огонёк любопытства. За ней, чуть запыхавшись, появились Альбус и Скорпиус — оба в мантиях Гриффиндора, оба слегка взъерошенные. Дождь на улице, видимо, почти перестал, но их мантии ещё хранили следы капель.

— О, так вы тоже здесь, — произнёс Дункан, приветственно кивая.

— У нас Травология была первой парой, — пояснил Альбус, переводя дыхание. — Мы со Слизерином. А теперь идём на Зельеварение. — Он бросил короткий взгляд на Скорпиуса, и тот едва заметно кивнул, подтверждая: со слизеринцами сегодня обошлось без стычек.

— И профессор Лонгботтом показывал нам Прыгучую луковицу, — добавила Роза, но тут же отмахнулась от этой темы, как от несущественной, и снова вперилась взглядом в Зедиуса. — Так что за случай? Что с твоей мамой?

Зедиус на мгновение замер. Он не рассказывал им — ни Альбусу, ни Розе, ни Скорпиусу — о том, что произошло в день его рождения. О кусте клёна, проросшем из паркета. О том, как магия впервые вырвалась из него, спасая маму. Они знали его как маглорождённого, но не знали, как именно он узнал о своей силе. И всё же — скрывать было нечего. Не от них.

— В день моего одиннадцатого дня рождения, — начал он спокойно, и его голос, хоть и звучал ровно, хранил отголосок тех бурных событий, — мама несла салатницу через кухню и оступилась. Стул под ней подломился. Она начала падать, а я был слишком далеко, чтобы подхватить. И тогда... из меня вырвалась магия. Прямо изнутри. И паркет пророс живыми ветками — они подхватили маму у самого пола. Она не пострадала.

Он выдержал короткую паузу и добавил:

— Тогда я и узнал, что я маг, — продолжил Зедиус, и его голос, спокойный и ровный, слегка дрогнул на последних словах. — А через несколько часов прилетела сова из Хогвартса. А потом пришёл профессор Грейвз и... убрал куст на кухне. — Он обвёл взглядом Розу, Альбуса и Скорпиуса, которые слушали его с возрастающим изумлением. — А вчера я узнал причину этого от родителей. Мама беременна. Поэтому я и спрашивал о зельях — я не хочу, чтобы она снова упала. Хочу, чтобы с ней всё было хорошо.

В коридоре воцарилась та особенная, глубокая тишина, какая бывает лишь тогда, когда слова задевают что-то по-настоящему важное. Потрескивали факелы на стенах, где-то вдалеке затихали шаги уходящих учеников, а здесь, на перекрёстке лестниц, время словно замедлилось.

Роза замерла с приоткрытым ртом, и на её лице — обычно таком бойком и решительном — отразилась целая гамма чувств: изумление, недоверие, а затем — тепло, неподдельное, искреннее тепло. Она переглянулась с Альбусом, словно ища подтверждения, что ей не послышалось.

— Твоя мама... беременна? Тогда поздравляю Зедиус, — переспросила она, и её голос, всегда такой уверенный, прозвучал неожиданно мягко. — И ты... ты хочешь найти зелье, чтобы помочь ей? Ох, Зедиус... — Она запнулась, явно не зная, что сказать, и это было совсем не похоже на Розу, у которой всегда находились слова. — Это... я даже не знаю, что и сказать. Это так... по-доброму. И так ответственно.

— Поздравляю тебя, — произнёс Альбус, и в его зелёных глазах, устремлённых на Зедиуса, читалось радость за друга, а также понимание. То, что у Зедиуса она вырвалась, чтобы спасти, а не навредить... — Ты спас её, ещё даже не зная, что ты маг. Это... это, наверное, было крайне непросто потом всё принять.

Скорпиус, стоявший чуть позади, молча переводил взгляд с Зедиуса на Альбуса и обратно. На его бледном, обычно сдержанном лице промелькнуло выражение, которое трудно было описать одним словом, — смесь уважения, сочувствия и какой-то тихой, личной печали. Он вспомнил свою маму. Вспомнил, как она улыбалась, провожая его на поезд. И, встретившись взглядом с Зедиусом, он тихо произнёс:

— У тебя будет младший брат или сестра... Это ведь невероятно, поздравляю тебя, — Он чуть улыбнулся, и улыбка эта, хоть и сдержанная, была искренней. — Ты будешь замечательным старшим братом, Зедиус.

— Я тоже так думаю, — добавил Дункан, который до того молчал, но теперь его веснушчатое лицо озарилось широченной улыбкой. — Мы вчера за тебя даже тост поднимали. Правда, с тыквенным соком, но это считается.

Роза, наконец взявшая себя в руки, выпрямилась и решительно тряхнула рыжими кудрями.

— Слушай, — произнесла она, глядя Зедиусу прямо в глаза, — моя мама работает в Министерстве магии, в Отделе магического правопорядка. У неё есть доступ к архивам. Там наверняка есть записи о зельях, которые помогают... в таких случаях. Я напишу ей сегодня же, спрошу можешь ли ты отправить своей маме что то из этого. Может, она сможет что-нибудь разрешить. Сам знаешь статус секретности и всё такое... — Она помолчала и добавила чуть тише: — Так что ты не один, Зедиус. Мы все тут... мы поможем. Чем сможем, правда.

— Роза дело говорит, — кивнул Оливер, поправляя очки. — В Министерстве есть отдел магического здравоохранения, и даже если твоя мама не маг, это не значит, что ей нельзя помочь. Просто... нужно найти правильный подход.

— А мы потом сходим к мадам Помфри, — подхватил Лиам. — Вместе, если хочешь. Вчетвером... ну, или сколько нас там будет.

— Я за, — коротко бросил Макс, хотя его голос, как обычно, звучал лениво. Но в глазах, если присмотреться, тлел огонёк участия. — В конце концов, если у тебя получится помочь маме, это будет куда круче, чем любые баллы.

— Ладно, нам пора идти, — произнесла Роза. Она уже сделала несколько шагов по лестнице, но обернулась и, поймав взгляд Зедиуса, добавила: — Я напишу маме сегодня же, обещаю. А ты дай знать, если что-то узнаешь от мадам Помфри, хорошо?

— Договорились, — ответил Зедиус, радостно улыбнувшись. — Удачи на Зельеварении.

— И вам на Травологии, — бросил Скорпиус, уже шагая следом за Розой.

— Береги себя, — добавил Альбус, на мгновение задержавшись. — И... ещё раз поздравляю. Правда. Это ведь здорово — стать старшим братом.

Он развернулся и поспешил за друзьями. Трое гриффиндорцев скрылись за поворотом лестницы.

Компания когтевранцев двинулась дальше вверх по лестнице, оставляя позади промозглый полумрак подземелий.

Неожиданно из-за поворота, со стороны коридора, ведущего в вестибюль, вышла группа первокурсников в зелёных галстуках. Слизеринцы направлялись на Зельеварение — их ждал тот самый класс, который когтевранцы только что покинули.

Зедиус сразу узнал их. Тот самый светловолосый мальчик с холодными голубыми глазами. Рядом с ним — коренастый, коротко стриженный, и девочка с чёрной косой, что-то нашёптывавшая ему на ухо. За ними — ещё несколько слизеринцев, державшихся тесной, сплочённой группой.

Встреча была неизбежна. Лестница здесь сужалась, и двум группам пришлось бы разойтись буквально плечом к плечу.

Светловолосый, заметив Зедиуса, на мгновение замедлил шаг. Его ледяные глаза скользнули по рыжеволосому когтевранцу — тому самому, что посмел заступиться за Малфоя в первый учебный день, — и на его лице промелькнуло выражение надменного, презрительного узнавания. Он громко, демонстративно цыкнул, словно одно лишь присутствие Зедиуса в этом коридоре было для него личным оскорблением, и, задев плечом Дункана — скорее нарочно, чем случайно, — прошагал мимо вместе со своей компанией.

— Эй! — возмутился было Дункан, но Лиам тут же положил ладонь на плечо брата и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не здесь.

Макс, вскинув бровь, проводил слизеринцев ленивым, скептическим взглядом и пробормотал:

— Кого-то с утра в котёл с зельем окунули, похоже. Или просто характер такой — тухлый.

— Не связывайтесь, — негромко произнёс Оливер, поправляя очки и спокойно глядя вслед удаляющимся фигурам. — Им только того и надо. Пусть идут своей дорогой.

Зедиус ничего не сказал. Он встретил взгляд светловолосого — прямой, спокойный, без тени страха или вызова, — и проводил его таким же ровным, ничего не выражающим взглядом. Проходя мимо, слизеринец что-то бросил своим приятелям вполголоса, и те тихо, злорадно рассмеялись. Но Зедиус не стал вслушиваться. Он лишь отметил про себя, что эта встреча — далеко не последняя, и что враждебность, кипевшая в этих детях, никуда не делась. Она лишь ждала удобного момента, чтобы выплеснуться снова.

— Идём, — произнёс он, отворачиваясь. — Теплицы ждут.

И они двинулись дальше — вверх, к свету, к свежему воздуху и влажной от дождя траве, оставляя позади мрачные подземелья и тех, кто чувствовал себя там как дома.

Дорога до теплиц оказалась и впрямь защищена чарами от дождя — теми самыми, о которых с таким воодушевлением рассказывала Роза за завтраком. От самого выхода из замка и до порога первой теплицы над выложенной камнем дорожкой мерцал едва заметный, серебристый купол, сотканный из магии профессоров Лонгботтома и Флитвика. Дождевые капли, падавшие с серого неба, ударялись о невидимую преграду и скатывались в стороны, словно по стенкам гигантского стеклянного шара. Лишь редкие капли, сорванные порывами ветра, могли долететь до мантий, оставляя на тёмной ткани крошечные, быстро высыхавшие пятнышки.

Под ногами хлюпала мокрая трава, но сама тропа оставалась сухой. Воздух был напоён запахом влажной земли, озона и чего-то сладковатого, цветочного, что доносилось из приоткрытых дверей теплицы. Над стеклянными сводами поднимался лёгкий пар, а внутри, за мутноватыми от испарины стёклами, угадывались пышные заросли.

Когда над полем разнёсся звон колокола, возвещая начало второго урока, Зедиус вместе с другими когтевранцами и пуффендуйцами переступил порог теплицы. Тяжёлая стеклянная дверь мягко закрылась за их спинами, отсекая уличную прохладу, и их тотчас окутало влажное, тёплое, почти тропическое тепло. Здесь пахло землёй, перегноем, чем-то пряным и едва уловимо — драконьим навозом, который, как успел шепнуть Дункан, профессор Лонгботтом считал лучшим удобрением для магических растений.

Внутри теплица №1 оказалась просторной, залитой мягким, рассеянным светом, проникавшим сквозь запотевшие стёкла. Вдоль длинных деревянных столов, сбитых из грубых, потемневших от времени досок, стояли горшки и кадки с растениями всех форм и размеров. Одни тянулись к свету сочными зелёными листьями, другие, напротив, причудливо изгибались, словно прислушиваясь к чему-то. Где-то в углу, в большой кадке, что-то тихо, ритмично постукивало — не то корень, не то луковица, — и от этого звука первокурсники невольно переглядывались. На полках вдоль стен выстроились ряды глиняных горшочков с этикетками, мешочки с семенами, садовые инструменты и пузатые лейки.

У центрального стола, широко улыбаясь и вытирая руки о видавший виды фартук, их ждал профессор Лонгботтом. Это был мужчина чуть старше средних лет, с добрым, округлым лицом и коротко стриженными, слегка тронутыми сединой каштановыми волосами. Его мантия, простая и практичная, была кое-где испачкана землёй, а из кармана торчал пучок какой-то ароматной травы. Глаза, светло-карие и удивительно тёплые, смотрели на вошедших первокурсников с искренним, почти отеческим радушием, но в них угадывалась и твёрдость — твёрдость человека, прошедшего через войну и знающего цену жизни.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — произнёс он, и его голос, негромкий, но уверенный, разнёсся по теплице. — Проходите, не стесняйтесь. Сегодня у нас первый урок, и обещаю — ничего опасного. По крайней мере, пока. — Он усмехнулся, и от этой усмешки даже самые напряжённые первокурсники чуть расслабились. — Меня зовут профессор Лонгботтом. Я веду Травологию и, смею надеяться, за этот год вы полюбите растения так же, как люблю их я. — Он обвёл класс внимательным взглядом. — Ну-с, давайте знакомиться. Кто из вас уже имел дело с магическими растениями?

Профессор Лонгботтом обвёл класс внимательным взглядом, и его тёплые карие глаза на мгновение задержались на каждом из учеников. Несколько пуффендуйцев неуверенно переглянулись, кто-то из когтевранцев уже тянул руку, а Дункан, сияя, явно порывался что-то сказать, но Лиам легонько толкнул его локтем — мол, погоди, не перебивай.

— Ну же, смелее, — подбодрил профессор, и в его голосе прозвучала та ободряющая, почти отеческая интонация, которая сразу располагала к себе. — Я не спрашиваю, кто из вас сражался с драконьими кустами или пересаживал мандрагору. Может, у кого-то дома есть обычный сад? Или вы помогали родителям с цветами?

Зедиус, стоявший во втором ряду, чуть помедлил, а затем спокойно поднял руку. Профессор тут же повернулся к нему и одобрительно кивнул.

— Да, мистер...

— Фелдблом, профессор, — представился Зедиус. — Зедиус Фелдблом.

— А, мистер Фелдблом! — Лицо Лонгботтома озарилось улыбкой узнавания. — Профессор Макгонагалл упоминала вас. Говорила, вы задаёте вопросы, достойные пятого курса. Что ж, слушаю вас.

— У меня нет опыта с магическими растениями, — честно признался Зедиус, — но моя мама очень любит цветы. У нас дома, в Уокинге, она разбила целый сад под окнами гостиной — гиацинты, нарциссы, белые розы сорта «Айсберг». А в доме у неё в горшках растут фиалки, герань и ещё что-то вьющееся. Я часто помогал ей: поливал, рыхлил землю, пересаживал рассаду. Так что... обычные, магловские растения я знаю неплохо. По крайней мере, как за ними ухаживать.

По классу пробежал лёгкий, одобрительный гул. Кто-то из пуффендуйцев удивлённо приподнял брови — маглорождённый, а говорит об этом так спокойно и открыто. Дункан одобрительно кивнул, а Макс, стоявший рядом, едва заметно хмыкнул, но без тени насмешки.

Профессор Лонгботтом просиял.

— Превосходно, мистер Фелдблом! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Именно это я и хотел услышать. Знаете, в уходе за обычными цветами и магическими растениями гораздо больше общего, чем принято считать. — Он шагнул к ближайшему столу и бережно коснулся листка какого-то пушистого саженца. — И тем, и другим нужны вода, свет, хорошая почва и, конечно же, забота. Магия, безусловно, добавляет свои... э-э... особенности — некоторые растения, видите ли, могут укусить, ужалить или попытаться сбежать из горшка, — по теплице пробежал смешок, — но основы остаются неизменными. Ваша мама, мистер Фелдблом, сама того не зная, дала вам отличную подготовку к этому предмету. Пять баллов Когтеврану за честный и обстоятельный ответ.

Зедиус чуть склонил голову, принимая похвалу, но, не выказывая ни гордости, ни смущения. А профессор тем временем уже обратился к следующему ученику — одной из пуффендуек, которая несмело рассказала, что её бабушка держит маленькую оранжерею с магическими травами, и что она пару раз помогала собирать спорыш для зелий.

— Чудесно! — отозвался Лонгботтом. — Тогда у нас уже есть два человека с опытом. Остальные — не переживайте: к концу года вы будете чувствовать себя среди растений как дома… А теперь, — профессор Лонгботтом хлопнул в ладоши, и в его голосе зазвучала та особая, деятельная интонация, которая мгновенно привлекла внимание даже самых сонных учеников, — перейдём к главному событию сегодняшнего урока. Подойдите ближе к столам, но держитесь на расстоянии полуметра от этих деревянных ящиков. Да-да, от тех самых, которые сейчас так подозрительно ходят ходуном.

Он указал на ряд невысоких ящиков, выстроенных вдоль центрального стола. Ящики и впрямь подрагивали, а из-под неплотно пригнанных крышек доносился глухой, ритмичный стук — словно внутри бились маленькие, но очень упрямые сердца. Несколько пуффендуйцев невольно отступили на шаг. Дункан, напротив, с восторгом вытянул шею, а Макс пробормотал: «Если это "безопасное" растение, я — министр магии».

— Тема сегодняшнего урока, — продолжил профессор, и в его тёплых карих глазах блеснул огонёк, — «Прыгучая Луковица». — Он выдержал короткую паузу, и по теплице пробежал взволнованный шёпот. — Я знаю, о чём вы сейчас думаете: «Луковица? Что может быть опасного в луковице?» — Он усмехнулся. — Что ж, к концу урока вы получите ответ на этот вопрос. И, поверьте, он вам не понравится.

Он подошёл к одному из ящиков, снял крышку и ловким, уверенным движением извлёк наружу нечто. Первокурсники ахнули. В руке профессора, отчаянно извиваясь и дёргаясь, сидела крупная, размером с грейпфрут, луковица насыщенного фиолетового цвета. Из её верхушки торчал густой пучок сочных зелёных листьев, а снизу свисали жёсткие, подвижные отростки-корешки, которые молотили по воздуху, словно крошечные ножки. Луковица не просто шевелилась — она активно, яростно пыталась вырваться.

— Вот она, красавица, — объявил профессор, и в его голосе прозвучала та особая, почти нежная интонация, с какой садовник говорит о своих самых капризных питомцах. — Прыгучая Луковица. Вредная, своенравная и очень, очень сильная для своих размеров. Но, как и с любым магическим растением, с ней можно справиться, если знать правила. А теперь слушайте мой инструктаж внимательно. Повторять не буду, а отдуваться за ошибки будете собственными носами. — Он бросил быстрый взгляд на Макса, который как раз с сомнением разглядывал луковицу, и добавил: — И я не шучу. Синяк от неё держится неделю. Проверено.

Макс торопливо выпрямился. По классу пробежал нервный смешок.

— Итак, — продолжил Лонгботтом, и его голос стал строже, — правило первое: экипировка. Наденьте перчатки из драконьей кожи, что вы принесли с собой. Возьмите также фартуки — они висят вон там, на вешалках. — Он указал на дальнюю стену теплицы, где на деревянных колышках висели плотные, испачканные землёй фартуки из грубой ткани. — Молодая Прыгучая Луковица не кусается, но я не думаю, что кто-то из вас хочет оказаться в земле или пахнуть драконьим навозом до самого ужина.

Ученики потянулись к своим сумкам за перчатками, а после направились к вешалкам. Зедиус, стараясь не толкаться, взял пару плотных, чуть шероховатых на ощупь перчаток — они были тяжелее обычных и пахли чем-то отдалённо напоминавшим дым, — и выбрал фартук, который показался ему наименее грязным. Дункан натянул перчатки с такой гордостью, словно облачался в доспехи, а Лиам аккуратно завязал фартук и проверил, хорошо ли сидят перчатки. Макс, нахмурившись, разглядывал свой фартук так, будто тот мог его укусить.

— Правило второе, — продолжил профессор, дождавшись, пока все вернутся к столам. — Поведение объекта. — Он поднял повыше всё ещё извивающуюся луковицу. — Она обладает собственной волей и зачатками характера. Она фиолетовая, вредная и очень не любит, когда её тревожат. Если она чувствует угрозу — или если вы просто берёте её слишком неуверенно, — она сжимается, как пружина, и прыгает прямо в лицо. — Он для наглядности сжал луковицу, и та на мгновение замерла, словно готовясь к броску. — Сила удара у неё приличная — синяк на пол-лица обеспечен.

По классу пробежал новый, ещё более нервный шёпот. Элинор Бранстон, стоявшая чуть в стороне, инстинктивно прикрыла лицо ладонью.

— Правило третье, — Лонгботтом опустил луковицу обратно в ящик, и та, почувствовав опору, тут же затихла, хотя её листья продолжали настороженно подрагивать, — техника пересадки. Слушайте и запоминайте. Во-первых, фиксация цели. Не нужно нежно гладить луковицу. Хватайте её за верхний пучок травы уверенно и крепко. Вот так. — Он снова вытащил луковицу, на этот раз, ухватив её за листья с той твёрдой, но не грубой хваткой, какой опытный садовник берёт саженец. — Во-вторых, прижмите её ко дну нового горшка. Если она начнёт дёргаться и вырываться — а она начнёт, — мягко, но сильно прижмите её основанием к дренажной подушке. В-третьих, засыпайте грунтом мгновенно. Второй рукой хватайте совок и засыпайте её компостом из помёта дракона по самую шейку. Как только корень окажется в темноте и тепле, она успокоится.

Он продемонстрировал всё это на практике — быстро, чётко, без единого лишнего движения. Луковица в его руках дёрнулась раз, другой, но через пару секунд, укрытая толстым слоем компоста, затихла и лишь едва заметно вибрировала.

— И правило четвёртое, — профессор выпрямился и обвёл класс серьёзным взглядом. — Чрезвычайные ситуации. Если луковица вырвалась из рук и скачет по столу — не пытайтесь ловить её руками. Вы только разозлите её сильнее. Шаг назад! Возьмите заготовленные для вас сачки — они вон там, у дальней стены. Сачок дезориентирует её на пару секунд, и я успею её успокоить. — Он выдержал короткую паузу. — Если она всё-таки долетела до вашего лица и вцепилась в нос — не орите. От крика она сжимается ещё сильнее. Стойко терпите и ждите меня. Я сниму её специальным раствором. — Он улыбнулся, и улыбка эта, несмотря на серьёзность сказанного, была ободряющей. — Но, надеюсь, до этого не дойдёт.

— Все всё поняли? — обвёл он класс взглядом, и ученики, всё ещё ошарашенные увиденным, нестройно закивали. — Отлично. А сейчас я покажу на своём примере. Потом вы будете делать это сами.

Он подошёл к свободному столу, где уже стоял приготовленный заранее горшок с дренажной подушкой и ведёрко с компостом, источавшим сильный, но не отталкивающий запах. Зедиус, внимательно следивший за каждым движением профессора, мысленно сравнивал его с мамой — та, пересаживая свои белые розы, действовала так же уверенно и бережно.

— Профессор, а луковицы просто лежат в ящиках без земли? — спросил Зедиус, пристально глядя на деревянные контейнеры, которые продолжали слегка подрагивать, хотя крышки уже были сняты. В его голосе звучало неподдельное любопытство — он, привыкший помогать матери с цветами, хорошо знал, что луковицы обычно хранят в земле или, по крайней мере, в торфе.

Профессор Лонгботтом, уже склонившийся над своим демонстрационным горшком, выпрямился и обернулся. На его круглом, добродушном лице промелькнуло выражение приятного удивления — не каждый первокурсник сразу подмечает такие детали.

— Отличный вопрос, мистер Фелдблом! — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее одобрение. — Ещё пять баллов Когтеврану. Вы, я смотрю, и впрямь знаете толк в растениях. — Он подошёл к одному из ящиков и легонько постучал по его стенке. Луковица внутри на мгновение затихла, словно прислушиваясь. — Дело в том, что Прыгучая Луковица — растение крайне агрессивное. Если оставить её в земле, она немедленно начнёт расти и крепнуть, пускать корни, впитывать магию из почвы — и тогда пересадить её, не получив по лицу, будет практически невозможно. Поэтому мы храним молодые луковицы в пустых ящиках, без грунта и без доступа к магии. Так они остаются в состоянии, близком к спячке, — достаточно активными, чтобы вы могли с ними работать, но не настолько сильными, чтобы сломать вам нос. — Он усмехнулся. — Хотя, признаюсь, некоторые особо вредные экземпляры и без земли умудряются доставить хлопот. Но для первого урока я отобрал самых смирных. Почти.

По классу пробежал смешок, в котором слышалось явное облегчение. Дункан, стоявший рядом с Зедиусом, толкнул его локтём и прошептал: «Ты опять вопросы задаёшь! Но на этот раз я рад — теперь хоть знаю, почему они без земли сидят. А то я уж думал, профессор просто забыл их посадить».

Лиам, едва заметно улыбнулся. Макс, уже успевший напялить перчатки, и теперь разглядывавший их так, словно они были сделаны из кожи дракона (что, собственно, было правдой), пробормотал: «Смирные — это хорошо. Со смирными я договорюсь. Надеюсь».

— Что же, можете приступать, — произнёс профессор Лонгботтом, обводя класс внимательным взглядом. — Работайте осторожно. Помните: хватка — уверенная, движения — быстрые, и ни в коем случае не отпускайте пучок, пока не засыплете луковицу хотя бы до половины. Если что-то пойдёт не так — зовите меня. И ради Мерлина, не машите руками.

После этих слов оба факультета первокурсников пришли в движение. Теплица наполнилась шорохом перчаток, стуком глиняных горшков и приглушённым, взволнованным гулом голосов. Когтевранцы и пуффендуйцы, облачённые в плотные фартуки и тяжёлые драконьи перчатки, потянулись к ящикам с луковицами и ведёркам с компостом. Воздух, и без того влажный и тёплый, теперь наполнился сильным, но не отталкивающим запахом драконьего навоза.

Зедиус, уже стоявший у своего рабочего места в фартуке и перчатках, первым делом подготовил горшок. Он взял совок, зачерпнул из ведёрка порцию готовой земли и аккуратно, без спешки, смешал её с компостом прямо в горшке — так, как учила его мама, когда они пересаживали её белые розы: на две части земли одна часть компоста, и всё это хорошенько перемешать, чтобы корням было за что ухватиться. Убедившись, что смесь получилась ровной и достаточно рыхлой, он отставил горшок и направился к ящику с луковицами.

Ящик, стоявший на краю центрального стола, всё ещё подрагивал. Зедиус на мгновение задержался, разглядывая его содержимое. Внутри, среди рассыпанных комочков торфа, лежали вповалку несколько фиолетовых луковиц. Одни были поменьше и лежали смирно, лишь слабо пошевеливая корнями. Другие, покрупнее, уже успели отползти в разные углы ящика и теперь водили пучками листьев из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Зедиус выбрал ту, что лежала ближе всех — некрупную, но и не самую маленькую, — и, вспомнив наставления профессора, уверенно, но без грубой силы сжал её пальцами за верхний пучок травы. Луковица дёрнулась — раз, другой, — но он удержал её крепко, придерживая второй рукой за бока, и быстрым шагом вернулся к своему горшку.

Одним точным движением он опустил луковицу в приготовленную ямку, прижал её основанием к дренажной подушке и, не отпуская пучка, другой рукой схватил совок и засыпал корни первым слоем земли с компостом. Луковица, почувствовав темноту и тепло, дёрнулась в последний раз и затихла, лишь листья её мелко подрагивали, словно от удивления. Зедиус добавил ещё смеси — доверху, до самой шейки, — аккуратно утрамбовал грунт пальцами и только тогда разжал хватку. Луковица не шелохнулась. Она сидела в горшке прочно, как влитая, и её фиолетовый бок маслянисто поблёскивал в рассеянном свете теплицы.

«Самый простой и менее опасный предмет», — подумал про себя Зедиус, отряхивая перчатки от налипшей земли. На душе у него было спокойно и даже чуть удовлетворённо: руки помнили мамины уроки, а магическое растение, при всей своей вредности, оказалось не таким уж страшным.

Вокруг, однако, дела обстояли не у всех так же гладко. Дункан, чей энтузиазм традиционно опережал аккуратность, схватил луковицу слишком резво, и та, выгнувшись дугой, едва не выпрыгнула у него из пальцев. Лиам, работавший за соседним столом, негромко, но твёрдо произнёс: «Спокойнее, Дункан, прижми её, как профессор показывал», — и Дункан, стиснув зубы от усердия, всё же справился. Макс, напротив, взял луковицу с такой осторожностью, словно она была сделана из стекла, и провозился так долго, что она успела дважды дёрнуться и один раз попытаться уползти за горшок. Но, в конце концов, кряхтя и бормоча что-то о «вредных фиолетовых репах», он тоже водрузил её в горшок и засыпал компостом.

— Только без паники, мисс Бранстон, — раздался спокойный голос профессора Лонгботтома. Он стоял у стола Элинор, чья луковица, самая крупная и, видимо, самая норовистая из всех, вырвалась-таки из пальцев и теперь скакала по столешнице, звонко шлёпая корнями. — Шаг назад, сачок в руки... Вот так. — Профессор ловко накинул на луковицу сетку сачка, та на мгновение замерла, дезориентированная, и он тут же, без малейшего усилия, пересадил её в горшок. — Вот видите? Ничего страшного. В следующий раз — крепче хватка.

Элинор, бледная и дрожащая, благодарно кивнула.

Профессор выпрямился и обвёл класс взглядом. На его круглом лице играла довольная улыбка.

— Неплохо, очень неплохо для первого раза! — объявил он. — Особенно хочу отметить мистера Фелдблома — быстро, чисто и без единой помарки. Видно, что вы и впрямь знаете, как обращаться с растениями. Ещё пять баллов Когтеврану. — Он кивнул в сторону Зедиуса и добавил: — Оценка за сегодняшний урок — «Выше ожидаемого».

Он прошёлся между столами, поправляя горшки и давая советы тем, у кого луковицы сидели криво или недостаточно глубоко, и наконец, хлопнув в ладоши, объявил:

— Урок окончен! Не забудьте очистить снять фартуки и перчатки и вернуть все на место. Ваши горшки с луковицами останутся здесь — они будут ждать вас на следующем занятии. И помните: на следующей неделе мы будем изучать кое-что поинтереснее. Так что не расслабляйтесь!

Он усмехнулся, и в его усмешке промелькнуло что-то, от чего первокурсники невольно переглянулись — не то предвкушение, не то лёгкая тревога.

Зедиус снял перчатки, тщательно их, очистив, убрал в сумку, повесил фартук на крючок и, подойдя к раковине, с удовольствием помыл с руки. За окнами теплицы уже светлело — дождь прекратился окончательно, и сквозь запотевшие стёкла пробивались робкие лучи солнца. Впереди был обед, а за ним — Трансфигурация и Заклинания, но об этом он подумает позже. А пока — можно было просто выдохнуть и порадоваться тому, что первый в жизни урок Травологии прошёл хорошо.

Обед в Большом зале прошёл на удивление шумно. После насыщенного утра, полного зелий, луковиц и столкновений в коридорах, первокурсники, казалось, разом выплеснули накопившееся напряжение. За столами то и дело вспыхивали оживлённые споры: пуффендуйцы обсуждали, чья луковица вырывалась сильнее, а когтевранцы — кто сколько баллов заработал и у какого профессора. Дункан, размахивая вилкой, в красках пересказывал, как его луковица чуть не сиганула в окно, и Лиам то и дело мягко его поправлял. Макс, подперев щёку, лениво ковырялся в тарелке, но слушал с явным интересом. Оливер, как всегда, был спокоен и лишь изредка вставлял точные, взвешенные замечания.

Нуара, как обычно, встретила Зедиуса, дожидаясь его на лавочке у когтевранского стола. Чёрная кошка восседала с таким царственным видом, словно это она была хозяйкой замка, а все эти крикливые подростки — её нерадивыми подданными. Завидев хозяина, она издала короткое, требовательное «Мр-р», спрыгнула на пол и потёрлась о его ноги. Зедиус, наклонившись, почесал её за ухом и быстро набрал ей тарелку отборного мяса, а себе — картофельного пюре с ростбифом.

За обедом к ним ненадолго подошли Альбус, Роза и Скорпиус — они как раз освободились после Зельеварения. Роза, раскрасневшаяся и взбудораженная, тут же принялась рассказывать, что профессор Слизнорт похвалил её за аккуратность, а Скорпиус — за точность помешиваний. Альбус скромно умолчал о своих успехах, но по его лицу было видно, что урок прошёл для него куда лучше, чем он ожидал. Встреча со слизеринцами, о которой они говорили утром, на этот раз обошлась без происшествий — то ли присутствие Грейвза на соседнем уроке их отрезвило, то ли они просто не захотели связываться.

Когда тарелки опустели, а кубки с тыквенным соком были допиты, Зедиус поднялся из-за стола и, попрощавшись с ребятами, направился к выходу.

Нуара, до того дремавшая на скамье, проводила его долгим взглядом, но осталась на месте — кажется, она решила, что в Больничное крыло с ним не пойдёт или ей просто было лень вставать

Путь до Больничного крыла лежал через лабиринт коридоров и лестниц. Зедиус поднимался по Парадной лестнице, обходя заколдованные ступеньки-ловушки и стараясь не привлекать внимания Пивза, который, судя по доносившимся откуда-то сверху взрывам хохота, снова развлекался с кем-то из старшекурсников. Наконец, свернув в знакомый коридор на втором этаже, он оказался перед высокой двойной дверью. Над ней висела табличка с аккуратной надписью: «Больничное крыло. Целитель: мадам Поппи Помфри».

Он толкнул дверь и вошёл.

Больничное крыло было просторным, залитым мягким, рассеянным светом, падавшим из высоких стрельчатых окон. Вдоль стен, на некотором расстоянии друг от друга, стояли аккуратно застеленные белоснежным бельём кровати с ширмами, отгораживавшими тех пациентов, кому требовался покой. Сейчас крыло было почти пустым: лишь на дальней кровати, за ширмой, кто-то тихо посапывал, а у окна, на тумбочке, стоял ряд пузырьков с разноцветными жидкостями. В воздухе витал сложный, но не неприятный запах — смесь травяных настоек, чистого белья и лёгкого аромата камфоры.

Из боковой двери, ведущей, по-видимому, в кабинет целительницы, вышла мадам Помфри — женщина средних лет с добрым, но строгим лицом, одетая в безупречно белый фартук поверх тёмно-синего платья. Её седеющие волосы были аккуратно убраны под целительскую шапочку, а в руках она держала поднос с пустыми склянками. Завидев первокурсника, она остановилась и внимательно оглядела его — не кашляет, не хромает, не истекает кровью.

— Добрый день, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та особая, деловитая интонация, какая бывает у людей, привыкших иметь дело с самыми разными пациентами. — Ты не похож на больного. Что привело тебя в Больничное крыло, юный... — она бросила короткий взгляд на его галстук, — ...когтевранец?

— Зедиус Фелдблом, мэм, — представился он. — Я не болен. Я... пришёл за советом. Профессор Слизнорт сказал, что вы можете помочь. Моя мама беременна, и я хотел узнать, существуют ли зелья, которые могли бы облегчить её состояние. Чтобы она чувствовала себя лучше. И чтобы... чтобы с ней ничего не случилось.

Мадам Помфри на мгновение замерла. Затем она поставила поднос на ближайшую тумбочку, поправила шапочку и оглядела мальчика с новым, более пристальным интересом. В её глазах, только что строгих и оценивающих, промелькнуло что-то тёплое — смесь уважения и мягкого, почти материнского понимания. Она не ожидала такого вопроса от первокурсника. Но, как опытная целительница, она умела держать лицо.

— Вот, значит, как, — произнесла она. — Профессор Слизнорт, говоришь? Что ж... присядь-ка, мистер Фелдблом. И расскажи подробнее.

Зедиус послушно сел на стул, что стоял у стены, рядом с аккуратно застеленная белоснежным бельём, — и, собравшись с мыслями, рассказал мадам Помфри всё. Он говорил спокойно, без прикрас и лишних эмоций, но каждое его слово дышало той глубокой, сдержанной тревогой, какую испытывает лишь тот, кто по-настоящему боится за близкого человека.

Он рассказал о своём дне рождения — о том, как мама несла салатницу через кухню, как стул под ней подломился и как она начала падать. О том, как из него самого, одиннадцатилетнего мальчишки, ещё не знавшего о магии, вдруг вырвалась неведомая сила — и паркет пророс живыми ветками, которые подхватили маму у самого пола. О том, как через несколько часов прилетела сова из Хогвартса, а потом явился профессор Грейвз и убрал куст, выросший посреди кухни.

Он рассказал и о том, что узнал только вчера: мама беременна, и тот случай, который так напугал их всех, мог закончиться трагедией не только для неё, но и для будущего ребёнка. Его младшего брата или сестры. И теперь, когда он здесь, в школе магии, он просто хочет найти способ помочь ей — хотя бы немного. Хотя бы самую малость. Чтобы она чувствовала себя лучше. Чтобы не упала снова. Чтобы с ней всё было хорошо.

— Профессор Слизнорт сказал, что вы лучшая, мэм, — закончил Зедиус, поднимая глаза на мадам Помфри. — И что, возможно, вы сможете дать мне совет. Или... ну, я не знаю... какой-нибудь флакон. Моя мама — не маг, но это ведь не значит, что ей нельзя помочь, правда?

Мадам Помфри слушала, не перебивая. Она стояла, прислонившись к краю тумбочки и скрестив руки на груди, и её лицо, обычно строгое и деловитое, постепенно смягчалось. Когда Зедиус замолчал, она несколько секунд просто смотрела на него — на этого рыжеволосого мальчика, который в свои одиннадцать лет думал не об игрушках и не о квиддиче, а о здоровье матери, — и в её глазах читалось что-то, чего она, пожалуй, и сама не ожидала: глубокое, почти материнское уважение.

— Мистер Фелдблом, — произнесла она наконец, и её голос, обычно строгий и не терпящий возражений, прозвучал на удивление мягко, — ты задал мне вопрос, с которым ко мне не приходили даже семикурсники. И я отвечу тебе честно.

Она взяла с тумбочки чистый пузырёк, повертела его в пальцах и, словно приняв решение, села на соседний стул, поставив тот напротив Зедиуса.

— Да, зелья, облегчающие состояние беременных женщин, существуют. Укрепляющие бальзамы, витаминные эликсиры, успокоительные настои — всё это есть. Но проблема в том, что большинство из них рассчитано на волшебниц. У нас, магов, метаболизм иной, и то, что безопасно для ведьмы, может оказаться совершенно не пригодным для обычного человека. Твоя мама — магл. И готовить для неё зелье должен не первокурсник, даже самый талантливый, а опытный целитель, который понимает, как адаптировать дозировку.

Она выдержала короткую паузу, заметив, как потускнели глаза мальчика, и добавила — уже мягче, почти заговорщицки:

— Но это не значит, что ты ничего не можешь сделать. Во-первых, я дам тебе флакон Укрепляющего раствора — это самое мягкое и безопасное средство, которое подходит, в том числе и маглам. Твоя мама может принимать его по три капли в день, разбавляя в тёплой воде. Это не зелье в полном смысле слова, а скорее витаминная добавка. Но она поможет ей чувствовать себя бодрее. Во-вторых... — она встала, подошла к шкафу с лекарствами и, порывшись среди склянок, извлекла небольшой пузырёк с мутноватой жидкостью. — Вот. Это настой корня имбиря с добавлением успокоительных трав. Очень мягкий. Тоже подходит. Пусть пьёт по глотку утром, если будет тошнота.

Она вернулась к Зедиусу и вложила оба пузырька ему в ладони.

— Отправишь с совой при первой возможности. И запомни: это не волшебные эликсиры, от всех болезней они не спасут. Но твоей маме станет легче — это я гарантирую. Я работаю целителем более сорока лет и знаю, о чём говорю. А если понадобится что-то ещё — приходи. Не стесняйся. Для таких, как ты, у меня всегда найдётся время.

Она чуть заметно улыбнулась — впервые за весь разговор, — и эта улыбка, тёплая и ободряющая, была красноречивее всяких слов.

— Большое спасибо, — произнёс Зедиус, слегка поклонившись в знак благодарности. Он аккуратно убрал оба пузырька в карман мантии, чувствуя, как тёплое облегчение разливается в груди, и, не задерживаясь, покинул Больничное крыло.

Шагая по коридорам, он направился прямиком к башне Когтеврана. Лестницы на сей раз были на удивление сговорчивы — должно быть, замок решил не испытывать его терпение после долгого дня. Добравшись до пятого этажа, он ответил бронзовому орлу на очередную загадку («Я говорю без голоса, я летаю без крыльев, я кусаю без зубов. Что я?» — «Ветер», — ответил он, почти не задумываясь), и дверь распахнулась, впуская его в прохладный полумрак гостиной. Та была почти пуста в этот час — большинство учеников ещё не вернулись с обеда или уже разошлись по своим делам.

Зедиус поднялся в спальню мальчиков. Нуара, встретившая его у двери гостиной, немедленно запрыгнула ему на плечи и теперь, устроившись там, обвила его шею пушистым хвостом. В комнате было тихо. Он сел за свой письменный стол, достал лист пергамента, чернильницу и зелёное перо и быстро, но старательно написал письмо родителям. В нём он сообщил, что у него всё хорошо, что он уже заработал для Когтеврана семьдесят баллов, что профессор Слизнорт похвалил его зелье, а мадам Помфри передала для мамы два пузырька — Укрепляющий раствор и Имбирный настой. Подробно, шаг за шагом, он описал, как маме следует их принимать: Укрепляющий раствор — по три капли в тёплой воде раз в день, а имбирный настой — по глотку утром, если будет тошнота. В конце он попросил родителей прислать с Себастином пару его старых альбомов с рисунками и один чистый альбом — для новых зарисовок. Запечатав конверт, он аккуратно сложил письмо и оба пузырька в небольшой матерчатый мешочек и затянул тесёмки.

С Нуарой на плечах он отправился в совятню. Та располагалась в одной из западных башен замка — просторное круглое помещение с высокими окнами без стёкол, сквозь которые свободно влетали и вылетали птицы. Пол здесь был устлан соломой, а вдоль стен, на многоярусных насестах, сидели десятки сов всех размеров и мастей. Воздух был наполнен хлопаньем крыльев, уханьем и терпким запахом перьев. Нуара, недовольно чихнув, покрепче вцепилась когтями в плечо хозяина — общество такого количества птиц явно не вызывало у неё восторга.

Зедиус внимательно оглядел пернатых обитателей совятни и выбрал крупную, крепкую на вид сипуху с золотисто-коричневыми крыльями и белоснежной грудкой. Та, наклонив голову набок, уставилась на него янтарными глазами.

— Вот, — произнёс он, протягивая ей лапу с прикреплённым мешочком. — Лети в Уокинг, Нортвуд-авеню, дом сорок девять. Отдашь мистеру или миссис Фелдблом.

Он заплатил пять кнатов — маленькие бронзовые монетки, которые сипуха деловито приняла в клюв и переложила в специальный мешочек на насесте, — и, сказав: «Лети», проводил взглядом птицу. Та взмахнула широкими крыльями, бесшумно выскользнула в открытое окно и вскоре растворилась в бледном, проглядывавшем сквозь уже изрядно проредившие тучи небе.

Зедиус постоял ещё мгновение, глядя ей вслед, а затем, погладив Нуару по голове, развернулся и зашагал обратно к лестнице. До Трансфигурации оставалось совсем немного времени, а ему ещё нужно было успеть взять учебник и привести мысли в порядок перед встречей с профессором Макгонагалл.

Когда время уже приближалось к началу послеобеденных уроков, Зедиус покинул комнату, с Нуарой на плечах, так как она отказалась слазить, когда он ее попросил

Не сильно шлепнув своим хвостом по голове Зедиуса на его просьбу она явно показала свой протест.

Подходя к классу Трансфигурации с Нуарой на плечах — той самой двери с медной табличкой «1B» и бронзовым молоточком в виде кошачьей головы, что выходила в Средний двор, — Зедиус ещё издали заметил своих соседей по комнате. Дункан, Лиам, Макс и Оливер стояли у стены галереи, оживлённо обсуждая что-то, а рядом с ними, прислонившись к каменной балюстраде, расположились Альбус, Роза и Скорпиус. Вся компания была в сборе, и при виде Зедиуса разговоры разом стихли.

— С возвращением! — произнёс Дункан, радостно собираясь хлопнуть его по плечу с той неуёмной энергией, которая, казалось, не иссякала у него никогда. Но взгляд синих глаз Нуары быстро остудил его пыл, поэтому он просто продолжил.

— Как успехи? А то ты ушёл, сказав нам, что сам справишься и не хочешь нас утруждать.

— Хотя мы были нисколько не против пойти с тобой, — добавил Лиам, и в его спокойном голосе прозвучала лёгкая, едва заметная нотка упрёка.

— Я просто подумал, что если мы завалимся к мадам Помфри целой толпой, она не будет этому рада, — честно ответил Зедиус. — А что до успехов — мадам Помфри дала мне две настойки, и я уже отправил их родителям.

— Ого, какой ты шустрый, Зед, — высказался Дункан, восхищённо качая головой. — Только с обеда ушёл — и уже всё сделал!

Зедиус лишь пожал плечами, не видя в своей расторопности ничего особенного, и повернулся к Розе.

— Роза, мне мадам Помфри сказала, что магические зелья для не-магов должен делать специалист, который разбирается в физиологии обычных людей, — иначе зелье может оказаться токсичным. Поэтому, если ты ещё не писала письмо своей маме, пока не делай этого. Мадам Помфри сказала, что настоек должно хватить. — Он выдержал короткую паузу и, обведя взглядом всех семерых — и соседей, и гриффиндорцев, — добавил с той сдержанной, но искренней теплотой, на какую только был способен: — Но всё равно я очень вам всем благодарен за поддержку. И тебе тоже, Роза.

Роза, которая до того слушала с напряжённым вниманием, заметно расслабилась. Её карие глаза, всегда такие решительные и живые, на мгновение затуманились чем-то мягким.

— Хорошо, что ты сказал, — ответила она, и в её голосе не было ни тени обиды или разочарования. — Я как раз собиралась писать маме сегодня вечером. Но раз так — не буду. — Она чуть улыбнулась. — Главное, что ты достал помощь для мамы. А я... я всё равно рада, что ты к нам обратился. Хотя бы за советом.

— Мы все рады, — тихо добавил Альбус, и Скорпиус, стоявший рядом, молча кивнул.

Макс, до того лениво подпиравший колонну, хмыкнул:

— Ну вот, а я уже настроился на героический поход в Больничное крыло. Пришлось бы нести Дункана на руках — он бы точно грохнулся в обморок при виде медицинских инструментов.

— Я бы не грохнулся! — возмутился Дункан. — Я просто... э-э... очень чувствителен к атмосфере больниц!

— Конечно, — хмыкнул Макс. — Так мы и поверили.

По галерее прокатился смех — лёгкий, добродушный, снимавший напряжение после целого утра, полного тревог и уроков. Оливер, поправив очки, заметил:

— Кстати, о настойках. Ты не забыл написать в письме, как именно их принимать?

— Написал, — кивнул Зедиус. — Всё подробно: Укрепляющий раствор — по три капли в тёплой воде раз в день, а имбирный настой — по глотку утром, если будет тошнота.

— Тогда всё в порядке, — заключил Оливер. — Мадам Помфри плохого не посоветует.

В этот момент откуда-то из глубины замка разнёсся звон колокола, возвещая начало следующего урока. Тяжёлая дверь с табличкой «1B» сама собой приоткрылась, и изнутри пахнуло теплом, старым пергаментом и едва уловимым ароматом кошачьей шерсти. Ученики, всё ещё переговариваясь, начали заходить внутрь. Зедиус, замыкавший маленькую процессию, на мгновение задержался у порога. Он бросил взгляд на Нуару, которая, уже одним прыжком покинула его спину и теперь сидя на каменной балюстраде, провожала его долгим, изучающим взглядом.

Погладив её по голове, Зедиус шагнул в класс, а дверь за ним закрылась.

Второй урок Трансфигурации в жизни Зедиуса начался ровно так же, где они остановились первом, — с того, что профессор Макгонагалл, обведя класс своим знаменитым строгим взглядом поверх квадратных очков, велела всем сдать эссе. Ученики, торопливо шурша пергаментами, потянулись к преподавательскому столу, и вскоре перед директором выросла внушительная стопка свитков. Затем, как и в прошлый раз, она принялась задавать вопросы по прочитанной главе, и тут уж отличились многие: Роза, разумеется, ответила первой и без единой запинки; Альбус, слегка запнувшись, но справившись, заработал одобрительный кивок; Скорпиус, к удивлению некоторых, дал исчерпывающий ответ о законе Гампа; а Зедиус, подняв руку, дополнил его объяснение своими словами — так, словно читал не учебник, а саму суть трансфигурации.

После теоретической части Макгонагалл взмахнула палочкой, и перед каждым учеником на парту легло по маленькой деревянной спичке.

— Вы уже пробовали это на прошлом уроке, — произнесла она, и её голос, сухой и точный, разнёсся по классу. — Сегодня я ожидаю от вас большего. Те, кто практиковался, покажут результат. Те, кто нет... — она не закончила фразу, но в этом и не было нужды.

И класс принялся за работу. Зедиус превратил спичку в иголку с первой же попытки — ровную, блестящую, с аккуратным ушком. Роза, сидевшая через проход, справилась одновременно с ним и, бросив короткий взгляд на его иглу, удовлетворённо хмыкнула. Профессор Макгонагалл, проходя между рядами, задержалась у их парт, внимательно осмотрела обе иглы и произнесла:

— Мистер Фелдблом, мисс Грейнджер-Уизли — превосходно. Вижу, вы оба не теряли времени даром. Пять баллов Когтеврану и пять баллов Гриффиндору. Оценка — «Выше ожидаемого».

Роза, просияв, бросила на Зедиуса быстрый, но уже не воинственный, а скорее уважительный взгляд. Счёт между ними снова сравнялся.

Однако профессор на этом не остановилась. Когда все иглы — и удачные, и не очень — были осмотрены, она взмахом палочки раздала каждому ученику по небольшому деревянному брусочку вытянутой формы, размером примерно с ложку. И задание это, как быстро поняли первокурсники, было куда сложнее предыдущего: требовалось не просто изменить форму предмета, сохранив его суть, но и придать ему совершенно новые свойства — твёрдость, гладкость, металлический блеск. Ложка из бруска. Трансфигурация «неживого в неживое», но на порядок труднее.

Оставшееся время урока класс провёл в сосредоточенной, почти осязаемой тишине, нарушаемой лишь напряжённым шёпотом и редкими хлопками — это у кого-то брусочки, не выдержав превращения, лопались или покрывались трещинами. К концу урока лишь двое сумели добиться результата, который профессор Макгонагалл сочла хотя бы удовлетворительным: ложка Зедиуса, хоть и с неровной ручкой, была твёрдой и блестящей, а ложка Розы — чуть более кривой, но, несомненно, металлической. Обоим профессор поставила «Удовлетворительно» и заметила, что для второго урока это весьма достойно.

Роза, однако, покидала класс с таким выражением лица, словно только что проиграла финальный матч по квиддичу. Она тут же, не дав Зедиусу и рта открыть, заявила:

— На следующем уроке я обязательно покажу самую настоящую железную ложку. С идеальной ручкой. Вот увидишь, Фелдблом.

— Не сомневаюсь, — ответил он спокойно, и в его голосе не было ни тени вызова — лишь искренняя уверенность в том, что Роза своего добьётся.

После короткой перемены, во время которой компания друзей успела лишь обменяться впечатлениями и парой шуток, настал черёд Заклинаний. Кабинет профессора Флитвика, светлый и просторный, встретил их привычным запахом старых книг и едва уловимым ароматом лаванды. Сам профессор, как всегда, восседал на стопке книг, и его крошечная фигурка почти терялась за кафедрой.

Урок начался со сдачи эссе — такого же внушительного, как и на Трансфигурации, — и устного опроса. Флитвик, в отличие от Макгонагалл, задавал вопросы с неизменным энтузиазмом, и его писклявый голос то и дело взлетал до восторженных ноток, когда кто-то давал особенно точный ответ. Зедиус и здесь не остался незамеченным: когда профессор спросил, почему заклинание Вингардиум Левиоса не работает на живых существах, он поднял руку и, вспомнив их прошлый разговор, чётко изложил суть закона Адальберта Ваффлинга. Флитвик просиял и наградил Когтевран ещё пятью баллами.

Затем перешли к практике. Сначала — перья. Каждый ученик должен был продемонстрировать, что свободно владеет заклинанием левитации. Здесь уже не было той неловкости, что царила на первом уроке: перья взмывали в воздух одно за другим, пусть и не всегда ровно. Зедиус, Роза, Скорпиус, Лиам и ещё несколько человек справились с первой попытки, заставив свои перья парить на уровне глаз, послушные каждому движению палочки.

— Превосходно! — пропищал Флитвик, хлопая в ладоши. — А теперь, — он взмахнул палочкой, и перед каждым учеником на парту легла простая чайная ложка, — заставьте парить вот это. Та же техника, то же заклинание. Но вес и форма предмета иные, а значит, и концентрация должна быть иной. Вперёд, вперёд! Не бойтесь ошибаться!

И класс снова погрузился в работу. Ложки, в отличие от перьев, оказались куда более строптивыми: они то и дело со звоном падали на парты, подпрыгивали, переворачивались или вовсе отказывались шевелиться. Дункан, высунув язык от усердия, заставил свою ложку подняться на пару дюймов, но та, продержавшись в воздухе не больше трёх секунд, рухнула обратно с громким стуком. Макс, как ни странно, справился почти сразу, но его ложка, вместо того чтобы парить, принялась вращаться вокруг своей оси, словно крошечный пропеллер, и Флитвик, заметив это, восхищённо пропищал: «Очень оригинально, мистер О'Флаэрти! Но попробуйте всё же удержать её неподвижно!»

Лишь у немногих получилось по-настоящему: Зедиус, Роза, Скорпиус, Лиам и ещё несколько человек из обоих факультетов смогли заставить свои ложки парить ровно, без дрожи и вращения. Зедиус, глядя на парящую перед ним ложку, чувствовал странное, глубокое удовлетворение: магия, ещё недавно казавшаяся чем-то далёким и непонятным, теперь подчинялась ему, и это подчинение давалось всё легче.

— Блестяще! — воскликнул Флитвик, когда урок подошёл к концу. — Пять баллов каждому, кто справился с ложкой! И не забывайте практиковаться — на следующем уроке мы перейдём к ещё более сложным чарам! Домашнее задание: прочитать следующую главу и написать краткий конспект. Урок окончен!

Колокол прозвенел, и ученики, уставшие, но довольные, потянулись к выходу. Зедиус, закидывая сумку на плечо, думал о том, что этот день, начавшийся в сырых подземельях, завершается в светлом кабинете Заклинаний, а впереди — ужин, отдых и, возможно, пара часов в библиотеке. Но это будет потом. А пока — можно было просто выдохнуть и порадоваться тому, что второй учебный день подошёл к концу, и он справился.

— Ну что, кто-то пойдёт в библиотеку делать домашнее задание? — спросила Роза, как только все вышли из класса и оказались в просторном коридоре третьего этажа. Факелы на стенах уже не горели — дневного света, струившегося сквозь высокие окна, было вполне достаточно. Роза обернулась, обводя взглядом всю компанию, и её рыжие кудри воинственно колыхнулись, словно сама эта идея была не предложением, а боевым приказом. — У нас, на минуточку, два эссе — по Трансфигурации и Заклинаниям, плюс конспект по Зельеварению, плюс ещё этот... по Защите от Тёмных искусств. И я не собираюсь оставлять всё на вечер.

— О нет, — простонал Макс, и его лицо, обычно лениво-скептическое, выразило крайнюю степень страдания. — Роза, ты хоть раз можешь не думать об уроках сразу после того, как мы с них вышли? — Он потянулся, хрустнув плечами, и зевнул. — Я только-только начал чувствовать себя свободным человеком, а тут — бац! — библиотека.

— Макс, — спокойно произнёс Лиам, поправляя лямку сумки, — ты всё равно собирался пойти спать. А в библиотеке, по крайней мере, тихо. Можешь спать там.

— В библиотеке мадам Пинс, — мрачно напомнил Макс. — Она чует спящих за три стеллажа. И наказывает быстрее, чем Пивз успевает сказать «беда».

— Значит, не будешь спать, — заключила Роза. — Будешь писать эссе.

— Я за, — негромко отозвался Скорпиус, который до того молча стоял рядом с Альбусом. — Вчера я уже пробовал делать уроки один в гостиной, и это было... не очень продуктивно. — Он бросил короткий взгляд на Альбуса, и тот едва заметно кивнул, явно вспоминая вчерашний вечер, когда Скорпиус получил ту самую анонимную записку. — В библиотеке хотя бы безопасно. И мадам Пинс не пускает туда тех, кто приходит без дела.

— Вот именно! — подхватила Роза. — Альбус, ты с нами?

Альбус, до того задумчиво глядевший в окно, встрепенулся и кивнул:

— Конечно. Я всё равно хотел переписать конспект по Зельеварению. Слизнорт сказал, что мой прошлый был «недостаточно аккуратным». — Он чуть покраснел. — А ещё я не против помочь, если кто-то не понял с ложкой.

— О, ложка! — Дункан, который до этого момента увлечённо разглядывал движущиеся доспехи в нише, тут же оживился. — Я бы не отказался от пары советов. Моя летала, но как-то... криво. — Он повернулся к Зедиусу. — Зед, ты же тоже в библиотеку? Ты вон как с ложкой справился — может, покажешь, как ты это делаешь?

Оливер, поправив очки, добавил:

— Я тоже пойду. Всё равно до ужина ещё почти два часа. И в гостиной сейчас, наверное, шумно — там сегодня, кажется, что-то вроде турнира по волшебным шахматам. Лучше уж в читальном зале. — Он посмотрел на Зедиуса. — Ты с нами?

Роза обернулась к Зедиусу и, скрестив руки на груди, добавила с лёгким вызовом в голосе, но без прежней воинственности:

— Ну так что, Фелдблом? Дашь мне возможность обойти тебя хотя бы в эссе? Потому что на практике у нас пока ничья. — Она улыбнулась — искренне, тепло, — и в этой улыбке читалось скорее приглашение, чем соперничество.

— Что до ложки, то тут то же самое, что и у всех, кто смог, — ответил Зедиус, повернувшись к Дункану. Его голос звучал спокойно и ровно, без тени хвастовства. — Думаю, в твоём случае, Дункан, это терпение и усидчивость. А если честно — контроль над собственными мыслями. Чем они чётче и по делу, тем лучше результат. Ты попробуй не просто повторять заклинание, а мысленно представить, как ложка поднимается. Увидь её в воздухе. Тогда и получится.

Дункан, внимательно слушавший, закивал так энергично, что его светлые волосы запрыгали.

— Контроль над мыслями! — повторил он с таким воодушевлением, словно ему только что открыли величайшую тайну магии. — Понял! То есть когда я в следующий раз буду поднимать ложку, я не буду думать о квиддиче? Потому что в прошлый раз я, кажется, думал о квиддиче. И о том, успею ли я на тренировку...

— Вот именно, — тихо вставил Лиам, и в его голосе прозвучала тёплая, братская ирония. — Ты всегда думаешь о квиддиче. Может, поэтому твоя ложка и летала по кругу — пыталась изобразить снитч.

— Очень смешно, — фыркнул Дункан, но беззлобно, и снова повернулся к Зедиусу. — Ладно, я попробую. Контроль над мыслями. Никакого квиддича. Только ложка.

Зедиус тем временем перевёл взгляд на Розу, которая всё ещё стояла, скрестив руки, и смотрела на него с выражением весёлого вызова.

— Ну уж нет, я не собираюсь так просто сдавать позиции, — произнёс он, и в его серо-голубых глазах блеснул огонёк — не воинственный, как у Розы, а скорее спокойный, уверенный. — Так что я пойду в библиотеку. К счастью, я делал записи дома, ещё до Хогвартса, так что мне будет немного проще писать эссе по тому материалу, что я прошёл ранее.

— О, вот как! — воскликнула Роза, и её карие глаза загорелись тем самым знакомым азартом. — Значит, у тебя фора! Тем интереснее. Посмотрим, чьё эссе профессор Макгонагалл сочтёт лучшим. — Она тряхнула рыжими кудрями и, развернувшись, первой зашагала к лестнице. — Тогда не отстаём! Библиотека ждать не будет!

— Она никогда не ждёт, — пробормотал Макс, неохотно отлепляясь от стены и плетясь следом. — В этом-то и проблема. Ладно, иду. Но если мадам Пинс посмотрит на меня косо, я скажу, что вы меня загипнотизировали.

— Мадам Пинс на всех смотрит косо, — резонно заметил Оливер, поправляя очки. — Но к этому привыкаешь.

— Я лучше привыкну издалека, — отозвался Макс. — Например, из гостиной.

— Трус, — беззлобно бросила Роза через плечо.

— Реалист, — поправил Макс, но шаг ускорил.

Вся компания — когтевранцы и гриффиндорцы вперемешку — двинулась к лестнице. Альбус, шагая рядом со Скорпиусом, что-то негромко обсуждал с ним о конспекте по Зельеварению. Лиам напоминал Дункану, что тот забыл в классе своё перо, на что Дункан, хлопнув себя по лбу, бросился обратно и вернулся, запыхавшись, но с пером в руке. Скорпиус, проходя мимо Зедиуса, негромко заметил:

— Записи дома — это предусмотрительно. Я тоже делал. Но мои, кажется, не такие подробные, как твои. Не одолжишь взглянуть?

— Конечно, — ответил Зедиус. — Только после того, как сам закончу.

— Договорились, — кивнул Скорпиус.

Они поднялись на пятый этаж и вскоре оказались перед массивными двойными дверями библиотеки. За ними царила та самая, ни с чем не сравнимая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц, скрипом перьев и едва слышным постукиванием метёлочки мадам Пинс, которая, как всегда, бдительно следила за порядком. Библиотека встретила их запахом старых книг, воска и лёгкого, почти неуловимого аромата лимонного масла для полировки дерева. Высокие стеллажи, уходящие почти под потолок, тянулись ровными рядами, а в воздухе висела та особая, почти осязаемая атмосфера, какая бывает лишь в очень старых книгохранилищах.

Роза, едва переступив порог, тут же заняла большой стол у окна и принялась раскладывать пергаменты с видом генерала, готовящегося к битве. Зедиус сел напротив неё, выкладывая из сумки свои старые, привезённые из дома записи. Остальные расселись вокруг — кто с учебниками, кто с конспектами. И вскоре над столом воцарилась та сосредоточенная, почти священная тишина, какая бывает лишь тогда, когда друзья делают уроки вместе.

Зедиус использовал свои домашние конспекты — те самые, заведённые ещё в августе в Уокинге, в которые он старательно выписывал ключевые термины из учебников, купленных в Косом переулке. Теперь эти записи, сделанные аккуратным, ещё слегка мальчишеским почерком, сослужили ему добрую службу. Он раскрыл пергамент с пометками по Трансфигурации, пробежался глазами по выписанным ранее формулам, и строки, которые он когда-то зубрил за письменным столом в своей спальне, ожили, дополнившись тем, что рассказывала профессор Макгонагалл на уроке — о законе Гампа, о пяти переменных, о небытии как состоянии магической энергии.

Скорпиус, сидевший рядом, то и дело заглядывал в его записи и, заметив, насколько они подробны, попросил разрешения свериться. Зедиус молча пододвинул папку ближе, и следующие полчаса они работали бок о бок: Скорпиус дополнял своё эссе по Заклинаниям, сверяясь с заметками Зедиуса о законе Ваффлинга и о правильном движении палочки для Вингардиум Левиоса, а Зедиус, в свою очередь, использовал свежие воспоминания об уроке, чтобы дополнить старые конспекты новыми деталями — о том, как именно профессор Флитвик объяснял разницу между левитацией пера и ложки, или о том, как Макгонагалл поправляла движение кисти у Дункана.

Роза, сидевшая напротив, то и дело бросала на них короткие, оценивающие взгляды, но в них не было ни зависти, ни раздражения — лишь спокойное, деловитое уважение. Она и сама строчила с невероятной скоростью, её перо так и летало по пергаменту, но время от времени она отрывалась от работы, чтобы уточнить у Лиама какую-то деталь по Травологии или обменяться парой слов с Альбусом, который как раз заканчивал конспект по Зельеварению.

Время до ужина пролетело незаметно. В библиотеке царила та особая, умиротворяющая тишина, какая бывает лишь в старых книгохранилищах, — нарушаемая только скрипом перьев, тихим шелестом переворачиваемых страниц да приглушённым шёпотом тех, кто обсуждал написанное. За высокими стрельчатыми окнами медленно клонилось к западу солнце, заливая читальный зал мягким, золотистым светом, в котором кружились пылинки. Мадам Пинс, сидевшая за своим столом, время от времени поднимала голову и обводила зал строгим взглядом, но компания первокурсников вела себя безупречно тихо — даже Дункан, который обычно не мог усидеть на месте, сейчас, высунув язык от усердия, выводил последние строки эссе по Защите от Тёмных искусств.

Наконец Зедиус отложил перо. Его правая рука, сжимавшая его почти два часа подряд, заметно побаливала — тупая, ноющая боль в запястье и пальцах была знакомым ощущением, какое бывает после долгой, изнурительной работы. Он потёр глаза, уставшие от пристального вглядывания в пергамент, откинулся на спинку стула и оглядел стол.

Дункан, раскрасневшийся и взъерошенный, дописывал последнее предложение, то и дело окуная перо в чернильницу с таким усердием, что на столе уже красовалось несколько клякс. Лиам, напротив, уже закончил и теперь методично перечитывал написанное, беззвучно шевеля губами и время от времени поправляя какую-то мелочь. Макс, к удивлению всех, тоже справился — его эссе было короче, чем у остальных, но, судя по выражению его лица, он был вполне доволен результатом. Оливер, поправив очки, аккуратно сворачивал готовый пергамент в свиток. Альбус, сидевший рядом с Розой, перечитывал свой конспект и тихо спрашивал у кузины, правильно ли он указал соотношение ингредиентов для Умиротворяющего бальзама. Скорпиус, закончивший последним из всей компании, отложил перо с тем же облегчением, с каким путешественник снимает, наконец, тяжёлый рюкзак после долгого пути, и молча кивнул Зедиусу — «спасибо за записи».

Роза, заметив, что Зедиус закончил, подняла голову и, окинув взглядом его стопку пергаментов, с лёгкой, чуть ироничной улыбкой произнесла:

— Ну что, Фелдблом, всё? Или ещё одно эссе напишешь, пока мы тут сидим?

— Всё, — ответил Зедиус, разминая затёкшую кисть. — Я закончил последнее эссе. Благо, что я сделал все сразу, не пришлось сегодня готовиться к завтрашнему дню. Так что больше мне писать не надо. К тому же скоро ужин, — добавил он, потянувшись, и в этот момент его позвоночник издал тихий, но отчётливый хруст — верный признак того, что он провёл за столом слишком много времени.

Он уже собирался начать убирать пергаменты в сумку, как вдруг заметил какое-то движение среди ближайших стеллажей. Там, в узком проходе между рядами книг, мелькнуло что-то знакомое — гибкий чёрный силуэт, скользнувший в тени с той особой, бесшумной грацией, какая свойственна лишь одному существу в Хогвартсе.

— Нуара? — негромко позвал он, решив проверить, не показалось ли ему.

И в следующий миг из полумрака между стеллажами показалась его чёрная кошка. Она вышла с таким видом, словно весь замок принадлежал ей, а библиотека была её личной охотничьей территорией. Но самым примечательным было не это. Из пасти у неё что-то торчало — какой-то тёмный, предмет, который, при ближайшем рассмотрении, оказался фантиком конфеты. Что отчаянно трепыхался частями фантика сложенные на манер летучей мыши, судорожно хлопались, пытаясь вырваться на свободу.

— Где ты это взяла? — спросил Зедиус, пристально глядя на кошку. — Надеюсь, ты это не стащила случайно?

Нуара скосила на него сапфировые глаза с выражением крайнего недовольства — мол, как ты мог такое обо мне подумать? — и, разжав челюсти, выпустила добычу. Конфета, почуяв свободу, немедленно взмыла в воздух, отчаянно хлопая бумажными крылышками и норовя ускользнуть куда-то под потолок. Но Дункан, сидевший ближе всех, вскинул руку и ловко, как заправский ловец, поймал беглянку прямо в воздухе.

— Ого! — воскликнул он, разглядывая странную добычу. Конфета в его пальцах всё ещё слабо трепыхалась, но сбежать уже не могла. — Что это за штука? Никогда такой не видел!

Он покрутил её в руках, поднёс к глазам и прочёл вслух название, выведенное золотистыми буквами на чёрном фантике:

— «Кровососка».

— Кровососка? — переспросила Роза, отрываясь от своего эссе. Её брови поползли вверх. — Это же конфеты-вампирчики! Я читала о них — они из «Сладкого королевства». В них добавляют каплю экстракта бадьяна, чтобы язык на время становился красным. Их нельзя купить в обычной лавке, только заказать по каталогу или в Хогсмиде. — Она нахмурилась. — Но откуда они у Нуары?

— Может, стащила у кого-то? — предположил Макс, с интересом разглядывая трепыхающуюся конфету. — Или нашла. Кошки — они такие. Моя тётя говорила, что её кот однажды притащил в дом дохлую фею. Правда, та оказалась не дохлой, а просто спящей, и потом три дня носилась по дому, разбрасывая пыльцу.

— Нуара не стала бы воровать, — тихо, но твёрдо произнёс Зедиус, поглаживая кошку по голове. Та, всё ещё недовольная тем, что её добычу отобрали, дёрнула хвостом, но под лаской хозяина замурчала. — Она могла найти её где-то. Или кто-то обронил.

— Кровососка, — задумчиво повторил Альбус, глядя на фантик. — Странное название. И конфета странная. Кому вообще придёт в голову покупать сладости, которые выглядят как летучие мыши?

— А тебя не смущают шоколадные лягушки, что всегда норовят сбежать? — спросила Роза, откладывая перо и скрещивая руки на груди. Её карие глаза блеснули тем особым, чуть ироничным огоньком, какой появлялся у неё всякий раз, когда она собиралась доказать свою правоту. — Или Взрывофетки — сладости, которые при раскусывании издают звуки и искрятся во рту. Конфеты «Берти Боттс», Всевкусовые бобы — популярные драже, в которых приятные фруктовые вкусы могут соседствовать с самыми неожиданными и неприятными, такими как вкус ушной серы, соплей или рвоты. У людей порой совершенно странные пристрастия бывают. — Она помолчала и, бросив короткий взгляд на всё ещё трепыхающуюся в руках Дункана конфету, добавила: — Но я соглашусь — конфета для вампира. Уж очень необычный вкус.

— Погоди, — вмешался Макс, приподнимаясь на стуле и вглядываясь в фантик, — ты хочешь сказать, что кто-то добровольно покупает конфеты со вкусом крови? Я, конечно, всё понимаю — сам однажды съел Всевкусовый боб с ароматом тухлого яйца, и это было... незабываемо. Но чтобы специально заказывать вампирские сладости? — Он поморщился. — По-моему, это уже не странное пристрастие, а повод задуматься о душевном здоровье.

— А мне кажется, это даже интересно, — тихо заметил Скорпиус, который до того молча разглядывал фантик. — В «Сладком королевстве» вообще много необычного. Моя мама однажды приносила оттуда конфеты, которые меняли цвет волос на несколько часов. Правда, отец потом неделю ходил с синей прядью — заклинание не сразу снялось. — Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула тень тёплого воспоминания. — Но «Кровососку» я не пробовал. Даже не знал, что такие бывают.

— О, я пробовал! — оживился Дункан, всё ещё держа трепыхающуюся конфету в пальцах. — Ну, не «Кровососку», а Взрывофетки. Мне старший брат дал одну на Рождество — сказал, что это обычная ириска. Я раскусил, а она как зашипит, как заискрит! — Он засмеялся. — У меня потом весь рот был в синих искрах, и язык онемел на полдня. Мама ужасно ругалась.

— Так вот почему у тебя такая дикция, — пробормотал Макс, и Дункан, не расслышав, продолжил:

— Но эту, — он поднял «Кровососку» повыше, — я бы тоже попробовал. Чисто из любопытства.

— А я бы не стал, — покачал головой Лиам, отрываясь от своего пергамента. — Мало ли что в неё добавили. Конфета, которая называется «Кровососка» и выглядит как летучая мышь... Нет, спасибо. Я лучше съем обычную шоколадную лягушку. По крайней мере, знаешь, чего ожидать. Ну, почти.

— Кстати, о том, чего ожидать... — Роза снова перевела взгляд на Нуару. Чёрная кошка, уже потерявшая интерес к отобранной добыче, сидела на столе, обвив лапы пушистым хвостом, и с самым невозмутимым видом вылизывала лапу. — Где она всё-таки её взяла? Кто-то из учеников мог привезти такие из Хогсмида и обронить в библиотеке? Но первокурсникам в Хогсмид нельзя...

— Может, старшекурсник обронил, — пожал плечами Альбус, задумчиво глядя на конфету. — Или домовой эльф уронил, когда убирался. Или... — он понизил голос, — Пивз. Он иногда ворует вещи и разбрасывает их по всему замку.

— Пивз и конфеты? — фыркнула Роза. — С него станется. Но тогда непонятно, почему он не съел её сам. Или не подсунул кому-нибудь в суп.

— Может, она ему не понравилась, — предположил Макс. — В конце концов, у полтергейстов тоже есть вкус. Хотя, глядя на Пивза, я в этом сомневаюсь.

Зедиус, до того молча слушавший разговор, погладил Нуару по голове. Кошка, прервав умывание, подняла на него сапфировые глаза и медленно моргнула — жест, который он уже научился распознавать как знак кошачьего одобрения.

— Откуда бы она ни взялась, — произнёс он спокойно, — главное, что она не навредила Нуаре. А конфету, думаю, лучше не пробовать. По крайней мере, не проверив, что внутри на самом деле.

— Вот именно, — кивнула Роза. — Моя мама говорила, что некоторые магические сладости могут быть опасны, если не знать, как они действуют. Однажды она сама случайно съела конфету с Лихорадочным сиропом и потом три дня не могла усидеть на месте. — Она усмехнулась. — Папа до сих пор вспоминает эту историю.

— Лихорадочный сироп? — переспросил Макс. — Это не то, от чего уши дымятся?

— Именно то, — подтвердила Роза. — Так что с «Кровосоской» я бы тоже была осторожна.

Дункан, покрутив конфету в пальцах ещё несколько секунд, осторожно положил её на край стола. Та немедленно задёргалась, пытаясь уползти, но Лиам прижал её уголком учебника.

— Может, стоит отдать её мадам Пинс? — предложил он. — Если кто-то потерял, она будет знать. Или профессору Флитвику — он разбирается в таких вещах.

— Или просто отпустить, — пожал плечами Макс. — Пусть летит, куда хочет. Это всё-таки конфета, а не бомба.

Зедиус, всё ещё рассеянно поглаживая Нуару, которая уже успела свернуться клубком у него на коленях и теперь тихо мурлыкала, задумчиво произнёс:

— Вкус крови солоноватый, с привкусом железа. — Он сказал это так просто и обыденно, словно речь шла о вкусе тыквенного сока. — Иногда, как я слышал, маленькие дети могут лизать что-то, когда в организме мало железа. Или просто из-за необычного вкуса.

На мгновение за столом воцарилась тишина — та особенная, красноречивая тишина, какая бывает, когда кто-то скажет нечто до того неожиданное, что все просто не знают, как на это реагировать. Дункан замер с приоткрытым ртом. Макс, до того лениво разглядывавший потолок, медленно перевёл взгляд на Зедиуса. Даже Роза, всегда готовая что-то добавить, на секунду умолкла.

— Откуда... — начал Дункан, и его голос прозвучал чуть выше обычного, — откуда ты знаешь, какой вкус у крови?

Зедиус поднял на него спокойные серо-голубые глаза и, ничуть не смутившись, ответил:

— Я однажды порезал палец, когда помогал маме на кухне. Машинально сунул в рот, чтобы остановить кровь. Вкус был именно такой — солоноватый, с металлическим оттенком. Не сказал бы, что приятный. — Он пожал плечами. — А про детей и нехватку железа я читал в магловском журнале по медицине. Мама — психолог, но у неё много книг и по общей медицине. Иногда я их листаю, когда делать нечего.

— И поэтому ты знаешь вкус крови, — медленно произнёс Макс, и в его голосе прозвучала смесь уважения и лёгкого недоумения. — Знаешь, Зед, иногда ты меня пугаешь. В хорошем смысле. Но пугаешь.

— А что тут такого? — Роза, опомнившись, снова обрела свою привычную деловитость. — Это же физиология. И железо — обычный микроэлемент. В магловской медицине это действительно так. Моя бабушка — маглорождённая, и она рассказывала, что у них даже есть специальные таблетки с железом. — Она бросила короткий взгляд на конфету. — Так что если «Кровососка» действительно имитирует вкус крови, то, наверное, там что-то вроде экстракта железа. А не настоящая кровь. Хотя... — она нахмурилась, — с магическими сладостями ни в чём нельзя быть уверенной.

— Солоноватый, с привкусом железа, — повторил Скорпиус, и в его серых глазах промелькнула тень задумчивости. — Никогда не задумывался об этом. Но, наверное, ты прав. Моя мама однажды говорила, что некоторые зелья, в которые добавляют кровь как ингредиент, имеют именно такой привкус.

— Твоя мама варила зелья с кровью? — удивлённо переспросил Дункан.

— Нет, — поспешил уточнить Скорпиус. — Просто знала. Из книг.

— Ну вот, — заключила Роза, удовлетворённо кивнув, — теперь мы знаем, что Зедиус — ходячая энциклопедия странных знаний. Магловская медицина, зелья, трансфигурация, привкус железа... Что дальше? Расскажешь нам, как устроен двигатель автомобиля?

— Вообще-то, — начал Зедиус, и Роза тут же вскинула руки:

— О нет, я пошутила! Не надо! У нас через десять минут ужин, и я не хочу опоздать из-за лекции о поршнях и цилиндрах!

По столу прокатился дружный смех. Даже Нуара, разбуженная шумом, недовольно дёрнула хвостом и перевернулась на другой бок. Альбус, до того молча слушавший, улыбнулся и добавил:

— А я бы послушал. Мой папа всегда говорил, что маглы придумали много интересного. Но на голодный желудок, наверное, и правда не стоит.

— Вот именно, — подхватила Роза, поднимаясь и начиная собирать свои пергаменты. — Ужин — это святое. А после него у нас ещё Астрономия. Так что давайте сворачиваться.

— Давай я возьму, — предложил Зедиус, протягивая руку. — У меня ещё никогда не было летающей конфеты.

Дункан, не раздумывая ни секунды, вложил трепыхающуюся «Кровососку» ему в ладонь. Конфета немедленно задёргалась сильнее, словно почуяв смену хозяина, и её бумажные крылышки захлопали с удвоенной силой, но Зедиус сжал пальцы ровно настолько, чтобы удержать её, не повредив.

— Давай я возьму, — предложил Зедиус, протягивая руку. — У меня ещё никогда не было летающей конфеты.

Дункан, ни секунды не колеблясь, вложил трепыхающуюся «Кровососку» в его ладонь. Конфета, почувствовав новую хватку, задёргалась сильнее, но быстро смирилась и затихла, лишь изредка подрагивая сложенными крылышками.

— Держи, — сказал Дункан с таким видом, словно передавал не подозрительную вампирскую сладость, а ценный трофей. — Может, она тебе пригодится. Или Нуаре — в качестве игрушки. Хотя, — он покосился на кошку, которая, как раз в этот момент бесшумно исчезла между стеллажами, — кажется, она уже нашла себе развлечение поинтереснее.

— Только смотри не съешь её случайно, — предупредила Роза, застёгивая сумку. — Мало ли что там внутри. Хотя... — она бросила короткий взгляд на Зедиуса и чуть улыбнулась, — ты же у нас предусмотрительный. Наверное, сначала изучишь её со всех сторон, прежде чем решать, что с ней делать.

— Именно так, — подтвердил Зедиус, аккуратно убирая конфету в карман мантии. Та, оказавшись в темноте, ещё пару раз слабо трепыхнулась и затихла окончательно.

— Вот и славно, — заключил Оливер, поднимаясь и поправляя очки. — А теперь — на ужин. Я слышал, сегодня обещали ростбиф с картофелем.

— И тыквенный пирог! — добавил Дункан, чей желудок тут же издал громкое, красноречивое урчание. — Определённо пирог. Я его чую отсюда.

— Это тебе кажется, — заметил Макс. — Отсюда ты можешь чуять только пыль и мадам Пинс. Но пирог — это веский аргумент. Идём.

И вся компания, смеясь и перебрасываясь обрывками фраз, двинулась к выходу из библиотеки. За высокими стрельчатыми окнами уже сгущались сумерки, и первые звёзды начинали проступать на темнеющем небе. Где-то вдалеке, над Чёрным озером, раздался тихий, протяжный крик какой-то птицы, и эхо его прокатилось над замком, затихая где-то в глубине подземелий.

Зедиус, шагая рядом с друзьями, на мгновение сунул руку в карман и нащупал там затихший фантик. Летающая конфета-вампирчик. Ещё одно маленькое чудо магического мира, которое он никогда не надеялся увидеть, а теперь оно лежало у него в кармане. Он не знал, что с ней делать. Может, и правда отдать Нуаре — та, кажется, была крайне недовольна, когда добычу отобрали. А может, просто сохранить как сувенир. В конце концов, первый учебный день в Хогвартсе заслуживал того, чтобы его запомнить.

День, начавшийся в сырых подземельях с зельеварения и продолжившийся в теплицах, библиотеке и классах, подходил к концу. Но вечер обещал быть не менее интересным.

Глава — 10. Тревожная Астрономическая башня.

Тёплые сентябрьские послеобеденные лучи солнца нежно грели землю, а лёгкий ветерок, долетавший с Чёрного озера, едва заметно покачивал ветви деревьев. Последствия вчерашней грозы высохли, не оставив и следа: лишь кое-где в траве ещё поблёскивали капельки влаги, но небо над Хогвартсом было чистым и ясным, без единого облачка. Пение птиц, шелест листвы и чистый воздух, слабо наполненный тонким ароматом озёрной воды и нагретой солнцем травы, создавали ту особую, умиротворительную атмосферу, какая бывает лишь в погожие сентябрьские дни, когда лето ещё не до конца уступило место осени.

Поэтому, как только Зедиус разобрался с домашним заданием по Защите от Тёмных искусств — нужно было прочитать раздел о Красных колпаках и написать краткий конспект, — и с эссе по Истории магии о Гоблинских восстаниях, он предпочёл не сидеть в душной библиотеке, а развеяться на свежем воздухе вместе с Нуарой. Чёрная кошка, по своему обыкновению, возлежала у него на плечах, пока он спускался по каменным ступеням от главного входа к лужайке, что раскинулась между замком и озером.

Оказавшись на траве, Нуара немедленно спрыгнула с хозяйского плеча и, обойдя несколько валунов, разбросанных вдоль берега, быстро облюбовала себе один — большой, ровный, плоский камень, лежавший в густой тени старого раскидистого дуба. Камень этот, судя по всему, успел нагреться за день, но тень дерева не давала ему раскалиться, и теперь он был именно той температуры, какую кошки ценят превыше всего. Нуара, грациозно вспрыгнув на него, разлеглась. Обвив лапы пушистым хвостом, она, прищурив сапфировые глаза, стала наслаждаться дуновением ветерка, время от времени лениво поводя ушами в такт шелесту листвы.

Сам же Зедиус устроился прямо на траве рядом с ней, под тем же дубом. Он прислонился спиной к тёплому шершавому стволу, вытянул ноги и, достав из сумки «Руководство по трансфигурации для начинающих», принялся читать. Книга была открыта на главе, что они еще не проходили. Где больше рассказывалось о превращении неживых предметов, но время от времени он отрывался от чтения, чтобы просто посмотреть на озеро. Чёрное озеро в этот час было спокойным, как зеркало: в его глади отражались и высокие башни замка, и голубое небо, и редкие пушистые облака. Где-то у дальнего берега, над самой водой, кружили какие-то птицы, а может, и не птицы вовсе, а что-то более диковинное — например, фестралы, которых Зедиус, впрочем, не мог видеть. У самого берега, в камышах, тихо плескалась вода, и оттуда доносилось негромкое, ритмичное постукивание. Он не знал, что это может быть, но счёл оставить как есть, так как это нисколько не мешало.

Ребята по комнате не пошли с ним. Дункан и Макс, едва покончив с обедом, отправились на тренировочное поле для полётов, прихватив с собой ещё нескольких первокурсников — и когтевранцев, и пуффендуйцев. Дункан, разумеется, горел желанием лишний раз полетать на метле, а Макс, как ни странно, согласился составить ему компанию — не столько из любви к полётам, сколько из желания доказать себе, что он всё-таки способен удержаться в воздухе дольше трёх секунд. Лиам и Оливер, напротив, отправились в библиотеку, решив провести свободное время там. Роза — Зедиус не сомневался — наверняка тоже была там, окружённая, как всегда, стопками книг и свитков. Альбус, вероятно, присоединился к ней вместе со Скорпиусом. Или же они решили заняться чем то своим.

Зедиус и сам частенько зарывался в книги, но всё время сидеть в библиотеке, когда на улице стояла такая погожая погода, ему не хотелось. К тому же свежий воздух помогал думать был очень приятен. Не было никакого городского смога, шума проезжающих машин. А вместо бетонных зданий было озеро, древний замок, поляна и Запретный лес, в который было запрещено заходить. А рядом с ним стоял дом профессора Хагрида.

Перевернув страницу, Зедиус остановился, читать уже не хотелось. Книга лежала на коленях раскрытой, а взгляд его блуждал где-то далеко, над гладью озера. Нуара, заметив, что хозяин перестал шелестеть страницами, приоткрыла один глаз и тихо, вопросительно мяукнула, словно спрашивая: «Всё в порядке?» Зедиус, не оборачиваясь, легонько погладил её по голове, и кошка, удовлетворённо замурчав, снова закрыла глаза.

Впереди была Астрономия — ночной урок на вершине самой высокой башни замка. Зедиус чувствовал и любопытство, звёзды манили его с детства, и теперь, когда он знал, что магия способна выполнить многое из того, что обычным людям казалось чем то далеким и нереальным. Поэтому ему не терпелось узнать, как именно волшебники изучают небо, просто ли смотрят в телескоп или делают что то ещё.

Но до ночи было ещё далеко, а пока можно было просто сидеть в тени дуба, слушать плеск воды и щебет птиц, и чувствовать, как тёплый сентябрьский ветер касается лица. Хороший был день. И он ещё не закончился. Поэтому у него было много свободного времени.

Заложив закладку в учебник — полоску плотного картона с изображением дуба, — Зедиус закрыл его, убрал в сумку и потянулся, чувствуя, как приятно хрустнули позвонки после долгого сидения в одной позе.

— Чем бы сейчас заняться? — задался он вопросом, бросив взгляд на развалившуюся на камне кошку. Возвращаться в замок не хотелось: там, в гостиной, сейчас наверняка шумно, в библиотеке — душно, а до ужина ещё оставалось время. Читать он уже устал, да и мысли после двух эссе не хотели собираться в стройные строки.

Подумав немного, Зедиус достал из кармана мантии свою волшебную палочку и провёл по ней взглядом. Она выглядела ровно так же, как в тот день, когда он впервые взял её в руки в лавке мастера Олливандера. Дуб, двенадцать дюймов, сердцевина из пера гиппогрифа. Гладкое, чуть шероховатое на ощупь древко, слегка изогнутое у рукояти. Ни царапинки, ни потёртости, ни следа долгого использования — только едва заметный след от пальцев на том месте, где он обычно её держал.

Он много раз рассматривал её подолгу, пытаясь понять, как нечто настолько хрупкое на вид может нести в себе столь огромную силу. Предмет, без которого невозможно использовать собственную магию. При этом палочки выбирают хозяев, как сказал ему сам мастер Олливандер. Есть ли у них своя личность? Интеллект? Или всё дело в синхронизации и проводимости, настроенных на конкретного мага? Зедиус не знал. Он очень много не знал. А правда не спешила раскрываться перед ним.

Но одно он понимал точно: эта палочка ему необходима. Другую он, возможно, не сможет получить. Ведь совсем не малое число палочек отказало ему в лавке Олливандера, прежде чем эта, дубовая, с пером гиппогрифа, сама легла в его ладонь, и из неё хлынул поток серебристого света. Он помнил это ощущение — тепло, разлившееся от кончиков пальцев до самого плеча. Помнил, как Олливандер сказал тогда: «Очень интересная комбинация. Дуб и перо гиппогрифа. Верность, сила и гордость». Интересно, что именно он имел в виду? Но спрашивать было уже поздно.

— Может, тебе стоит сделать защитный чехол? — произнёс Зедиус, держа палочку обеими руками. — Чисто на всякий случай. Чтобы я по недосмотру не сломал тебя.

Нуара, услышав его голос, приоткрыла один сапфировый глаз и повела ухом, но тут же снова зажмурилась — палочка её не интересовала.

— Но как? — задался он следующим вопросом. Инструментов у него не было. Навыков работы с деревом, металлом или кожей — тоже. Он умел рисовать, неплохо готовить, мог помочь маме с цветами, но всё это было бесполезно, когда речь шла об изготовлении футляра для волшебной палочки. — Смогу ли я преобразовать что-то в чехол?

На прошлом уроке Трансфигурации у него почти получилась металлическая ложка. Почти — потому что ручка вышла неровной, а сама ложка была чуть толще, чем следовало. Но профессор Макгонагалл всё равно поставила ему «Удовлетворительно», что для второго урока было совсем неплохо. Однако создание чехла для палочки явно будет делом не простым. Здесь требовалось не просто изменить форму предмета, а придать ему новые свойства: прочность металла, мягкость бархата, точные размеры, ровную внутреннюю полость. Всё это нужно было удержать в голове одновременно.

— ...А чего я теряю? — произнёс он сам себе, принимая решение. — Всё равно мне нужно тренироваться в заклинаниях.

После этого он стал думать, как должен выглядеть сам чехол. Какая длина? Ширина? Что должно быть внутри?

Спустя несколько минут размышлений Зедиус определился. Чехол будет подобен ножнам — длинный, цилиндрический, повторяющий форму палочки до самой рукояти. Сама рукоять, примерно четыре дюйма, должна оставаться снаружи, чтобы палочку удобно было выхватывать. Значит, длина чехла — около восьми с половиной дюймов, чтобы надёжно укрыть оставшуюся часть. Внутренняя полость должна быть устлана мягким бархатом, чтобы палочка не царапалась о стенки и сидела плотно, не выскальзывая. Сам чехол — из прочного металла, который не погнётся и не треснет при случайном ударе.

— Будет ой как не просто, — сказал Зедиус вслух. Он вдруг осознал, что, кроме длины палочки, у него нет никаких точных данных. Ему придётся всё делать на глазок. А он никогда ещё не трансфигурировал предмет под необходимый размер.

Он огляделся по сторонам в поисках подходящего материала, но быстро понял, что найти нужный предмет будет непросто. Трава и камни не годились — их форма была слишком далека от того, что он задумал. Маленькие веточки, которые он обнаружил в траве, были либо слишком тонкими, либо кривыми, а те, что покрупнее, всё ещё держались на дубе. Забираться на дерево и ломать живую ветку Зедиус не хотел — это казалось ему неправильным без разрешения.

Почесав затылок, он вдруг подумал: а ведь хижина Хагрида совсем недалеко — вон она, чуть поодаль, у опушки Запретного леса. Профессор наверняка держит в хозяйстве всякие деревяшки: брусочки, дощечки, черенки для инструментов. Возможно, у него найдётся что-то подходящее — небольшой, ровный кусочек дерева нужного размера.

Приняв решение, Зедиус повернулся к кошке и присел рядом с ней. Нуара всё так же царственно возлежала на тёплом камне, подставив пушистый бок закатным лучам. Её сапфировые глаза были полуприкрыты, а кончик хвоста лениво подрагивал.

— Нуара, идём, я хочу сходить к профессору Хагриду. Или ты хочешь ждать меня тут?

Кошка медленно, с достоинством приоткрыла один глаз. Её хвост едва заметно шевельнулся — не то в знак согласия, не то в знак того, что она всё слышала, но ещё не решила, как поступить. Затем, словно приняв царственное решение, она грациозно поднялась, выгнула спину, прогнула её, выпустила когти и, легко оттолкнувшись от камня, одним слитным движением прыгнула хозяину на плечо. Через мгновение она уже привычно устроилась там, обвив шею пушистым чёрным хвостом.

— Понял, ваше кошачье величество, — произнёс Зедиус, усмехнувшись, и легонько погладил её по голове. — Тогда вперёд.

Выпрямившись, он зашагал по тропинке, огибавшей озеро и, покидая место, где провёл несколько часов за чтением учебника. Солнце уже заметно клонилось к западу, окрашивая небо в бледно-золотистые тона, и от Чёрного озера тянуло приятной прохладой.

Зедиус со слов Розы и Альбуса знал, что хижина профессора Хагрида — большой, грубо сколоченный деревянный дом с высокой крышей и кривоватой трубой — стоит на самом краю Запретного леса. Лесничий и преподаватель ухода за магическими существами жил там с незапамятных времён, и многие ученики, особенно гриффиндорцы, частенько заглядывали к нему на чай.

Когда Зедиус приблизился к дому с Нуарой на плечах, из трубы вился лёгкий дымок — верный признак того, что хозяин был дома. У порога, на грубо сколоченной скамье, никого не было, но из приоткрытого окна доносились голоса — не один, а несколько. Зедиус различил низкий, рокочущий бас Хагрида, а затем — более высокий, девичий голос, в котором он без труда узнал Розу. Судя по всему, у лесничего были гости.

Зедиус подошёл, остановился на пороге и негромко постучал по деревянному косяку.

— Профессор Хагрид? Вы здесь? Это Зедиус Фелдблом, с Когтеврана.

Изнутри тотчас донёсся оглушительный, раскатистый голос, от которого, казалось, задрожали стёкла:

— Входи, входи, Зедиус! Дверь открыта! — И, чуть тише, явно обращаясь к тем, кто сидел внутри: — Это тот самый паренёк, про которого вы рассказывали, Рози. Который вопросы задаёт, направо и налево, и на метле летает, как... ну, не важно! Заходи, заходи!

Зедиус толкнул тяжёлую деревянную дверь, и она со скрипом отворилась, впуская его внутрь хижины. С порога на него пахнуло теплом, смешанным с запахом дубовых дров, сушёных трав, подвешенных к потолочным балкам, и густым ароматом свежезаваренного чая, в котором угадывались нотки мяты и чего-то терпкого. В очаге весело потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные ситами, пучками каких-то растений и старыми, продырявленными котлами. На грубо сколоченных крюках, под самым потолком, висели копченные окорока и связки лука.

Всё помещение было выдержано в тёплых, янтарных тонах и казалось невероятно уютным, несмотря на свои исполинские размеры. Посередине комнаты стоял массивный деревянный стол, вокруг которого разместились сам хозяин дома и трое гостей. При виде вошедшего Зедиуса разговоры разом стихли.

— А вот и он! — взревел Хагрид, поднимаясь со своего огромного стула. Лесничий был поистине исполинского роста: его косматая голова, увенчанная шапкой густых, спутанных волос, едва не задевала потолочные балки. Широкая, тронутая сединой борода закрывала почти всё лицо, оставляя на виду лишь добрые глаза-бусинки да румяные щёки. Он шагнул вперёд, и половицы под его весом жалобно заскрипели. — Зедиус, мальчик мой! Заходи-заходи, не стой на пороге! Мы тут как раз чаёвничаем с ребятами. Рози про тебя рассказывала — говорит, ты на Трансфигурации чуть ли не профессора Макгонагалл вопросами засыпал. Эт хорошо. Эт по-когтеврански.

— Я не говорила «засыпал», — тут же вскинулась Роза, сидевшая за столом с глиняной кружкой в руках. Её рыжие кудри, освещённые пламенем очага, отливали золотом. — Я сказала, что он задал вопрос, который обычно задают на пятом курсе. И это правда. А ты, Зедиус, — она обернулась к вошедшему и улыбнулась — чуть смущённо, но тепло, — какими судьбами? Ты же вроде собирался читать у озера?

— Зед! — Альбус, сидевший напротив Розы, приветственно поднял руку. Его зелёные глаза, такие знакомые Зедиусу, блеснули радостью. — Мы тут как раз говорили о тебе. Ну, не совсем о тебе — о том, как ты на Зельеварении Слизнорта вопросами удивил. Хагрид чуть не прослезился от гордости, хотя он тебя и видел-то всего пару раз.

Зедиус уже собирался возразить, что в расспросах нет ничего особенного, особенно когда этот касается чего то чего ты не знаешь, как его опередили.

— Не преувеличивай, Ал, — негромко заметил Скорпиус, сидевший рядом с Альбусом. Он, как всегда, держался с безупречной вежливостью и, поприветствовав Зедиуса коротким кивком, добавил: — Добрый день, Зедиус. Присоединяйся. Чай ещё горячий, а Хагрид только что достал из печи лепёшки с патокой.

— Скорпиус прав, вы преувеличиваете ребята. Я просто хотел побольше узнать о том чего не знал, — наконец то смог произнести Зедиус подходя ближе к столу.

Нуара, всё это время возлежавшая на плечах хозяина, принюхалась к воздуху и, обнаружив, что дым от очага ей не по нраву, предпочла остаться на своём месте, лишь крепче вцепившись когтями в мантию.

— О, а это Нуара? — Хагрид наклонился, разглядывая кошку. Его глаза-бусинки сияли любопытством. — Ну и красавица! Персидская, да? Ух, какие глаза — чисто сапфиры! Моя Пушинка, правда, тоже ничего... — он обернулся куда-то в угол, где у очага, свернувшись калачиком на куче тряпья, лежал некто.

Зедиус проследил за его взглядом и замер.

Существо, лежавшее у огня, было похоже на помесь огромной кошки с чем-то диковинным, нездешним. Размером оно, пожалуй, не уступало пуме: поджарое, мускулистое тело длиной около метра, без учёта хвоста. Шерсть — густая, жёсткая, пятнисто-полосатая — переливалась в свете очага бурыми и золотистыми тонами. Голова была округлой, с приплюснутой, словно бы слегка ворчливой мордой, а уши — невероятно подвижные, с огромными пушистыми кисточками, как у рыси. Лапы — четыре, но какие! — массивные, с широкими подушечками, которые, казалось, могли бы ступать по опавшей листве, не издав ни звука. Длинный кошачий хвост заканчивался пушистой львиной кисточкой, и эта кисточка сейчас нервно подрагивала — существо явно заметило вошедшего.

Но самым поразительным были глаза. Они словно горели мягким, призрачным зелёным светом и смотрели прямо на Зедиуса. И в этом взгляде читалось не простое звериное любопытство, а нечто большее — осмысленное, изучающее, словно зверь заглядывал ему не в лицо, а куда-то глубже. Отчего ему даже стало как то неуютно.

— Это Пушинка, — с гордостью объявил Хагрид, и его голос потеплел. — Низлопус. Гибрид Низла и Вампуса. Редкая зверюга, между прочим. Мне её профессор Лонгботтом привез, когда она была малышкой. Сказал, что случайно встретил её раненой в горах одну когда он ездил исследовать какое то там растение. А я её выходил. Директор Макгонагалл потом разрешила её оставить и тех пор как третий год как вместе живем. Она, Пушинка ух какая умная и мысли читать умеет, так что если что дурное замышляешь — она мигом узнает. — Он усмехнулся в бороду. — Но ты, Зедиус, парень хороший я это сразу понял, так что волноваться нечего. Она у меня добрая. Почти всегда.

Пушинка, словно поняв, что говорят о ней, медленно поднялась на массивных лапах, потянулась — выгнув спину точь-в-точь как Нуара, но с куда более внушительной грацией, — и бесшумно, словно тень, двинулась к гостю. Её зелёные глаза не отрывались от лица Зедиуса. Она подошла на расстояние вытянутой руки и замерла. Кисточка на хвосте дрогнула раз, другой, а затем зверь, издав низкий, утробный звук — не то мурлыканье, не то урчание, — вдруг коротко фыркнул и, отвернувшись, так же бесшумно вернулся на свою лежанку.

— Вот видишь? — просиял Хагрид. — Понравился. А она редко кому так сразу доверяет. Давай-давай, садись к столу. Рассказывай, с чем пожаловал. А я пока чайку плесну. И Нуаре твоей молочка налью, если хочешь. У меня и мисочка найдётся.

Зедиус кивнул, чувствуя, как неловкость от первого знакомства с Пушинкой окончательно отступает, и, воспользовавшись приглашением, сел за массивный стол. Тот был сколочен из толстенных дубовых досок и явно помнил ещё те времена, когда Хагрид только начинал свою службу лесничего. Нуара, всё так же восседавшая на плече хозяина, благосклонно позволила снять себя и переложить на колени, где немедленно свернулась клубком, не сводя, впрочем, настороженных сапфировых глаз с лежанки Пушинки. Та, в свою очередь, лениво повела кисточкой хвоста и, кажется, потеряла к гостям всякий интерес — по крайней мере, на время.

— Профессор Хагрид, — начал Зедиус, принимая из рук великана тяжёлую глиняную кружку с душистым чаем, — я хотел у вас спросить: у вас не найдётся одного или двух не толстых брусочков длиной около восьми или девяти дюймов? Хочу кое-что попытаться создать из них при помощи трансфигурации. — Он сделал глоток чая и, заметив вопросительный взгляд Розы, добавил: — Хочу попытаться создать ножны для палочки.

— Ножны для палочки! — воскликнула Роза, и в её карих глазах тотчас загорелся знакомый огонёк исследовательского азарта. — Это же невероятно сложная задача для первокурсника!

— А в чём проблема? — спокойно отозвался Зедиус, пожав плечами. — Мы уже превращали спички в иголку, а сейчас на уроках делаем подобное — превращаем деревяшку в ложку. Здесь, по сути, то же самое. Форма исходного предмета — брусочек — близка к цилиндру, как и будущие ножны, так что заклинание Структурумóто должно справиться. Я понимаю, что это будет не просто, но что я теряю? Потренируюсь в трансфигурации.

— Ножны для палочки, — задумчиво повторил Альбус, и в его зелёных глазах промелькнуло любопытство. — А это хорошая идея. Палочка — штука хрупкая. Я свою однажды чуть не сломал, когда уронил на каменный пол в гостиной. К счастью, она только треснула у рукояти, но мама потом неделю переживала.

— Моя тоже, — тихо добавил Скорпиус, коснувшись рукой кармана мантии, где лежала его собственная палочка. — Только я её не ронял, а случайно сел на неё, когда забыл вытащить из кармана. Отец сказал, что это урок на всю жизнь, и велел всегда носить её в специальном футляре. Но футляр Олливандера довольно громоздкий. Ножны — куда удобнее.

Хагрид, всё это время с видимым удовольствием слушавший разговор, вдруг громыхнул своим раскатистым смехом.

— Ножны для палочки! — прогудел он, хлопнув ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Ну и ну, Зедиус! Не успел в Хогвартс попасть, а уже придумываешь, как свою палочку защитить. Эт по-когтеврански, эт, точно. — Он поднялся со своего исполинского стула и, чуть не задев головой потолочную балку, направился в угол, где громоздился целый склад дров, щепок, обрезков досок и прочего древесного материала, накопившегося за годы работы лесничего. — Брусочки, говоришь? Девять дюймов? Да тут у меня этого добра — хоть хижину отапливай.

— Да, — произнёс Зедиус, отхлебнув ещё чая, — моя палочка двенадцать дюймов. С вычетом рукояти и небольшим запасом на конец ножен, восемь или девять дюймов будет в самый раз. — Он на мгновение замолчал, а потом добавил, уже тише, но в наступившей тишине его слова прозвучали отчётливо: — Не хочу невзначай сломать палочку. Боюсь, второй такой у меня не будет. Мастер Олливандер долго искал мне палочку: все, что он приносил, отказывались, пока он не достал эту, с пером гиппогрифа. Она сама легла в руку. Я до сих пор помню тот свет.

На мгновение в хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге да мерным мурлыканьем Нуары. Даже Пушинка, лежавшая у огня, навострила уши и перевела свои светящиеся зелёные глаза на мальчика.

— Перо гиппогрифа, — нарушил молчание Хагрид, и в его голосе прозвучала та особая, задумчивая нотка, какая появлялась у него всякий раз, когда он говорил о магических существах. — Гордая сердцевина. Гордая и верная. Ежели палочка тебя выбрала, Зедиус, она тебя не подведёт. Но ты прав: беречь её надо. Такие палочки на дороге не валяются. — Он кивнул своим мыслям и с новым усердием принялся ворошить дровяной склад.

Из кучи вылетели: несколько поленьев, моток бечёвки, старая, источенная жучком дощечка и одинокий, потерянный носок. Хагрид, недовольно ворча что-то себе под нос, отбрасывал неподходящее в сторону.

— Не то... не то... — бормотал он. — Ага! Вот!

Он выпрямился и торжественно извлёк из недр дровяного склада два аккуратных брусочка. Оба были из светлого дерева — кажется, из бука, — ровные, гладкие, без сучков, длиной как раз около девяти дюймов и толщиной примерно в палец. Видно было, что когда-то их заготовили для какой-то поделки, да так и не использовали.

— Держи, — сказал он, протягивая их Зедиусу. — Эти должны подойти. Бук — дерево крепкое, ежели трансфигурация не задастся, он хоть не расколется сразу. Только ты того, поосторожнее с заклинаниями. Ежели что пойдёт не так — ты лучше профессору Макгонагалл покажь, она в трансфигурации получше меня разбирается. — Он усмехнулся в бороду. — Я-то больше по зверям.

Роза, наблюдавшая за этой сценой с живейшим интересом, подалась вперёд и принялась разглядывать брусочки. Её острый, аналитический ум, унаследованный от матери, уже просчитывал переменные формулы трансфигурации.

— А ты уже продумал, как именно будешь делать ножны? — спросила она, переводя взгляд на Зедиуса. — Если хочешь, я могу помочь. У меня есть записи по формуле трансфигурации для цилиндрических объектов. И ещё... — она на мгновение замялась, словно решая, стоит ли продолжать, — моя мама когда-то рассказывала, как она на первом курсе пыталась трансфигурировать коробочку для своих перьев. У неё не сразу получилось, но она запомнила одну важную вещь: нужно очень чётко представлять внутреннюю полость. Иначе получится просто металлический цилиндр без отверстия.

— Спасибо, профессор, — произнёс Зедиус, принимая брусочки из огромных рук Хагрида. Он бережно положил их на стол, а затем достал из кармана мантии свою палочку и выложил её рядом, чтобы проще было смотреть, как всё это будет выглядеть вместе. Дубовое древко мягко блеснуло в свете очага, и на мгновение Зедиус залюбовался им, прежде чем перевести взгляд на брусочки.

— Если у меня ничего не будет получаться, я буду рад воспользоваться твоим предложением, Роза, — добавил он.

Нуара, которая наконец-то свыклась с присутствием более крупной сородичи — Пушинка, лениво развалившаяся у огня, больше не проявляла к ней видимого интереса, — уселась на коленях хозяина и, вытянув шею, принялась изучать содержимое стола своими сапфировыми глазами. Её пушистый хвост чуть подрагивал от любопытства, а усы настороженно топорщились.

— Дизайн не сложный, — сказал Зедиус, беря в руку один из брусочков и вертя его в пальцах, — самое сложное — это подогнать размер по палочке. Для этого я хочу добавить подкладку из бархата, чтобы палочка сидела плотно и не царапалась.

— Подкладка из бархата! — воскликнула Роза, подаваясь вперёд. Её глаза загорелись тем особым, лихорадочным блеском, какой бывает у неё всякий раз, когда она сталкивается с по-настоящему сложной задачей. — Это значит, тебе придётся не просто изменить форму и материал бруска, но и создать внутри него совершенно иной материал! Это уже не просто «неживое в неживое» — это почти что двухслойная трансфигурация! — Она на мгновение задумалась, покусывая кончик пера. — Хотя... если подойти к этому поэтапно... сначала превратить брусок в металлический цилиндр с полостью, а потом уже отдельным заклинанием создать внутри бархатную подкладку... Это может сработать. В конце концов, мы на Трансфигурации только этим и занимаемся — накладываем одно превращение на другое.

— Звучит как план, — подал голос Альбус. Он подпёр щёку рукой и с интересом разглядывал разложенные на столе предметы. — А где ты возьмёшь бархат? Ну, для второго этапа? Или ты хочешь превратить в бархат что-то ещё?

— Можно использовать второй брусочек, — негромко заметил Скорпиус, указывая на запасной. — Если Зедиус превратит первый в металлический корпус, второй можно будет трансфигурировать в бархатную подкладку и каким-то образом вставить внутрь. Хотя, — он нахмурился, — как именно вставить — это вопрос. Возможно, понадобится заклинание соединения...

— Или можно просто сделать подкладку чуть шире, чтобы она сама держалась внутри за счёт трения, — предположил Альбус.

— Или зачаровать её на прилипание, — добавила Роза, уже явно увлёкшись. — Есть такие бытовые чары, профессор Флитвик рассказывал о них на прошлом уроке — они используются для того, чтобы скатерти не соскальзывали со столов. Если адаптировать их для маленького предмета...

Хагрид, слушавший этот обмен идеями с таким видом, словно перед ним разворачивалось самое захватывающее представление, одобрительно крякнул и отхлебнул чая из своей исполинской кружки.

— Вот что значит когтевранцы и гриффиндорцы за одним столом! — прогудел он. — Одни придумывают, как сделать, другие — как защитить то, что сделано. Эт я понимаю. Эт настоящее волшебство, не то, что всякие там палочки да заклинания... — Он осёкся, сообразив, что сморозил глупость, и торопливо добавил: — Хотя заклинания, конечно, тоже важны. Очень важны. Ты давай, Зедиус, пробуй. А мы тут посидим, посмотрим. Ежели, что — подскажем.

— Я хочу использовать тот первый метод, что сказала Роза, — объяснил Зедиус в ответ на слова ребят. Он положил брусок перед собой, выровнял его относительно палочки и продолжил: — Сначала создать чисто металлические ножны, а вторым этапом трансфигурировать внутреннюю часть, используя не полный метод трансфигурации — как в случае, когда на уроке ложка получалась частично металлической и частично деревянной.

— Частичная трансфигурация? — переспросила Роза, и её брови удивлённо поползли вверх. — Ты хочешь намеренно оставить часть ножен непревращённой, чтобы создать бархат? Но это же... — она на мгновение запнулась, подбирая слова. — Это либо гениально, либо обречено на провал. Дело в том, что в случае с ложкой Невилла — я читала об этом в маминых записях — частичная трансфигурация была результатом недостаточной концентрации. А ты хочешь сделать это осознанно. Контролировать, какая именно часть ножен превратится, а какая останется неизменной — это уже уровень как минимум четвёртого курса!

— Или уровень очень упрямого когтевранца, — добавил Скорпиус с лёгкой улыбкой. — Который не привык отступать перед сложностями. — Он перевёл взгляд на Зедиуса. — Но, знаешь, в этом что-то есть. Если ты можешь контролировать, насколько глубоко проникает заклинание, то теоретически ты можешь превратить внешний слой бруска в металл, оставив сердцевину из бархата.

— Именно, — кивнул Зедиус. — Я не уверен, что получится с первого раза. Но попробовать стоит.

Альбус, который всё это время переводил взгляд с одного друга на другого, вдруг улыбнулся и покачал головой:

— Иногда мне кажется, что вы, когтевранцы, говорите на каком-то особом языке. «Контролируемая частичная трансфигурация», «проникновение заклинания», «истончение структуры»... Вы вообще понимаете, что для обычного человека это звучит как заклинание само по себе?

— А это и есть заклинание, — серьёзно ответила Роза. — Только не такое, которое накладывают палочкой, а такое, которое происходит в голове. Магия начинается не с палочки, Ал, а с мысли. Профессор Макгонагалл это сто раз повторяла.

— Ладно-ладно, — примирительно поднял руки Альбус. — Я просто хотел сказать, что Зедиус молодец. Даже если не получится — он хотя бы попробовал.

Хагрид, который с явным удовольствием слушал разговор, снова отхлебнул чая и прогудел:

— Ну что, Зедиус, давай уж, покажи нам, на что ты способен. А мы затихнем, чтоб не сбивать тебя с мысли. Правильно я говорю, Рози?

— Правильно, — подтвердила Роза. — Тишина и концентрация — вот что нужно для трансфигурации.

Зедиус взял палочку, придвинул к себе один из брусочков и на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями. В наступившей тишине было слышно, как в очаге тихо потрескивают дрова и как далеко в лесу перекликаются какие-то ночные птицы — хотя до заката было ещё далеко, лес жил своей, никому не ведомой жизнью.

Он стал представлять. Не просто металлический цилиндр — а конкретный, чёткий, до мельчайших деталей проработанный образ. Его палочка лежала на столе, и он мысленно обводил её контуры, расширяя их ровно настолько, чтобы внутри осталось достаточно места для дубового древка. Девять дюймов длиной — на дюйм длиннее, чем требовалось для защиты, чтобы у ножен было небольшое, аккуратное устье, в которое палочка будет входить свободно, но без люфта. Полый внутри на восемь дюймов. Внешняя поверхность — гладкая, тёмно-серая, с матовым отливом, как у старого, хорошо выделанного серебра. Достаточно широкое углубление, чтобы палочка поместилась целиком, до самой рукояти. Никаких зазубрин, никаких острых краёв.

Он представил, как деревянные волокна бруска — сухие, плотные, буковые — расступаются, перестраиваются, меняют саму свою суть. Деконструкция. Визуализация. Замещение. Три шага, которые вбивала в них профессор Макгонагалл с первого урока. Он держал этот образ в голове — яркий, почти осязаемый, — и чувствовал, как палочка в его руке теплеет, отзываясь на его намерение.

Шаг за шагом он собирал чёткий образ, концентрируясь на деталях. И когда образ наконец-то собрался — цельный, законченный, словно готовое изделие уже стояло перед его внутренним взором, — Зедиус открыл глаза. В них больше не было сомнения.

— Структурумóто! — произнёс он, резко, отрывисто взмахивая палочкой и направляя её прямо на брусок.

С кончика палочки сорвался серебристый луч — яркий, сконцентрированный, словно спица чистого света. Он ударил в брусок, и тот на мгновение замерцал, окутался лёгким, полупрозрачным сиянием. Дерево потемнело, по его поверхности пробежала лёгкая рябь, словно кто-то бросил камешек в стоячую воду, — и затем брусок начал меняться.

Он вытянулся ровно настолько, чтобы достичь нужной длины, его грани сгладились, углы исчезли, и через несколько секунд на столе лежал уже не кусочек бука, а металлический цилиндр. Тёмно-серый, с матовым отливом, гладкий и прохладный на вид. Он был чуть короче, чем задумал Зедиус, — около восьми дюймов вместо девяти, — но всё равно впечатлял. С одного конца в нём темнело аккуратное круглое отверстие — устье ножен.

— Получилось! — выдохнул Альбус, подаваясь вперёд. — Зед, ты сделал это!

— Не совсем, — покачала головой Роза, но в её голосе не было и тени насмешки — лишь азарт исследователя. Она подняла цилиндр, повертела его в пальцах, заглянула в отверстие. — Стенки немного толще, чем нужно, и внутренняя полость короче, чем ты хотел. Палочка войдёт только наполовину. Но, — она подняла глаза на Зедиуса, и в них читалось искреннее восхищение, — для первой попытки это невероятно! Ты только что превратил деревянный брусок в металлический цилиндр с полостью. Это уровень четвёртого курса, честное слово!

— Дай-ка взглянуть, — прогудел Хагрид, осторожно, двумя пальцами принимая ножны из рук Розы. Он поднёс их к глазам, прищурился, потом одобрительно крякнул. — Крепкая работа. Тяжёленькая. Ежели такой штукой кому по лбу дать — мало не покажется. — Он хохотнул. — Но для палочки, конечно, надо бы полегче. И дырочку поглубже. Но эт уж, как говорится, дело техники.

— Или дело второго этапа, — заметил Скорпиус, беря цилиндр у Хагрида. Он осмотрел его, прищурившись, и кивнул. — Если углубить полость и сделать стенки тоньше, будет идеально. А потом, как ты и планировал, можно будет заняться подкладкой. Но даже сейчас это уже настоящие ножны.

Нуара, до того момента сидевшая смирно, вдруг вытянула шею и обнюхала цилиндр в руках Скорпиуса. Её усы дрогнули, и она, чихнув, отвернулась — запах свеже трансфигурированного металла ей явно не пришёлся по вкусу.

— Что ж, — произнёс Зедиус, забирая у Скорпиуса своё творение и кладя его обратно на стол. Он чувствовал приятную усталость — магия отняла силы, но результат стоил того. — Получилось даже лучше чем я ожидал. Похоже, я становлюсь лучше.

Он уже собирался повторить свой опыт, чтобы добиться успеха, как неожиданно все услышали стук в окно. Резкий, отчётливый, требовательный — так стучат только те, кто не привык ждать. Все разом повернули головы к запылённому стеклу.

За окном, на широком деревянном подоконнике, сидел крупный серый филин. Его пушистые перьевые «ушки» подрагивали, а большие жёлтые глаза смотрели внутрь хижины с выражением вежливого, но настойчивого ожидания. В когтистых лапах он держал пакет — четырёхугольный, довольно объёмный, завёрнутый в плотную коричневую бумагу и перевязанный бечёвкой.

— Себастин! — чуть громче обычного произнес Альбус, и в его голосе прозвучало искреннее, радостное удивление.

Роза тут же подалась вперёд, узнав филина — она прекрасно помнила, как эта птица появилась в Большом зале на второй день учёбы, спланировав прямо на когтевранский стол. Именно тогда Зедиус получил письмо от родителей, за которым они все вместе наблюдали с любопытством.

Скорпиус тоже узнал Себастина — в тот самый день он сидел рядом с Альбусом и Розой и отчётливо запомнил, как филин, передав посылку, устроился на плече Зедиуса, словно это было его законное место.

— Это ваш филин? — спросил Хагрид, поднимаясь со стула. — Ну и красавец! Проходи, проходи, пернатый, чего на улице стоять!

Он распахнул окно, и Себастин, издав низкое, мелодичное уханье — точь-в-точь дворецкий, докладывающий о прибытии важного гостя, — спланировал внутрь и опустился прямо на стол, аккуратно обогнув разложенные брусочки и не задев ни единого предмета. Пакет с глухим стуком лёг на столешницу.

— Это от родителей, — произнёс Зедиус, и в его голосе промелькнула тёплая нотка. — Я просил их прислать кое-что.

Себастин, склонив голову набок, уставился на хозяина немигающим жёлтым взглядом, а затем, словно удостоверившись, что посылка доставлена по назначению, перевёл взгляд на Нуару. Чёрная кошка, до того мирно сидевшая на коленях Зедиуса, приподнялась и коротко мяукнула, приветствуя старого знакомого. Филин в ответ моргнул, а следом несколько раз ухнул.

— Простите, профессор Хагрид, у вас не найдётся чего-нибудь для Себастина? — спросил Зедиус, развязывая бечёвку на посылке, а потом свободной рукой нежно погладил филина по серой голове. Себастин, прикрыв от удовольствия жёлтые глаза, издал низкое, утробное уханье и чуть подался навстречу ласке.

— Конечно найдётся! — прогудел Хагрид, поднимаясь и направляясь к буфету. — У меня тут где-то были печенья для сов... Ага, вот! — Он извлёк с полки жестянку и выудил оттуда несколько тёмных, пахнущих патокой печений. — Держи, приятель. Заслужил, небось, после такого-то перелёта.

Себастин, не торопясь, с достоинством принял угощение из рук великана. Он деликатно взял печенье клювом, переложил в коготь и принялся неторопливо его расклёвывать, время от времени поглядывая на окружающих.

В этот момент Пушинка, до того дремавшая у очага, подняла голову. Её зелёные, слабо светящиеся глаза уставились на незваного пернатого гостя. Она не зарычала и не зашипела — Низлопусы вообще редко издают звуки без крайней необходимости. Она просто смотрела. Её длинный хвост с пушистой львиной кисточкой едва заметно качнулся из стороны в сторону — не агрессивно, а скорее оценивающе. Она словно прислушивалась не к звукам, а к чему-то иному — к мыслям, к намерениям, к самой сути этого филина.

Себастин, в свою очередь, заметил внимание крупной кошки, но не выказал ни малейшего беспокойства. Он лишь повернул голову на сто восемьдесят градусов, уставился на Пушинку немигающим жёлтым взглядом, потом ухнул. Затем, словно удостоверившись, что непосредственной угрозы нет, филин снова вернулся к своему печенью, всем своим видом показывая: «Я здесь по делу, а не для конфликтов».

Пушинка, в свою очередь, фыркнула — тихо, почти беззвучно, — и вновь уронила голову на лапы. Но её зелёные глаза так и остались приоткрытыми, следя за происходящим с ленивой бдительностью.

Нуара, наблюдавшая эту сцену с колен Зедиуса, навострила уши и перевела взгляд с Себастина на Пушинку и обратно. Убедившись, что никто никого не собирается, есть, она, кажется, потеряла к происходящему всякий интерес и принялась вылизывать лапу.

— Ну и зверинец у нас сегодня, — хмыкнула Роза, с любопытством разглядывая посылку. — Кошка, филин, Низлопус... Только гиппогрифа не хватает.

— Типун тебе на язык, Рози, — добродушно прогудел Хагрид. — Гиппогрифов я, конечно, люблю, но в хижину их заманивать не стану. Потолок не выдержит. — Он хохотнул и залпом допил чай.

Зедиус тем временем закончил развязывать бечёвку и откинул края коричневой бумаги. Внутри лежали два предмета, при виде которых он почувствовал, как в груди разливается тёплое, щемящее чувство. Первым был его старый альбом для рисования — тот самый, который он просил родителей прислать. Потёртая синяя обложка, чуть выцветшая на сгибах, хранила на себе следы времени и частого использования. Он знал здесь каждый штрих, каждую страницу.

Этот альбом был заполнен задолго до того, как он вообще узнал о существовании магии. В нём хранились изображения самых разных существ. Драконы с перепончатыми крыльями, заимствованные из фильмов о далёкой-далёкой галактике звездолёты. Они летели среди нарисованных звёзд. Были величественные замки на скалах и зловещие крепости в тёмных горах, атак же эльфы и гномы, вышедшие прямо со страниц фэнтезийных романов. Зедиус часто рисовал то, о чём читал в художественных и фантастических книгах, — и, сам того не зная, тренировал воображение, которое теперь так помогало ему в трансфигурации. На других страницах были зарисовки куда более приземлённые, но оттого не менее дорогие: мамины цветы — гиацинты, нарциссы, белые розы сорта «Айсберг», — портрет отца, склонившегося над удочкой у реки, и ещё один — мама, сидящая с книгой в тени старого дуба за домом. Были там и просто пейзажи, и наброски животных, и много чего ещё.

Второй альбом был совершенно новеньким, нетронутым — его чистые листы ждали своего часа, готовые принять на себя новые образы, новые миры и новые знания, которые Зедиус обретёт в Хогвартсе.

Рядом с альбомами лежало письмо. Зедиус взял его в руки, узнавая аккуратный, чуть наклонённый вправо почерк матери, которым был надписан конверт. На мгновение он замер, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее — вестей из дома он ждал с нетерпением.

— Ого, можно посмотреть? — вырвалось у Альбуса, который с любопытством разглядывал старый альбом.

— Конечно, — ответил Зедиус, пододвигая альбом к друзьям. — Только осторожно, он старенький.

Роза, Альбус и Скорпиус склонились над потёртой синей обложкой. Роза бережно перевернула первую страницу — и ахнула.

— Это же... Зедиус, это ты сам рисовал? — выдохнула она, вглядываясь в детальную зарисовку дракона, расправившего крылья над горной вершиной.

— Сам, — подтвердил Зедиус, чувствуя, как уши слегка теплеют. — Я с детства любил рисовать. Помнишь я говорил, что моя мама заметила, что у меня получается, и записала меня на уроки рисования ещё в начальной школе. А потом я ещё стал ходить в художественную школу, где мои навыки стали лучше. С тех пор я много рисовал — особенно то, о чём читал в книгах или мечтал.

— Это невероятно, — тихо произнёс Скорпиус, переворачивая страницу и оказываясь лицом к лицу с зарисовкой звездолёта, парящего среди нарисованных звёзд. — Это тот самый корабль из твоего рассказа? Какой он страной формы. Как там его… «Энтерпрайз»?

— Он самый, — кивнул Зедиус. — Я нарисовал его просто, потому что мне захотелось.

— И у тебя получилось, — заметил Альбус, разглядывая рисунок. — Он прямо как настоящий. Хотя сам я его никогда не видел.

— Я просто много читал и смотрел и конечно много рисовал, — пожал плечами Зедиус. — Пытаясь представить и перенести всё на бумагу.

— Это не «просто», — возразила Роза, поднимая глаза от альбома. В её карих глазах читалось искреннее, неподдельное уважение. — Теперь, когда я вижу твои рисунки, я понимаю, почему у тебя результаты не хуже моих. А порой даже превосходят. Этот навык воображения тебе очень пригодился. Особенно в трансфигурации.

Хагрид, заглянувший через плечо Альбуса, одобрительно крякнул:

— Эт точно. Я всегда говорил: хорошее воображение — половина волшебства. А у тебя, Зедиус, его хоть отбавляй.

Зедиус, всё ещё держа в руках нераспечатанное письмо, бросил взгляд на свои рисунки — и на мгновение ощутил странное чувство. Словно прошлое и настоящее встретились здесь, в этой хижине, среди друзей и магических существ. Прежний он, рисовавший драконов и звездолёты в своей спальне в Уокинге, и не подозревал, что однажды окажется здесь — в школе магии, с волшебной палочкой в кармане. Но именно те рисунки, то воображение и та любовь к книгам помогли ему стать кем он является сейчас.

Зедиус аккуратно открыл конверт и, достав письмо, развернул его. Почерк матери, такой знакомый, чуть наклонённый вправо, с изящными завитками на заглавных буквах, заставил его сердце сжаться. Он пробежал глазами по первым строкам.

«Дорогой наш Зедиус!

Мы получили твоё письмо, и я плакала, когда читала его. Папа, конечно, говорит, что ему просто что-то попало в глаз, но я-то знаю, что он тоже не мог сдержаться. Ты даже не представляешь, как мы рады, что у тебя всё хорошо. И как мы гордимся тобой.»

Зедиус на мгновение замер, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти осязаемое облегчение. Мама плакала — но это были хорошие слёзы. Слёзы радости. Он продолжил читать.

«Ты спрашивал о самочувствии. Я чувствую себя гораздо лучше! Честно говоря, те настойки, что ты прислал, оказались просто чудодейственными. Утром, после имбирного настоя, меня не тошнит, а Укрепляющий раствор придаёт мне столько бодрости, что папа шутит, будто я теперь могу обогнать его в утренней пробежке. Спасибо тебе, мой дорогой. Спасибо, что позаботился обо мне даже из такой дали.»

Он перевёл дыхание, чувствуя, как с плеч падает невидимая тяжесть. Лекарства подействовали. С мамой всё в порядке.

«Мы также очень рады, что твоя дружба становится, крепче. Альбус, Роза, Скорпиус, твои соседи по комнате — по твоим рассказам они звучат как замечательные ребята. Я рада, что ты не одинок в этом огромном замке.»

Зедиус невольно бросил взгляд на друзей, которые всё ещё листали его альбом и негромко переговаривались, обсуждая рисунки, — и почувствовал, как уголки его губ приподнимаются в лёгкой, почти незаметной улыбке. Мама права: он не одинок.

«Мы посылаем тебе твои альбомы, как ты просил. Папа и я, долго выбирали какой отправить тебе. Вместе с тем, что мы выбрали мы добавили чистый, который ты просил. Надеюсь, они пригодятся тебе для новых зарисовок. Мы очень хотим, чтобы ты продолжал рисовать. Твой талант — это не просто способность изображать мир; это способность видеть его по-особенному. И, возможно, именно это видение поможет тебе в учёбе.»

Он опустил глаза на свой старый альбом и подумал о том, как мама когда-то записала его на уроки рисования, заметив его интерес. Как она всегда говорила, что рисование развивает воображение. И как теперь это воображение помогает ему представлять иголки, ложки, ножны — всё то, что он пытался создавать при помощи трансфигурации.

Роза подняла глаза от альбома и, заметив выражение лица Зедиуса, мягко улыбнулась:

— Твоя мама, кажется, замечательный человек.

— Да, — ответил Зедиус. — Так и есть.

Он вернулся к письму и прочитал последние строки:

«Береги себя, мой дорогой. Помни, что мы всегда рядом — даже если нас нет физически. Мы думаем о тебе каждый день. И твой будущий брат или сестра тоже уже знает, какой у него замечательный старший брат. Когда ты вернёшься домой на каникулы, они будут ждать тебя.

С любовью, Мама и Папа.

P.S. Папа просил передать, что ты должен "задать им там всем жару, но в разумных пределах".

P.P.S. А ещё он говорит, что очень гордится твоими успехами. И я тоже. Мы оба очень, очень тобой гордимся.»

Зедиус опустил письмо и несколько секунд сидел молча, глядя на огонь в очаге. Внутри у него всё переполнялось — облегчение, радость, благодарность и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Его мама здорова. Его помощь дошла.

— Что там? — негромко спросил Альбус, заметив его состояние. — Хорошие новости?

— Очень хорошие, — ответил Зедиус. — Маме стало лучше. Настойки помогли. — Он бережно сложил письмо и убрал его в карман мантии.

— И что будешь теперь делать? — спросила Роза, перестав рассматривать рисунки в альбоме и закрывая отёртую синюю обложку.

— Ну, я подумывал продолжить тренироваться в трансфигурации, — ответил Зедиус, бросив взгляд на оставшийся брусочек и всё ещё лежащий на столе первый, не совсем удачный цилиндр. — Но, наверное, стоит сопроводить Себастина в комнату, где он мог бы спокойно отдохнуть от перелёта.

Филин, услышав своё имя, повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на хозяина немигающим жёлтым взглядом, в котором читалось молчаливое одобрение.

— Не хочешь потом поучиться играть в квиддич? — спросил Альбус, и в его зелёных глазах блеснула надежда. — Мы с Дунканом собирались попрактиковаться сегодня вечером, до астрономии. Ты мог бы присоединиться. Я знаю, ты не любишь высоту, но... может, стоит попробовать ещё раз? Вдруг тебе понравится?

— Спасибо, но нет, — просто произнёс Зедиус. В его голосе не было ни сожаления, ни попытки оправдаться — лишь спокойная, уверенная констатация факта. — Я не переношу высоту. И, честно говоря, после того, что я пережил на первом уроке полётов... — он на мгновение замолчал, вспоминая, как метла каталась по траве, словно сытый тюлень, — ...я решил, что с меня хватит. Летать — это не моё. Ну, кроме как на уроках.

Сегодня он на уроке снова летал крайне медленно как в первый раз, что даже профессор Трюк сказала ему, потеряв терпение: «Фелдблом поднажмите немного, а то и до ужина не успеете добраться до финиша».

— Жаль, — вздохнул Альбус, но тут же добавил с улыбкой: — Хотя, если честно, я тоже не великий летун. Скорпиус вон куда лучше меня держится в воздухе.

— Просто у меня была практика, — негромко отозвался Скорпиус. — Отец учил меня, когда я был маленьким. Говорил, что Малфои должны уметь летать. Но я не думаю, что это обязательно для всех.

— О чём ты, у нас было всего пару уроков. Да, я смог сделать иглу на первом уроке, но не сразу. И ты тоже добилась того же, а с ложкой у нас одинаково вышло. Так что до мастерства мне как до луны. Нам предстоит много тренироваться и учиться. Да и мастером трансфигурации можно назвать профессора Макгонагалл — она же анимаг. Как она сказала, это высший уровень мастерства. Хотя я бы тоже не отказался им стать. Когда-нибудь. И вообще, Роза, как я сказал, ты тоже блещешь на уроках. Так кто тут у нас решил стать мастером, а? — произнёс Зедиус с хитрой улыбкой, но и серьёзно.

Роза, услышав это, на мгновение замерла, а потом её щёки чуть порозовели — то ли от удовольствия, то ли от смущения.

— Я? Мастером? — переспросила она, и в её голосе прозвучала та особая, чуть растерянная интонация, какая бывает у людей, которым только что сказали правду, которую они и сами подозревали. — Ну, я... вообще-то... — Она запнулась, подбирая слова, и вдруг выпрямилась. — Я просто считаю, что нужно выкладываться по полной. Мама всегда говорила, что магия — это не только талант, но и работа. Много работы. — Она бросила взгляд на Зедиуса. — И если уж говорить о мастерстве, то мы с тобой только в начале пути. Но спасибо. За то, что заметил.

— Она заметила, что ты заметил, — хмыкнул Скорпиус, и в его серых глазах промелькнула искорка веселья. — А если серьёзно, вы оба правы. До мастерства нам всем далеко. Но, как говорит мой отец, дорога в тысячу миль начинается с первого шага. И вы этот шаг уже сделали.

— Именно! — подхватил Альбус, радуясь возможности перевести разговор в более привычное русло. — Вы оба молодцы. А я вот пока даже ложку до конца не осилил. Но ничего, я догоню. Когда-нибудь. Может, к седьмому курсу.

— К седьмому курсу? — переспросила Роза, и в её голосе прозвучало неприкрытое недовольство. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Альбуса тем самым фирменным взглядом, который, по её мнению, должен был пробудить в кузене совесть. — Больше тренироваться надо, Ал. А то будешь как Джеймс. У него одно веселье в голове да квиддич. Ты хоть раз видел, чтобы он сидел за учебниками? Вот именно.

— Роза права, Альбус, — негромко, но твёрдо произнёс Скорпиус, отставляя кружку с чаем. — Нам нужно больше заниматься, чтобы хотя бы не сильно отставать от неё и от Зедиуса. Я, честно говоря, вчера до полуночи переписывал конспект по Трансфигурации — думал, что всё запомнил, а половина формулы вылетела из головы. — Он чуть усмехнулся, но в его серых глазах не было и тени насмешки над собой — лишь спокойная, трезвая оценка собственных возможностей.

— Я... я занимаюсь, — тихо ответил Альбус, опуская глаза. — Просто у меня не всегда получается так быстро, как у вас. Но я стараюсь. Честное слово.

— Мы знаем, — смягчилась Роза. — Просто... не хочу, чтобы ты отставал. Мы одна команда.

Альбус поднял на неё глаза и слабо улыбнулся.

— А что, ваш старший брат всё такой же, как в поезде? — спросил Зедиус поглаживая Нуару.

Альбус вздохнул. Этот вздох был долгим и говорил больше, чем любые слова.

— Джеймс... — начал он, тщательно подбирая слова. — Он не плохой. Правда. Он просто... ну, он любит быть в центре внимания. И любит подшучивать. Иногда его шутки бывают... не очень смешными. Для тех, над кем он шутит. — Альбус помолчал. — Но когда мы были маленькими, он всегда защищал меня. Если кто-то пытался меня обидеть, Джеймс первый вставал на мою сторону. Просто сейчас, в Хогвартсе, он стал другим. Или мне так кажется. — Он пожал плечами. — Может, это из-за того, что он на третьем курсе и хочет казаться крутым перед друзьями.

— Крутость перед друзьями — это не оправдание для того, чтобы вести себя как... — Роза запнулась, явно пытаясь подобрать цензурное слово, — ...как сам знаешь кто.

— Пивз? — невинно предположил Скорпиус, и Роза, не выдержав, фыркнула.

— Я хотела сказать «как испорченный снитч», но Пивз тоже подходит. Суть в том, что он мог бы быть и посерьёзнее. Особенно когда дело касается учёбы. И особенно когда дело касается тебя, Ал.

— Я с ним поговорю, — пообещал Альбус. — Когда-нибудь. Может, на Рождество.

— Вот и правильно, — прогудел Хагрид, который до этого молча слушал разговор, помешивая дрова в очаге. — Братья — они на всю жизнь. Даже если иногда доводят до белого каления. У меня самого брат есть. Но эт уж совсем другая история. Вы главное держитесь друг за дружку. А с Джеймсом я и сам могу поговорить, ежели что. У меня с ним разговор короткий — он меня побаивается. — Хагрид хохотнул. — Хотя я ж ему ничего плохого не сделаю. Просто напомню, что младший брат — это не груша для битья.

— Спасибо, профессор, — произнёс Альбус, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Но я думаю, он сам поймёт. Со временем.

— Конечно, поймёт, — кивнула Роза. — А если нет — я ему напомню. У меня с ним разговор тоже короткий.

— О, это я уже слышал, — пробормотал Альбус. — Кажется, в прошлый раз ты обещала ему рассказать про трепещущих тараканов.

— И расскажу, если понадобится, — отрезала Роза, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Зедиус лишь усмехнулся и, покачав, головой, поднялся со стула. Он аккуратно убрал в сумку оба альбома, а палочку, брусочек и пробную версию ножен положил в карман мантии — так, чтобы не потерять.

— Профессор Хагрид, спасибо за чай, было вкусно. И спасибо за брусочки, вы очень помогли.

— Да чего там! — прогудел Хагрид, отмахиваясь огромной ладонью. — Заходи в любое время, Зедиус. Дверь всегда открыта. И друзей приводи. У меня для хороших людей чайник всегда горячий.

Зедиус кивнул, потом повернулся к Себастину и нежно погладил его по серой голове. Филин, пригревшийся в тепле хижины, уже начинал клевать носом, но под лаской хозяина встрепенулся и тихо, благодарно ухнул.

— Идём, Себастин, — произнёс он. — Отдохнёшь в гостиной.

Нуара, не теряя времени быстро как обычно устроилась на его руках и обвила одну из них пушистым хвостом.

Затем он обернулся и, обведя взглядом Альбуса, Розу и Скорпиуса, добавил:

— Ладно, хорошего вам всем времяпрепровождения. Увидимся на уроке астрономии или раньше.

— Увидимся! — хором ответили Альбус, Роза и Скорпиус. — Не попадись Пивзу.

Зедиус кивнул в ответ, а потом, подойдя к двери, толкнул её и вышел на улицу. Себастин тут же последовал за ним, а потом, оказавшись снаружи дома вспорхнул на плечо Зедиуса, вцепившись в ремешок сумки.

Вдохнув свежего уже ставший прохладный воздух и бодро зашагал в замок.

За его спиной ещё какое-то время слышался громкий голос Хагрида, что-то начавший рассказывать о том, как он однажды пытался приручить гиппогрифа в грозу, но вскоре все звуки стихли, уступив место тишине.

Пройдя знакомыми тропинками, Зедиус вернулся в замок, когда сумерки уже окончательно сгустились, а факелы на стенах разгорелись ярче, отбрасывая на каменные плиты дрожащие, причудливые тени. В вестибюле было немноголюдно — лишь несколько старшекурсников торопливо пересекали зал, спеша в свои гостиные. Зедиус, поправив на плече Себастина и покрепче прижав к себе Нуару, направился к Парадной лестнице.

Он уже научился кое-как ориентироваться в своенравных маршрутах лестниц. За те несколько дней, что он провёл в Хогвартсе, Зедиус успел подметить, что лестницы двигаются не хаотично — у них был свой, пусть и прихотливый, но ритм. Некоторые пролёты всегда начинали движение в одно и то же время, другие — зависели от времени суток, а третьи, казалось, просто предпочитали определённые направления в определённые часы. Он выбрал ту лестницу, которая, по его наблюдениям, ближайшие несколько минут должна была оставаться неподвижной, и быстро, пока она не передумала, поднялся на пару пролётов. Затем — ещё одна лестница, ведущая вбок, к портрету толстого монаха, который на сей раз мирно дремал в своей раме, негромко похрапывая. Ещё поворот, ещё один пролёт — и вот он уже на пятом этаже.

В гостиной в этот час было довольно многолюдно. Несколько старшекурсников сидели у камина, уткнувшись в книги; компания третьекурсников, сдвинув головы, обсуждала что-то, то и дело, прыская со смеху; двое ребят, кажется, с четвёртого курса, играли в волшебные шахматы у окна, и их фигурки с грохотом передвигались по доске. Зедиус не стал задерживаться и, не обращая ни на кого внимания, прямиком направился к лестнице, ведущей в мужские спальни.

В комнате оказалось на удивление тихо. Дункан, Лиам и Оливер ещё не вернулись — должно быть, всё ещё были в библиотеке или где-то ещё. Зато на своей кровати, свернувшись калачиком поверх покрывала, безмятежно спал Макс. Его тёмные волосы разметались по подушке, а сам он тихо, размеренно посапывал, уткнувшись носом в сгиб локтя. Судя по тому, как глубоко он спал, разбудить его сейчас было бы делом нелёгким — но Зедиус прекрасно знал, что стоит Максу проснуться, и он начнёт ворчать, как разбуженный в спячке медведь.

Зедиус осторожно, стараясь не шуметь, опустил Нуару на свою кровать. Та, не открывая глаз, немедленно свернулась пушистым чёрным клубком на покрывале, довольно за урчав. Себастина он пересадил на письменный стол, и филин, издав низкое, умиротворённое уханье, принялся чистить перья, готовясь к долгожданному сну.

Практиковаться в комнате не хотелось. Макс начинает ворчать, когда ему мешают спать, а Зедиус не хотел никого беспокоить. В гостиной сейчас было не меньше десятка человек, и устраивать там тренировку по трансфигурации, рискуя привлечь ненужное внимание или, того хуже, случайно задеть кого-то заклинанием, было бы неразумно. Библиотека отпадала сразу — мадам Пинс не потерпела бы никаких чар в своём царстве, даже самых безобидных.

В итоге он решил оставить сумку с альбомами на столе, аккуратно положил брусок рядом, а палочку и пробную версию ножен убрал в карман мантии. Затем, так же тихо, как и вошёл, он покинул спальню.

«Возможно, мне удастся найти спокойное и удобное место, где я мог бы потренироваться в магии трансфигурации», — подумал Зедиус, спускаясь по лестнице в гостиную. Он решил побродить по Хогвартсу, по тем его уголкам, где ещё не бывал. Замок был огромен — сотни коридоров, башен, переходов, потайных дверей. Наверняка где-то найдётся пустующий класс или тихая ниша, куда редко заглядывают ученики. А заодно он сможет зарисовать что-нибудь новое в свой чистый альбом — когда вернётся.

Тихо покинув гостиную, Зедиус снова оказался в коридоре пятого этажа. Факелы горели ровным, приглушённым светом. Посмотрев на часы, он зашагал по коридору, сам не зная куда, просто позволяя замку вести его — и ожидая, что тот откроет перед ним что-то новое.

Когда Зедиус оторвался от своего занятия и, вздохнув от усталости, и разочарования, взглянул на отцовские наручные часы, то едва не выронил палочку. Маленькие, стрелки показывали без двадцати минут десять.

— Вот чёрт, я засиделся, — пробормотал он, быстро поднимаясь на ноги. Тело, долго пребывавшее в одной и той же позе, отозвалось глухой, ноющей болью в затёкших мышцах. Он потянулся в разные стороны — сперва вытянул руки над головой, чувствуя, как хрустят позвонки, затем наклонился, разминая спину. — Надо поспешить, скоро урок.

Восьмой этаж, где он сейчас находился, проведя несколько часов, был пуст и тих. Он оказался идеальным местом для тренировок: сюда редко забредали ученики, никто не заглядывал через плечо, не задавал вопросов, не отвлекал. Зедиус пришёл сюда сразу после ужина, сжимая в кармане пробную версию ножен, а после провёл всё время в попытках добиться успеха. И успехи были — пусть не такие быстрые, как ему хотелось бы, но ощутимые. Путём многократных, изнурительных попыток ему таки удалось создать чисто металлические ножны для палочки с подходящим углублением куда свободно входила палочка до самой рукояти. Они вышли ровными, гладкими, с матовым отливом.

Но дальше дело забуксовало. Попытки поместить бархат во внутрь ножен раз за разом заканчивались неудачей: то углубление становилось слишком мелким, то бархат выходил жёстким, а однажды — и вовсе колючим так, что палочку невозможно было вставить.

В начале рядом с ним была Нуара: она лежала на подоконнике и, прищурив сапфировые глаза, следила за его манипуляциями. Но спустя полчаса кошка, очевидно, утратила интерес к бесконечным взмахам палочкой и, спрыгнув с подоконника, бесшумно удалилась — то ли обратно в гостиную, то ли по своим кошачьим делам. Зедиус же остался один. И пробовал снова, и снова, и снова.

Теперь же, подхватив с пола недоделанные ножны, — он сунул их в карман мантии и быстрым шагом направился к лестнице. Спускаться с восьмого этажа пришлось не без труда: Парадная лестница, словно чувствуя его спешку, дважды меняла направление, и Зедиусу пришлось обходить её через боковые галереи, где в нишах дремали рыцарские доспехи. Наконец, добравшись до пятого этажа, он почти бегом пересёк коридор, ответил на загадку бронзового орла, вошёл в гостиную Когтеврана. Здесь было уже немноголюдно — большинство учеников разошлись по спальням или готовились к завтрашним урокам. Зедиус быстро пересёк зал, не обращая внимания на редкие взгляды, и поднялся в спальню мальчиков.

В комнате было тихо. Его соседи отсутствовали — должно быть, уже ушли на урок не дожидаясь его. Лишь на спинке письменного стула, нахохлившись, сидел Себастин. Услышав шаги, филин тотчас встрепенулся, открыл жёлтые глаза и, повернув голову на сто восемьдесят градусов, уставился на вошедшего. Узнав хозяина, он приветливо ухнул — низко, мелодично, — и хлопнул крыльями.

— Прости, Себастин, я спешу на урок, — произнёс Зедиус, быстро подходя к шкафу, открыв его, порылся немного, после достал телескоп. — Я поглажу тебя позже, хорошо?

Филин, кажется, понял — или, по крайней мере, не стал настаивать. Он лишь моргнул и, склонив голову набок, снова затих.

Закинув телескоп через плечо, Зедиус подхватил сумку с письменными принадлежностями и пергаментами, на ходу махнул Себастину рукой и вышел из комнаты. Покинув гостиную он стал быстро спускаться.

Лестницы, к счастью, на этот раз вели себя смирно, и он быстро оказался в вестибюле. Оттуда — через галерею на четвёртый этаж, затем по длинному, тускло освещённому Астрономическому коридору, который он уже однажды проходил днём, — и вот перед ним высится основание Астрономической башни.

Днём эта дверь была заперта. Сейчас же, в ночной час, она оказалась приоткрыта, и изнутри, с винтовой лестницы, тянуло прохладным воздухом и запахом камня. Где-то наверху уже слышались голоса — ученики собирались на урок. Зедиус, поправив на плече телескоп, ступил на первую ступеньку и начал долгий подъём на вершину самой высокой башни Хогвартса.

«Как же высоко, блин… вот почему его нельзя было проводить, где то на земле?» — пронеслось в голове у Зедиуса, жалуясь на то, что ему надо поднимать на высоту которую он ненавидел, пока сам, перескакивая через ступеньку, поднимаясь по бесконечной винтовой лестнице. Каменные ступени, стёртые тысячами ног за столетия, вились вверх крутой спиралью, и с каждым шагом голоса над головой становились всё громче, сливаясь в тот особый, приглушённый гул, какой бывает, когда несколько десятков учеников толпятся в узком пространстве, ожидая начала урока. Факелы на стенах горели неровно, подрагивая от сквозняка, и их пламя отбрасывало на каменную кладку длинные, пляшущие тени.

Наконец, преодолев последний виток, Зедиус оказался в тесном лестничном пролёте перед массивной дверью, обитой железными полосами и снабжённой тяжёлым кольцом вместо ручки. Здесь, на ступеньках, в свете факелов толпились первокурсники всех четырёх факультетов. Кто-то сидел, привалившись спиной к холодной стене, кто-то стоял, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в мантию — здесь, наверху, было заметно холоднее, чем внизу, и откуда-то тянуло ледяным сквозняком. Ученики негромко переговаривались, и их дыхание вырывалось в воздух лёгкими облачками пара.

Первыми, кого увидел Зедиус, увы, оказались не Дункан с остальными соседями и не Роза со Скорпиусом и Альбусом, а слизеринцы. Они, как обычно, кучковались вместе, заняв целый пролёт — человек десять в зелёных галстуках, сбившихся в тесную группу. Среди них Зедиус сразу узнал того самого светловолосого мальчика с холодными голубыми глазами, что не давал проходу Скорпиусу. Рядом с ним, как всегда, держались коренастый коротко стриженный парень и девочка с чёрной косой — та, что называла Зедиуса «маглорождённым» с таким презрением, словно это было ругательство. Они стояли на пару ступенек выше остальных и о чём-то негромко, но оживлённо переговаривались, то и дело, бросая быстрые, как укусы, взгляды в сторону остальных учеников.

Стоило Зедиусу появиться из-за поворота лестницы, как светловолосый заметил его. Их взгляды встретились — серо-голубой и ледяной голубой. На лице слизеринца промелькнуло выражение узнавания, смешанное с плохо скрываемой неприязнью. Он ничего не сказал, но демонстративно отвернулся, что-то бросив своим приятелям, и те тихо, злорадно хмыкнули.

Зедиус не стал задерживаться на них взглядом. Вместо этого он принялся высматривать в толпе знакомые лица — и вскоре нашёл их.

Зедиус, заметив чуть выше по лестнице знакомые лица, начал протискиваться вверх. Дункан, размахивая руками, что-то с жаром рассказывал, и его звонкий голос эхом отражался от каменных стен; Роза, скрестив руки на груди, слушала его со скептической улыбкой; Альбус и Скорпиус стояли плечом к плечу, и по их спокойным лицам было видно, что вечер у Хагрида прошёл хорошо. Лиам, Оливер и Макс держались чуть поодаль, но явно участвовали в разговоре.

Чтобы добраться до них, Зедиусу пришлось протискиваться мимо группы слизеринцев, занявших целый пролёт. Те, как всегда, кучковались вместе, неохотно уступая дорогу. Светловолосый мальчик, мимо которого Зедиус проходил почти вплотную, на мгновение задержал на нём взгляд — холодный, оценивающий, словно решая, стоит ли сейчас затевать перепалку. Но, видимо, близость преподавательской двери и присутствие учеников со всех факультетов его остановили. Он лишь снова цыкнул — на этот раз громче, явно рассчитывая, что Зедиус услышит, — и, демонстративно отвернувшись, что-то шепнул коренастому приятелю. Тот коротко хохотнул.

Зедиус не подал виду, что заметил. Он протиснулся дальше и, наконец, поравнялся со своими.

— О, Зед! — воскликнул Дункан, первым заметив его. — А мы уж думали, ты опоздаешь! Где ты пропадал всё это время? Мы после ужина заходили в гостиную, но тебя уже не было. Макс говорит, ты даже его не разбудил.

— Макс сам спал как убитый, я не стал его трогать, — спокойно ответил Зедиус. — А сам... нашёл одно место на восьмом этаже и тренировался. Пытался доделать ножны для палочки.

— Получилось? — тут же заинтересовалась Роза, подаваясь вперёд. Её глаза загорелись тем знакомым огоньком, какой бывал у неё всякий раз, когда речь заходила о практической магии.

— Частично, — признался Зедиус. — Металлический корпус вышел неплохо. А вот с бархатной подкладкой я всё ещё бьюсь. Никак не могу добиться, чтобы она ложилась ровно и не была жёсткой.

— Это потому что ты пытаешься сделать два превращения одновременно, — со знанием дела заметила Роза. — Я тут полистала «Теорию магии», Адальберта Ваффлинга. — и там сказано, что наложение двух трансфигураций на один предмет требует отдельной концентрации для каждого слоя. Ты, наверное, слишком сосредотачиваешься на металле и забываешь про бархат.

— Об этом я тоже думал, — кивнул Зедиус, поправляя на плече ремешок телескопа. — Но это оказалось слишком сложно, я чуть не испортил ножны. Мне повезло, что я успел трансфигурировать их обратно, чисто в металлические. А то бархат перекрутился с металлом, и всё пошло насмарку. — Он нахмурился, вспоминая свои попытки. — Поэтому я сейчас пытаюсь нащупать, сколько миллиметров внутренней части ножен надо трансфигурировать в бархат, чтобы палочка нормально встала. Сделаешь слишком тонкий слой — она будет болтаться. Слишком толстый — не войдёт вообще.

— А я бы вообще не парился, — лениво вставил Макс, который, судя по его всё ещё сонному виду, так до конца и не проснулся. Он зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот. — Ну, подумаешь, жёсткий бархат. Главное, чтобы палочка не сломалась. Остальное — детали.

— Детали? — возмутилась Роза, и её кудри воинственно качнулись. Она развернулась к Максу всем корпусом, и её карие глаза гневно сверкнули. — Если бархат будет жёстким, он будет царапать палочку! Это всё равно, что носить очки без футляра — вроде и работают, а через неделю уже поцарапаны!

— Роза дело говорит, — негромко заметил Скорпиус, обрывая зарождавшийся спор. Он бросил короткий взгляд в сторону слизеринцев, которые по-прежнему кучковались ниже по лестнице, и едва заметно нахмурился. — Идёмте выше, тут что-то сквозит.

Компания друзей, всё ещё перебрасываясь репликами, двинулась вверх по лестнице, к массивной двери с железным кольцом. Зедиус оказался рядом с Альбусом и Скорпиусом.

Когда они поднялись немного выше, туда, где на ступеньках расположились пуффендуйцы, Зедиус, понизив голос, спросил у ребят:

— Слизеринцы что, снова шипели? Или мне показалось?

— Не показалось, — негромко ответил Скорпиус, бросив короткий взгляд вниз, туда, где в тесном пролёте кучковались фигуры в зелёных галстуках. — Я тоже слышал. Правда, слов не разобрал. Но тон был... знакомый.

— Они что-то процедили, когда ты мимо проходил, — подтвердил Альбус, нахмурившись. — Я видел, как светловолосый на тебя посмотрел. Такой взгляд, будто ты ему лично наступил на мантию. — Он помолчал. — И Скорпиуса они тоже проводили глазами.

— Светловолосый? Так это Маркус Хиггс. Я поспрашивал сегодня о нём, — произнёс Дункан, посмотрев на толпу слизеринцев, что стояли ниже по лестнице. Он понизил голос, и в его тоне появилась та особая, заговорщицкая интонация, какая бывает у людей, когда они делятся добытыми с трудом сведениями. — Он из чистокровного рода Хиггс. Хиггсы веками следовали традициям чистой крови и неравенства по отношению к маглам. Но они нисколько не пострадали во время Второй магической войны. После неё они наоборот окрепли, начав занимать вакуум от ослабших родов из Двадцати восьми, что были долго на пике. А девочка, что рядом с ним, — это Эмилия Уоррингтон. Тоже из чистокровной семьи, что поднялась после войны с Тёмным Лордом. Долговязый же — Роберт Монтегю, та же песня. Но Хиггсы выше по влиянию, чем обе эти семьи. Хотя им ой, как далеко, чтобы занять чьё-то место из списка — в особенности Уизли, что сейчас у всех на слуху.

— А что за список Двадцати восьми? — поинтересовался Зедиус, услышав то, о чём не знал, но что, судя по всему, было чем-то важным.

Роза, которая до того слушала с выражением крайнего недовольства, встрепенулась.

— О, это... — начала она и запнулась, бросив короткий взгляд на Скорпиуса. Тот едва заметно кивнул, словно давая понять, что ничего страшного не случится, если она расскажет. — «Священные двадцать восемь» — это список чистокровных семей, составленный в тридцатых годах двадцатого века анонимным автором. В него вошли те семьи, которые, по мнению автора, были «истинно чистокровными». Это что-то вроде... справочника снобов. Там двадцать восемь фамилий — Авери, Блэк, Булстроуд, Бёрк, Гонт, Гринграсс, Кэрроу, Крауч, Лестрейндж, Лонгботтом, Макмиллан, Малфой, Нотт, Олливандер, Паркинсон, Прюэтт, Розье, Роули, Селвин, Слизнорт, Трэверс, Уизли, Флинт, Фоули, Шафик, Шеклболт, Эбботт, Яксли. — Она перевела дыхание. — Но с тех пор многое изменилось. Некоторые из этих родов к моменту завершения Второй магической войны полностью вымерли по мужской линии. Блэки, Краучи, Гонты, Прюэтты, Розье, Шафики — их больше нет. Лестрейнджи и Фоули — на грани исчезновения, по крайней мере, так говорят.

— Так, получается, Роза и Скорпиус — представители списка, или я ошибаюсь? — произнёс Зедиус, удивлённый услышанным. Он никак не ожидал, что его знакомые или друзья могут быть настолько известными. — А ещё Изабелла — праправнучка мастера Олливандера?

— Моя мама из рода Гринграсс, — добавил Скорпиус спокойно, но в его голосе прозвучала та сдержанная гордость, с какой он всегда говорил о своей семье. — Так что да, я имею к списку отношение. Хотя, признаться, я бы предпочёл, чтобы о моей семье судили не по спискам, а по поступкам.

— Поттеры тоже какое-то время считались теми, кто должен был находиться в списке, но потом фамилия так и не вошла в него, — сказал Альбус, и в его зелёных глазах промелькнула тень давней, не до конца понятой семейной истории. — Папа говорил, что это из-за того, что Поттеры всегда выступали за равенство с маглами и маглорождёнными.

— Как и Уизли, — кивнула Роза. — Моя семья тоже в списке, но мы никогда этим не кичились. Наоборот, бабушка всегда говорила, что гордиться тут нечем. «Священные двадцать восемь» — это пережиток прошлого. Но, увы, находятся те, кто до сих пор на него ориентируется. — Она бросила выразительный взгляд вниз, туда, где стояли Маркус Хиггс и его компания. — Похоже, для некоторых этот список — всё ещё мерило значимости. И они бесятся оттого, что Уизли и Поттеры, которые никогда не разделяли идей чистокровности, сейчас в куда большем почёте, чем их семьи.

— А Олливандеры? — напомнил Дункан. — Они тоже в списке, но про них никто плохого слова не скажет. Мастер Олливандер — лучший изготовитель палочек в Британии. И Изабелла, кстати, тоже очень способная.

— Это потому что Олливандеры всегда держались в стороне от политики, — заметил Лиам. — Они просто делали свою работу. И делали её блестяще. Такое уважают даже те, кто не разделяет взглядов на чистоту крови.

— А эти… Вечно они... — начала, было, Роза, но тут же осеклась и вместо этого сжала кулаки. — Вот, что им неймётся? Мы ничего им не сделали. Ну, почти ничего.

— Почти ничего? — переспросил Макс, который, кажется, начал просыпаться от возмущения. — Роза, ты на прошлом уроке ЗОТИ так поправила ту слизеринку, что она потом до конца урока сидела красная как свёкла. По-моему, они этого не забыли.

— Я не поправляла! — возмутилась Роза. — Я просто уточнила, что укус оборотня опасен, так как он может заразить ликантропией. Это есть в учебнике. Если она этого не читала, то я-то тут при чём?

— При том, что ты указала ей на ошибку при всём классе, — резонно заметил Лиам, поправляя лямку сумки с телескопом. — А для некоторых слизеринцев публичное указание на ошибку — это личное оскорбление. Особенно если оно исходит от гриффиндорки.

— Или от маглорождённого когтевранца, — тихо добавил Лиам. — Они тебя, Зедиус, невзлюбили с того самого дня, когда ты попался им на глаза и выступил против них, заступившись за Скорпиуса в первый учебный день. С тех пор так и смотрят.

— Сегодняшнее цыканье — это, считай, приветствие, — сказал Дункан.

— Приветствие? — переспросил Макс, который до этого молча слушал, хмуря брови. — По-моему, это больше похоже на... ну, не знаю, на вой сирены? Типа: «Осторожно, идут те, кто нам не нравится».

— Не обращайте внимания, — спокойно произнёс Оливер, поправляя очки. — Они только этого и ждут — чтобы мы ответили. А если мы не отвечаем, им самим становится скучно.

— Или они придумывают что-то похуже, — пробормотал Скорпиус, ни к кому конкретно не обращаясь.

На мгновение в их маленьком кругу воцарилась тишина. Зедиус перевёл взгляд вниз, туда, где слизеринцы всё так же стояли тесной группой. Маркус, заметив его взгляд, снова что-то бросил своим — Роберту и Эмилии, — и на этот раз до слуха Зедиуса долетел обрывок фразы: «...предатель крови... грязный выскочка...». Сомнений не оставалось: эти слова были адресованы Скорпиусу и ему.

— Они не успокоятся, — негромко произнёс Зедиус. — Но это не значит, что мы должны на это отвечать. — Пока что, до поры до времени.

«Я вам ещё это припомню. За «грязного выскочку» вы зубами плеваться будете у меня...» — подумал про себя Зедиус, провожая взглядом группу слизеринцев. Мысль эта, острая и холодная, мелькнула где-то в глубине сознания, но он не позволил ей вырваться наружу. Вместо этого он сделал глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух башни наполняет лёгкие, и медленно, размеренно выдохнул — точь-в-точь как учила мама, когда он был младше и не мог справиться с волнением. «Но не сейчас... когда я стану сильнее», — добавил он мысленно, и вместе с этим последним обещанием, данным самому себе, он отвернулся от слизеринцев.

Переключив внимание на друзей, Зедиус обнаружил, что они уже обсуждают планы на завтра. Роза, как обычно, предлагала собраться в библиотеке сразу после Заклинаний, чтобы вместе сделать домашнее задание. Альбус возражал, что завтра у них ещё и Зельеварение, так что сначала нужно подготовиться к нему. Скорпиус, по своему обыкновению, предлагал компромисс: сначала Зельеварение, потом библиотека. Дункан же больше интересовался, будет ли завтра хорошая погода для полётов — он всё ещё надеялся посмотреть на тренировку гриффиндорской сборной. Лиам напомнил, что завтра четверг и у них Травология, а не Полёты, и Дункан тут же сник.

— А что, если попросить мадам Трюк разрешить нам дополнительную тренировку? — оживился он тут же. — Говорят, она иногда разрешает, если попросить вежливо. Очень вежливо.

— Тебе сначала нужно научиться поднимать метлу без посторонней помощи, — резонно заметил Макс, зевая. — А то в прошлый раз ты чуть не снёс ею Элинор Бранстон.

— Я ничуть не снёс! — возмутился Дункан. — Я просто... проверял её реакцию.

— Конечно, — хмыкнул Макс. — Так я и поверил.

Зедиус слушал их с лёгкой улыбкой, чувствуя, как напряжение от встречи со слизеринцами понемногу отпускает. Здесь, среди друзей, в тесном кругу, где каждый знал друг друга и мог положиться на соседа, даже ледяной сквозняк Астрономической башни казался не таким уж и холодным.

Внезапно массивная дверь с железным кольцом, до того запертая, с глухим, протяжным скрипом распахнулась. Створки дрогнули, и из проёма, за которым угадывалась открытая смотровая площадка, пахнуло морозной ночной свежестью, смешанной с запахом далёких звёзд и горного ветра. На пороге, в свете факелов, стояла профессор Аврора Синистра — высокая, стройная, с иссиня-чёрными волосами, убранными в строгий пучок на затылке. Её тёмные глаза, казалось, впитали в себя свет сотен звёзд, а мантия глубокого синего цвета, расшитая серебряными созвездиями, колыхалась от сквозняка, словно кусочек самого ночного неба.

— Добрый вечер, первокурсники, — произнесла она голосом, который был негромким, но разносился по всему лестничному пролёту без малейшего усилия. — Проходите на площадку, не толпитесь. Сегодня ночь ясная, и я не намерена тратить её на ожидание опоздавших. — Она обвела взглядом собравшихся. — Можете не кутаться в мантии: я наложила чары от ветра и холода, так что замёрзнуть вам не грозит. А теперь — живо, живо! Звёзды ждать не будут!

После этих слов профессор Синистра отошла в сторону, освобождая проход, и ученики, всё ещё переговариваясь вполголоса, начали подниматься на открытую площадку.

— Поднимаемся быстро и спокойно, сразу устанавливайте свои телескопы и без драк, — заявила профессор Синистра, и её тёмные глаза предупреждающе блеснули в свете факелов. — А то я не хуже профессора Трюк спущу вас вниз.

Ученики, не заставляя себя ждать, потянулись вверх. Зедиус двинулся следом за своими друзьями, но неожиданно для себя оступился. Носок ботинка зацепился за выщербленную ступеньку, и он, потеряв равновесие, начал заваливаться вперёд. В последний миг он успел упереться рукой в холодную каменную стену, и это спасло его от падения на потертые вековые ступени.

На мгновение он замер, переводя дыхание. Что-то было не так. Тело почему-то стало незаметно тяжелее, чем раньше — словно на плечи ему накинули невидимый свинцовый плащ. Он даже на секунду подумал, что кто-то что-то сделал — какое-нибудь заклинание, проклятие, — но тут же осознал: он не стал тяжелее. Просто на него накатила слабость. Та самая, что приходит после долгой, изнурительной работы.

«Видимо, я всё же перестарался с трансфигурацией», — подумал он про себя, заставляя мышцы двигаться вверх по лестнице. Ноги слушались, но каждое движение давалось чуть труднее обычного.

— Зед, ты в порядке? — обернулся Дункан, заметив его заминку.

— В порядке, — коротко ответил Зедиус, выпрямляясь. — Просто оступился.

Поднявшись по ступеням вслед за Розой, Дунканом и остальными, он оказался на площадке Астрономической башни и на мгновение замер, оглядываясь по сторонам. Открытая смотровая площадка простиралась перед ним, и от открывшегося зрелища захватывало дух.

Каменный парапет, ограждавший площадку по периметру, был уставлен десятками латунных телескопов на треногах — одни уже были направлены в небо, другие ещё ждали своих владельцев. Над головой, бездонное и безоблачное, раскинулось звёздное небо. Тысячи и тысячи звёзд сияли так ярко, как никогда не сияли в Уокинге, где свет уличных фонарей размывал их холодное серебро. Здесь же, на вершине самой высокой башни Хогвартса, Млечный Путь переливался через весь небосвод, словно рассыпанное драгоценное ожерелье.

Лёгкий ветер, обещанный чарами профессора Синистры, едва касался лица — тёплый, ласковый, совсем не похожий на тот ледяной сквозняк, что гулял внизу, на лестнице. Было тихо, если не считать приглушённого гула голосов и металлического пощёлкивания устанавливаемых телескопов.

Его однокурсники уже деловито устанавливали свои телескопы на каменном полу. Зедиус, не долго думая, двинулся к друзьям, на ходу снимая с плеча сумку с телескопом. Альбус, Роза и Скорпиус уже выбрали место у парапета, откуда открывался особенно хороший вид. Дункан, по своему обыкновению, возился с треногой, пытаясь закрепить телескоп под нужным углом, и тихо ворчал, что «эта штука, кажется, бракованная». Лиам, стоя рядом, терпеливо поправлял ему винты, а Макс, прислонившись к парапету, сонно разглядывал небо, словно ожидая, что звёзды сами спустятся к нему. Оливер уже настроил фокус и теперь проверял, не сбился ли он, переводя телескоп с одной звезды на другую.

Зедиус подошёл к свободному месту рядом с Дунканом и, опустившись на одно колено, принялся устанавливать штатив на каменный пол. Металлические сочленения тихо пощёлкивали, пока он закреплял телескоп под нужным углом. На мгновение, оторвавшись от своего занятия, он бросил взгляд за пределы башни — туда, где каменный парапет обрывался в темноту.

«Чёрт, зря я это сделал... Как же здесь высоко. Хоть и ничего было не видно внизу, легче не становится. Словно бездна...» — подумал он, поёжившись. Тело само собой отозвалось неприятной дрожью — той самой, что всегда появлялась у него при взгляде с большой высоты. Чары профессора Синистры исправно защищали от холода, но от озноба, рождённого не ветром, а страхом, они были бессильны. Он поспешно отвёл взгляд и снова сосредоточился на телескопе.

— Давайте быстрее, — негромко поторопил их Скорпиус, кивая в сторону профессора. — Синистра ждёт.

И действительно: профессор уже стояла в центре площадки и, дождавшись, пока последний телескоп будет установлен, хлопнула в ладоши.

— Итак, начнём, — произнесла она, и её голос, усиленный акустикой башни, разнёсся над площадкой. — Сегодня ясная ночь, и я не намерена тратить её на долгие лекции. Астрономия — это наука наблюдения, а не разговоров. Поэтому первое, что вы сделаете, — настроите фокус под своё зрение. Крутите, колёсико наведения до тех пор, пока звёзды не станут чёткими, а не размытыми пятнами. У каждого из вас зрение своё, так что не смотрите на соседа — смотрите в окуляр.

Зедиус прильнул к окуляру своего телескопа, и мир сузился до крошечного кружочка света, в котором плавали далёкие, пока ещё нечёткие огоньки. Он покрутил колёсико — звёзды расплылись ещё сильнее, — потом покрутил в обратную сторону и едва не ахнул: из размытых пятен они превратились в яркие, сияющие точки, каждая из которых, казалось, дышала и жила своей собственной жизнью.

— Превосходно, — одобрительно кивнула профессор Синистра, проходя между рядами и заглядывая в окуляры. — Теперь, когда вы видите звёзды, вы должны научиться их узнавать. Первое задание: найдите Полярную звезду. Это главный ориентир на ночном небе, она всегда указывает на север. Ищите её по Большой Медведице — вон там, чуть левее от зенита. Семь звёзд, сложенных в форме ковша. От двух крайних звёзд проведите воображаемую линию вверх — она упрётся прямо в Полярную.

Зедиус на мгновение оторвался от окуляра и окинул небо невооружённым взглядом. Да, вот она, Большая Медведица — он узнал её почти сразу, потому что именно это созвездие они с папой однажды искали летним вечером за их домом в Уокинге. Папа тогда ещё пошутил, что ковш похож на тот, которым мама черпает муку для своей знаменитой шарлотки. Зедиус улыбнулся этому тёплому воспоминанию и снова приник к окуляру. Теперь, когда он знал, куда смотреть, Полярная звезда нашлась почти сразу — яркая, одинокая, она висела в перекрестье линз, словно алмазная пуговица на чёрном бархате.

— Нашёл, — пробормотал он через несколько минут, фиксируя звезду в телескопе.

— И я! — радостно выдохнул Альбус, стоявший слева. — Она и правда, такая яркая... Папа рассказывал, что по ней ориентировались моряки, но я никогда не думал, что увижу её сам.

— Астрономия — это вам не магловские сказки, мистер Поттер, — произнесла профессор Синистра, неслышно подошедшая сзади. В её голосе, впрочем, не было строгости — лишь сухая констатация факта. — Маглы, между прочим, знают о звёздах ничуть не меньше нашего. Просто они называют их иначе. А теперь — планеты. Найдите Марс. Он должен быть где-то в районе созвездия Тельца — красноватая точка, которая не мерцает, в отличие от звёзд. Запомните: звёзды мерцают, планеты светят ровно. Это простой способ их различить.

Зедиус снова припал к окуляру и принялся медленно водить телескопом по небу, выискивая среди сотен мерцающих точек одну — ровную, спокойную, красноватую. Это занятие напомнило ему, как он в детстве искал потерянные пуговицы в траве — требовалось то же самое терпение и то же пристальное внимание к деталям.

— Вижу, кажется, — произнёс он через некоторое время. Крошечная алая точка и впрямь висела чуть левее созвездия Тельца, и свет её был не дрожащим, как у звёзд, а ровным, спокойным, почти уверенным.

— Отлично, мистер Фелдблом, — кивнула профессор Синистра, заглянув в его телескоп. — А теперь — за работу. Берите звёздные карты и начинайте заполнять.

Зедиус развернул на столе, что был встроен между его телескопом и соседним, чистую заготовку небесной карты, обмакнул перо в чернильницу и принялся за дело. Рука тихонько дрожала — то ли от усталости после многочасовой тренировки, то ли от напряжения, которое сковало всё тело, — и он не сразу смог начать писать. Перо скользнуло по пергаменту, оставив неровную, кривоватую линию.

«Соберись», — мысленно приказал он себе.

Сосредоточившись усилием воли, он начал работать, время от времени сверяясь с телескопом. Сначала — Полярная звезда, которую он отметил особенно жирной точкой. Затем — семь звёзд Большой Медведицы, которые он аккуратно соединил тонкими линиями, словно рисовал тот самый ковш, о котором говорил папа. Потом — Марс, красноватая точка чуть в стороне от Тельца. И, наконец, Венера — яркая, голубоватая, сияющая ровным, немерцающим светом, которую он отыскал почти у самого горизонта.

Но, несмотря на то, что руки были заняты делом, его неприязнь к высоте росла с каждой минутой, мешая сосредотачиваться. Обычно он никогда не поднимался так высоко, особенно на открытую местность. Даже колесо обозрения в Брайтоне, куда они ездили с родителями пару лет назад, он не переваривал и всячески старался избежать. Мама тогда предлагала прокатиться — «это совсем не страшно, Зедиус, посмотри, какой вид!» — но он наотрез отказался. И теперь, стоя на вершине самой высокой башни Хогвартса, над бездонной пропастью, где внизу, далеко-далеко, угадывалось лишь смутное мерцание Чёрного озера, он скрепя зубами терпел. Пальцы его, сжимавшие перо, побелели от напряжения. Он старался не смотреть вниз. Только в телескоп. Только на карту. Только на звёзды.

Рядом Дункан, поглощённый настройкой фокуса, что-то весело насвистывал — кажется, мелодию из квиддичного гимна. Альбус, стоявший слева, с кем-то негромко переговаривался. Где-то позади Роза обсуждала с Лиамом, правильно ли она нанесла на карту Юпитер. Всё это были знакомые, успокаивающие звуки, и Зедиус цеплялся за них, как за якорь.

— Ты как, Зед? — тихо спросила Роза, оказавшаяся рядом. Она бросила быстрый взгляд на его карту и одобрительно кивнула: — У тебя отлично получается. Только Венеру ты чуть сместил — она должна быть на пол-дюйма левее.

— Спасибо, — ответил Зедиус, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Поправлю.

Он перечеркнул неверную линию и провёл новую — теперь уже точно. Роза, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Урок продолжался. Ученики склонялись над телескопами, выискивали созвездия, ставили чернильные точки на картах, подписывали названия на латыни. Где-то в стороне Макс, позёвывая, спросил у Лиама, не перепутал ли он Юпитер с какой-то особенно яркой звездой, и Лиам терпеливо объяснил, что Юпитер сегодня не виден. Дункан же, высунув язык от усердия, пытался зарисовать Кассиопею.

Профессор Синистра проходила между рядами и, заметив, как Зедиус, оторвавшись от телескопа, на мгновение прикрыл глаза, чуть задержалась возле него.

— Мистер Фелдблом, — негромко произнесла она, — вы хорошо справляетесь. Но помните: астрономия не терпит напряжения. Если чувствуете усталость — отойдите на минуту, вдохните поглубже. Карта подождёт.

— Я в порядке, профессор, — ответил Зедиус. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно, и он сам удивился, как ему удалось это сделать. Потому что в этот самый момент он чувствовал себя так, словно стоит на палубе корабля, попавшего в шторм. Под ногами — твёрдый каменный пол, но внутри всё раскачивалось из стороны в сторону, и перед глазами слабо, едва заметно, плыло. В теле появилось странное, тупое чувство боли в костях — словно их выкручивало изнутри, — которого он раньше никогда не испытывал. Лоб покрылся испариной, и несколько капель пота, холодных и липких, скатились по виску.

Ему дико хотелось сбежать сейчас же отсюда, всё бросив — телескоп, карту, перо, — и просто бежать вниз, прочь от этой бездны. Но он не мог этого сделать. Как он тогда будет выглядеть? И что о нём подумают все? А главное — это не единственный урок в году. Хотя он с самого начала не выказывал вида, но с самого начала не хотел идти на этот урок. Однако он был должен. Поэтому он себя заставил.

Синистра пристально посмотрела на него, задержав взгляд чуть дольше обычного. Её тёмные глаза, казалось, видели куда больше, чем она показывала, но она ничего не сказала и двинулась дальше.

Наконец, когда все карты были почти заполнены, профессор подняла руку, призывая к тишине, и объявила об окончании урока.

— Можете собираться, но прежде запишите домашнее задание, — произнесла она и продиктовала всё то, что требовалось.

Услышав заветное «Можете собираться», Зедиус с огромным облегчением снял телескоп с треноги. Руки слушались с трудом, но он заставил себя двигаться плавно, без суеты, убирая прибор в сумку. Ему не терпелось покинуть эту площадку, спуститься вниз, туда, где под ногами — твёрдый каменный пол, а не головокружительная бездна. Теперь, когда урок закончился, страх вернулся с новой силой, и он, стараясь не смотреть по сторонам, быстрым шагом направился к лестнице. Сегодня он узнал небо заново — не как магл, а как волшебник. Но сейчас единственное, чего ему по-настоящему хотелось, — это оказаться как можно дальше от него.

Пришёл в себя он, только когда уже стоял у подножия башни — на четвёртом этаже, в том самом Астрономическом коридоре, где ещё несколько дней назад, в субботу, он разговаривал с Серой дамой. Как он сумел так быстро спуститься по крутой винтовой лестнице, ни разу не споткнувшись и не задев никого из учеников, Зедиус помнил смутно — словно ноги сами несли его вниз, повинуясь не разуму, а инстинкту. Ступени мелькали под ногами, голоса и шаги других учеников доносились словно сквозь толщу воды, а перед глазами всё ещё стояла та звёздная бездна, раскинувшаяся над парапетом.

Но теперь, когда он оказался на твёрдом каменном полу, вдали от головокружительной высоты, ему постепенно становилось легче. Боль в костях, ещё недавно выкручивавшая всё тело, утихла почти до незаметного фона. Испарина на лбу высохла. Головокружение отступило, и мир перед глазами перестал плыть. Он прислонился спиной к холодной стене коридора и несколько раз глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм.

В этот момент сверху, с лестницы, послышались знакомые голоса. Первыми, как и следовало ожидать, появились Дункан, Роза, а за ними и остальные — Альбус, Скорпиус, Лиам, Оливер и Макс, который плёлся последним с самым сонным видом.

— Зед! — воскликнул Дункан, едва завидев его. — Ты что, сбежал раньше всех? Мы тебя обыскались! Я думал, ты ещё на площадке, а ты уже тут стоишь, как ни в чём не бывало!

— Я просто быстро спустился, — ответил Зедиус, и его голос прозвучал почти как обычно — разве что чуть тише. Он даже сумел изобразить лёгкую улыбку. — Захотелось поскорее оказаться внизу.

— Быстро — не то слово, — заметил Лиам, поправляя лямку сумки с телескопом. — Я шёл сразу за тобой и всё равно отстал на целый пролёт. Ты что, перепрыгивал через ступеньки?

— Ну… — уклончиво произнес Зедиус, не зная как правильно ответить на вопрос, так как он сам едва ли что либо помнил и что-либо понимал.

Роза, однако, посмотрела на него чуть пристальнее обычного. Её карие глаза на мгновение задержались на его лице — бледном, несмотря на то, что он только что спустился, а не поднялся, — и на капельках пота, ещё не до конца высохших на висках.

— Ты в порядке? — спросила она негромко, так, чтобы слышал только он.

— В полном, — ответил Зедиус, встречая её взгляд. — Просто устал. Долгий был день.

Роза, казалось, хотела сказать что-то ещё, но её перебил Альбус, который как раз подошёл и хлопнул Зедиуса по плечу.

— А я чуть телескоп не уронил, когда сворачивал, представляешь? Хорошо, Скорпиус подхватил. У него реакция, как у ловца, честное слово!

— Просто стоял рядом, — негромко отозвался Скорпиус, но в его серых глазах промелькнула лёгкая, довольная искорка.

Макс, добредший до компании последним, зевнул и пробормотал:

— Всё, что я хочу знать об астрономии, — это то, что звёзды красивые, а спать хочется. Остальное — детали.

— Детали, которые тебе придётся выучить к следующей среде, — заметил Оливер, поправляя очки. — И написать эссе.

— Напишу, — отмахнулся Макс. — Когда-нибудь. Может быть.

По коридору разнёсся дружный смех. Зедиус, глядя на друзей, чувствовал, как последние остатки напряжения отпускают его. Теперь, здесь, в окружении знакомых лиц, на твёрдом каменном полу четвёртого этажа, он чувствовал себя в полне хорошо.

— Ладно, — произнесла Роза, поправляя сумку. — Идёмте в гостиные? Завтра опять уроки, а я ещё хочу проверить своё эссе по Зельеварению перед сном.

— И я своё по Трансфигурации, — вздохнул Альбус. — Кажется, я опять напутал с переменной «с».

— Я помогу, — предложил Скорпиус. — У меня, кажется, получилось неплохо.

Компания двинулась по коридору, и Зедиус зашагал вместе со всеми. На душе у него было спокойно. Сегодня он узнал небо заново. И пусть этот урок дался ему тяжелее, чем он ожидал, — он справился. А всё остальное... что ж, завтра будет новый день.

Глава — 11. Дева чешуи.

Дни сменяли недели, и вот уже октябрь, незаметно подкравшийся вслед за сентябрём, полностью вступил в свои права, принеся с собой ту особую, пронзительную красоту, какая бывает лишь в середине осени. За высокими стрельчатыми окнами Хогвартса пейзаж переменился до неузнаваемости. Зелёная листва, ещё недавно пышными кронами укрывавшая деревья, теперь практически исчезла, уступив место другим, куда более ярким и праздничным цветам. Жёлтые, оранжевые и багряно-красные листья пришли ей на смену, и теперь каждый порыв ветра срывал с ветвей целые пригоршни этого живого золота, устилая им влажную траву и каменные дорожки, ведущие от замка к теплицам.

Лишь хвойные деревья — вековые сосны и ели, темневшие на опушке Запретного леса, — твёрдо стояли на своём, не меняясь. Их тёмно-зелёные, почти чёрные в сумерках кроны резко контрастировали с огненным морем лиственных собратьев, и от этого соседства замок казался окружённым каким-то диковинным, сказочным ореолом.

Погода переменилась вместе с листвой. Ясные сентябрьские дни, ещё хранившие в себе память об ушедшем лете, уступили место затяжным, моросящим дождям, которые зарядили, казалось, на целую вечность. Небо над Хогвартсом теперь редко радовало голубизной — всё чаще оно было затянуто низкими, свинцово-серыми тучами, из которых сыпалась мелкая, почти невидимая глазу водяная пыль. Зачарованный потолок Большого зала исправно отражал эту картину, и по утрам, когда ученики спускались к завтраку, над их головами плыли всё те же хмурые, полные влаги облака.

Значительно похолодало. Если в первую неделю сентября можно было щеголять в одной мантии, накинутой поверх рубашки, то теперь без тёплого свитера или шарфа, купленного в «Волшебном гардеробе», выходить на улицу было попросту неразумно. Ученики, спешившие по утрам в теплицы или на поле для полётов, кутались в мантии и дышали паром, а домовые эльфы, заботившиеся о замке, уже разожгли камины во всех гостиных и классах, наполнив коридоры уютом. Из-за холодов большая часть насекомых уже попряталась до весны — ни жужжания пчёл, ни стрекота кузнечиков больше не было слышно на лужайках. Даже гигантский кальмар в Чёрном озере, казалось, стал всплывать реже, предпочитая тёмные, спокойные глубины.

В такую пору Хогвартс выглядел по-особенному. По утрам над Чёрным озером и над полем для квиддича стелился густой, молочно-белый туман, скрадывавший очертания деревьев и башен. Каменные стены замка, обычно серые и суровые, теперь поблёскивали в скупом осеннем свете, отражая мокрые пятна от бесконечных дождей. В коридорах стало больше народу — ученики предпочитали коротать свободное время не на улице, а в гостиных и библиотеке, где было тепло и сухо. И даже Пивз, казалось, несколько поутих — то ли холод отбил у него охоту пакостить, то ли он просто нашёл себе занятие поинтереснее в тёплых подземельях.

Для Зедиуса эта перемена означала лишь одно: теперь, когда большую часть времени приходилось проводить в замке, весь его привычный уклад перестроился. Если раньше, в погожие сентябрьские дни, в выходные он мог часами сидеть под старым дубом на берегу Чёрного озера — читать книгу, рисовать в своём альбоме или, уединившись от посторонних глаз, упражняться в заклинаниях, — то теперь он появлялся там куда реже. Сырая, промозглая погода не располагала к долгим прогулкам, да и каменные стены замка в такую пору казались куда более уютным убежищем.

В свободное время он часто наведывался в хижину к профессору Хагриду — обычно вместе с Розой, Альбусом и Скорпиусом. Там, у жарко натопленного очага, в компании Пушинки, которая с каждым разом всё благосклоннее поглядывала на него своими светящимися зелёными глазами, они пили чай с патокой и слушали бесконечные истории лесничего о фестралах, гиппогрифах и прочих диковинных существах, населявших Запретный лес. Иногда к ним присоединялись Дункан и Лиам, но куда чаще эти двое пропадали на тренировках по квиддичу — Дункан всё ещё грезил о месте в сборной, а Лиам, хоть и не разделял его страсти, терпеливо составлял брату компанию.

В редкие дни, когда дождь ненадолго прекращался и небо на несколько часов прояснялось, Зедиус по-прежнему выбирался на прогулку к Чёрному озеру. Нуара, как и прежде, царственно возлежала на его плечах, обвив шею пушистым хвостом, и они вдвоём бродили по усыпанной мокрой листвой тропинке. Эти прогулки были короткими — холод быстро давал о себе знать, и уже через полчаса кошка начинала недовольно мяукать, требуя возвращения в тепло гостиной.

Обычно же он бывал в библиотеке с ребятами, где за высокими стеллажами, под строгим надзором мадам Пинс, царила та особая, сосредоточенная тишина, какая располагает к занятиям. Либо в гостиной Когтеврана, где у камина, выложенного синим камнем, всегда находилось уютное кресло. Либо на восьмом этаже — в том самом тихом, уединённом коридоре, где мало кто появлялся и где он мог спокойно практиковаться как в заклинаниях, так и в трансфигурации, не опасаясь, что кто-нибудь увидит его неудачи. Именно там, в одиночестве, он продолжал биться над ножнами для палочки — и, пробуя различные исполнения заклинаний, такие как Вингардиум Левиоса, довёл своё творение до совершенства, насколько это вообще было возможно для первокурсника.

Итогом долгого и упорного труда стало то, что ножны получили не просто металлический корпус, а красивую гравировку на нём в виде листьев и перьев. Внутри них расположился мягкий синий бархат — дань уважения его факультету. Теперь его палочка плотно входила туда, надёжно держась в ножнах. Сами же ножны крепились к поясу, и Зедиус, застёгивая их каждое утро, испытывал тихое, глубокое удовлетворение — смесь гордости за проделанную работу и спокойной уверенности в том, что его палочка теперь под надёжной защитой.

Когда же он решился показать свою работу профессору Макгонагалл, дабы узнать её мнение, та внимательно осмотрела ножны, повертела их в руках, проверила, как входит и выходит палочка, и наконец, произнесла:

— Весьма достойная работа, мистер Фелдблом. Вы отлично постарались, хоть и достигли результата крайне нетрадиционным способом. Ваше упорство и внимание к деталям заслуживают похвалы. — Она чуть приподняла очки и добавила: — Вы не делили ваши ножны для палочки на части, а трансфигуровали все разом. Ваш метод намного сложный и затратный чем необходимо для подобных ножен. Но, так как чары, наложенные вами, соответствую вашему намерению, трансфигурация оказалась стабильной. Увы, я должна заметить, что ваш метод крайне рискованный и советую не прибегать к нему в будущем.

Причину вы думаю знаете и сами мистер Фелдблом, подобная трансфигурация может оказаться нестабильной допусти вы хоть малейшую ошибку. Которая могла бы привести нежелательным последствиям, особенно для вашей палочки. Поэтому назидательно рекомендую для подобных творений заклинание для частотного преобразования предметов, которое мы будем, несомненно, проходить в будущем.

Поблагодарив за оценку его старания и приняв к сведению совет профессора Макгонагалл. Не теряя времени, он решил узнать о возможности делать подобные трансфигурации правильно. О чем, колеблясь, спросил о заклинании. Профессор Макгонагалл, чуть помедлив, любезно предоставила информацию. Что это он может узнать в учебнике второго курса — но предупредила, что с этим заклинанием нужно быть крайне осторожным и что для первокурсника оно может оказаться непосильным.

— И всё же, — добавила она, — попытка не возбраняется. В конце концов, именно так мы и учимся.

Изабелле Олливандер идея защиты для палочки понравилась. Когда она их увидела, она долго рассматривала гравировку и содержимое, провела пальцами по синему бархату и, подняв на него глаза, произнесла с той особой, мягкой интонацией, какая была ей свойственна:

— Это чудесно, Зедиус. Правда. Ты вложил в эту работу столько труда... — Она помолчала. — Знаешь, я, пожалуй, сделаю себе такие же.

И сделала. Но, в отличие от ножен Зедиуса, её творение было совершенно — с самого начала, с идеально ровной подкладкой и гравировкой, напоминающей тончайшее кружево. Впрочем, Зедиус не жаловался и не сильно завидовал: он понимал, что Изабелла — из рода Олливандеров, и мастерство создания палочек у неё в крови. К тому же она была старше и училась на несколько курсов выше — у неё было больше знаний и опыта.

Ещё одним его достижением за прошедший месяц, была учёба. Учился он хорошо — по своему обычаю штудировал учебники по всем предметам, просиживая над ними долгие часы. Учиться магии было интересно и не скучно. Иногда он обращался с вопросом о прочитанном, если сталкивался с информацией о которой хотел понять глубже. Тогда он шёл к Изабелле или старосте Шоне. Порой подходил к Фионе или даже к самой Елене Когтевран, которая давала ответы довольно сдержанно и с некоторой неохотой — но для Зедиуса это была хорошая возможность поговорить с ней. Он не злоупотреблял вопросами, понимая, что девушки и Серая дама — не справочник, но каждая беседа с ними была для него ценной и познавательной.

Из-за этого — и не только — число баллов для факультета, что он мог принести, стало значительно меньше. Дальнейшие темы, которые они проходили в классе, были ему понятны до мелочей, и вопросов у него практически не возникало во время уроков. Он по-прежнему получал похвалы: профессор Макгонагалл отмечала его аккуратность на уроках трансфигурации, Флитвик — точность движений на заклинаниях, а Слизнорт — то, что его зелья неизменно получали либо нужный оттенок и консистенцию, либо были очень близки к этому.

Роза, правда, ни сколько не отставала — из-за чего её всё чаще стали называть «Грейнджер», с лёгкой иронией и немалой долей уважения. Как узнал потом Зедиус, причиной этому стало то, что в своё время её мать, Гермиона Грейнджер, была самой выдающейся ученицей на своём курсе.

Их негласное соперничество с Розой продолжалось — к удовольствию обоих с самого начала сентября. Зедиус не желал уступать ей в учёбе, считая, что он ничуть не хуже. Как и она сама, не сдавала позиции по той же причине.

Единственными проблемными предметами оставались полёты да нелюбимая астрономия. На полётах всё было по той же причине: Зедиус наотрез отказывался взлетать выше безопасной высоты и летал предельно осторожно и медленно. Он поднимался ровно настолько, насколько считал безопасно для себя, и ни футом выше, а движения его были плавными до такой степени, что это начинало раздражать преподавательницу. «Фелдблом, вы не на воскресной прогулке! — то и дело рявкала мадам Трюк. — Резвее, резвее, ваша метла способна на большее!» Но он лишь упрямо сжимал зубы и продолжал в том же духе. Из-за чего оценка стабильно была «Удовлетворительно», и менять её, похоже, не собиралась.

С астрономией дела обстояли ещё хуже. Каждую среду, когда стрелки отцовских часов приближались к десяти вечера, Зедиус чувствовал, как внутри всё сжимается от одной только мысли о том, что ему снова придётся подниматься на вершину Астрономической башни. Там, на открытой площадке, над головокружительной бездной, ему каждый раз становилось плохо. Не просто страшно — нет, тело словно отказывалось слушаться: кости начинало ломить, перед глазами плыло, а к горлу подступала тошнота. Он никому не говорил об этом — даже Розе, или Альбусу, — но каждый урок давался ему с огромным трудом. Профессор Синистра, впрочем, кажется, заметила, что с ним что-то не так: она больше не подходила к нему во время занятий, не задавала вопросов о его самочувствии — словно понимала, что он и без того справляется на пределе своих возможностей.

Именно из-за этой его особенности Маркус Хиггс, проходя мимо него на лестнице до очередного урока астрономии, бросал насмешливо через плечо: «Немощный трус». Слизеринец произносил это громко, достаточно отчётливо, чтобы Зедиус и остальные могли это услышать. После чего раздавался смех — к нему присоединялись Эмилия и Роберт, и их гогот эхом отражался от каменных стен.

Зедиус каждый раз злился, но не отвечал. Он счёл не реагировать на выпады слизеринцев — и на «грязного выскочку», и на «немощного труса», и на всё то, что они шипели ему вслед. Он решил, что сейчас не время для ответа. Сначала он должен стать сильнее — прежде чем решится проучить их. А пока его занимала учеба и практика. Ну, еще и призраки.

Зедиус не переставал интересоваться ими и за прошедшее время успел пообщаться со многими из них. С Почти Безголовым Ником и Толстым Монахом он беседовал довольно часто — оба оказались на удивление разговорчивыми, особенно если речь заходила об их былых временах. С Еленой Когтевран, Серой дамой, он разговаривал реже — она по-прежнему держалась отстранённо и отвечала скупо, но никогда не прогоняла его. А вот с Кровавым Бароном он перекинулся едва ли парой слов за всё это время — и, поразмыслив, решил, что лишний раз его лучше не беспокоить. Мрачный, молчаливый призрак Слизерина, носивший тяжёлые цепи в знак искупления, внушал Зедиусу странное, необъяснимое чувство — не страх, но понимание того, что есть вещи, в которые лучше не вторгаться без приглашения.

Вместо этого он стал наведываться к Плаксе Миртл, что обитала в женском туалете на втором этаже. Этот туалет давно вышел из использования — ученицы предпочитали обходить его стороной, потому что Миртл, склонная к внезапным и бурным истерикам, то и дело заливала помещение водой и оглашала коридоры громкими, пронзительными рыданиями.

Вот и сейчас, в послеобеденное время субботы, Зедиус снова подошёл к знакомой двери. Табличка на ней гласила «Не работает», но он знал, что это не совсем правда. Он толкнул дверь и вошёл внутрь.

В туалете было холодно и сыро. Вдоль стены тянулся ряд облупленных, потрескавшихся раковин, над которыми висело большое, мутное от времени зеркало с тёмным пятном в углу. На кафельном полу тут и там поблёскивали лужицы — верный признак того, что Миртл недавно снова плакала. В воздухе стоял тяжёлый запах сырости и старого камня, смешанный с чем-то ещё. Свет из окна тускло освещая все вокруг. Дальняя кабинка, та самая, где обычно обитала Миртл, была приоткрыта.

— Миртл? — негромко позвал Зедиус, останавливаясь у входа. — Ты здесь?

На мгновение в туалете воцарилась тишина — та особенная, глубокая тишина, какая бывает лишь в заброшенных местах. А затем из дальней кабинки донёсся тихий, булькающий звук, словно кто-то вынырнул из-под воды. Из-под двери выплеснулась небольшая лужица, и в воздухе появился призрак.

Плакса Миртл выплыла из своей кабинки — невысокая, пухлая девочка-подросток в круглых очках, с длинными, чуть вьющимися волосами и прыщами на призрачном лице. Её полупрозрачная фигура мерцала в свете окна, а выражение лица, как всегда, было на грани между обидой и любопытством. Завидев Зедиуса, она поджала губы и скрестила руки на груди.

— О, это снова ты, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та особая, капризная интонация, какая бывает у человека, который уже настроился обидеться, но ещё не решил, на что именно. — Ты хотя бы в этот раз пришёл просто так, или опять будешь задавать свои вопросы? Потому что, знаешь ли, это мой туалет, а не твой кабинет для интервью. И вообще, я не обязана отвечать на все твои расспросы. Между прочим, я сегодня очень расстроена. И мне нужно побыть одной. В тишине. Но раз уж ты пришёл — так и быть, оставайся. Всё равно никто больше ко мне не заглядывает.

— Я принёс сегодняшнюю газету и шахматы, — произнёс Зедиус, демонстративно показывая свою сумку. Он говорил спокойно, без тени насмешки или неловкости, словно приглашал на самую обычную дружескую встречу.

Миртл замерла в воздухе, и её лицо, ещё мгновение, назад выражавшее крайнюю степень обиды, вдруг сменилось на совершенно иное — изумлённое, почти растерянное. Её полупрозрачные глаза за круглыми очками уставились сперва на сумку, потом на Зедиуса, потом снова на сумку, словно она не могла поверить в то, что видит.

— Ты... ты принёс мне газету? — выдохнула она, и в её голосе прозвучала та особая, дрожащая интонация, какая бывает у людей, которых редко балуют вниманием и которые уже не ждут ничего хорошего. — И... шахматы? Мне? — Она на мгновение замолчала, а потом вдруг подлетела ближе, и её призрачное лицо оказалось в каком-то футе от лица Зедиуса. — Ты что, серьёзно? Ты пришёл ко мне, чтобы... чтобы поиграть? Со мной?

— Совершенно серьёзно, — ответил Зедиус, ничуть не дрогнув под её пристальным взглядом. — Если ты, конечно, не против. Я подумал, что тебе, наверное, скучно здесь одной. И решил, что партия в шахматы — не худший способ скоротать субботний вечер.

Миртл издала странный, булькающий звук — не то всхлип, не то смешок, — и вдруг стремительно, с громким плеском, нырнула прямо в унитаз ближайшей кабинки. Зедиус на мгновение замер, гадая, не обидел ли он её чем-то, но тут же из унитаза вырвался настоящий фонтан воды, и Миртл, вынырнув обратно, закружилась под потолком, разбрызгивая во все стороны холодные капли.

— Скучно! — воскликнула она, и в её голосе больше не было ни капли обиды — лишь звонкое, почти истерическое веселье. — Скучно — это не то слово! Здесь ужасно, ужасно скучно! Ты первый, кто за целую вечность предложил мне сыграть в шахматы! — Она резко затормозила в воздухе и, приблизившись, подозрительно прищурилась: — Но если ты думаешь, что я буду поддаваться, то ты ошибаешься. Я, между прочим, отлично играю. Когда-то, ещё до того как... ну, ты знаешь... я была лучшей в своём классе. Даже Оливия Хорнби не могла меня обыграть, а уж она-то вечно хвасталась, что она самая умная. Ха! — Она скрестила руки на груди и, задрав подбородок, посмотрела на Зедиуса с видом королевы, принимающей подданного. — Так что готовься проиграть. Готовься. Я тебя предупредила.

Зедиус лишь слегка улыбнулся и, подойдя к сухому участку пола, расстелил свою мантию, чтобы сесть, и принялся доставать из сумки газету и шахматную доску.

— Меньшего и не ждал от когтевранки по имени Миртл Элизабет Уоррен, — произнёс Зедиус, осматриваясь в поисках места, куда можно было бы поставить шахматную доску.

Найдя сухой участок пола у дальней стены, он опустился рядом на свою сумку и начал выкладывать фигуры. Это были обычные деревянные шахматы, без всякой магии в них — доску и фигуры он трансфигурировал сам, после того как сумел «набить руку» на заклинании «Структумóто». Каждая пешка, каждый конь и ладья были выполнены с той особой, тщательной аккуратностью, на какую способен лишь человек с хорошим глазомером и любовью к деталям, — а Зедиус, много лет занимавшийся рисованием, умел видеть пропорции и переносить их на материал. Фигуры получились на загляденье: ровные, изящные, с плавными линиями, словно вырезанные рукой опытного мастера.

Уловив удивлённый взгляд призрака, Зедиус быстро понял, в чём дело, и ответил:

— Я немного покопался в прошлом замка и узнал, кем ты была до того, как стать призраком... Прости, что не спросил тебя об этом напрямую, — добавил он.

На мгновение в туалете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. Миртл замерла в воздухе, и её лицо, ещё секунду назад выражавшее капризное любопытство, вдруг стало совершенно иным. Её глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся, словно она собиралась что-то сказать, но слова застряли у неё где-то глубоко внутри.

— Ты... ты знаешь моё имя? — прошептала она, наконец, и в её голосе больше не было ни капли привычной капризности — лишь изумление, смешанное с чем-то очень старым, очень глубоким. — Моё настоящее имя? Никто... никто не называл меня так уже... — она запнулась и сглотнула. — Очень, очень давно. Для всех я просто Плакса Миртл. Уродливая, плаксивая, вечно ноющая Миртл. А ты... — она вдруг всхлипнула и, к величайшему удивлению Зедиуса, не стала нырять в унитаз. Вместо этого она подлетела ближе и уставилась на него так, словно видела впервые. — Ты знаешь моё имя. И принёс шахматы. И газету. Кто ты вообще такой?

— ...Ты чего, Миртл? Уже забыла, кто я? — произнёс Зедиус, удивлённый словами призрака. Он на мгновение оторвался от расстановки фигур и поднял на неё глаза. — Зедиус Фелдблом, первокурсник Когтеврана.

Миртл моргнула, и на её лице промелькнуло что-то похожее на смущение — хотя, казалось бы, у призраков не может быть смущения.

— Ой, — только и выдохнула она. — Ну да, конечно. Я помню. Просто... — она замялась, теребя край своей призрачной юбки. — Никто никогда не называл меня Миртл Элизабет Уоррен. Даже когда я была живой, все звали меня просто Миртл. Или «эй ты, плакса». А ты... — она вдруг вздёрнула подбородок и, скрестив руки на груди, снова приняла свой обычный, капризный вид. — В общем, неважно. Расставляй давай.

Зедиус вернулся к шахматам. Фигуры уже стояли на доске — ровные ряды белых и чёрных, каждая на своём месте. Он закончил расставлять последнюю пешку и, подняв голову, задал вопрос, который уже некоторое время вертелся у него в голове:

— Лучше скажи мне, Миртл: почему ты находишься всё время в этом туалете, если тебе скучно тут?

Миртл замерла. Её лицо, ещё секунду назад хранившее выражение капризного превосходства, вдруг стало совершенно иным — на нём проступила та глубокая, застарелая обида, которая, казалось, была с ней всегда, но которую она обычно прятала за бесконечными жалобами и слезами. Она ничего не сказала — лишь поджала губы и отвернулась к запотевшему зеркалу, словно разглядывая в нём что-то, чего не мог видеть никто из живых.

Зедиус не торопил её. Он молча ждал. И наконец, после долгой паузы, Миртл заговорила — тихо, без обычных истерических ноток:

— А куда мне ещё идти? — Она повела плечами, и её полупрозрачная фигура слегка колыхнулась в воздухе. — Я пробовала, знаешь ли. Раньше. Когда ещё была жива, меня дразнили. Оливия Хорнби — вот кто. Она говорила, что я толстая, что у меня прыщи, что я никчёмная. И все смеялись. А потом я умерла. Прямо здесь. — Она махнула рукой в сторону дальней кабинки, и её голос дрогнул. — И когда я стала привидением, я решила, что хотя бы отомщу. Я преследовала Оливию. Я срывала её свидания, я испортила свадьбу её брата — представляешь? — В её голосе промелькнула мрачная, злорадная гордость. — Но потом Министерство магии заставило меня вернуться в Хогвартс. Сказали, что я не могу просто так шляться по стране и пугать людей. И вот я здесь. В этом туалете. Навсегда. — Она вздохнула и, повернувшись к Зедиусу, добавила уже тише: — А куда мне ещё? В Большой зал? Чтобы надо мной смеялись даже призраки? Почти Безголовый Ник вечно занят, Толстый Монах слишком добренький, а Кровавый Барон... — она поёжилась. — Нет уж, спасибо. Здесь, по крайней мере, меня никто не трогает. Кроме тех, кто забредает случайно. Или не случайно. — Она бросила на Зедиуса короткий, испытующий взгляд. — Как ты.

Повисла тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды из протекающей трубы. Зедиус ничего не сказал — он лишь кивнул, принимая её ответ, и подвинул к ней шахматную доску.

— Я играю белыми, — произнёс он спокойно. — Если ты не против.

Миртл несколько секунд смотрела на доску, потом на Зедиуса, и на её лице медленно, словно солнце из-за туч, проступила улыбка — не ехидная, не злорадная, а самая обычная, почти забытая ею самой.

— Ты ещё пожалеешь, — сказала она, но в её голосе больше не было ни капли угрозы. — Я же тебя предупреждала. Я играю лучше всех. Ну, почти. Давай. Ходи.

Зедиус немного подумал, окидывая взглядом доску, и сделал первый ход — простой, осторожный, пешкой на две клетки вперёд. А потом, не отрывая глаз от фигур, сказал:

— Я очень сомневаюсь, что кто-то из призраков будет смеяться над тобой. Особенно Ник. У него вообще голова еле держится, так что не ему говорить о красотах. — Он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Как по мне, они были бы счастливы новой компании. Да и Оливии здесь уже давным-давно нет, а для тебя открыт весь Хогвартс, разве нет?

Миртл, уже потянувшаяся было к своему коню, замерла. Её полупрозрачная рука зависла над доской, а лицо — обычно такое капризное и недовольное — вдруг стало растерянным.

— Ты... ты, правда, так думаешь? — прошептала она, и в её голосе прозвучала та особая, дрожащая интонация, какая бывает у людей, которым только что сказали что-то очень важное, но они ещё не решили, можно ли этому верить. — Что они... что они не будут смеяться?

Она отдёрнула руку от доски и, подлетев чуть выше, уставилась на Зедиуса с выражением, в котором смешались надежда и многолетняя, укоренившаяся привычка ждать худшего.

— Ты не понимаешь, — продолжала она, и её голос снова стал громче, капризнее, — я же... я же умерла здесь! В этом самом туалете! И все знают об этом. Все! Когда кто-то заходит сюда — случайно или нет, — они всегда думают: «О, это та самая Плакса Миртл, которая вечно ноет и заливает всё водой». Я вижу это по их лицам! — Она всплеснула руками, и по полу снова пробежала лужица. — А ты говоришь: «весь Хогвартс открыт». Открыт для кого? Для меня? — Она горько фыркнула. — Я пробовала, знаешь ли. Один раз. Вылетела в коридор, а там какие-то третьекурсницы как закричат: «Призрак!» — и бежать. Будто я чудище какое-то. — Она замолчала и уже тише добавила: — Но... насчёт Ника ты, наверное, прав. У него и правда, голова... того. — Она вдруг хихикнула, и этот смешок прозвучал так неожиданно, словно солнце выглянуло из-за туч. — Один раз он пытался поклониться профессору Макгонагалл и чуть не уронил её в тарелку с супом. Это было... забавно.

Она снова опустилась к доске и потянулась к своему коню, но её призрачные пальцы, как всегда, прошли сквозь деревянную фигурку, не встретив ни малейшего сопротивления. Миртл нахмурилась — это была та особая, досадливая гримаса, какая бывает у человека, который уже давно свыкся с неудобством, но всё равно каждый раз раздражается заново.

Зедиус, внимательно следивший за её жестом, понял всё без слов. Он взял коня за неё — аккуратно, двумя пальцами, — и посмотрел на Миртл, давая понять, что ждёт, куда она хотела его поставить.

— На С3, — буркнула она, скрестив руки на груди. — И не смотри на меня так. Я терпеть не могу, когда мне помогают. Но ещё больше я терпеть не могу, когда не могут сделать ход.

Зедиус послушно передвинул коня.

— Представляю какое было зрелище, в особенности лицо профессора Макгонагалл, — произнёс он, выпрямляясь. — А что до «Призрак!» — это относится ко всем в замке, кто может проходить сквозь стены. Кроме Пивза, пожалуй. Та девочка, наверное, тогда ещё не успела привыкнуть к тому, что по замку ходят призраки. Я вот тоже был очень сильно удивлён, увидев после распределения мисс Елену и остальных.

С этими словами он сделал ход уже другой пешкой, и по пустому кафельному залу разнёсся характерный звук — сухое, отрывистое касание деревянной фигуры о деревянную доску.

— Кстати, о газете, — добавил он и, достав из сумки сложенный вдвое «Ежедневный пророк», положил его на сухой участок пола, рядом с шахматной доской, текстом к Миртл. — Сегодня утром эта статья устроила настоящий шум в Большом зале. Думаю, её ещё долго будут обсуждать.

Миртл, всё ещё недовольная тем, что не может сама двигать фигуры, поначалу лишь скосила глаза на газету. Но уже через мгновение заголовок привлёк её внимание. Она подлетела ближе, и её лицо, ещё хранившее следы досады, стало растерянным, а затем — изумлённым.

— Ого, — выдохнула она, вчитываясь в статью. — Это же... Это же невероятно. — Она подняла глаза на Зедиуса, и в них больше не было ни капризности, ни обиды — лишь искреннее, почти детское любопытство. — Ты это читал? Тут написано, что его обнаружила Полумна Скамандр, магозоолог. Где-то на севере, в глухих лесах. Представляешь? Настоящий Звёздный Скиталец. Никто никогда о таких не слышал!

Она снова склонилась над газетой и принялась жадно читать, беззвучно шевеля губами. Зедиус терпеливо ждал, время от времени поглядывая на доску.

— Ты только посмотри! — воскликнула она, наконец, тыкая полупрозрачным пальцем в газетную строку. — «Тело мощное, ноги оканчиваются лапами, приспособленными к долгому передвижению по снегу, камню и льду. Следы неотличимы от волчьих». Невероятно, у него лапы, а не копыта! А вот здесь — «хвостов у него несколько, они пышные, длинные, подвижные, напоминают густые серые пламенные вихри». Ну и ну! — Она читала дальше, и её глаза расширялись всё сильнее. — «Рога разные: есть большие, разветвлённые, как у северного оленя, а перед ними два прямых кверху рога. Из них исходит слабое бледно голубое сияние». Зед, ты можешь себе такое представить? Это же просто... просто чудо какое-то! Живое воплощение звёздного света — так она его назвала. Полумна Скамандр. Я помню её, только фамилия у неё тогда была другая, Лавгуд, вроде. Странная девочка, но, видно, из неё вышел толк.

— Ты была с ней знакома? — спросил Зедиус, делая очередной ход.

— Не то чтобы знакома, — фыркнула Миртл. — Мы не общались. Но я её помню. Она вечно смотрела куда-то вдаль и говорила о каких-то морщерогих кизляках. Все над ней смеялись. А теперь она — магозоолог, открыла новый вид. Кто бы мог подумать. — Она снова уткнулась в статью. — О, а вот тут про способности! «Пространственный скачок — мгновенное перемещение на короткую или длинную дистанцию. Может исчезнуть бесследно». И «абсолютная скрытность: при полнолунии и ясном звёздном небе его возможно увидеть». И ещё «светлая магия: рога и, возможно, всё его тело источают чистую магическую энергию, губительную для тёмных существ». Представляешь, если бы такой жил в Запретном лесу? Все эти акромантулы и прочая нечисть разбежались бы в два счёта. — Она хихикнула. — А предварительная оценка угрозы — ХХХХ. Значит, не опасен для человека. По крайней мере, если его не трогать.

Миртл оторвалась от газеты и посмотрела на Зедиуса почти весело.

— Ну и дела. Спасибо, что принёс. — Она ткнула пальцем в сторону доски. — А теперь ходи. И не думай, что я отвлеклась. Я всё ещё собираюсь тебя обыграть.

Зедиус взял указанную фигуру и передвинул на то место, куда указала Миртл.

Зедиус взял своего коня и, приподняв его над доской, аккуратно переместил вперёд, нацеливаясь на центр. Фигура глухо стукнула о деревянную клетку.

— А что тебе мешает тоже что-нибудь изучать? — спросил он, поднимая глаза на Миртл. — Тот же Запретный лес. Тебя там никто даже ранить не сможет. При этом ты можешь заглянуть хоть под каждый камень. Буквально.

Миртл, уже потянувшаяся было к своей пешке, замерла. Её рука повисла в воздухе, а на лице промелькнуло выражение, какого Зедиус у неё ещё не видел, — не обида, не капризность, а растерянность, смешанная с чем-то похожим на пробуждающееся любопытство.

— Ты... ты это серьёзно? — произнесла она, и её голос прозвучал тише обычного. — Думаешь, я могла бы?.. — она запнулась и, словно спохватившись, снова приняла свой обычный, капризный вид. — Ну конечно! Плакса Миртл — великий исследователь Запретного леса! Меня же там только и ждут! Акромантулы, кентавры, оборотни — все мечтают со мной познакомиться! — Она фыркнула, но фырканье это вышло каким-то неубедительным.

— И главное, — продолжил Зедиус, не обращая внимания на её сарказм, — ты ведь можешь взаимодействовать с водой на большой скорости. Если ты способна поднимать фонтаны брызг, пролетая сквозь воду, то, возможно, на такой же сможешь удерживать и более плотные предметы. Как Пивз, например.

Миртл застыла. Её глаза за круглыми очками широко распахнулись, и она уставилась на Зедиуса так, словно он только что предположил, что она может отрастить крылья и улететь на луну.

— Как Пивз? — повторила она, и в её голосе прозвучала та особая, дрожащая интонация, какая бывает у человека, который только что услышал нечто, переворачивающее его картину мира. — Ты думаешь, я... я могу двигать предметы? По-настоящему? — Она посмотрела на свои полупрозрачные руки, потом на шахматную доску, потом снова на Зедиуса. — Но я же никогда... Я даже не пробовала. Ну, кроме воды. Вода — это легко. А всё остальное... — она сглотнула. — Ты, правда, думаешь, что у меня может получиться?

— Ну, если не пробовать, то никогда не узнаешь, — произнёс Зедиус, пожав плечами. — Если честно, о том, что ты можешь взаимодействовать с водой, я узнал от мисс Елены. После этого пришёл к тебе, чтобы воочию это увидеть. В итоге даже прочувствовал на себе, хе... — Он помолчал, глядя на мокрые следы на кафельном полу. — Тем не менее, ты способна касаться воды. Почему именно на скорости? У меня есть только одно объяснение. Вода достаточно лёгкая, пластичная. Призраки, точнее тело призрака, достаточно эфемерно, чтобы проходить сквозь предметы. Но ты, проходя воду при быстром движении, касаешься её. Это значит, что тело призрака не настолько бестелесно, как все думают. На самом деле плотность есть, но очень низкая — как у воздуха. И когда ты проходишь сквозь пластичную воду, ты как бы «уплотняешься». Скажем так, твои «призрачные частицы» не успевают беспрепятственно пройти воду и, сталкиваясь с чем-то в ней, утаскивают её за собой.

Миртл слушала, не перебивая. Её лицо, обычно такое подвижное и капризное, застыло в выражении крайней сосредоточенности — она пыталась переварить услышанное. Когда Зедиус закончил, в туалете на несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды из протекающей трубы.

— Значит... — медленно произнесла она, и её голос прозвучал так, словно она пробовала слова на вкус, — ...я не совсем бестелесная? У меня есть плотность? Как у воздуха? — Она вдруг хихикнула, но тут же осеклась. — Погоди. Если я могу утаскивать воду, то, может быть, я смогу утаскивать и что-то другое? Что-то лёгкое? — Она посмотрела на шахматную фигуру, стоявшую перед ней, и нахмурилась. — Вот это, например? Пешку?

— Попробуй, — предложил Зедиус. — Только быстро.

Миртл с сомнением покосилась на него, потом решительно взмыла под потолок и, разогнавшись, устремилась вниз, прямо сквозь чёрную пешку. Фигура даже не шелохнулась. Миртл снова затормозила в воздухе, тяжело дыша — хотя призракам, казалось бы, и дышать-то незачем.

— Ничего, — разочарованно протянула она. — Вообще ничего. Даже не пошевелилась. — Она снова стала привычно надувать губы, но Зедиус перебил её:

— Это с первого раза. Ты годами привыкла, что всё проходит сквозь тебя. Чтобы что-то изменить, нужно тренироваться. Начни с воды — у тебя с ней уже получается. Потом попробуй что-то очень лёгкое. Перо. Клочок бумаги. — Он кивнул на газету. — Может, когда-нибудь и до шахматных фигур дойдёт. И тогда ты сможешь двигать их сама.

Миртл несколько секунд смотрела на него, потом перевела взгляд на газету, потом на свои полупрозрачные руки. Что-то в её лице изменилось — словно где-то глубоко внутри зажёгся крошечный, робкий, но самый настоящий огонёк.

— Ладно, — произнесла она наконец, и в её голосе больше не было привычного нытья. — Допустим. Я попробую. Но не сейчас. Сейчас моя очередь ходить. — Она ткнула пальцем в сторону доски. — Поставь мою пешку на D5. И не думай, что я отвлеклась. Я всё ещё собираюсь тебя обыграть.

Зедиус послушно передвинул пешку и, бросив взгляд на доску, передвинул и свою.

— Касательно того, что ты только что сделала... — начал он, не отрывая глаз от шахмат. — Я не уверен, что скорость — это то, что тебе нужно. Более плотные и твёрдые предметы, скорее всего, проходят сквозь тебя, а не ты сквозь них. Разумеется, на скорости. Так как твоя плотность крайне низкая. Тебе каким-то образом надо придумать, как повышать свою плотность на отдельных частях тела. Если, конечно, это возможно. А также понять, с чем ты взаимодействуешь на самом деле во время быстрого движения. Как только ты это поймёшь, то пройдёшь, наверное, половину пути. Честно, я сам не знаю, что это может быть. Возможно, слабая магическая сила в предметах или же что-то иное. Так как призраки способны воспринимать видимые объекты, но не чувствовать их нормально — обычную еду или её запах. То же самое со звуком. Низкая концентрация чего-то не способна, как бы сказать, дотянуться до вас должным образом. Но вы воспринимаете её, — продолжил Зедиус, вспоминая свои прошлые рассуждения.

Миртл слушала, не перебивая, и на её лице сменялись выражения, словно облака на ветреном небе: недоверие, задумчивость, снова недоверие. Она уже открыла было рот, чтобы ответить, но вдруг замерла.

И в тот же миг Зедиус услышал стремительные шаги. Не медленные, крадущиеся, а стремительные, громкие, приближающиеся шаги по каменному полу коридора за стеной туалета. Кто-то быстро шёл сюда, вернее бежал.

— Что за... — начала Миртл, но Зедиус уже действовал.

Он счел что было бы не лучшим для него, если кто то обнаружил его в женском туалете играющим в шахматы с призраком.

Он схватил доску с шахматами — фигуры жалобно застучали друг о друга, — подхватил сумку с газетой и быстро метнулся, в одну из дальних кабинок. Дверь с тихим скрипом закрылась, и он затаил дыхание, прижавшись спиной к холодной кафельной стене.

Миртл, зависнув в воздухе, проводила его взглядом, и на её лице промелькнуло выражение, среднее между удивлением и злорадным любопытством. Но она ничего не сказала — лишь многозначительно ухмыльнулась и, похоже, решила, что прятаться гораздо интереснее, чем встречать гостей. Она скользнула в ту же кабинку, где уже стоял Зедиус, и прижала полупрозрачный палец к губам, хотя, разумеется, её никто, кроме него, не мог видеть.

Не прошло и минуты, как кто-то вбежал в туалет — шаги были быстрыми, отрывистыми, и сопровождались они сдавленным, едва сдерживаемым плачем. Дверь одной из кабинок с грохотом захлопнулась, и щеколда со скрежетом задвинулась. Плач стал тише, превратившись в приглушённые всхлипы, доносившиеся откуда-то слева.

Зедиус молча посмотрел на Миртл, прижав палец к губам. Та, кажется, поняла и, вопреки своему обыкновению устраивать сцены, замерла в воздухе, прислушиваясь.

Через несколько секунд входная дверь распахнулась снова — на этот раз с громким стуком, словно её толкнули ногой. В туалет вошло несколько человек. Тяжёлые, уверенные шаги застучали по кафельному полу.

— Куда она делась? — услышал Зедиус знакомый голос.

Он сразу узнал его. Этот холодный, надменный тон, которым Маркус Хиггс цедил слова, невозможно было спутать ни с чьим другим. Зедиус инстинктивно сжал кулак и затаил дыхание.

— Должно быть, здесь, — произнёс второй голос, принадлежавший, судя по всему, Роберту Монтегю. — Куда ей ещё бежать? Коридор тупиковый, впереди только это... это место.

— Фу, — протянула Эмилия Уоррингтон, и в её голосе прозвучало искреннее отвращение. — Ну и сырость. И что это за звук? Тут что, вода течёт? Маркус, зачем мы вообще сюда зашли? Ты думаешь, она здесь?

— Заткнись, — оборвал её Хиггс. — Я хочу найти эту уродину. Она меня бесит — Он сделал несколько шагов вперёд, и его ботинки гулко простучали по мокрому полу. — Эй, ты! Грязнокровка! Выходи, мы знаем, что ты здесь!

Ответом ему была тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами из дальней кабинки.

Миртл, до того молчавшая, вдруг тихо, но отчётливо хихикнула. Зедиус метнул на неё предупреждающий взгляд, и она, скорчив невинную мину, снова замерла.

— Может, её здесь нет? — неуверенно произнёс Монтегю. — Может, она побежала дальше, в другой коридор?

— Я же сказал: здесь тупик, — процедил Хиггс. — Дальше только старый класс, но он заперт. Она здесь. Просто прячется. — Он повысил голос. — Ну же! Выходи, или будет хуже! Ты ведь не хочешь, чтобы мы тебя сами нашли, правда?

Зедиус, сжимая кулак, чувствовал, как внутри закипает злость. Та же самая, что и тогда, в коридоре, когда Хиггс назвал его грязным выскочкой».

— С меня от одной мысли выворачивает, что ты такое, — произнёс Маркус Хиггс, и в его голосе прозвучало искреннее, брезгливое отвращение. — Я чётко видел у тебя чешую на руке, Корделия Вэнс.

«Чешуя? О чём они вообще?» — удивлённо подумал про себя Зедиус, ещё плотнее вжимаясь в холодную кафельную стену.

За стенкой кабинки послышался грохот — одну за другой Маркус начал распахивать двери. Первая кабинка — пусто. Вторая — пусто. Третья — заперта. Четвёртая — пусто.

— Она там, — процедил Хиггс. — В запертой. Достаньте её.

— Может, не надо? — неуверенно подал голос Монтегю. — Маркус, это всё-таки женский туалет... Если кто-то узнает, что мы...

— Я сказал: достаньте её, — отрезал Хиггс. — Алохомора!

Раздался щелчок открываемого замка, и дверь запертой кабинки с грохотом распахнулась. Всхлипы стали громче, отчаяннее, и Зедиус услышал, как девочка — та самая, которую Хиггс назвал Корделией Вэнс, — вскрикнула.

— Нет, пожалуйста! Оставьте меня в покое! Я ничего вам не сделала! — Голос у неё был высоким, дрожащим, срывающимся на плач.

— Ты существуешь, — холодно ответил Хиггс. — Этого достаточно. Покажи-ка нам руки. Ну же, не стесняйся. Покажи, что ты прячешь под рукавами.

— Это просто... это просто кожа! У меня аллергия! — выкрикнула она. — Это не чешуя! Мадам Помфри сказала, что это пройдёт!

— Мадам Помфри? — переспросила Эмилия Уоррингтон с нескрываемой насмешкой. — То есть ты хочешь сказать, что у тебя аллергия на то, чтобы быть человеком? Очень удобно. Маркус, ты только посмотри — у неё и на шее что-то блестит. Фу! Это отвратительно!

Зедиус стиснул зубы. Он слышал, как девочка зарыдала — громко, навзрыд, — и этот звук разнёсся по пустому туалету, отражаясь от кафельных стен.

— Заткнись! — рявкнул Хиггс. — Заткнись, или я заставлю тебя замолчать!

И в этот момент Миртл, которая до сих пор с любопытством прислушивалась к происходящему, вдруг резко вылетела из кабинки, где прятался Зедиус. Её лицо исказилось от ярости — той самой ярости, которую она когда-то испытывала к Оливии Хорнби, своей обидчице. Она зависла в воздухе, и её полупрозрачная фигура засветилась ярче обычного.

Однако она не успела ничего сказать. Дверь кабинки, в которой был Зедиус, с грохотом распахнулась от его пинка — да так, что одна из петель жалобно скрипнула. Миртл, опешив, отлетела в сторону, а из кабинки стремительно вышел он сам — без сумки, без газеты, без шахмат, с пустыми руками, но с таким выражением лица, какого она у него ещё никогда не видела. Его серо-голубые глаза, обычно спокойные и задумчивые, сейчас потеряли блеск.

— Довольно, Маркус! Проваливай немедленно! — ледяным тоном произнёс он.

В туалете воцарилась мёртвая тишина. Маркус Хиггс, уже потянувшийся было девочке в кабинке, замер на полпути. Его холодные голубые глаза удивлённо расширились при виде рыжеволосого когтевранца, а на лице промелькнула целая гамма чувств — от изумления до узнавания и плохо скрываемой ненависти.

— Фелдблом? — процедил он, и в его голосе прозвучало такое презрение, словно он обнаружил в своей тарелке дохлую крысу. — Вот так сюрприз. Что ты здесь делаешь, грязный выскочка? Это вообще-то женский туалет. Или ты настолько жалок, что другого места для пряток не нашёл?

— Не твоё дело, что я здесь делаю, — ответил Зедиус, не отводя взгляда. — Оставь её в покое. Вы трое против одной — и вы называете себя наследниками великих родов? Позор. Вашим предкам — вам самим.

Эмилия Уоррингтон, стоявшая чуть позади Маркуса, издала короткий, лающий смешок.

— Ой, смотрите-ка, немощный трус заговорил! — Она скрестила руки на груди и окинула Зедиуса брезгливым взглядом. — Ты хоть знаешь, что она такое? У неё чешуя, Фелдблом. Че-шу-я. Как у змеи. Или как у рыбы. А ты её защищаешь? Оно и понятно — маглорождённый грязнокровка заступается за такую же грязь. Вам самое место вместе.

— Эмилия права, — добавил Роберт Монтегю, выпрямляясь и потирая ушибленное колено. Он поморщился от боли, но его голос прозвучал с той же угрожающей интонацией, что и у его приятелей. — Ты бы поостерёгся, Фелдблом. Мы ведь можем и до тебя добраться. Ты думаешь, что если нацепил синий галстук, то стал неуязвимым? Как бы не так.

— Ну, попробуй, — произнёс с вызовом Зедиус, стоя у кабинки, в которой он до недавнего времени прятался.

В туалете повисла напряжённая тишина. Маркус Хиггс, стоявший в нескольких футах от Зедиуса, медленно сузил глаза. Его пальцы дёрнулись к карману мантии, где, без сомнения, лежала волшебная палочка. Роберт переглянулся с Эмилией, и та чуть заметно кивнула, словно подавая сигнал.

— Ты сам напросился, — процедил Маркус.

Зедиус молниеносным движением левой руки откинул подол мантии, а правая тем временем рванулась к поясу. С тихим, но отчётливым шелестом металла о бархат — звуком, который могла издать только хорошо пригнанная вещь, — его дубовая палочка выскользнула из ножен. Маркус выхватил свою почти одновременно с ним, и теперь оба стояли, направив палочки друг на друга.

— Ого, — не удержалась Миртл, наблюдавшая за происходящим с безопасного расстояния. Она не вмешивалась, но и не упускала случая прокомментировать. — Дуэль в моём туалете! Такого здесь не было с... ну, с тех пор, как я умерла. Только не подожгите тут ничего, ладно? Мне и так мокро, а если ещё и дым добавится — я этого не переживу. Ну, в переносном смысле.

— Заткнись, Миртл, — бросил Маркус, не отрывая взгляда от Зедиуса.

— Сам заткнись, — тут же огрызнулась она. — Между прочим, это мой туалет. Ты здесь в гостях.

Но Маркус её уже не слушал. Его холодные голубые глаза были прикованы к Зедиусу, и в них читалось нечто большее, чем просто злость, — в них была та самая, унаследованная от поколений чистокровных волшебников, непоколебимая уверенность в собственном превосходстве.

— Знаешь, Фелдблом, — произнёс он, и его голос звучал почти лениво, — я давно ждал этого момента. Ты ходишь по школе с таким видом, будто ты что-то из себя представляешь. Маглорождённый, который отвечает на уроках лучше чистокровных. Маглорождённый, которого хвалят Макгонагалл и даже Слизнорт. Маглорождённый, который смеет заступаться за предателей крови и таких, как эта, — он кивнул в сторону кабинки, где всё ещё пряталась Корделия. — Но здесь нет профессоров, Фелдблом. Здесь только ты и я. Посмотрим, на что ты способен без своих драгоценных наставников.

— Маркус, — тихо произнёс Роберт, нервно переводя взгляд с одного на другого, — может, не стоит? Если кто-то узнает...

— Никто не узнает, — отрезал Маркус. — А если и узнает — что они сделают? Снимут пару баллов? Этим меня не напугать. — Он снова перевёл взгляд на Зедиуса. — Ну что, готов попрощаться со своим синим галстуком? Или, может, ты хочешь извиниться и убраться отсюда, пока я не разозлился по-настоящему?

— Извинись перед девчонкой и катись отсюда, и тогда я тебя не трону, отброс. Мы отлично знаем, чем вы трое кичитесь, но на пьедестал Двадцати восьми вам дорога не светит, — произнёс Зедиус.

В туалете повисла звенящая тишина. На мгновение даже вездесущая Миртл замерла, не проронив ни звука, — она смотрела на происходящее широко распахнутыми глазами, словно перед ней разворачивалась сцена из какой-то невероятной пьесы.

Маркус Хиггс стоял неподвижно, и его лицо, обычно хранившее выражение надменного превосходства, медленно менялось. Щёки его пошли красными пятнами, а в холодных голубых глазах вспыхнуло то, чего Зедиус раньше не видел, — чистая, ничем не прикрытая ярость.

— Двадцать восемь? — прошипел он, и его голос дрожал от бешенства. — Ты, грязнокровка, смеешь говорить мне о Двадцати восьми?! — Он шагнул вперёд, вскидывая палочку. — У тебя вообще нет права даже произносить это вслух!

— Маркус, он того не стоит... — начал было Роберт, попятившись.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Хиггс, не оборачиваясь. Его палочка уже была направлена прямо в грудь Зедиусу. — Ты сейчас подавишься своими словами, Фелдблом. — Он сделал резкий, хлёсткий взмах. — Флиппендо!

Зедиус только этого и ждал, и ждал давно. Возможность проучить этого выскочку, который месяцами отравлял жизнь ему и его друзьям, представилась сама собой, и он не собирался её упускать. Поэтому, как только рука Маркуса двинулась, вычерчивая в воздухе жёсткую дугу заклинания, Зедиус со всей силой рванулся в сторону. Он не просто отшагнул — он бросил тело вбок, чувствуя, как воздух расступается перед ним, а каблук ботинка проскальзывает по мокрому кафелю.

Заклинание, сорвавшееся с кончика палочки Хиггса, представляло собой яркий, слепящий сгусток света, который пронёсся в каких-то дюймах от плеча Зедиуса и с оглушительным грохотом врезался в кафельную стену за его спиной. Осколки плитки брызнули во все стороны, и одна из старых труб, проходивших вдоль стены, с протяжным скрежетом лопнула, выбросив в воздух фонтан ледяной воды. Вода хлынула на пол, смешиваясь с уже имевшимися лужами, и туалет наполнился звуком журчания и шипения.

— МОЙ ТУАЛЕТ! — взвизгнула Миртл, но её голос потонул в грохоте.

Зедиус, не теряя ни секунды, выпрямился после рывка. Его сердце колотилось, но сознание оставалось холодным и ясным. Даже более чем обычно. Все посторонние мысли исчезли. Он вскинул палочку, чувствуя, как дубовое древко привычно легло в ладонь, и произнёс:

— Вингардиум Левиоса!

Он взмахнул палочкой, целясь не в самого Маркуса — нет, — а в ближайшую к нему дверь кабинки, ту самую, которую Хиггс открыл заклинанием Алохомора несколькими минутами ранее. Резкое, хлёсткое движение в конце — точь-в-точь как учил профессор Флитвик и четкое намерение, — сорвало её с петель и тяжело качнувшись, взмыла в воздух.

— Что за... — только и успел выдохнуть Маркус.

Дверь, повинуясь магии, стремительно понеслась прямо на него. Хиггс попытался выставить палочку, но было уже поздно: створка ударила его плашмя в грудь, выбив из лёгких весь воздух. Он пошатнулся, замахал руками в тщетной попытке удержать равновесие, но мокрый кафельный пол предательски скользил. С глухим, тяжёлым стуком Маркус рухнул на спину, распластавшись прямо в луже, которая только что натекла из разбитой трубы. Дверь, потеряв направление, грохнулась рядом, подняв фонтан брызг.

Эмилия взвизгнула, Роберт попятился. Миртл разразилась оглушительным, истерическим хохотом.

А из кабинки, где пряталась Корделия Вэнс, послышался тихий, дрожащий, но уже не плачущий голос:

— Ты... ты его победили…

Зедиус не ответил Корделии. Он стоял, держа палочку наготове и не сводя взгляда с троицы. Его серо-голубые глаза были холодны и сосредоточены, а рука, сжимавшая дубовое древко, даже не дрогнула. Он знал: расслабляться рано. Маркус лежал в луже, но двое других всё ещё были на ногах.

Маркус медленно, с трудом, приподнялся на локтях. Его безупречная мантия промокла насквозь, светлые волосы облепили лицо, а на щеке алела свежая царапина. Он хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, и в его глазах полыхала такая ярость, что, казалось, ещё немного — и он закричит.

— Ты... — прохрипел он, пытаясь подняться. — Ты... заплатишь за это, Фелдблом! — Его палочка всё ещё была в руке, и он попытался навести её на Зедиуса, но пальцы дрожали, а с мокрого древка срывались капли. — Я тебя уничтожу! Я скажу отцу!

Но внезапно входная дверь в туалет с грохотом распахнулась, и на пороге появилась директор Макгонагалл. За её спиной, подобно чёрной тени, возвышался профессор Грейвз, чья трость глухо стукнула о каменный пол, а из-за его плеча выглядывали трое встревоженных первокурсников — Роза, Альбус и Скорпиус.

— Что здесь происходит?! — немедленно потребовала объяснений директор Хогвартса.

Её голос, острый как сталь, разнёсся под сводами туалета, заставив вздрогнуть даже Миртл, которая до этого хихикала в углу. Профессор Макгонагалл обвела взглядом разгромленное помещение: разбитую трубу, из которой всё ещё хлестала вода, сорванную с петель дверь кабинки, валявшуюся на полу, осколки кафеля, лужи на полу. Её квадратные очки блеснули в свете факелов, а тонкие губы сжались в тонкую, не предвещавшую ничего хорошего линию. Рядом с ней профессор Грейвз, чьё бледное лицо пересекал длинный шрам, медленно переводил взгляд с мокрого, дрожащего от ярости Маркуса на стоявшего с палочкой наготове Зедиуса, и в его чёрных глазах читалось что-то, отдалённо напоминающее интерес.

Роза, Альбус и Скорпиус, выглядывавшие из-за его спины, замерли с открытыми ртами. Альбус, казалось, хотел что-то крикнуть, но осёкся под взглядом Макгонагалл. Роза быстро оглядывала поле боя, а Скорпиус, заметив Маркуса в столь жалком состоянии, едва заметно приподнял бровь.

— Я повторяю, — ледяным тоном произнесла директор, делая шаг вперёд и брезгливо приподнимая край мантии, чтобы не наступить в лужу, — что здесь произошло? Мистер Хиггс, почему вы в таком виде? Мистер Фелдблом, потрудитесь объяснить, почему ваша палочка направлена на другого ученика?

Маркус, воспользовавшись моментом, тут же выпрямился, насколько позволяло его состояние, и, ткнув пальцем в Зедиуса, выкрикнул:

— Это он! Он напал на нас! Мы просто шли мимо, а он... он начал колдовать! Заколдовал дверь! Посмотрите, что он сделал с туалетом! — Он указал на разбитую трубу. — И он оскорблял нашу семью! Он назвал нас отбросами!

Зедиус лишь тяжело вздохнул, прогоняя гнев и напряжение, а после убрал свою палочку в ножны. Движение вышло плавным, отточенным — дубовое древко с тихим, почти неслышным шорохом скользнуло в металлический корпус, закреплённый на поясе. Он выпрямился и спокойно, без тени страха или подобострастия, встретил взгляд директора.

— Я бы мог попробовать рассказать, но я лишь знаю, что произошло здесь. Однако причина происходящего — кое-кто, кто был вынужден прятаться здесь от этой троицы. Я лишь вмешался в последний момент; итогом стало это. — Он перевёл взгляд на Корделию Вэнс, всё ещё стоявшую в дверях кабинки и судорожно прижимавшую к груди края мантии. — Думаю, вам стоит лично всё узнать у жертвы, директор. Без нашего присутствия. — Он сделал короткую паузу, и в его тоне, ровном и почтительном, проскользнуло нечто, похожее на намёк: то, что будет обсуждаться, — не для посторонних ушей, и в частности не для его собственных.

Профессор Макгонагалл пристально посмотрела на Зедиуса поверх своих квадратных очков. Её взгляд задержался на нём на несколько долгих секунд — она словно оценивала его слова и сложившуюся ситуацию. Затем она перевела взгляд на Корделию, которая украдкой выглянула из кабинки, и выражение её лица изменилось: суровость уступила место чему-то более мягкому, почти заботливому.

— Мисс Вэнс, — произнесла она, и её голос, только что звеневший сталью, стал заметно тише, — вы в состоянии говорить?

Корделия, всё ещё дрожа, кивнула. Её глаза покраснели от слёз, а длинные рукава мантии были натянуты почти до костяшек — словно она боялась, что кто-то увидит её руки.

— Тогда, я полагаю, нам стоит продолжить этот разговор в моём кабинете, — продолжила Макгонагалл. — Наедине. — Она бросила короткий, выразительный взгляд на Зедиуса и его друзей. — Мисс Грейнджер-Уизли, мистер Поттер, мистер Малфой — вы свободны. Благодарю вас за то, что привели нас сюда. Двадцать баллов Гриффиндору за своевременное вмешательство. — Затем её взгляд снова остановился на Зедиусе. — Мистер Фелдблом, прошу воздержаться впредь от разрушения школьного имущества. Почините дверь, что вы сломали, и вы свободны. Надеюсь, вы с этим справитесь?

— Конечно, директор Макгонагалл, — уверенно произнёс Зедиус, заверив, что дверь будет стоять на своём месте. Как никак, заклинание восстановления «Репаро» он знал не хуже Розы.

Макгонагалл на мгновение задержала на нём взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Однако, если не справитесь с трубой, сообщите старосте или декану, чтобы этим могли заняться домовые эльфы, — добавила она.

Зедиус лишь молча кивнул в ответ, давая понять, что принял сказанное директором к сведению.

Макгонагалл между тем повернулась к профессору Грейвзу, который всё это время стоял у выхода, опершись на свою трость.

— Мистер Хиггс, мисс Уоррингтон и мистер Монтегю — немедленно возвращайтесь в вашу гостиную и чтобы ни ногой за её порог. — Она бросила ледяной взгляд на Маркуса, который всё ещё стоял с напуганным лицом, как и его товарищи. — А через час вы трое явитесь в мой кабинет. И, поверьте, если вы опоздаете хоть на минуту, последствия будут куда серьёзнее, чем вы можете представить.

Маркус открыл, было, рот, но под взглядом Грейвза, чьи чёрные глаза не предвещали ничего хорошего, тут же его закрыл. Эмилия потупилась, а Роберт, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Грейвз коротко кивнул директору и, не произнеся ни слова, указал тростью в сторону коридора. Слизеринцы, понурившись, вышли один за другим.

Зедиус на мгновение перевёл взгляд на Корделию Вэнс, всё ещё стоявшую у кабинки. Их глаза встретились. Она ничего не сказала, но её взгляд — покрасневший, заплаканный — на секунду блеснул благодарностью. Зедиус коротко кивнул ей, после чего она вышла в коридор, последовав за профессором Макгонагалл.

Миртл, оставшаяся в туалете, проводила девочку долгим взглядом и, скрестив руки на груди, задумчиво произнесла:

— Ну и денёк. Пожалуй, лучший за последние лет двадцать.

Когда в туалете остались только призрак Плаксы Миртл, Зедиус, а на пороге стояли Роза, Альбус и Скорпиус, он первым задал им вопрос, всё ещё переводя дыхание после короткой, но яростной схватки:

— Как вы узнали?

— А как ты тут оказался? — вопросом на вопрос ответила Роза, заходя в туалет и на ходу бросив взгляд на лежавшую на мокром полу оторванную дверь. Её карие глаза быстро оценили масштаб разрушений — разорванную трубу, натёкшую лужу воды на кафеле, осколки плитки, — и она присвистнула. — Однако... тут было жарко.

— Ну, я был здесь с самого начала, играл в шахматы с Миртл, болтая с ней, — ответил Зедиус, пожав плечами, а после, вспомнив о своих вещах, поспешил проверить их состояние в кабинке. Он скрылся за дверью, и через пару секунд оттуда послышался его голос: — К счастью, они никак не пострадали. — Он вернулся, держа в руках сумку, из которой выглядывали шахматная доска и сегодняшняя газета, после чего облегчённо выдохнул.

— А мы были у Чёрного озера, когда всё произошло, — произнёс Скорпиус, отвечая на вопрос Зедиуса и тоже подходя ближе вместе с Альбусом. Его светлые волосы, обычно аккуратно причёсанные, растрепались от быстрой ходьбы, а на щеках горел лёгкий румянец — должно быть, они бежали сюда со всех ног. — Мы как раз возвращались в замок, когда увидели Корделию в окружении Маркуса и его свиты. Она была, мягко сказать, напугана. Не знаю, что они тогда сделали, но мы сразу поняли, что дело плохо.

— Мы хотели вмешаться сами, — перебил его Альбус, и в его зелёных глазах, обычно таких спокойных и немного печальных, сейчас горел огонь праведного возмущения. — Но их было трое, и мы решили, что разумнее позвать кого-нибудь из профессоров. И когда уже хотели броситься в замок, Корделия сама смогла вырваться и побежала в замок. Маркус с компашкой стали её преследовать. Ну а мы за ними. К счастью, мы быстро нашли профессора Грейвза... и профессора Макгонагалл, — добавил он, чуть запнувшись, — они как раз выходили из Большого зала.

— А дальше мы просто побежали за ними, — закончила Роза, скрестив руки на груди. — Если честно, я думала, что мы опоздаем. Но, кажется, ты и сам неплохо справился, Фелдблом. Оторванная дверь против трёх слизеринцев — это сильно.

— Дверью, значит, — задумчиво протянул Скорпиус, оглядывая лежавшую на полу створку. — Вингардиум Левиоса? Неплохо. Очень неплохо. Флитвик был бы горд.

— Особенно если учесть, что это был ответ на Флиппендо, — добавила Роза, и в её голосе прозвучала смесь восхищения и профессионального интереса. — Ты вообще понимаешь, что использовал бытовое заклинание как боевое? Неужели не мог ответить тем же или выбрать другое?

— Мне просто повезло, к тому же мне хотелось как-нибудь проверить свою теорию. А тут такой момент, не смог удержаться, — ответил Зедиус, но его глаза, серо-голубые и спокойные, говорили об обратном. — К тому же, я знал, что они не ожидают от меня таких действий. Не часто двери летают в магов.

Миртл, до того молча наблюдавшая за разговором, вдруг хлопнула в ладоши, и по туалету разнёсся звонкий, почти осязаемый звук.

— О, это было великолепно! — воскликнула она. — Когда та дверь врезалась в Хиггса, я думала, что умру во второй раз — от смеха! — Она захихикала, но тут же напустила на себя обиженный вид. — Правда, мой туалет теперь в ужасном состоянии. Эта труба течёт уже второй раз за пятьдесят лет, а дверь вообще снесли. Вот только, кто будет это чинить всё, позвольте спросить?

— Я, — коротко ответил Зедиус. — Я же обещал директору.

Он повесил сумку за спину и, достав палочку из ножен, подошёл поближе к трубе. Сосредоточившись на обрезе целой трубы, из которой сейчас обильно вытекала вода, он произнёс:

— Репаро.

Сразу же края разорванной трубы зашевелились сами собой, стали соединяться друг с другом, и через пару секунд, напоследок ударив струёй воды в одну из кабинок, дыра в трубе закрылась, словно её и не было раньше.

— Неплохо, — одобрительно кивнула Роза, осмотрев результат, а после достала свою палочку и тоже произнесла заклинание. Деревянные волокна на двери зашевелились, выравниваясь, трещины на месте удара сомкнулись, искореженные петли приняли прежнюю форму. Ещё мгновение — и дверь, целая и невредимая, взмыла в воздух и аккуратно встала на своё место в дверном проёме кабинки, словно её никогда и не срывали. — Почти идеально. Петли, правда, чуть скрипят, но это уже мелочи, — произнесла она, проверяя свою работу.

— Ну, тогда я тоже, — произнёс Скорпиус и тоже применил заклинание. После чего разбитая плитка починилась и вернулась на место. Альбус так же достал свою палочку и применил заклинание, восстанавливая треснувшую раковину.

— Ребята, спасибо, конечно, за помощь, но я обещал профессору Макгонагалл сделать всё сам, — произнёс Зедиус, посмотрев на своих друзей.

— Да ладно тебе, мы всего лишь немного попрактиковались в заклинаниях, — произнесла Роза, отмахнувшись от его слов.

— Верно, не так часто можно применить «Репаро», не ломая что-то специально, — соглашаясь с Розой, произнёс Скорпиус.

— Почему бы нам тогда не починить здесь всё? — поинтересовался Альбус, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, где ещё можно применить чары восстановления.

— Почему бы и нет, — согласилась Роза, после чего компания переглянулась между собой и, кивнув, стала обходить туалет и применять магию на всё, что казалось ветхим.

Спустя примерно десять минут всё, что только можно было починить, четверо магов привели в порядок. Вода больше нигде не текла, двери исправно висели ровно, ни одна плитки не имела повреждений, а одна из раковин распрощалась с глубокой трещиной став практически, как новая. Даже старая, вечно подтекавший кран, перестала капать.

Миртл, которая всё это время парила под потолком, скрестив руки на груди, вдруг издала всхлип, явно расчувствовавшись. Её призрачное лицо, обычно искажённое капризной гримасой, сейчас выражало что-то совершенно иное — глубокую, почти забытую благодарность.

— Как давно такого не было здесь... — тихо произнесла Плакса Миртл, и её голос дрогнул. — Вы первые, кто решился сделать подобное на моей памяти. Обычно сюда приходят только для того, чтобы поплакать, спрятаться или устроить пакость. А вы... вы починили мой туалет. — Она шмыгнула носом и, отвернувшись, пробормотала: — Спасибо. Правда. Я этого не забуду.

— Ничего страшного, как я сказала ранее, это была неплохая возможность для практики заклинания, — поправляя волосы, произнесла Роза. Её рыжие кудри, обычно аккуратно ниспадавшие на плечи, слегка растрепались от быстрой ходьбы и волнения, и теперь она заправляла их за уши тем привычным, почти машинальным жестом, какой появляется у людей, когда они пытаются привести мысли в порядок.

— К тому же, отчасти это моя вина за погром здесь, — признался Зедиус, помещая свою палочку в ножны. Дубовое древко скользнуло в металлический корпус с тихим, едва слышным шорохом — звук, который за последние недели стал для него почти таким же привычным, как тиканье отцовских часов.

— Зато ты защитил от Маркуса Корделию, — произнёс Альбус, тоже пряча свою палочку в мантию. Его зелёные глаза смотрели на Зедиуса с той особой, серьёзной теплотой, какая бывает у людей, которые знают цену подобным поступкам. — Жаль, что мы не можем убрать лужи и грязь тут, — добавил он, осматриваясь по сторонам. Вода из разбитой трубы успела растечься по всему полу, и теперь кафель блестел в свете факелов, отражая дрожащие тени.

— Для этого мы должны знать очистительное заклинание «Скорджифай». Но его проходят аж на четвёртом курсе. Сейчас вряд ли мы его освоим, — сказал Скорпиус, соглашаясь с Альбусом. Он говорил спокойно, но в его голосе слышался лёгкий оттенок сожаления — как у человека, который привык доводить любое дело до конца.

— Кстати, о починке, — заявила Роза, проверяя, не намочила ли она туфли. — Я сегодня вычитала, что замок Хогвартс перестраивался после Второй магической войны. К примеру, библиотека переместилась на пятый этаж, а вход на Астрономическую башню с первого этажа перекочевал на четвёртый. Есть и ещё другие изменения, — добавила она.

— Да? А я как-то не придал особого значения, мне даже это показалось довольно разумным, — произнёс Зедиус, удивившись новости. Он, в отличие от Розы, не читал об этом ни в одной книге, и теперь в его голове роились мысли: какие ещё секреты скрывает замок, перестроенный после войны?

— Всё потому, что ты не читал в библиотеке новую историю, ну, ещё кое-что я знала и до этого по рассказам мамы, — ответила Роза.

— А, та самая битва, помню, помню. Много чего было тогда разрушено, и много жизней оборвалось в ту роковую ночь, — произнесла Плакса Миртл, проплывая по туалету по воздуху и глядя в окно. Её призрачная фигура, обычно такая капризная и суетливая, сейчас казалась задумчивой и почти величественной. — Но именно тогда с моим убийцей было покончено, — добавила она, повернувшись к ребятам.

Повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как упала капля воды не успевшая еще высохнуть. Роза замерла с приоткрытым ртом. Альбус и Скорпиус обменялись быстрыми, удивлёнными взглядами. А Зедиус, чей ум уже привык выхватывать из разговора малейшие детали, подался вперёд.

— Твой убийца был здесь, в Хогвартсе? — спросил он, и в его голосе прозвучала та особая, сосредоточенная интонация, с какой он всегда задавал вопросы, которые считал по-настоящему важными.

— О, это долгая история, — протянула Миртл, и в её голосе промелькнула странная смесь горечи и злорадства. — Но если ты действительно хочешь знать... — она оглядела всех четверых, — ...я могу рассказать. В конце концов, вы — первые, кто починил мой туалет. И первые, кто спросил.

Но прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, в коридоре послышались лёгкие, осторожные шаги — такие тихие, словно кто-то шёл босиком по каменному полу. Дверь туалета, которую они только что починили, медленно приотворилась, и в проёме показалась фигура. Это была не кто иная, как сама Корделия Вэнс.

Она замерла на пороге, и её глаза — всё ещё красные от недавних слёз, но уже не такие испуганные, как прежде, — обежали помещение. Увидев четверых однокурсников, стоявших перед зависшим в воздухе призраком, она, казалось, на мгновение пожалела о своём возвращении. Её взгляд заметался по сторонам в нерешительности, а затем всё же остановился на Зедиусе и его компании.

— ...Эм, — неуверенно произнесла она, не зная, что ей делать. — Могу ли я поговорить с... с вами?

Зедиус посмотрел сначала на Корделию, потом на ребят. Он никак не ожидал, что она вернётся сюда — после всего, что здесь произошло, после допроса у директора, после слёз и унижений. Что-то важное привело её обратно.

— Тебя попросили передать, чтобы я пришёл к директору? — поинтересовался он, решив, что причина именно в этом.

— Э... нет, ничего такого... — Корделия замялась, теребя край мантии. — Если честно, директор Макгонагалл посоветовала мне поговорить с вами. П-потому что вам можно доверять.

— Можно доверять? — переспросила Роза, и в её голосе прозвучала смесь удивления и любопытства. Она перевела взгляд на однокурсницу из Пуффендуя, с которой раньше едва ли обменялась парой слов.

— О чём речь? — так же поинтересовался Зедиус, ничего не понимая, кроме того, что это нечто важное для девочки из другого факультета.

Немного помявшись на месте, Корделия на секунду выглянула в коридор, словно опасаясь, что за ней могли следить, а затем вернулась обратно и осторожно закрыла дверь. Несколько секунд она стояла молча, собираясь с духом, а потом тяжело вздохнула и сделала несколько шагов вперёд. Остановившись, она в нерешительности сжала рукав мантии и уставилась в пол, не в силах поднять взгляд ни на ребят, ни на Плаксу Миртл.

— О причине того, что произошло... Почему Маркус и остальные решили приставать ко мне.

— Если не хочешь говорить, то не заставляй себя, — мягко произнесла Роза, видя, как её однокурсница борется с нерешительностью.

Зедиус посмотрел на рукав мантии девочки — на то, как судорожно она его сжимала, натягивая почти до самых костяшек, — и сразу понял, в чём дело. Но не проронил ни слова, ожидая, пока она сама решится.

— ...Нет, — ответила Корделия, всё же, наконец, решившись. Её голос, хоть и дрожал, стал твёрже. Она медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, подняла рукав мантии вместе с рукавом рубашки выше локтя и показала то, что прятала от Маркуса и остальных. В свете факелов, отражавшихся от мокрого кафеля, на её коже заблестела чешуя — мелкая, серебристая, переливающаяся перламутровыми оттенками, словно рыбья. Она покрывала предплечье от запястья до локтя.

— Всё дело в этом, — произнесла Корделия, и её голос, несмотря на дрожь, звучал с каким-то отчаянным достоинством. — Моя настоящая фамилия не Вэнс. А Планкетт. Я Корделия Планкетт.

В туалете воцарилась тишина. Роза, Альбус и Скорпиус замерли, глядя на чешую, и на их лицах отразилась целая гамма чувств — удивление, сочувствие, любопытство. Миртл, парившая под потолком, подплыла ближе, и её глаза за круглыми очками широко распахнулись.

— Планкетт? — повторила она, и в её голосе прозвучало узнавание. — Как Мирабелла Планкетт? Та самая, что превратила себя в треску?

Корделия кивнула, всё ещё не поднимая глаз.

— Она — моя прапрабабушка, — тихо ответила она. — Это то, что досталось нашей семье, как её потомкам...

Зедиус молча посмотрел на чешую, и в его голове крутились десятки мыслей. Он вспомнил, как Маркус кричал о «чешуе на руке», и теперь всё встало на свои места.

— А кто такая была эта Мирабелла Планкетт? — спросил он у всех, решив разобраться во всём как обычно.

— Мирабелла Планкетт, — начала объяснять Плакса Миртл, и её голос приобрёл ту особую, задумчивую интонацию, с какой призраки обычно рассказывают о тех, кто жил задолго до них. — Я знаю о ней потому, что её история стала легендой в магическом мире. Она родилась в 1839 году, в богатой и знатной семье. Однажды, отдыхая на шотландском озере Лох-Ломонд, она встретила водяного — тритона, — и влюбилась в него. Так сильно, что решила выйти за него замуж. — Миртл мечтательно вздохнула. — Но её родители, конечно, были против. Чистокровная ведьма — и вдруг какой-то водный житель? Немыслимо. И тогда Мирабелла сделала то, чего никто не ожидал: она применила человеческую трансфигурацию и навсегда превратила себя в рыбу-треску. — Она сделала драматическую паузу. — Прыгнула в воду — и больше никто никогда её не видел среди людей. Говорят, что это был акт отчаяния, но я думаю, что это был акт любви. Самый безумный и самый смелый из всех, что я знаю.

— Она превратила себя в рыбу? — переспросил Зедиус, и его глаза округлились. — Навсегда? То есть она даже не могла вернуться обратно?

— По идее, — кивнула Миртл. — Человеческая трансфигурация — это не то же самое, что анимагия, когда волшебник может перекидываться в животное и обратно по желанию. Мирабелла не была анимагом. Но похоже легенда как обычно происходит приукрасила события. Будь это так, то перед нами сейчас не стояла она, — произнесла Плакса Миртл, облетая по кругу Корделию. Демонстрируя что легенда оказалась не совсем точной.

— Подожди, — медленно произнёс Зедиус, и его серо-голубые глаза сузились, словно он пытался ухватить ускользающую мысль. — Трансфигурация... превращение в рыбу... — Он перевёл взгляд на Корделию.

— Ну, похоже, все было немного не так или же она нашла способ снять заклятие оказавшись на свободе — пожала плечами Миртл.

— Ясно одно, Мирабель была той волшебницей, что смогла сбежать из дома ради любви к тритону. — Она вдруг замолчала и, подлетев ближе к Зедиусу, заглянула ему прямо в лицо. — Ты ведь понимаешь, да? То, что Маркус кричал про чешую... это значит, что он тоже видел её. А раз так — значит, что он наверняка со своей компашкой разболтает всем кому можно.

Роза Альбус и Скорпиус переглянулась, а Зедиус посмотрел на Корделию, но уже пристальнее.

Сама девочка молчала затаив почти дыхание и молча слушала. Она была невысокой того же роста что и он сам, слегка худощавой со светлой кожей. У неё были серые глаза цвета чистого серебра и очень тёмно зелёные прямые волосы до плеч. Раньше он не замечал этого оттенка в ее волосах, но теперь ему стало всё ясно.

— Значит, чешуя, волосы, это наследственная черта, — произнёс спросил он у Корделии. — Потому что ты потомком самой Мирабель, а Маркус заметил чешую — произнес он.

— Именно так, — кивнула Корделия. — И Маркус Хиггс, увидел, как я мазала чешую защитным зельем на берегу Черного озера, так как она сохнет на воздухе и чешется. И теперь, когда он её увидел… Мне страшно, страшно от того, что может стать теперь. Директор Макгонагалл конечно сказала, что это нисколько ничего не меняет, но она не может заткнуть учеников. И посоветовала лишь найти друзей, которым я могу довериться. И посчитала, что вы можете быть теми, кто не будет издеваться надо мной.

— Ну, — произнесла Роза, не зная, что сказать в ответ. Ситуация была непростой, Альбус хоть и сочувствовал однокурсницы, пытался про себя подобрать правильные слова, как собственно и Скорпиус.

— ... Это верно, хорошие друзья это самое важное, что может помочь в данной ситуации, лично по себе знаю, — сказал он. — Мы ли они, решить ты должна сама. Но от себя скажу, что меня нисколько не трогает то кем ты являешься, Корделия. Ты это ты, вот и всё.

— Скорпиус прав, не важно что думают другие, главная, какая ты сама. А кто будет задаваться пусть получит в лицо, — решительно произнесла Роза, подержав, однокурсницу.

— И как мне кажется чешуйки даже красивы, они так переливаются на солнце, — добавил Альбус от себя.

— Короче говоря, ты ничуть не хуже нас Корделия, — заявил Зедиус, пожав плечами, для него не имело особой разницы родословная, главное каким был человек на самом деле. А есть ли у него чешуя, хвост или рога, это уже просто дополнение, это могло лишь вызвать у него лишь любопытство.

Корделия несмело подняла глаза цвета чистого серебра, переводя взгляд с одного улыбающегося лица на другое. Напряжение, сковывавшее её плечи с самого момента разговора у директора Макгонагалл, начало медленно отпускать. Она шмыгнула носом и поспешно опустила рукав мантии, скрывая серебристый перламутр на коже, но на этот раз в её движении не было прежнего стыда — только облегчение.

— Спасибо... — тихо, но искренне выдохнула пуффендуйка. — Мне правда очень хотелось верить, что профессор не ошиблась, отправив меня к вам.

— Но если Маркус и его свита действительно поднимут шум в Большом зале, будет несладко… В прочем, я не уверен, что ты бы смогла хранить свой секрет вечно. Так, что положительный момент, тебе больше нет нужды об этом беспокоится, — произнес Зедиус, вспоминая слова матери, что во всём нужно искать положительную часть.

— Зедиус, ты так её подбадриваешь что ли? — произнес Роза, глядя на однокурсника с Когтеврана.

— Ну, я не силён в подобном, если быть откровенным, — пожав плечами, ответил Зедиус, Розе.

Та лишь вздохнула и, покачав головой, произнесла:

— Корделия, не слушай этого странного чудика, — произнесла Роза, подходя к девочке ближе и добавила.

— Он частенько говорит замудрые слова, хотя они всегда толковые. Так что как он и сказал, не беспокойся больше. Теперь ты не одна, как нибудь всё ла образуется. Ведь ты не одна.

С этими словами Роза протянула руку Корделии.

— Давай дружить, — сказала Роза, по теплому улыбнувшись.

Корделия помедлив несколько секунд, протянула свою руку и пожала ладонь Розы.

— Спасибо, — ответила, прослезившийся Корделия.

— И ничего я не странный чудик, — надувшись, произнес Зедиус, но при этом нисколько не обидевшись.

После чего туалет наполнился смехом.

Глава — 12. Интерлюдия 2. Пелена звёзд.

Октябрь давно и прочно заявил свои права на время года всей Британии. Канун Хэллоуина витал в воздухе — повсюду, даже в коридорах Министерства магии, под высокими сводчатыми потолками, увитыми гирляндами из оранжевых и чёрных флажков, порхали шуточные летучие мыши, вырезанные из пергамента и зачарованные на беспорядочный полёт. Кое-где из стен выглядывали нахмуренные тыквы, вырезанные руками младших сотрудников, а из отдела по связям с маглами доносился запах печёных каштанов — должно быть, кто-то притащил угощение с улицы.

Однако Гарри Поттеру, главе отдела мракоборцев, было далеко до праздничной атмосферы. Его кабинет на втором уровне Министерства, куда не долетали ни смех, ни шум весёлых приготовлений, тонул в тяжёлом, свинцовом молчании. Единственным источником света служила масляная лампа на столе, отбрасывавшая дрожащие тени на кипы пергаментов, разбросанных в кажущемся беспорядке. Сам Гарри, одетый в тёмно-синюю мантию мракоборца, сидел, откинувшись на спинку кресла, и массировал переносицу, сдвинув очки на лоб.

Перед ним лежало несколько листов пергамента — донесения сотрудников его отдела. Они начали появляться в середине месяца, сперва один доклад, а вот под конец октября его стол покрылся пергаментами за прошедшие недели. В них писалось о следах сражений неких магов в самых неожиданных местах — в магловском переулке близ Манчестера, на заброшенной фабрике в Ливерпуле, даже в лесу Дин и Лютой улице. Иногда на местах сражений бывали от одной до несколько кучек пепла. В них имелись так хорошо узнаваемые следы применения тёмной магии, от которых у Гарри всякий раз холодок пробегал по спине. А рядом лежал небольшой, но тревожный список из нескольких людей, пропавших внезапно за несколько дней бесследно, — в основном чистокровные маги, чьи семьи немедленно потребовали разыскать их. Был даже один обескровленный труп мага, найденный в Бирмингеме. И это был след, настолько явно указывающий на причастность вампиров, что сомнений почти не оставалось.

И, наконец, то, что не давало ему покоя больше всего: несколько неподтверждённых, но удивительно схожих показаний — о группе людей в чёрных мантиях с капюшонами, чьи лица скрывали маски. Свидетели, видевшие их мельком, говорили одно и тоже, и все как один твердили о вселяющей ужас безликости незнакомцев.

По началу подозрения пали на тех кто был причастен как либо к Волан -де-морту но был не осужден. Тщательная проверка памяти, доказала что это не они и то что те люди в масках не упивающиеся смертью. К тому же на местах стычек никогда не было никаких меток в воздухе как двадцать лет назад.

Как бы Гарри ни старался ухватиться хоть за одну ниточку, как бы ни увеличивал ночные патрули и ни привлекал лучших следопытов из своего отдела — всё было тщетно. Те, кто стоял за этим, не оставляли никаких следов которые могли бы помочь их выследить. Они, умели заметать их с пугающей, почти неестественной тщательностью, что говорило о больших навыках и осторожности к мелочам.

Он снова водрузил очки на нос и, вздохнув, пробежал глазами по верхнему донесению. Слова уже расплывались. Он откинулся на спинку стула и вздохнул, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью.

«Джинни снова будет обеспокоена,» — подумал про себя, зная что он снова задерживается на работе.

Неожиданно дверь в его кабинет отворилась без стука. Гарри опустил взгляд с потолка на дверь и увидел на пороге ту, кого меньше всего ожидал сейчас увидеть.

Гермиона Грейнджер Узли, его лучший друг на протяжении почти всей жизни, сотрудница министерства, как и он, стояла в дверях, кутаясь в тёплую дорожную мантию тёмно-зелёного цвета. Её некогда пышные каштановые волосы были собраны в строгий, но элегантный узел на затылке, а в глазах читалась та особая, знакомая Гарри смесь решительности и тревоги, которая появлялась у неё всякий раз, когда она сталкивалась с неразрешимой, на первый взгляд, проблемой. В руках она держала тонкую папку с ведомственным гербом.

— Добрый вечер, Гарри, — произнесла Гермиона, и её голос, прозвучавший в тишине кабинета, был одновременно и мягким, и деловитым. Она подошла ближе к столу, и её взгляд немедленно упал на разбросанные по нему пергаменты. — Есть какие-то успехи?

— Добрый вечер Гермиона, — отозвался Гарри, и в его голосе прозвучала глубокая, усталость, что посещала его больше количество раз чем ей следовало бы появляться. Он снял очки и принялся протирать стёкла краем мантии. — Увы, никаких. Мы буквально в тупике, Гермиона. Ребята уже все ноги истоптали, о везде одно и тоже. Нет системы действий которую мы могли бы отследить. Я готов уже гадать на кофейной гуще ради хоть одной зацепки.

Он водрузил очки обратно и посмотрел на подругу детства, с которой прошёл через такие испытания, что иным и не снились. Её присутствие здесь, в его кабинете в столь поздний час, говорило о том, что и у неё дела идут не лучше.

— Понимаю, — тихо сказала Гермиона, опускаясь в кресло напротив него. Её острый взгляд скользил по строчкам донесений, которые она читала вверх ногами. — Кем бы они ни были, следов они практически не оставляют. Мы тоже пытаемся найти концы, но ничего не выходит… Все что остается это дозировать информацию в «пророке». А что дала проверка вампиров?

— Среди тех кто числится официально в Британии, чисты как стеклышко. Ни намёка на причастность к обескровленного телу, — ответил Гарри и стал собирать пергаменты в стопку.

— Значит они приезжие, — сказала Гермиона, но, не закончив фразу. Её взгляд внезапно зацепился за конверт, лежавший на самом краю стола, — со сломанной сургучной печатью и торчащим из него краешком пергамента.

— От Альбуса? — спросила она, и её голос мгновенно смягчился.

Гарри проследил за её взглядом и, протянув руку, взял конверт. Несколько мгновений он просто смотрел на знакомый, ещё немного детский почерк, которым был надписан адрес, а затем, убрал письмо во внутренний карман мантии.

— Да, вчера получил, — ответил он, и на его лице, несмотря на всю усталость, промелькнула тёплая, едва заметная улыбка. — Но из-за работы забыл забрать с собой. Он пишет, что у него всё хорошо. Рассказывает об успехах в учёбе, что даже смог немного набрать баллов для факультета. — Гарри помолчал, и его улыбка стала чуть шире. — А ещё он познакомился с какой-то девочкой из Пуффендуя. Кажется, её зовут Корделия. Они, видимо, подружились.

Он поднял глаза на Гермиону, и его взгляд снова стал, вопросительным. Он знал, что она пришла не просто так.

Гермиона решила разрядить немного атмосферу в кабинете друга, поддержала тему, к тому же там было кое-что интересное.

— Роза мне тоже написала, — кивнула Гермиона в ответ на его невысказанный вопрос. — Как всегда, она излила в письме всё, что накопилось. Но, надо отдать ей должное, на этот раз она рассказывала не только о себе. — Гермиона чуть улыбнулась. — Она очень подробно описала ту самую девочку, Корделию Вэнс, и сказала, что они стали подругами. А ещё упомянула, что Зедиус из Когтеврана за неё заступился, когда к ней приставали слизеринцы в туалете Плаксы Миртл. Роза была очень... эмоциональна в этой части письма. Написала, что Корделия, потомок Мирабелль Планкетт и что у нее есть чешуя.

— Мирабелль Планкетт, та самая из истории о озере Лох-Ломонд? Значит история имеет совсем другую концовку нежели ту что написана… Постой, а почему об этом не написал «Ежедневный Пророк»? — произнес Гарри удивленно, поняв что такая информация бы наделала в газете не мало шума.

— По словам Розы, мальчик Зедиус тому причина. До того как ребята из слизерина смогли распространить информацию он предложил Макгонагалл идею о том, что на девочке лежит родовое проклятье. И именно из-за чего у неё чешуя на руках, а не вовсе, потому что она потомок Планкетт, — объяснила Гермиона, а после призадумалась.

— То есть он выставил Корделию в роли жертвы проклятья, чтобы другие маги не стали её притеснять? Он точно когтевранец, этот Зедиус? — поинтересовался Гарри вспоминая мальчика на платформе девять и три четверти, а так же что говорил о нём его сын Альбус.

— Я тоже об этом задумалась, но после того как от Розы узнала, что он играл в шахматы с Плаксы Миртл, у меня сомнения как то поубавились, — ответила Гермиона, иронично улыбнувшись.

— Ты многих знал в Хогвартсе, кто играл бы в шахматы с призраком, особенно с Миртл, Гарри? — продолжила она.

— Не издевайся Гермиона, да никто в том туалете, как правило, не задерживался надолго, — ответил Гарри, вспоминая какая из себя Плакса Миртл. — Ну, значит он крайне когтевранский когтевранец, который мыслит немного иначе, — соглашаюсь, произнёс Гарри, пожав плечами.

Гермиона и Гарри замолчали, они снова стали серьёзными.

— И каковы твои дальнейшие действия? — спросила она, и её голос снова обрёл ту деловитую, требовательную интонацию, которая заставляла подчинённых вытягиваться в струнку.

Гарри сложив руки на груди, устремил взгляд куда-то вдаль на пределы кабинета.

— Я как раз думал об этом, — произнёс он медленно, словно всё ещё обдумывал каждое слово. — И, кажется, у меня есть идея.

— Да? — Гермиона подалась вперёд, и в её глазах блеснул огонёк интереса, смешанный с усталостью. — И какая же?

Гарри помолчал ещё секунду, словно сам не до конца верил в то, что собирался сказать. А затем произнёс — спокойно, буднично, словно речь шла о рутинной проверке документов:

— Сходить в Запретный лес. К кентаврам.

В кабинете Гарри тут же снова повисла гробовая тишина. Гермиона уставилась на него, и на её лице отразилась сложная гамма чувств.

— К кентаврам? — переспросила она, и её бровь поползла вверх. — Гарри, ты уверен? У них может что-то да есть. Но чаще всего это что-то неопределенное и они не слишком-то жалуют людей, особенно тех, кто приходит без спроса.

— У тебя есть другие идеи, Гермиона? Вспомни, что пела Шляпа в начале года и что творится сейчас, — произнёс Гарри в ответ. Его голос звучал тихо, но в нём слышалась та непреклонная решимость, которая всегда проявлялась в минуты, когда он чувствовал: медлить больше нельзя. Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и в свете масляной лампы его шрам, казалось, проступил отчётливее. — А так мы, может, хоть что-то получим. Иначе нам придется признать свою не способность справиться с текущей ситуацией.

Гермиона не ответила сразу, её карие глаза, усталые, но по-прежнему острые, встретились с глазами Гарри. Она понимала, о чём он говорит. Песня Распределяющей шляпы, прозвучавшая в Большом зале первого сентября, была мрачным предзнаменованием. Гермиона сама читала её в кабинете директора Макгонагалл которая, разумеется, записала текст дословно.

«Но ныне времена иные: опасность прежняя ушла? Вовек не дремлют силы злые, и вновь нужны добра дела. Предрассудки разделяют, а страх рождает тьму в сердцах. Лишь дружба стены разрушает, и правда светится в глазах…»

Эти строки, без сомнения, были адресованы не только первокурсникам. Они были адресованы всем кто был внимателен к её словам. И сейчас, глядя на стопку пергамента на столе Гарри, Гермиона не могла не признать, что Шляпа, как это часто бывало, попала в самую точку грядущих событий.

Она принялась рассеянно протирать их краем мантии — привычка, выдававшая глубокую работу мысли.

— Что же, шляпа и правда призывала к единству, но возможно это касалось не только школы, — произнесла она, наконец, и её голос прозвучал ровно, без тени сомнения. — О том, что предрассудки и страх — наши главные враги. Если она имела ввиду “смотреть шире”... То мы пренебрегли её совету. Кентавры и правда наблюдают за звёздами постоянно и толкуют предзнаменования, но не вмешиваются в дела магов. В особенности после той истории с Долорес Амбридж, они стали ещё более замкнутыми. Даже Дамблдору они не всё говорили.

— Ну, у меня как я сказал, нет других идей. И да если смотреть в том ключе что ты сказала, мы не поняли Шляпу и вот результат… — кивнул Гарри, и в его зелёных глазах блеснул хорошо знакомый Гермионе огонёк. — Марс, говорят, нынче особенно ярок. Я читал донесения из Отдела тайн: в последние недели движение планет вызывает тревогу у наших астрономов. Но кентавры… они спецы, что касается звезд. Им не нужны телескопы и формулы. Они чувствуют приближение беды, опираясь на свои методы. — Он помолчал, крутя в пальцах свою палочку. — Если те, кто стоит за этими происшествиями, и найти их и поймать наша работа и ответственность. Неважно у кого нам придется просить помощи, мы должны это сделать, Гермиона.

Та лишь вздохнула, ей не особо хотелось встречать с кентаврами, что частенько не скрывали, что вовсе не ждут гостей. Но логика говорила, что это разумное решение и оправданное ситуацией. К тому же она знала, что спорить с Гарри, когда он всё для себя решил, бесполезно. Но она также знала, что не может отпустить его одного.

— Хорошо, — сказала она, и её тон смягчился, уступая место той усталой, но непоколебимой верности, что связывала их с одиннадцати лет. — Допустим, мы пойдём к кентаврам. Если ты думаешь, что я отпущу тебя одного в Запретный лес в разгар всего этого, ты глубоко заблуждаешься. И мы пойдём не с пустыми руками. Я подготовлю запрос по всей форме: ссылаясь на пункт четырнадцать Положения о сотрудничестве с магическими существами, официальное обращение от Отдела правопорядка… Никакой самодеятельности.

— Нет, нам стоит отправиться инкогнито, чтобы не привлекать ненужного внимания. Всё равно никто, думаю, не прислушается к кентаврам, — возразил Гарри, поднимаясь со своего места. Кресло, обитое тёмной, потёртой кожей, скрипнуло, и этот звук разнёсся по кабинету. Он отошёл к окну, за которым в потихоньку начало темнеть, редкие огни магловские фонарей уже горели вдоль дороги. Также были видны ветви деревьев дрожавшие на ветру, да ослабшие контуры соседних зданий Лондона от моросящего дождя. Не оборачиваясь, Гарри продолжил, и его голос, негромкий, но полный убеждённости, прозвучал почти как приговор их прежним надеждам на официальные пути:

— Если мы завалимся в Запретный лес с гербом Министерства, с бумагами с официальными запросами, они просто уйдут в чащу. Ты же знаешь их, Гермиона. Они не доверяют людям в особенности тем, кто из Министерства. — Он повернулся к ней, и свет лампы отразился в его очках, на миг, скрыв выражение глаз. — Мы должны прийти как друзья. Как те, кому нужна помощь, а не как чиновники с допросом.

Гермиона слушала его, не перебивая, и её лицо, освещённое мягким светом лампы. То, что говорил Гарри разумно и как бы ей ни хотелось в этот момент возразить, напомнить о субординации, о процедурах, о необходимости хотя бы уведомить Кингсли, она не могла не признать его правоты. Кентавры и в лучшие времена не жаловали волшебников, а после того как Долорес Амбридж едва не уничтожила их доверие окончательно, рассчитывать на тёплый приём с официальными бумагами было бы просто наивно и глупо.

Гермиона открыла, было, рот, но промолчала. Идей получше у неё не было. Ни у неё, ни у всего Отдела правопорядка.

— Хорошо, — сказала она, и в этом слове прозвучало больше облегчения, чем она сама ожидала. — Только ты и я. — Она поднялась с кресла и, поправив мантию, подошла к нему, остановившись у окна.

— Что ж, тогда трансгрессируем в Хогсмид, а оттуда — к Хогвартсу и уже потом в Запретный лес. Можем по пути попросить Хагрида сопровождать нас, если ты беспокоишься, — произнёс Гарри, разворачиваясь и направляясь к двери. Его мантия, тёмно-синяя, слегка помятая после долгого дня за столом, взметнулась за спиной лёгкой волной. Он уже взялся за дверную ручку — прохладный металл привычно лёг в ладонь, — когда добавил, бросив взгляд на Гермиону через плечо: — А на обратном пути навестим Макгонагалл и расскажем, что смогли узнать, заодно и детей повидаем.

Гермиона, поправляя воротник мантии, последовала за ним к двери. Её лицо, всё ещё хранившее следы усталости и напряжения этого бесконечного дня, на мгновение осветилось — нет, не улыбкой, но тем особым выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда план, каким бы безумным он ни казался, начинал обретать хоть какую-то структуру.

— Хагрид — это хорошая мысль, — признала она, и в её голосе прозвучало заметное облегчение. — Он знает лес лучше, чем кто-либо, а кентавры ему доверяют. По крайней мере, больше, чем любому другому человеку. — Она на мгновение задумалась, и её брови чуть сдвинулись к переносице. — Хотя, если честно, после того случая с Гроххом я не уверена, что его представление о безопасности совпадает с моим... Но да, с ним будет спокойнее.

Вдвоём они вышли в коридор, а после спустились по лестнице в холл, и там, в гулкой тишине атриума, где эхо разносило каждый шаг под высокими сводами, Гарри на мгновение замер. Он извлёк из внутреннего кармана мантии свою палочку и, обменявшись с Гермионой коротким, понимающим взглядом, положил ладонь на её плечо. В следующую секунду атриум Министерства магии с его величественным фонтаном и зеленоватым светом факелов исчез, сжавшись в одну ослепительную точку, и мир вокруг них растворился в знакомом, всепоглощающем ощущении полёта сквозь тесный, невидимый туннель.

Хлопок — и они, пошатнувшись, уже стояли твердо на неровной, вымощенной булыжником мостовую Хогсмида.

Холодный свежий, влажный воздух, наполненный запахом прелой листвы, дыма из печных труб, окружил их. Ветер, был порывистым и колючий, трепал полы их мантий и швырял в лицо мелкую водяную взвесь — то ли дождь, то ли туман, окутавший деревушку плотной, влажной пеленой. Гарри убрал палочку в карман и, поправив очки, быстро огляделся.

Вдоль главной улицы, уходящей вниз к станции, горели редкие магические фонари; их дрожащий свет отражался в витринах немногочисленных, ещё открытых в этот поздний час лавок, и выхватывал из тьмы оранжевые тыквы, развешенные у дверей, и колышущиеся на ветру бумажные флажки. Где-то вдали, со стороны «Трёх мётел», слышался приглушённый смех и обрывки весёлой музыки — деревушка во всю предвкушалапразднование Хэллоуина, — но здесь, на краю главной улицы, было тихо и безлюдно.

Где-то там, за черепичными крышами и острыми шпилями старых зданий, чернел на фоне вечернего неба Запретный лес. А рабом с ним, на скале, возвышался темный силуэт замка Хогвартса.

— Ну, что идём. Надеюсь, Хагрид дома, а не ушёл в лес. Хотя в такую погоду он, скорее всего, сидит у камина с чайником, — произнес Гарри, поёжившись от прохлады.

— Это вовсе не плохая идея, Гарри. Я бы и сама бы хотела оказаться в тепле дома, — произнесла Гермиона, взмахнув своей палочкой из виноградной лозы. С кончика её палочки сорвался мерцающий, почти невидимый купол, который на мгновение окутал их обоих не давая порывам холодного воздуха, а затем растаял, оставив после себя лишь ощущение невесомой плёнки, отталкивающей дождь и ветер. Заклинание, простое, но эффективное, тотчас же вступило в силу: мелкие капли, ещё секунду назад секущие лицо, теперь отскакивали от невидимого барьера, скатываясь вниз, словно по стеклу. — Ладно, пойдём, что ли, — добавила она, поправив волосы, которые, несмотря на все её старания, всё равно выбились из тугого узла и теперь вились вокруг лица влажными завитками.

После этих слов они вдвоём двинулись в путь по хорошо запомнившейся дороге. Они столько раз ходили по ней, когда учились в Хогвартсе, что могли бы, наверное, пройти весь путь с закрытыми глазами: каждый поворот, каждый выступ каменной ограды, каждая выбоина в мостовой были знакомы до мелочей. Дорога эта, ведущая от Хогсмида к воротам школы, сейчас, в поздний час, была совершенно пустынна; лишь ветер гулял меж голых ветвей старых вязов, что выстроились вдоль обочины, словно безмолвные стражи, да где-то вдалеке ухала сова. Под ногами шуршала мокрая листва, прибитая дождём к каменной дороге, и каждый шаг отдавался в вечерней тишине глухим, чавкающим звуком.

Миновав ворота, по краям которых на высоких каменных постаментах сидели крылатые вепри — статуи, охранявшие вход в Хогвартс, — они вскоре очутились на территории магической школы.

Знакомый, ни с чем не сравнимый силуэт замка вырисовывался впереди, сияя сотнями тёплых, золотистых окон, разбросанных по башням и галереям, словно звёзды, спустившиеся с небес на землю. Гарри, однако, не пошёл к главному входу. Вместо этого он сразу же свернул в сторону лужайки у леса, где, примостившись на самой опушке Запретного леса, стоял дом его давнего друга, полувеликана Хагрида.

— Похоже, он дома, — произнесла Гермиона, указав на свет в окне, идя рядом с Гарри. Тёплый, оранжевый свет, пробивавшийся сквозь запотевшие окна хижины и отбрасывавший на мокрую траву длинные, дрожащие полосы, был виден издалека. Земля под ногами была сырой и скользкой — тропинку, ведущую к дому, развезло от бесконечных октябрьских дождей, — отчего им обоим пришлось идти осторожно, чтобы не поскользнуться. Обувь тотчас же увязла в грязи, и Гермиона невольно поморщилась, но не стала замедлять шаг.

Они миновали тыквенное поле — огромные, раздувшиеся до размеров кареты тыквы, которые Хагрид выращивал специально к Хэллоуину, тускло поблёскивали в темноте мокрыми боками, — и, благополучно добравшись до дома, встали у двери. Хижина Хагрида, сложенная из грубых брёвен и крытая дёрном, ничуть не изменилась с годами: всё так же у порога лежала перевёрнутая бадья, всё так же сбоку от входа стояли вёдра и огромные сапоги лесничего, а из трубы, несмотря на сырую погоду, вился дымок, обещавший тепло и уют. Приведя себя в порядок с помощью магии, Гарри обменявшись с Гермионой коротким взглядом, решительно постучал в дверь.

Стук этот — громкий, отчётливый, разнёсшийся в ночной тишине, — был тотчас же встречен оглушительным, раскатистым лаем. Где-то глубоко внутри хижины послышался звук упавшего табурета, а затем — тяжёлые, сотрясающие пол шаги. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге, заслонив собой проём, возникла исполинская фигура Рубеуса Хагрида. Одет он был в свою неизменную кротовую шубу, застёгнутую на все пуговицы, а в руке держал зажжённую масляную лампу, чей свет заплясал на его лице, выхватывая из темноты широкую, радостно-изумлённую улыбку.

— Гарри! Гермиона! — взревел Хагрид голосом, напоминавшим раскаты далёкого грома, и его лицо озарилось такой неподдельной, детской радостью, что даже холодная октябрьская ночь, казалось, на мгновение отступила. — Вот так сюрприз! Вы чего ж это... в такую-то погоду... да ещё и без предупреждения! Проходите, проходите скорее, не стоит стоять в погожий день на пороге!

Он отступил в сторону, пропуская их внутрь, и Гарри с Гермионой, перешагнув порог, оказались в знакомом, дышащем теплом и ароматом древесного дыма жилище. Гермиона тут же убрала заклинание и осмотрелась.

В хижине было тепло и уютно, несмотря на завывания ветра за стенами. Огонь в очаге весело потрескивал, бросая пляшущие тени на грубо отёсанные брёвна стен и на кучу тряпья в углу, где, свернувшись калачиком, лежала Пушинка. Она подняла голову и посмотрела своими глазами горящими отблеском мягкого, прозрачного зелёного света на вошедших с выражением изучающего интереса, в котором, впрочем, не было и тени враждебности — напротив, в глубине этого взгляда промелькнуло что-то похожее на узнавание. Затем Пушинка вновь опустила морду на лапы, давая понять, что гости могут располагаться, но она за ними присмотрит.

Гарри, усмехнувшись, кивнул зверю, словно старому знакомому.

— Вижу, она всё так же царственна, — заметил он, стряхивая с мантии капли дождя сто успели попасть в самом начале. — Хагрид, прости, что мы так поздно и без приглашения, нам нужно поговорить. Дело важное.

Хагрид, успевший закрыть входную дверь, мгновенно посерьёзнев, жестом пригласил их к столу.

— Полагаю, это как-то связано с тем, что сейчас творится? — поинтересовался Хагрид, подходя к очагу. В его голосе, обычно громогласном и раскатистом, послышалась непривычная, глухая тревога. Он машинально, по давней привычке, взял с почерневшей от копоти полки закопчённый жестяной чайник и, не глядя, наполнил три кружки — одну огромную, для себя, и две поменьше, для гостей. Кружки эти, как успела заметить Гермиона, были те самые, что служили здесь ещё с тех пор, как они сами были студентами. — Я читал сегодняшний «Пророк». Снова обнаружили место со странным пеплом и обгоревшей землёй. И это уже не первый случай за несколько недель, верно? — Он поставил кружки на стол и, скрестив на груди ручищи, пристально посмотрел на Гарри.

— Так и есть, Хагрид, — негромко подтвердил Гарри, беря со стола одну из кружек. Чай оказался горячим, и он, прежде чем сделать глоток, осторожно подул на тёмную, ароматную жидкость. — Ситуация куда сложнее, чем пишет газета. Нам пришлось придержать «Ежедневный пророк», чтобы он не начал сеять панику. В нём лишь малая часть того, с чем мы столкнулись на самом деле. — Он отхлебнул чая и поморщился не столько от вкуса, сколько от собственных мыслей.

Гермиона, сидевшая на грубо сколоченном табурете у стола, пригубила свою кружку и, глядя на пляшущее пламя очага, заговорила с той чёткой, деловой интонацией, которая всегда появлялась у неё, когда она излагала факты:

— По правде говоря, Хагрид, из-за отсутствия каких-либо зацепок, кроме пепла, следов тёмной магии, одного-единственного свидетельства о неких личностях в чёрном с масками на лицах, да пропажи нескольких человек — среди которых, замечу, есть и чистокровные маги, — у нас в активе имеется ещё и обескровленный труп мага, найденный в Бирмингеме. Это явно указывает на вампиров, но как они связаны с остальным — пока неясно. Отдел мракоборцев уже из кожи вон лезет, пытаясь сесть преступникам на хвост, но ничего не выходит, все проверки не привели к нужным результатам. Они словно сквозь землю уходят — ни следа, ни единой магической зацепки, за которую можно было бы ухватиться. — Она замолчала, и в наступившей тишине отчётливо слышался лишь треск поленьев да завывания ветра за окном.

Хагрид, нахмурившись так, что его косматые брови почти сошлись на переносице, медленно опустился на своё огромное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он перевёл взгляд с Гарри на Гермиону и обратно, и в его глазах-бусинках читалась глубокая, искренняя тревога.

— Поэтому я и предложил Гермионе идею сходить к кентаврам, — продолжил Гарри, ставя кружку на стол. Его взгляд на мгновение скользнул к Пушинке, которая, словно почувствовав, что речь идёт о чём-то важном, приоткрыла свои светящиеся зелёные глаза и теперь смотрела прямо на него немигающим, изучающим взглядом. — В надежде, что они смогут пролить хоть немного света на то, что происходит. Они наблюдают за небом, а Марс, говорят, нынче особенно ярок. Может быть, они видели что-то, чего не видят наши астрономы.

Гермиона в это время сделала ещё один глоток чая и молча кивнула, подтверждая его слова. Хагрид же, выслушав их, откинулся на спинку кресла и, казалось, глубоко задумался. Огонь в очаге отражался в его чёрных глазах, и в этом свете его лицо, обычно такое добродушное, выглядело почти суровым.

— Похоже, песня Шляпы начала сбываться, — нахмурившись, произнёс он наконец, и его голос прозвучал так тихо и весомо, какого Гарри и Гермиона не слышали от него уже много лет. — «Вовек не дремлют силы злые, и вновь нужны добра дела»... Помните? Она предупреждала. Прямо в Большом зале, перед всеми. Я тогда ещё подумал: не к добру это. И вот... началось.

Пушинка, лежавшая у очага, вдруг повела ушами и издала низкий, утробный звук — не то рык, не то мурлыканье, — словно подтверждая слова хозяина. Все трое на мгновение замолчали, глядя на огонь, и в этом молчании было больше понимания, чем в сотне слов.

— Да, помним, — произнёс Гарри, вздохнув. Он сегодня сильно устал, но то, что он решил, уже хотел довести до конца. Взяв со стола свою кружку, он сделал ещё один глоток чая и, глядя на пляшущее пламя очага, добавил: — Мы с Роном и Гермионой читали текст песни второго сентября. Она тогда показалась мне тревожной, но я надеялся, что это просто предостережение... не ожидал что мы столкнемся с подобным.

— Хагрид, — мягко, но настойчиво обратилась к нему Гермиона, подавшись вперёд и встречая взгляд лесничего, — ты можешь нас сопроводить к кентаврам? Мы давно не появлялись в Запретном лесу, и я не знаю, как нас встретят. А сражаться с кентаврами мы не собираемся.

Повисла короткая пауза, наполненная лишь треском поленьев в очаге да тихим, утробным урчанием Пушинки, которая, казалось, внимательно прислушивалась к разговору. Хагрид на мгновение замер с кружкой в своей огромной лапище, потом медленно, со стуком, поставил её на стол и поднялся во весь свой исполинский рост. Выражение его лица, только что озабоченное, вдруг сменилось решимостью, и в глазах-бусинках блеснул хорошо знакомый Гарри огонёк.

— Проводить в Запретный лес к кентаврам? — переспросил он, и его голос, несмотря на всю серьёзность момента, прозвучал почти радостно. — Ну, коли такое дело, то свожу вас. А то сижу тут, понимаешь, с Пушинкой, чаи гоняю, а там, — он мотнул косматой головой в сторону тёмного окна, за которым чернела стена деревьев, — а в мире вон чего творится, что и представить страшно!

Он уже шагнул к стене, где на вбитых в брёвна крючьях висели его неизменный арбалет и колчан с болтами, но на полпути вдруг остановился и, обернувшись, посмотрел на Гарри и Гермиону с выражением искренней, почти отеческой заботы.

— Только вы уж это... поаккуратнее там. Кентавры — они, это как вы помните, не очень-то жалуют волшебников, которые к ним без спросу являются. Особенно после Амбридж, будь она неладна. Что это я, вы и так это знаете, видать старею. Ладно, вас обоих они помнят, Гарри — так уж точно не забыли. — Он помолчал и добавил тише: — Флоренц до сих пор о тебе хорошо отзывается. Говорит, ты один из немногих людей, кто отнёсся к нему как к равному. А Магориан... ну, Магориан всегда был недоверчивым, но он справедлив. Если мы придём с миром и без глупых требований, они выслушают. По крайней мере, я на это надеюсь.

С этими словами он решительно снял со стены арбалет, закинул его за плечо и, повернувшись к очагу, негромко, но властно произнёс:

— Пушинка, за мной. Пора прогуляться в лес.

Низлопус, до того лежавшая с видом царственного безразличия, медленно, с грацией, неожиданной для существа её размеров, поднялась на лапы. Её зелёные глаза вспыхнули ярче, а длинный хвост с львиной кисточкой описал в воздухе плавную дугу. Она бесшумно пересекла хижину и встала рядом с хозяином, готовая следовать за ним во тьму.

Хагрид накинул на плечи свою кротовую шубу и, взяв с полки закопчённый фонарь, зажёг его с помощью очага. Пламя фонаря, неровное и дрожащее, заплясало на его лице, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени.

— Ну что, — произнёс он, и его голос зазвучал почти буднично, словно речь шла о вечерней прогулке, а не о походе в самое сердце Запретного леса накануне Хэллоуина, — выдвигаемся. Дорога предстоит неблизкая, а кентавры это время обычно собираются на поляне у так называемого ими Зеркального озера. Там они, как правило, смотрят на звезды, через отражение. Если Марс и впрямь так ярок, как вы говорите, они наверняка сейчас там. И... — он на мгновение замолчал и, бросив взгляд на Гарри, добавил: — Гарри, Гермиона, вы ведь помните, да? Никакой магии без крайней нужды. Они это... не любят. Придется вам обойтись без чар против непогоды.

— Ничего, потерпим, правда, Гермиона? — произнёс Гарри, бросив на неё короткий, ободряющий взгляд. — Запретный лес достаточно густой, там дождь и ветер не так сильны, как за его пределами.

Гермиона, до того плотнее кутавшаяся в мантию и, кажется, напряжённо просчитывавшая в уме все возможные исходы их рискованной затеи, ответила не сразу. Она перевела взгляд на тёмное окно, за которым смутно угадывались очертания ближайших деревьев, и, словно что-то для себя решив, кивнула.

— Разумеется, потерпим, — сказала она, и в её голосе прозвучала та знакомая Гарри стальная нотка, которая когда-то помогла им выжить в палатке во время долгих скитаний. — Не в первый раз. К тому же, если уж мы забрались так далеко, поворачивать назад было бы просто глупо. А я этого не люблю.

Хагрид, уже стоявший у двери с фонарём в одной руке и арбалетом за плечом, одобрительно хмыкнул.

— Вот это я понимаю — гриффиндорский настрой! — прогудел он, и его голос, несмотря на всю серьёзность ситуации, прозвучал почти весело. — Только лес, он, знаете ли, не только от дождя укрывает. Он... особенный. Там всегда тихо, но эта тишина обманчива. Так что держитесь ко мне поближе и, как я уже сказал, без магии, без крайней нужды. Некоторые обитатели леса на неё очень чутко реагируют. Хотя, всё пройдёт думаю спокойно, но благодаря Пушинке, неприятности бывают крайне редко, из-за чего арбалет я ношу по привычке. Видать не хотят лишний раз местные твари с Низлопусом пересекаться.

С этими словами он толкнул тяжёлую дубовую дверь хижины и первым шагнул в холодную октябрьскую раннюю ночь. Фонарь в его руке закачался, разбрасывая по мокрой траве и серебристому от влаги тыквенному полю дрожащие оранжевые пятна. Пушинка, бесшумно ступая широкими пушистыми лапами, скользнула следом — её зелёные глаза в темноте горели, словно два болотных огонька.

Гарри и Гермиона, ещё раз переглянувшись — без слов, но с полным пониманием, — вышли из хижины и закутавшись поплотнее в мантии, двинулись вслед за лесничим. Под ногами тотчас захлюпала грязь, а влажный, пропитанный запахом прелой листвы и хвои воздух обжёг лёгкие. Но Гарри был прав: стоило им пересечь невидимую границу, отделяющую опушку от собственно леса, как ветер, ещё недавно завывавший в кронах, стих, словно его отрезало невидимым занавесом. Дождь, до того назойливо моросивший, теперь остался где-то наверху, запутавшись в густом сплетении вековых ветвей, и лишь редкие, тяжёлые капли срывались оттуда, глухо ударяясь о мох и палую листву.

В лесу царил особый, ни с чем несравнимый полумрак. Свет фонаря Хагрида выхватывал из тьмы узловатые стволы деревьев, покрытые мхом и лишайником, гигантские папоротники, достававшие Гарри до пояса, и причудливо изогнутые корни, переплетавшиеся под ногами. Пахло сырой землёй, грибами и чем-то ещё — древним, загадочным, от чего по спине пробегал лёгкий холодок. Где-то вдалеке ухнула некая сова, и эхо её крика прокатилось меж стволов, множась и затихая.

— Давненько я тут не был, — тихо произнёс Гарри, оглядываясь по сторонам. — Почти всё так же, как и раньше.

— Лес не меняется, Гарри, — отозвался Хагрид, не оборачиваясь. — Он старше замка, старше Хогсмида, старше почти всего, что мы знаем. И он помнит. Помнит каждого, кто сюда входил.

Они углублялись всё дальше, и тропа, поначалу хорошо заметная, вскоре почти исчезла, растворившись в густом подлеске. Однако Хагрид шёл вперёд уверенно, и было видно, что он знает здесь каждое дерево, каждый овраг, каждый скрытый от глаз ручей. Пушинка, шедшая немного впереди, изредка останавливалась, навостряя большие уши с кисточками и, внюхиваясь в воздух, но каждый раз, убедившись, что опасности нет, продолжала путь. Лес жил своей, скрытой от людских глаз жизнью, и сейчас он, казалось, притих, наблюдая за незваными гостями.

Шли они относительно недолго — быть может, около четверти часа, — как вдруг Пушинка, что бесшумно ступала впереди, замерла. Она не зарычала, не припала к земле, а просто встала боком, преграждая путь и повернув голову к хозяину. Её огромные уши с пушистыми кисточками настороженно подрагивали, а зелёные глаза, не мигая, смотрели во тьму. Хагрид, знавший повадки своей питомицы лучше, чем кто-либо, тотчас же остановился и поднял руку в предостерегающем жесте. Гарри и Гермиона замерли рядом с ним и, повинуясь инстинкту, выработанному годами службы в мракоборческом отделе, одновременно сунули руки в карманы мантий, где лежали их волшебные палочки.

— Мы вас ждали, Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, Хагрид — прозвучал из темноты голос, низкий и мелодичный, в котором слышалось что-то древнее, нечеловеческое. — Ваш приход был поведан нам звёздами.

Гарри вздрогнул. Этот голос он помнил — смутно, словно эхо давно минувших дней, но помнил. Он прозвучал откуда-то спереди, из-за густого переплетения ветвей, куда не доставал свет фонаря Хагрида.

А затем во тьме послышались тяжелые шаги нескольких ног.

Пушинка что недавно была на стороже, негромко рыкнул, словно приветствуют хозяев леса, а потом, развернувшись, подошла к Хагриду.

Гарри с Гермионой быстро поняли, что шаги принадлежат кентаврам, а через пару секунд залитую светом фонаря, вышел сам обладатель голоса и его сопровождение. Это был Флоренц — тот самый, что когда-то, много лет назад, спас Гарри в этом самом лесу от Волан-де-Морта. Он почти не изменился: та же гордая осанка, то же статное, мускулистое тело коня цвета светлого палисандра, переходящее в мощный человеческий торс, покрытый лишь лёгким узором веснушек на плечах. Его длинные, белые, как лунный свет, волосы были перехвачены простым кожаным ремешком, а глаза — большие, ясные, цвета бледных сапфиров — смотрели на вошедших с выражением спокойного, чуть печального достоинства.

Следом за ним из-за деревьев показался второй кентавр. Бейн. В отличие от Флоренца, он выглядел куда суровее: его иссиня-чёрные волосы ниспадали на плечи неопрятной гривой, а тело — такое же мощное, но более тёмной, вороной масти — было напряжено, словно перед прыжком. Его глаза, чёрные и глубокие, как омуты, смотрели на людей с откровенной, плохо скрываемой неприязнью. Он скрестил руки на груди и не произнёс ни слова, но его поза говорила яснее всяких слов: он был здесь не по своей воле.

Флоренц сделал ещё один шаг вперёд, и свет фонаря, отразившийся в его глазах.

— Звёзды поведали нам о грядущей тьме задолго до того, как вы нашли первые следы, — произнёс он.

Бейн за его спиной фыркнул и переступил с ноги на ногу. Его копыта глухо ударили о влажную землю.

— Мы не обязаны говорить с ними, Флоренц, то что сейчас происходит по вине магов, — произнёс он низким, рокочущим голосом, в котором слышалось плохо скрываемое раздражение. — Это дела людей и пусть они и разбираются. Мы не должны вмешиваться. Так было всегда.

— Я служил истине, Бейн. Ты же знаешь это, — спокойно ответил Флоренц, не оборачиваясь. — Как и всегда. Истина не знает границ между людьми и кентаврами. А сейчас истина такова, что надвигается беда, которая может затронуть и нас и другие расы.

Он снова повернулся к Гарри и Гермионе, и его взгляд смягчился.

— Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Я рад, что вы снова в этом лесу. Хотя повод, боюсь, не самый радостный. Мы знаем, зачем вы пришли. Хотя звёзды сегодня не склонны раскрывать свои тайны, — произнёс Флоренц, и его голос, мелодичный и глубокий, прозвучал с оттенком печали, — ибо Небеса застлала пелена хаоса.

Гарри переглянулся с Гермионой, после чего верная своей привычке не тратить время на туманные намёки, сразу перешла к делу. Она шагнула вперёд, и её голос, ясный и чёткий, нарушил тишину леса. Казалось, даже ветер на мгновение стих, прислушиваясь к её словам.

— Флоренц, о какой пелене ты говоришь? Что происходит?

Бейн яростно ударил копытом по сухому листу. Звук этот — глухой, рокочущий, — прокатился между деревьями, вспугнув какую-то невидимую птицу. Не глядя на людей, он глухо пророкотал, обращаясь, казалось, только к Флоренцу:

— Ты посмотри на них Флоренц, на сколько они слепы. Они думают, что если запереть Пожирателей в клетку, те перестанут быть проблемой. — Его глаза, чёрные и бездонные, на мгновение сверкнули в темноте. Он хотел, что то добавить, но Флоренц его остановил, подняв руку.

— Бейн, достаточно. Некоторые вещи должны идти своим чередом, — сказал он, а потом перевел свой взгляд на гостей.

Флоренц печально вздохнул — этот звук был полным неисчерпаемой печали, — и указал длинной рукой вверх, сквозь густой полог ветвей, сквозь туман, туда, где должно было быть небо.

— Впервые за долгое время, древняя, могущественная сила пробудилась и начала действовать. — Он опустил руку и посмотрел на Гарри и Гермиону. В его сапфировых глазах отразилось нечто такое, от чего у бывалого мракоборца по спине пробежал холодок.

— Созвездия, как и звезды, влияют на судьбу всего сущего, — начал Флоренц, говоря спокойно как когда то когда он преподавал в Хогвартсе.

— Он излучают невидимые волны судьбы подобные тем, что бегут по воде от брошенного камня. И у каждого живого существа своя звезда, — продолжил Флоренц, и его голос зазвучал тише, медленнее, словно он сам вчитывался в невидимый небесный свиток. — Посмотрите на север. Там вы увидите издавна горит созвездие из семи звёзд. Оно существует почти тысячу лет. Еще наши предки наблюдали за ней. И до недавнего времени оно светило ровно и спокойно. Её волны шли по вмему небосводу, но судьба мира была спокойна. Но теперь её волны стали сильнее, чем прежде. Это можно сравнить с тем, что бросили не камушек, а целый валун. Много судеб задели эти волны и еще заденут.

Бейн сделал шаг вперёд. Его копыто глухо стукнуло о землю, и Гарри заметил, как напряглись мышцы его мощного крупа. Глаза чёрного кентавра лихорадочно сверкнули — не гневом, но чем-то похожим на... страх? Да, кентавры тоже могли бояться. Только боялись они не людей и не зверей, а того, что читали в движении небесных сфер.

— Но дело не только в этом созвездии! — перебил Флоренца Бейн, его голос прозвучал резко, словно удар хлыста. — Вторая великая древняя сила пришла в движение. Древняя звезда, давно считавшаяся тусклой, почти мёртвой и едва заметной в небе, вдруг вспыхнула с новой, яростной силой. Ожив, она начала испускать мощные волны, раньше созвездия — что сотрясают весь небосвод. Волны созвездия и старой звезды сталкиваются здесь, над нашей головой на земле что мы ходим. Они борются между собой влияя на множество судеб. Некоторые уже утратив свою силу, исчезли, другие же изменились.

Из-за этого столкновение появилась пелена хаоса, что затянула небо, и мы не видим ясно, как прежде, судьбы мира.

Но одно мы видим ясно из хаоса и это звезду, омывая её своей рябью борьбы древних сил.

Гермиона, чей аналитический ум уже лихорадочно обдумывал услышанное, нахмурилась. В её голосе прозвучал тот особый, требовательный тон, который всегда появлялся, когда она нащупывала нить разгадки:

— Что это за звезда? Она что то делает?

Флоренц повернулся к ней. Медленно, величественно, словно сама судьба разворачивалась в этом движении.

— Да, есть ещё одна звезда, Грейнджер, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Мы наблюдали за ней долго. Она медленно разгоралась, год за годом, почти десять лет. А этой осенью, наконец, вспыхнула так же ярко, как и та, вторая звезда, войдя в свою полную силу.

Он сделал паузу. Ветер, пронёсшийся над верхушками деревьев, заставил ветви застонать. Где-то в глубине леса отозвалось уханье совы — или, быть может, что-то иное.

— Эта новая звезда пока излучает короткие не постоянные сильные волны, — продолжил Флоренц, и его взгляд, устремлённый на Гарри, стал ещё пристальнее. В нём промелькнуло что-то похожее на предостережение. — Она уже успела повлиять на некоторые судеб вокруг себя. — Он перевёл взгляд теперь на Гермиону, а после на Хагрида, и, наконец, снова на Гарри. — Надвигается большая буря, Поттер, Гермиона, и Хагрид. Тёмные времена настали не только для магов, но и для всех, кто ходит по земле.

Он замолчал. Тишина, воцарившаяся в лесу, была настолько глубокой, что Гарри услышал, как капает вода с листьев где-то не далеко и как бьётся его собственное сердце — размеренно, но тяжело.

Пушинка, до того стоявшая неподвижно, словно изваяние, вдруг издала низкий, утробный звук — не то рык, не то стон. Её зелёные глаза, не мигая смотрели на кентавров, а хвост с львиной кисточкой нервно двинулся в воздухе. Хагрид, не отрывая взгляда от Флоренца, машинально положил свою огромную ладонь на голову зверя, успокаивая.

Гарри переглянулся с Гермионой. Та, казалось, уже мысленно записывала каждое слово, раскладывая туманные намёки по полочкам своего блестящего ума. Он знал этот взгляд — взгляд человека, который только что получил кусочек головоломки и теперь пытается понять, куда его пристроить.

— Звезда, что вспыхнула этой осенью... — медленно произнёс Гарри, и его голос прозвучал хрипло. — Она имеет отношение к Хогвартсу?

Флоренц не ответил. Он лишь снова поднял глаза к небу, туда, где за густым пологом ветвей и пеленой туч скрывались звёзды, и едва заметно, почти неуловимо, покачал головой — не отрицая, но и не подтверждая.

— Мы сказали всё, что могли, Гарри Поттер, — произнёс он, наконец. — Остальное — за вами.

Бейн, до того молчавший, резко развернулся и, не прощаясь, растворился в темноте между деревьями. Стук его копыт ещё несколько секунд отдавался в тишине, а затем стих.

Флоренц задержался на мгновение дольше. Он посмотрел на Гарри — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то большее, чем просто прощание.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Звёзды не лгут. Но сейчас не говорят всей правды.

И, не дожидаясь ответа, он последовал за Бейном, оставив после себя лишь колышущийся воздух и чувство, что мир только что стал немного больше — и немного страшнее.

Гарри, Гермиона и Хагрид молча проводили взглядами ушедших кентавров. Тишина, воцарившаяся на поляне, была глубокой и какой-то вязкой; даже ветер, казалось, затаил дыхание. Каждый из троих погрузился в собственные мысли. Гарри, нахмурившись, снова и снова прокручивал в голове слова Флоренца — о трёх звёздах, о сталкивающихся волнах, о пелене, застилающей небо. Гермиона стояла, прикусив губу, и её глаза лихорадочно блестели: она явно пыталась разложить по полочкам всё услышанное, сопоставить с донесениями Министерства, с песней Распределяющей шляпы, с теми скудными фактами, что у них имелись.

Однако Хагрид пришёл в себя раньше остальных. Пушинка, до того стоявшая настороженным изваянием, вдруг бесшумно приблизилась к нему и потёрлась широкой, округлой головой о его ногу, привлекая к себе внимание. Её зелёные глаза, горевшие в темноте, как два болотных огонька, смотрели снизу вверх с немым, но настойчивым требованием. Хагрид вздрогнул, опустил взгляд на свою питомицу и, тяжело вздохнув, положил огромную ладонь ей на голову. Пушинка тотчас же заурчала — низко, утробно, словно маленький грозатор, и этот звук разорвал тишину, вернув всех к действительности.

— Гарри, Гермиона, — произнёс он, разворачиваясь на месте, и его голос, обычно громогласный, сейчас прозвучал непривычно тихо и серьёзно, — идёмте назад. Не стоит просто так стоять тут так поздно. Лес ночью — не место для долгих раздумий, даже если ты с арбалетом и Низлопусом. А нам ещё до замка добраться надо.

Гермиона, словно очнувшись от глубокого сна, кивнула и, поправив выбившиеся из узла волосы, поёжилась — то ли от холода, то ли от пережитого напряжения. Гарри, всё ещё глядя в ту сторону, где скрылись кентавры, медленно, словно нехотя, перевёл взгляд на Хагрида.

— Ты прав, — коротко ответил он. — Идём. У нас есть над чем подумать, но не здесь.

Пушинка, словно поняв каждое слово, развернулась и бесшумно двинулась в обратный путь, прокладывая дорогу сквозь густой подлесок. Хагрид, держа фонарь высоко над головой, последовал за ней, и Гарри с Гермионой, ещё раз оглянувшись на опустевшую поляну, зашагали следом. Обратный путь проделали почти в полном молчании; каждый был погружён в свои мысли, и даже лес, казалось, понимал это, не тревожа путников ни криками ночных птиц, ни шорохом невидимых зверей. Только один раз где-то вдалеке ухнула сова, и эхо её крика прокатилось между стволов, словно напоминание о том, что они здесь не одни.

Когда впереди, сквозь поредевшие деревья, показался тёплый, оранжевый свет из окон хижины, а следом — и величественный силуэт Хогвартса, сиявшего огнями на скале, Гарри, наконец, нарушил молчание:

— Мы должны навестить Макгонагалл. Сегодня же. То, что сказал Флоренц... это слишком важно, чтобы ждать до утра.

— Согласна, — тихо отозвалась Гермиона и заклинанием очистила обувь, после защитила их четверых от дождя и ветра. — Но сначала — пара глотков чая. Мне надо подумать, — признался Гарри, решив немного повременить со встречей с директором Макгонагалл.

— Что ж, заходите, погрейтесь, — произнёс Хагрид, тяжело ступая по раскисшей тропинке к своему дому. Его голос, всё ещё непривычно тихий после встречи с кентаврами, постепенно обретал знакомые, раскатистые нотки. Он толкнул массивную дубовую дверь, и та со скрипом отворилась, впуская путников в тёплое, пропахшее древесным дымом и сушёными травами нутро хижины.

Не прошло и пяти минут, как все четверо — Гарри, Гермиона, Хагрид и Пушинка — оказались внутри, в благословенном тепле, источаемом потрескивающим очагом. Пламя в нём весело плясало, отбрасывая на грубо отёсанные брёвна стен длинные, дрожащие тени и наполняя комнату тем особым, убаюкивающим светом, какой бывает лишь в самом конце долгого и трудного дня.

Пушинка, едва переступив порог, сразу же направилась к своему излюбленному месту — куче старого тряпья у самого очага. Она грациозно, насколько это было возможно для существа размером с пуму, свернулась калачиком и, вытянув вперёд массивные лапы с широкими подушечками, принялась старательно вылизывать их, смывая остатки влаги дождя. Её длинный хвост с львиной кисточкой расслабленно лежал на полу, лишь изредка подрагивая, когда снаружи доносился особенно сильный порыв ветра.

Хагрид тем временем, повесив арбалет на вбитые в стену крючья — туда, где он обычно и висел, — снял с плеч свою огромную кротовую шубу, мокрую от тумана и лесной сырости, и небрежно, но бережно перекинул её через спинку массивного кресла. Оставшись в своей обычной одежде — грубой рубахе и заплатанных брюках, заправленных в сапоги, — он подошёл к очагу, над которым на почерневшем от копоти крюке висел всё тот же закопчённый жестяной чайник.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал он себе под нос, беря чайник и направляясь к бочке с водой, что стояла в углу. — Чайку горячего — это первое дело после такой-то прогулки. Согревает не хуже драконьего огня, уж вы мне поверьте.

Гарри и Гермиона, всё ещё пребывая в глубокой задумчивости, опустились на грубо сколоченные табуреты у стола. Гарри снял очки и принялся рассеянно протирать их краем мантии — привычка, сохранившаяся у него с детства. Его лоб пересекала глубокая морщина, а зелёные глаза, казалось, смотрели не на пляшущее пламя, а куда-то далеко, за пределы этой тёплой, уютной хижины.

Гермиона, напротив, сидела, выпрямившись и, казалось, мысленно перебирала все возможные значения того, что поведали им кентавры. Её губы беззвучно шевелились, словно она повторяла про себя слова Флоренца — о трёх звёздах, о пелене, о сталкивающихся волнах, — пытаясь разложить их в стройную логическую цепочку.

— «Волны созвездия и старой звезды сталкиваются здесь, в Британии», — прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — «Они сражаются»... Чтобы не являлось причиной, центр событий находится здесь. Эта третья звезда — она... новая, вспыхнула этой осенью... Возможно, это кто то в Хогвартсе.

Хагрид, наполнив чайник водой и водрузив его обратно над огнём, обернулся и, заметив состояние друзей, тяжело вздохнул. Он ничего не сказал, но в его глазах-бусинках читалась глубокая, искренняя тревога, смешанная с решимостью — той самой, что всегда была присуща ему в самые тёмные времена.

— Ясно одно: на территории Британии начали сражаться две силы, и обе древние. Причины нам пока неизвестны, — произнёс Гарри, почёсывая голову и взъерошивая всё ещё влажные после лесной сырости волосы. Он водрузил очки обратно на нос и, прищурившись, посмотрел на огонь. — Но думаю, люди в масках, пропажи некоторых магов и обескровленное тело связаны со всем этим. Слишком много событий для простой случайности.

— И битва этих двух древних сил, по словам кентавров, сулит большую угрозу для всех, — добавила Гермиона, извлекая из внутреннего кармана мантии небольшой, потрёпанный блокнот и самопишущее перо. Она принялась быстро записывать информацию, которую они только что узнали, и её перо, тихо поскрипывая, заскользило по пергаменту, оставляя за собой ровные, чёткие строчки. — Созвездие из семи звёзд, старая звезда, новая звезда, вспыхнувшая этой осенью... сталкивающиеся волны...

— Обескровленный труп, это ясное дело вампир. Может ли он быть той пробудившейся звездой? Но по количеству сражений причем в ход идет черная магия, что не оставляет тел, лишь пепел либо это очень сильный вампир, либо их несколько.

— Но мы уже проверили всех вампиров, никто не причастен к этим происшествиям, — произнесла Гермиона, посмотрев на Гарри.

— Вполне возможно что это вампиры приезжие или я ошибаюсь и они и есть то созвездие из семи звезд… Но тогда кто им противостоит? — продолжил Гарри рассуждать вслух.

— Может это те типы в масках? — спросила Гермиона.

— Или же это и есть сами вампиры, — ответил Гарри, вздохнув.

— А ещё есть кто-то третий, — негромко, но весомо произнёс Хагрид, ставя на стол перед ними две дымящиеся кружки. От чая исходил густой, пряный аромат — должно быть, он добавил в заварку какие-то лесные травы, известные ему одному. Третью кружку, свою, он сжал в огромной ладони, но пить не стал, а вместо этого тяжело опустился в своё кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Пушинка, до того дремавшая у очага, приоткрыла один глаз, сверкнувший зелёным огоньком, но тут же снова закрыла его, удовлетворившись тем, что все на месте.

— Третья звезда, — задумчиво повторила Гермиона, не отрываясь от записей. — Та, что вспыхнула этой осенью и пока излучает слабые волны. Но Флоренц сказал, что она уже смогла повлиять на некоторые судьбы. На тех, кто рядом с ней. — Она подняла глаза от блокнота и встретилась взглядом с Гарри. — Что это может значить? Если это кто-то в Хогвартсе...

— Это может быть кто угодно, — тихо ответил Гарри, беря кружку и делая осторожный глоток. Чай был обжигающе горячим, но именно это сейчас и требовалось. — Первокурсник, который только начал проявлять магические способности. Или кто-то из старшекурсников, чей талант раскрылся именно сейчас и все это заметили. Но если он способен влиять на исход борьбы двух древних сил, как намекал Флоренц... — Он не закончил фразу, но в его голосе прозвучала тяжёлая, глубокая тревога.

Хагрид, до того молча слушавший их разговор, вдруг подался вперёд. Огонь очага отражался в его глазах-бусинках, отчего они казались почти горящими.

— Теперь я точно понимаю, почему они сказали пелена хаоса. Да тут ногу сломишь

Гермиона, закончив писать, отложила перо и задумчиво посмотрела на Хагрида.

— Мы должны рассказать об этом Макгонагалл. И, возможно, она знает что-то, что поможет нам понять, о ком именно идёт речь.

Гарри допил чай и, решительно поставив кружку на стол, поднялся.

— Согласен. Идём. Время позднее, но Макгонагалл, скорее всего, ещё не спит. И у нас есть шанс увидеть детей до отбоя. — Он повернулся к Хагриду. — Спасибо тебе. За всё. Без тебя этот поход был бы куда опаснее. И да Хагрид не рассказывай никому что слышал, хорошо?

— Да бросьте, — отмахнулся Хагрид, хотя было видно, что слова Гарри ему приятны. — Вы же знаете: для вас — всегда, пожалуйста. А если что понадобится — вы знаете, где меня найти.

Гарри и Гермиона направились к двери. За окнами хижины по-прежнему чернела ночь, но где-то там, на скале, сиял огнями Хогвартс — древний замок, в котором, возможно, прямо сейчас находился кто-то, кому суждено было сыграть ключевую роль в надвигающейся буре.

Глава — 13. Древние узы.

Последние недели октября выдались до странности насыщенными на события — во всяком случае, так казалось любому, кто читал «Ежедневный пророк». Газета, которую каждое утро доставляли в Большой зал сотни сов, пестрела заголовками, от которых у впечатлительных учеников перехватывало дыхание, а у более опытных обитателей замка появлялось тоскливое выражение лица.

На первой полосе, под крупным, набранным жирным шрифтом заголовком «ТАИНСТВЕННЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ: МИНИСТЕРСТВО ПРОСИТ ПОМОЩИ», были помещены магографии нескольких волшебников и одной волшебницы. Снимки эти, в отличие от обычных магловских фотографий, двигались: вот пожилой волшебник в строгой мантии поправлял очки и хмурился, явно недовольный тем, что его засняли; вот молодая ведьма с длинной косой улыбается оглядывалась назад, словно ее кто то окликнул во время радостного значимого события. Под каждым снимком значилось имя, род занятий и краткое описание обстоятельств исчезновения. Министерство магии, а именно Отдел магического правопорядка, убедительно просило всех, кто располагает хоть какой-либо информацией о пропавших, незамедлительно связаться с ними через любую совиную почту или лично явиться в атриум Министерства. Статья была составлена в подчёркнуто официальном, почти сухом тоне, но между строк читалась плохо скрываемая тревога.

Смерть обескровленного мага, о которой прознал Хогвартс несколько дней назад, получила неожиданное объяснение. Как сообщал «Пророк», жертва оказалась несчастным, на которого напала чупакабра — редкое и опасное существо, полуящер-полумлекопитающее, питающееся кровью. Сейчас её усиленно разыскивают мракоборцы совместно с сотрудниками Департамента регулирования магических популяций и контроля над ними. Статья завершалась строгим предупреждением: ни в коем случае не пытаться поймать тварь самостоятельно, ибо любой, кто окажется достаточно глуп, чтобы приблизиться к ней без надлежащей подготовки, рискует разделить участь погибшего.

Что же касается загадочных кучек пепла, которые то и дело обнаруживали в разных уголках Британии — даже в магловских переулках, на заброшенных фабриках, — «Ежедневный пророк» выдвинул собственное заключение. В статье, занявшей почти целый разворот, утверждалось, что некий неизвестный маг-экспериментатор пытается создать новое заклинание, а пепел — это не что иное, как мишени, ставшие жертвой, не доработанной магии. Автор статьи, некто Барнаби Кафф, с уверенностью, граничившей с легкомыслием, рассуждал о природе магических опытов и о том, что «даже величайшие волшебники в истории начинали с ошибок». Заканчивалась же статья призывом к неизвестному магу прекратить свои опыты, дабы не подвергать себя и других опасности. А также не нарушать статус секретности, пока его не вычислили и не схватили мракоборцы, и явиться с повинной, дабы избежать сурового наказания.

Зедиус, читавший эти статьи за завтраком в Большом зале, отнёсся к ним довольно спокойно. Он не был впечатлительным мальчиком, и жизнь в магловском мире приучила его к тому, что новости — особенно газетные — редко бывают добрыми. Он слишком хорошо помнил, как его мать, миссис Фелдблом, психолог по профессии, частенько вздыхала, пробегая глазами утреннюю «Таймс», и говорила отцу: «Джонс, мир точно сошёл с ума. Опять кто-то пропал». Или «О, наконец-то нашли...»

Зедиус хорошо знал, что магловском мире тоже пропадали люди — порой бесследно, порой при самых загадочных обстоятельствах. Там тоже водились опасные твари: кто-то держал дома то крокодила, то питона или ядовитого паука, и потом становился его жертвой. Кто-то из соседей оказывался вовсе не тем, кем казался. А уж про незадачливых изобретателей, чьи опыты заканчивались пожарами, взрывами и вызовом полиции, и говорить не приходилось — такие истории появлялись в газетах или во время новостей редко, но исправно всегда.

Поэтому, дочитав «Пророк» до конца и аккуратно свернув его, Зедиус лишь пожал плечами. Он рассудил — со свойственной ему спокойной, аналитической манерой, — что и среди магов, по-видимому, встречаются такие же люди. В конце концов, не просто так были созданы различные отделы в Министерстве магии: Отдел мракоборцев, Отдел магического правопорядка, Департамент регулирования магических популяций... Если бы магический мир был свободен от преступников, опасных существ и безответственных экспериментаторов, все эти учреждения попросту не понадобились бы. А раз они существуют и работают — значит, ничего из ряда вон выходящего, по большому счёту, не происходит.

С этой мыслью он потянулся к кувшину с яблочным соком и, налив себе полный стакан, принялся за тыквенный пирог, который был мягким и теплым. Нуара, устроившаяся, по своему обыкновению, на скамье рядом с ним, проводила долгим взглядом пролетавшую над столом сову, а затем, утратив интерес к птице, принялась вылизывать лапу. За окнами Большого зала октябрьское солнце, бледное и прохладное, пыталось пробиться сквозь плотную завесу облаков, и его лучи, отражаясь в золотых тарелках и кубках, рассыпались по столам дрожащими бликами.

Однако не все разделяли спокойствие Зедиуса. За столом Гриффиндора Роза, читавшая тот же номер «Пророка», нахмурилась и принялась что-то оживлённо обсуждать с Альбусом и Скорпиусом. Что именно он услышать не мог, поэтому решил спросить их об этом потом. А сейчас его занимало совсем другое.

Сегодня был Хэллоуин, и Хогвартс, как всегда со слов учащихся курсом выше в этот день, преображался. Большой зал, где за трапезой собрались ученики всех четырёх факультетов, выглядел так, словно сам замок решил нарядиться к празднику с той особой, чуть мрачноватой торжественностью, какую могут позволить себе лишь древние, замки, чем собственно он и являлся.

Под зачарованным потолком, который сегодня затянули низкие, клубящиеся тучи — точь-в-точь такие, какие висели над замком снаружи, — парили сотни вырезанных из пергамента летучих мышей. Они то и дело пролетали над факультетскими столами, хлопая бумажными крыльями, и некоторые ученики то и дело пригибались, хотя мыши никого не задевали. Вдоль стен, в массивных кованых кронштейнах, горели факелы, но сегодня их пламя было не привычного оранжевого цвета, а густо-фиолетового и ядовито-зелёного, отбрасывавшего на лица собравшихся колдовские, нездешние тени. С потолочных балок свисали гирлянды из сухих осенних листьев, переплетённых с серебристой паутиной, а в углах зала, тихонько перешёптываясь, стояли огромные, в человеческий рост, тыквы — их кривые, вырезанные рты светились изнутри мерцающим оранжевым светом, и казалось, что тыквы эти переглядываются между собой. Воздух был пропитан запахом печёной тыквы, корицы, жжёного сахара и ещё чего-то неуловимо пряного — должно быть, домовые эльфы на кухне уже вовсю готовились к вечернему пиру.

— А знаете, последнее время Маркус Хиггс вместе со своей компашкой как-то странно притихли, — произнёс Дункан Криви, жуя бекон и задумчиво глядя в сторону слизеринского стола. Его веснушчатое лицо, как обычно, выражало живейшее любопытство, а светлые, вечно взъерошенные волосы торчали во все стороны, словно он только что слез с метлы.

Лиам, его брат-близнец, сидевший напротив и с методичной аккуратностью поглощавший картофельное пюре, поднял на Дункана свои спокойные серо-голубые глаза. Он, в отличие от брата, всегда говорил тихо, но каждое его слово было взвешено и обдумано.

— Ничего странного, — ответил он, промокнув губы салфеткой. — После того как он и его компашка пытались пустить слух, что Корделия с Пуффендуя частично не человек, директор Макгонагалл жёстко отчитала их за нарушение порядка школьной дисциплины. Она сказала — и это слышали многие, — что на Корделию наложено родовое проклятье и что не проявлять уважения, которого она заслуживает, а вместо этого наговаривать на неё — низость не достойная ученика Хогвартса... Я даже слышал, что вроде как она отправила письма родителям каждого из этой троицы. — Он помолчал и добавил, аккуратно набирая следующую ложку: — После такого любой притихнет.

Зедиус, который в этот момент как раз разрезал на свой кусок пирога на кусочки поменьше, не стал комментировать ничьи слова, а лишь молча кивнул на реплику Лиама. Его лицо оставалось спокойным, но внутри он испытывал, удовлетворение — то самое, какое испытывает человек, чей план сработал даже лучше чем он задумывал.

Ибо лишь немногие знали правду. А правда заключалась в том, что легенда о родовом проклятье — та самая легенда, которая теперь, стараниями Макгонагалл и другими профессорами, разнеслась по школе, — была его идеей. Зедиус достаточно быстро понял, обучаясь в Хогвартсе, что в магическом мире, где чистота крови и происхождение имели не последнее место. И поэтому, многие бы даже не из числа чистокровных магических семей, сочли бы Корделию ущербной — просто потому, что она потомок тритона и волшебницы. И тогда, ещё в туалете Плаксы Миртл спешно обдумав ситуацию со свойственной ему, аналитической манерой, он превратил её — в глазах школы — из «непонятной полукровки» в несчастную жертву родового проклятья. Жертву, достойную не насмешек, а сочувствия. И это сработало на ура. Директор Макгонагалл выслушала его предложение перед тем как трое слизеринцев прибыли в её кабинет для взыскания и в итоге сочла, что для Корделии так будет лучше, чем правда выйдет на свет.

Нуара, лежавшая на скамье, вдруг навострила уши и подняла голову. Её сапфировые глаза уставились куда-то вверх, под зачарованный потолок. Зедиус, проследив за её взглядом, отложил вилку: сквозь стайку бумажных летучих мышей, ловко лавируя между ними, к столу Когтеврана снижался крупный серый филин. Его «ушки» из перьев были прижаты к голове — верный признак того, что птица летела долго и устала, — а в когтистых лапах он держал довольно объёмистый свёрток, перехваченный бечёвкой.

— О, Себастин, — произнёс Макс, который, оторвавшись от своего тоста с джемом, тоже заметил знакомого филина. В его голосе прозвучала ленивая, но добродушная нотка.

Себастин, сделав круг над столом, плавно, с достоинством истинного аристократа птичьего мира, опустился прямо перед Зедиусом, едва не задев крылом кувшин с тыквенным соком. Он аккуратно положил свёрток на стол с прикреплённым к нему маленьким конвертом, уставился на хозяина своими огромными жёлтыми глазами, с чувством выполненного долга, и терпеливо ожидая вознаграждения за свои труды. Нуара, признав старого знакомого, тихо, приветственно мяукнула, а филин незамедлительно проухал ей в ответ, повернув к ней свою голову. Через несколько секунд зрительного контакта они оба потеряв интерес, вновь занялись своим делом. Нуара снова улеглась на скамью, а Себастин стал приводить себя в порядок.

— Ого, да тут не только письмо! — воскликнул Дункан, подаваясь вперёд и с любопытством разглядывая свёрток.

— Это, кажется, посылка, — сдержанно заметил Оливер, поправляя очки и тоже глядя на свёрток. — Из дома, судя по всему.

Зедиус тем временем быстро разрезал кусок ростбифа на своей тарелке — той самой, что стояла перед ним почти нетронутой, ибо сам он уже закончил завтракать, — и пододвинул её к Себастину, чтобы тот мог поесть. Филин, благодарно ухнув — низким, мелодичным звуком, какой издают только очень довольные птицы, — тотчас принялся за угощение, деловито отрывая клювом кусочки мяса. Следом Зедиус пододвинул к нему и свой кубок, вновь наполнив его тыквенным соком из стоявшего рядом кувшина, и Себастин, оценив заботу, сделал несколько жадных глотков.

Покончив с хлопотами о фамильяре, Зедиус первым делом взялся за конверт, временно оставив посылку в покое. Быстро, но аккуратно, вскрыл конверт и, достав письмо, он пробежался глазами по строкам, выведенным знакомым материнским почерком. По мере чтения его лицо, обычно сохранявшее выражение спокойной, озарилось улыбкой — той самой, что появлялась у него лишь тогда, когда у него на душе светло и спокойно. Дома всё было хорошо. Мамина беременность протекала спокойно и без осложнений; настойки, которые он с такой тщательностью готовил у мадам Помфри и отправлял их совами, работали исправно. Благодаря помощи мадам Помфри, с которой он консультировался в больничном крыле, укрепляющие настойки на основе ромашки и корня имбиря действительно помогали. Миссис Фелдблом чувствовала себя отлично, гораздо бодрее, чем в первые недели, и уже снова принимала пациентов, хоть и на полдня. Папа же работал в своём массажном салоне как обычно, а по вечерам, как писала мама, «вместе с Себастином носится по всей гостиной, потому что этот несносный филин повадился приносить мне то тапочки, то плед, то журнал, который я даже не просила — наверное, думает, что я не могу ходить».

Родители также поздравляли в письме его с наступающим Хэллоуином и, пожелав всего наилучшего, сообщили, что отправили ему несколько кусков домашней пиццы — той самой, которую они по своему обычаю всегда готовили вместе в этот день. Это была традиция семьи Фелдблом: каждый год, тридцать первого октября, они втроём собирались на кухне, замешивали тесто, резали помидоры и колбасу, тёрли сыр, добавляя и другие ингредиенты, а потом ели свежеиспечённую, истекающую расплавленной моцареллой пиццу прямо из духовки, запивая её каким нибудь соком. И то, что родители прислали её сюда, в Хогвартс, могло означать лишь одно: они хотели, чтобы он чувствовал себя как дома, даже находясь за сотни миль.

— У родителей всё хорошо, — сообщил Зедиус, убирая конверт с письмом во внутренний карман мантии. — И они прислали нашу домашнюю пиццу.

С этими словами он взялся за свёрток. Плотная вощёная бумага, которой он был, обёрнут — что была, купленная в обычном супермаркете, — зашуршала под его пальцами. Он развязал бечёвку, откинул края бумаги, он увидел небольшой короб термос, что был призван хранить температуру положенного предмета в нем. Как только Зедиус открыл короб и убрал крышку, в тот же миг по столу, а затем и по всему ближайшему пространству, разнёсся, пряный, ни с чем не сравнимый аромат. Пахло свежеиспечённым тестом, томатом, соусом с орегано, расплавленным сыром и чем-то ещё — запах был настолько сильным, домашним и чуждым магическому миру одновременно, что несколько старшекурсников, сидевших неподалёку, с любопытством обернулись.

В коробе, всё ещё тёплые — лежали шесть щедрых треугольных куска пиццы. Сыр, сыр успевший застыть, блестел в свете факелов, а кружочки домашней колбасы аппетитно поблёскивали.

Дункан, который до того момента как раз дожёвывал свой бекон, замер с открытым ртом и уставился на пиццу так, словно перед ним только что материализовался дракон.

— Что это, пицца? — выдохнул он, подаваясь вперёд и едва не опрокинув локтем свою тарелку. — Пахнет... потрясающе!

— Это домашняя пицца, — спокойно ответил Зедиус, пододвигая свёрток так, чтобы все могли дотянуться. — В нашей семье её всегда готовят на Хэллоуин. Угощайтесь.

Лиам, с присущей ему аккуратностью, отложил вилку и, вежливо поблагодарив, взял один кусок. Он осторожно поднёс его к носу, принюхался, и на его лице отразилось выражение искреннего, почти научного интереса.

— Любопытно, — произнёс он. — Я читал про пиццу в «Путеводителе по магловскому быту», но никогда не пробовал. Говорят, в Италии её едят едва ли не каждый день. А вот у нас дома мы покупаем редко. — Он откусил небольшой кусочек и задумчиво прожевал. — Должен признать, это... весьма недурно, очень даже весьма…

Макс, который, как обычно, ковырялся в своей тарелке с видом человека, не вполне проснувшегося даже к середине завтрака, оживился. Его тёмно-карие глаза блеснули, и он без лишних церемоний потянулся за вторым куском.

— Вкуфно, — заявил он с набитым ртом, — то я начинаю понимать, почему некоторые волшебники женятся на маглах. Передай своей маме, что она гений.

Оливер, сидевший с краю и до того молчаливо наблюдавший за происходящим с лёгкой, чуть сдержанной улыбкой, тоже взял кусок — четвёртый кусок, — и, прежде чем откусить, заметил:

— Моя мама, она наполовину маглорождённая, иногда готовила что-то похожее. Но чаще я ел купленную. Однако это... это пахнет совершенно иначе. По-домашнему. Спасибо, Зедиус.

Нуара, которая до того момента безмятежно дремала на скамье, приоткрыла один сапфировый глаз, повела носом и издала короткое, вопросительное «Мр-р?».

Зедиус посмотрев на кошку, не долго думая, отломил от своего куска небольшую часть пиццы и, разделив её, дал Себастину и Нуаре, положив перед ними угощение. После чего решил съесть свой кусок, а шестой предпочёл оставить на потом.

Нуара, повернув голову, деликатно обнюхала угощение. От пиццы исходил густой, пряный аромат — совершенно непохожий на те блюда, что подавали в Большом зале. Она осторожно лизнула сыр. Затем, с грацией, присущей лишь ей, она принялась за еду, откусывая кусочки и время от времени поглядывая на Зедиуса с выражением, которое можно было истолковать как молчаливое одобрение.

Себастин, напротив, не стал церемониться. Он схватил клювом протянутый кусок пиццы, издал гортанное, удовлетворённое уханье и, запрокинув голову, проглотил его почти целиком. Затем, скосив жёлтый глаз на оставшуюся пиццу в свёртке, он пару раз хлопнул крыльями, но, поняв, что добавки не последует, успокоился и снова нахохлился на спинке скамьи.

Дункан, наблюдавший за этой сценой, покачал головой с видом человека, который только что стал свидетелем чего-то глубоко значительного.

— Ты знаешь, Зед, — произнёс он, дожёвывая свой тост, — я никогда не видел, чтобы кто-то вот так запросто делился праздничной едой с фамильярами. Моя тётя, когда держала кошку, говорила, что животным нельзя давать еду со стола. Мол, избалуются.

— Моя мама и папа говорят, что животные в доме — это часть семьи, — спокойно ответил Зедиус. — А в семье принято делить праздничную еду. К тому же, Себастин пролетел не одну сотню миль, неся угощение. Грех не поделится с ним и с Нуарой тоже... — он бросил взгляд на кошку, которая, покончив с угощением, тщательно вылизывала лапу.

— Эх, отменная пицца, я бы съел ещё несколько кусочков, а лучше всю пиццу, — произнёс Дункан, как только прожевал оставшееся. Он с сожалением посмотрел на опустевшую вощёную бумагу, и его веснушчатое лицо приняло мечтательное выражение, какое обычно появлялось у него лишь при виде новенькой метлы или снитча.

— Растолстеешь, брат, — заметил Лиам, так же дожёвывая свой кусок. Однако по его лицу было видно — спокойному, но не лишённому лёгкого румянца удовольствия, — что он бы не отказался от ещё одного куска. Может, не сейчас, но позже — так точно.

— А вот и нет, я тренируюсь, играя в квиддич! — заявил Дункан, гордо выпятив грудь. Его глаза загорелись тем самым неукротимым энтузиазмом, который всегда предшествовал долгому рассказу о тактике охотников и достоинствах «Нимбуса».

— Так там полёты на мётлах, а не бег с ней, — сухо заметил Оливер, поправляя очки и глядя на Дункана с лёгкой, едва заметной усмешкой. Затем он перевёл взгляд на Зедиуса и спросил — с той серьёзной, почти деловой интонацией, которая выдавала в нём сына архитектора: — Скажи, ты знаешь рецепт маминой пиццы? Если да, можешь поделиться им? Я хочу своей маме отправить, чтобы мы тоже могли делать такую.

— А это идея, — поддержал Макс, запивая съеденное тыквенным соком и тоже глядя на своего соседа. Его тёмно-карие глаза, обычно прищуренные с выражением ленивого скепсиса, теперь блестели живым, неподдельным интересом. — Я, конечно, не великий кулинар, но ради такой штуки, думаю, даже сам попробую... когда-нибудь.

Зедиус, который внимательно выслушал ребят, ответил.

— Ну, в принципе да, я знаю рецепт, — ответил он. — Так как не один десяток раз готовил с ней пиццу.

С этими словами он извлёк из нагрудного кармана мантии свой неизменный блокнот и обычную шариковую ручку — ту самую, которой записывал маршруты до классов, вопросы к профессорам и размышления о природе магии. Открыв его на чистой странице, он на мгновение задумался, вспоминая рецептуру, а затем принялся быстро, но аккуратно записывать состав всех пицц, что они с мамой готовили на кухне в Уокинге — на праздники или в тихие семейные выходные.

Ручка заскользила по бумаге, оставляя за собой ровные, чёткие строчки. Зедиус писал не только рецепт классической «Маргариты» — той самой, что прислали сегодня родители, — но и нескольких других, которые он помнил с детства: «Пепперони» с острой колбасой, «Четыре сыра» с голубым сыром, моцареллой, пармезаном и чеддером, «Гавайскую» с ананасами и ветчиной, и ещё несколько штук. Напротив каждого названия он указал количество ингредиентов — в граммах и миллилитрах, — и краткие пояснения: сколько времени замешивать тесто, при какой температуре выпекать и как понять, что сыр расплавился идеально.

Закончив, он аккуратно вырвал листок из блокнота и положил его на стол, туда, где ещё недавно лежала вощёная бумага от пиццы.

— Я написал рецепт на несколько пицц, — сказал он, убирая блокнот и ручку обратно в карман. — Сможете делать сами ту, какая вам понравится больше.

Оливер, поправив очки, первым потянулся к листку и, пробежав глазами по строчкам, удовлетворённо кивнул. Его лицо, обычно сохранявшее выражение спокойной, чуть отстранённой вежливости, озарилось искренним интересом.

— Это... удивительно подробно, — заметил он, переводя взгляд с листка на Зедиуса. — Теперь я понимаю, почему у тебя хорошо, получается, варить зелья, на уроке Слизнорта. Уверен, моя мама оценит их. Спасибо, Зедиус.

Макс, заглядывая через плечо Оливера, присвистнул.

— Четыре вида сыра? — прочитал он вслух. — Вот это я понимаю — настоящая магия. Мерлин, да ты расписал рецепт как в учебнике по зельям! Ты, Зедиус, случаем, не собираешься после Хогвартса открыть свою пиццерию?

— Ну, это вряд ли, — спокойно ответил Зедиус. — Готовить я умею благодаря маме и папе, заниматься этим всю жизнь не планирую. Но признаюсь мне нравится процесс творчества.

Дункан, который уже успел наклониться вперед и теперь разглядывал листок с рецептами, вдруг просиял.

— О, смотрите, «Пепперони»! — воскликнул Дункан, едва не подпрыгнув на месте и ткнув пальцем в соответствующую строчку на листке. — Вот эту я точно попрошу приготовить! Мама, конечно, скажет, что я должен есть больше овощей, но... это же Хэллоуин! Праздник! — Он обернулся к Зедиусу и широко улыбнулся, а затем, словно озарённый внезапной вспышкой вдохновения, хлопнул ладонью по столу. — Слушайте, у меня идея! Почему бы нам не уговорить домовых эльфов на кухне попробовать сделать что-то новенькое, а? Представляете: заходим на ужин, а там — бах! — и целое блюдо свежей пиццы! Вот это был бы хэллоуинский сюрприз! Да нас бы весь Когтевран на руках носил!

Макс, который всё ещё вглядывался в листок с рецептами, стараясь запомнить написанное, оторвался от этого занятия и скептически приподнял бровь. Его тёмно-карие глаза, обычно прищуренные с выражением ленивого скепсиса, на этот раз блеснули лёгкой насмешкой.

— Думаешь, они согласятся? — протянул он, откидываясь на спинку скамьи. — У них наверняка давно составленное расписание меню на каждый день. Завтрак, обед, ужин — всё расписано на недели вперёд. Моя тётя как-то пыталась заказать у них особый пудинг на день рождения, так они так переполошились, что потом полночи перемывали всю кухню, извиняясь за то, что вовремя не предупредили. Боюсь, если мы заявимся к ним с идеей приготовить что-то магловское, они просто... ну, не знаю... в обморок упадут от неожиданности.

Оливер, который до того молча слушал разговор, аккуратно сложил салфетку и, поправив очки, задумчиво посмотрел на обоих.

— Вообще-то, — медленно произнёс он, словно обдумывая каждое слово, — домовые эльфы Хогвартса известны тем, что очень стараются угодить ученикам. Я читал, что иногда они даже выполняют особые заказы, если их попросить, как следует. Я слышал, что на Рождество всегда появляются традиционные блюда из разных стран. Говорят, это потому, что кто-то из старшекурсников однажды попросил их приготовить что-то особенное. Так что, может быть, если мы подойдём к ним не с требованием, а с вежливой просьбой...

— И просто скажем им за это «спасибо», — подхватил Лиам, отрываясь от своего блокнота, куда он старательно переписывал рецепты. — Я читал, что домовые эльфы Хогвартса не любят, когда им предлагают плату или подарки. Они считают службу замку делом чести и гордятся тем, что делают. Но если их искренне поблагодарить — они будут счастливы.

Дункан на мгновение задумался, а затем решительно кивнул.

— Ладно, значит, идём с рецептом, просим, как следует, и трижды говорим «спасибо». Никаких даров, только слова. Думаю, у нас получится!

Зедиус, который всё это время спокойно сидел, поглаживая Нуару, и слушал, как его соседи с энтузиазмом обсуждают перспективу внедрения магловской кухни в меню Хогвартса, задумался. Лоб его пересекла едва заметная морщинка — та самая, что появлялась всякий раз, когда он сталкивался с чем-то, что не укладывалось в его привычную, логически выстроенную картину мира.

— И почему они не любят плату или подарки? — поинтересовался он, убирая короб с последним куском пиццы в сумку. — Им хорошо платит сам замок?

— Потому что они рабы, Зедиус. В магическом мире это норма, что тянется издревле, — неожиданно услышал он за спиной знакомый голос.

Когда он оглянулся, посмотрев немного вверх, то увидел за своей спиной старшую старосту Шону.

Девушка стояла, скрестив руки на груди, и её тёмно-карие глаза, обычно внимательные и строгие, сейчас смотрели на него с выражением, в котором смешались удивление и лёгкое, едва заметное сочувствие.

— Я удивлена тем, что ты до этого момента не знал этого... Думала, ты ещё прочёл эту часть, — добавила она, чуть склонив голову к плечу. В её голосе не было ни насмешки, ни осуждения — лишь констатация факта, окрашенная той особой, сдержанной интонацией, какая бывает у человека, который только что осознал, что кто-то другой увидел мир под совершенно иным, непривычным углом.

Зедиуса от услышанного застыл, словно молнией поразило. Рабы. Это слово — тяжёлое, свинцовое, немыслимое в современном мире, — обрушилось на него с такой силой, что на мгновение он перестал слышать и шум Большого зала, и хлопанье крыльев пролетающих сов, и даже собственное дыхание. Рабы. В магическом мире, где возможно почти всё, — от полётов на мётлах до превращения спички в иголку, — существовало рабство. И это считалось нормой.

Он, Зедиус, выросший в семье, где сама идея владения одним человеком другим была немыслима и отвратительна, не мог уложить это в голове. Все те книги по истории магии, что он успел прочесть, все те страницы, которые он переворачивал, старательно конспектируя даты гоблинских восстаний и имена древних волшебников, — нигде, ни единой строчкой не упоминалось об этом. Или упоминалось? Нет, если бы упоминалось, то он бы точно обратил на это внимание…

Нуара, почувствовав, как напряглась рука хозяина на её шёрстке, приоткрыла один сапфировый глаз и тихо, вопросительно мяукнула, но он не ответил.

— Значит, вы решили сходить на кухню Хогвартса? — произнесла Шона, не обращая внимания на Зедиуса. Её голос вновь обрёл ту деловитую, строгую нотку, что так хорошо была знакома всем когтевранцам. — Зачем?

Дункан, который, казалось, совершенно не заметил ни секундного оцепенения Зедиуса, ни тяжести повисшей в воздухе темы, произнёс:

— Мы хотим попросить домовых эльфов приготовить пиццу, — ответил он, показывая листком с рецептами. — Настоящую, магловскую! У Зедиуса сегодня была посылка из дома, и там была такая вкусная пицца, что... ну, в общем, мы подумали: а почему бы не попробовать сделать такую же на праздничный ужин? Вот, у нас и рецепты есть! — Он помахал листком перед собой.

Шона перевела взгляд на листок, затем на сияющего Дункана, потом на Макса, который лениво кивнул в подтверждение, на Оливера, который вежливо поправил очки, и на Лиама, который, как всегда, хранил спокойное, чуть застенчивое выражение лица. Затем её взгляд снова вернулся к Зедиусу — тот всё ещё сидел неподвижно, погружённый в свои мысли, и, казалось, не слышал разговора.

Положив ладонь на голову Зедиуса, Шона мягко произнесла:

— Не ломай над этим голову, Зедиус. Эта история тянется ещё как минимум с основания Хогвартса. Я понимаю, что для тебя это кажется неправильным. Но никто ничего не может с этим сделать. Просто прими этот факт как данность. Можешь больше узнать о домовиках в библиотеке, если хочешь.

С этими словами она провела ладонью по его непослушным рыжим волосам — тем самым жестом, что давно уже стал для них обоих чем-то привычным, почти родным, — и, слегка улыбнувшись, продолжила:

— Я пойду с вами, прослежу за тем, чтобы вы, ребята, ничего не натворили лишнего. И заодно проверю продукт.

— О, с нами староста! Значит, миссия одобрена! — радостно воскликнул Дункан, едва не подпрыгнув на скамье, а другие ребята за столом просияли, так как до этого опасались, что староста может запретить их авантюру. Макс облегчённо выдохнул, Оливер, поправив очки, сдержанно улыбнулся, а Лиам тихо кивнул с выражением явного удовлетворения на лице.

Зедиус не слушал ребят. Его мысли всё ещё крутились вокруг факта об эльфах-рабах, но уже не так интенсивно, как минуту назад. Тёплая ладонь Шоны, её спокойный, ровный голос и мягкое прикосновение к волосам привели его в чувство, вытянули из той холодной, липкой пучины, в которую он едва не провалился. Поглаживание Шоны по его голове были для него привычными. Она так делала всякий раз, когда Зедиус задавал ей какой-нибудь особенно сложный вопрос, требовавший нестандартного ответа, или же когда он делился с ней своими наблюдениями о школьной жизни, о магии, о людях — обо всём, что его занимало.

За месяц обучения Зедиус успел подружиться с ней. Шона была не просто строгой и внимательной старостой семикурсницей, которая помогала всякому, кто просил её о помощи, — она была человеком на редкость добрым, заботливым и отзывчивым. С ней было легко общаться. Зедиус частенько играл с ней в шахматы, когда она бывала, свободна, и за этими играми они говорили о самых разных вещах: о природе магии, о том, как живут маглы, о книгах, о будущем. Чаще, конечно, беседы касались магического мира — того, что Зедиус ещё только начинал постигать, а Шона давно знала и понимала. А иногда, когда она после долгого дня выглядела особенно уставшей, он делал ей массаж плеч как ему показывал ранее отец — просто для того, чтобы она могла хоть немного отдохнуть.

Порой Зедиус ловил себя на мысли, что будь она его старшей сестрой, он был бы очень рад этому.

— Но мы пойдём на кухню после обеда, — произнесла Шона, убирая ладонь с головы Зедиуса. Её голос снова обрёл ту деловитую, практичную нотку, что так хорошо была знакома всем когтевранцам. — Сейчас вам надо собираться на уроки, ребята.

Зедиус медленно, словно пробуждаясь ото сна, поднял на неё глаза. Он ничего не сказал — лишь коротко кивнул, давая понять, что услышал. Нуара, до того неподвижно лежавшая на скамье, вдруг встала, потянулась и, спрыгнув на пол, затрусила к выходу из Большого зала, быстро растворились среди учеников. Следом за ней последовал и Себастин — за то время, что он не раз прилетал в Хогвартс, филин уже успел освоиться и теперь без малейшего труда полетел над головами учеников, словно делал это всю жизнь в сторону выхода из Большого зала.

Зедиус на всякий случай проводил обоих фамильяров взглядом и, убедившись, что те без проблем доберутся до его комнаты, поднялся со своего места.

Маркус и его свита сидели за столом и не обратили внимание на кошку и филина.

— Хорошо, Шона, я обязательно прочту о домовых эльфах. Я так упёрся в изучение предметов, что как-то позабыл об изучении существ, — произнёс Зедиус, и в его тоне слышалось искреннее признание собственной оплошности.

— Ничего страшного, Зедиус, — ответила Шона, потрепав его по рыжим волосам с той ласковой, почти сестринской нежностью, которая всегда появлялась у неё, когда она видела, что мальчик снова стал самим собой. — Книги об эльфах никуда не сбегут, а вот учёба — это важно. — Она бросила быстрый взгляд на часы, висевшие у неё на цепочке, и добавила: — А теперь бегом спешите на уроки. Первым, кажется, у вас зельеварение, вроде...

— Точно! — воскликнул Дункан, подскакивая со скамьи и едва не опрокинув свою тарелку. — Слизнорт же терпеть не может опозданий! Помните, как Роза нам рассказывала, что он в прошлый раз заставил Маркуса Хиггса чистить котлы без магии за то, что тот опоздал на две минуты и не извинился?

— Тогда нам лучше поторопиться, — спокойно заметил Лиам, поднимаясь и поправляя лямку сумки. — Подземелья — это дорога вниз, но это всё же не ближний путь.

Макс, который до того лениво развалился на скамье, нехотя поднялся и, зевнув, пробормотал:

— Ну вот, только я собрался подремать после завтрака, как снова куда-то идти... Ладно, ладно, иду.

Оливер, уже стоя и поправляя очки, бросил взгляд на Шону и вежливо склонил голову:

— Спасибо, что согласились пойти с нами на кухню после обеда. Мы... ну, постараемся ничего не натворить.

— Вот и славно, — кивнула Шона, и в её тёмно-карих глазах промелькнула искорка теплоты. — А теперь — марш на урок.

Пять первокурсников, подхватив сумки и попрощавшись со старшей старостой, торопливо направились к выходу из Большого зала. Зедиус, шагая чуть позади остальных, на мгновение обернулся и встретился взглядом с Шоной. Он ничего не сказал, но в его глазах читалась молчаливая благодарность. Шона, едва заметно улыбнувшись, кивнула ему — «иди давай».

А затем мальчик развернулся и поспешил за своими соседями по комнате — туда, где за массивной дверью вестибюля, в холодных и сырых коридорах подземелья, их уже ждал профессор Слизнорт и первый на сегодня урок.

Когда уроки подошли к концу, Зедиус с ребятами вернулись в Большой зал.

Обед в этот день был особенно щедрым — домовые эльфы явно готовились к вечернему праздничному пиру и выставили на столы всё самое лучшее: горы жареного мяса, дымящиеся пироги с тыквой, целые батареи кувшинов с тыквенным соком и, разумеется, традиционные хэллоуинские сладости — засахаренные яблоки, шоколадные котлы и печенье в форме летучих мышей.

Зедиус ел молча, немного рассеянно так как его мысли занял урок зельеварения. Он поглядывал то на стол Гриффиндора, где Альбус, Роза и Скорпиус о чём-то оживлённо беседовали.

Рядом с ним устроились Нуара и Себастин, который выглядел бодрее чем утром. Оба поглощали по их порции ростбифа. Филин успел поспать некоторое время после долгого перелета в гостинной, а теперь за компанию прилетел с кошкой пообедать.

Дункан, напротив, весь обед пребывал в состоянии радостного возбуждения. Он то и дело поглядывал на когтевранский стол, словно ожидая, что староста Шона встанет со своего места с минуты на минуту, и подгонял остальных:

— Ну же, доедайте скорее! А то придёт староста, а мы ещё не готовы! — восклицал он, энергично жуя.

— Дункан, не торопи события, — спокойно отвечал Лиам, аккуратно промокая губы салфеткой. — Староста Шона сказала «после обеда», а не «сию же секунду». Доедим спокойно и пойдём.

Макс, который ел медленно, с ленцой, лениво пожал плечами:

— Вот именно. К тому же, кто знает, когда нам ещё доведётся попробовать такую еду. Вечером будет праздничный пир, а до него ещё дожить надо.

Оливер, как всегда, хранил нейтралитет: он методично поглощал свой обед, время от времени поглядывая на часы и сверяясь с расписанием.

Наконец, когда последние тарелки опустели, а кувшины с тыквенным соком были допиты, все пятеро поднялись из-за стола и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, направились к выходу из Большого зала.

У массивных дубовых дверей, украшенных сегодня гирляндами из сухих листьев и крошечными светящимися тыквами, пятеро ребят остановились. А Нуара и Себастин насытившись прямиком направились обратно в гостинную Когтеврана оставляя ребят позади.

Здесь, в просторном вестибюле, было немноголюдно: большинство учеников ещё заканчивали обед или уже разбрелись по гостиным, готовясь к вечернему празднику.

Дункан нетерпеливо переминался с ноги на ногу, Лиам стоял с обычным спокойствием, Макс лениво прислонился к стене, а Оливер поправлял очки, поглядывая в сторону лестницы, ведущей в подземелья.

— Интересно, староста Шона не забыла, что мы собирались пойти? — произнёс Дункан, вытягивая шею. — Она ведь не из тех, кто опаздывает?

— Подождём, — коротко ответил Лиам. — Она придёт.

— Ребят, вы чего тут стоите? — раздался знакомый голос, звонкий и полный того особого, требовательного любопытства, которое Зедиус уже научился безошибочно узнавать.

Обернувшись, он увидел Розу, Альбуса, Скорпиуса и Корделию.

— Мы ждём Шону, — просто ответил Макс, глядя на вновь прибывших. — Она обещала проводить нас на кухню.

— На кухню? — Роза немедленно заинтересовалась, и её карие глаза блеснули тем самым огоньком, который появлялся у неё всякий раз, когда на горизонте маячило что-то, связанное с правилами, нарушениями или и тем, и другим одновременно. — Зачем вам на кухню?

— Мы хотим попросить домовых эльфов приготовить пиццу, — охотно пояснил Дункан, выходя вперёд. — У Зедиуса сегодня была посылка из дома, и там была такая вкусная пицца — ну, магловское блюдо, — что мы решили: почему бы не устроить такой сюрприз на праздничный ужин? У нас и рецепты есть! — Он помахал листком, который ему отдал Оливер.

Альбус, услышав это, оживился. Он переглянулся со Скорпиусом, и на его лице промелькнуло выражение, среднее между любопытством и лёгкой завистью.

— Пицца? Та самая, что вроде лепёшки с сыром и помидорами...

— Она самая, — кивнул Зедиус. — Мои родители прислали несколько кусков к Хэллоуину. Это у нас семейная традиция. А потом Дункан предложил сходить к эльфам, чтобы те ее приготовили.

— У маглов потрясающая еда, — задумчиво произнёс Скорпиус, и в его голосе не было ни тени высокомерия — лишь искренний, почти научный интерес. — Моя мама как-то пробовала готовить что-то подобное, но у неё не было рецепта. Если у вас получится уговорить эльфов...

— Получится, получится, — заверил его Дункан, размахивая листком. — У нас и староста с нами идёт, для поддержки!

Роза, которая всё это время молча слушала, скрестив руки на груди, вдруг решительно шагнула вперёд.

— Мы идём с вами, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Если вы не против. Я бы не отказалась увидеть, как готовится пицца.

Корделия, стоявшая чуть поодаль, смущённо улыбнулась. Она всё ещё немного робела в присутствии такого количества народу.

— Ну что ж, — произнёс Лиам, с обычным своим спокойствием оглядывая собравшихся, — кажется, наш поход на кухню превращается в небольшую экспедицию. Тем лучше: чем больше народу, тем веселее.

— Ого, что-то вас прям прибавилось, — произнесла Шона, подходя к ребятам. Её острый взгляд скользнул по пёстрой компании, собравшейся у входа в Большой зал: пятеро когтевранцев, трёх гриффиндорцев и одной пуффендуйки.

На обычно строгом лице старосты Шоны промелькнуло выражение, среднее между удивлением и лёгкой, едва заметной улыбкой. Рядом с ней стояла Изабелла Олливандер. Её бледные каштановые, чуть волнистые волосы были перехвачены простой синей лентой, а серо-зелёные глаза весело поблёскивали.

— Ну так это не проблема, — с лёгкой улыбкой произнесла Изабелла, поправляя лямку сумки. К тому же, я сама сходить на кухню. Давненько там не была, а тут вы, как я могла упустить такое мероприятие...

Шона, переведя взгляд с неё на остальных, слегка покачала головой, но в её глазах не было и тени недовольства.

— Ладно, — сказала она, и её голос вновь обрёл ту деловитую, практичную нотку, которая так хорошо была знакома всем когтевранцам. — Раз уж нас теперь целая делегация, правила поведения на кухне я повторю для всех. Первое: домовых эльфов не трогать, не хватать, не тыкать в них пальцами. Они не звери в зоопарке. Второе: никаких подарков и никакой одежды — для них это смертельное оскорбление. Третье: обращаться к ним вежливо, «пожалуйста» и «спасибо» никто не отменял. И четвёртое... — она сделала паузу и обвела взглядом притихших первокурсников, — если кто-нибудь попытается стащить с кухни лишний пирожок, я лично прослежу, чтобы этот кто-то чистил котлы без магии до конца семестра. Вопросы?

Дункан, который до того момента нетерпеливо переминался с ноги на ногу, радостно выпалил:

— Вопросов нет, староста! Мы будем как мышки!

— Как мышки, говоришь? — хмыкнула Шона. — Что-то я слабо в это верю. Но попробовать можно. — Она перевела взгляд на Зедиуса, потом на Розу, Альбуса, Скорпиуса и Корделию. — Все готовы? Тогда за мной.

И, развернувшись, она направилась к лестнице, ведущей в подземелья. Изабелла, бросив на Зедиуса короткий, дружелюбный взгляд, пошла следом. Остальные, переглянувшись и обменявшись быстрыми улыбками, двинулись за ними.

Подойдя к неприметной каменной лестнице, что пряталась в тени слева от главной мраморной лестницы, Шона, не колеблясь, стала спускаться первой. Древние ступени, вытертые тысячами ног, уводили всё глубже, туда, где воздух становился заметно прохладнее. Остальные последовали за ней гуськом, и вскоре шум Большого зала стих, сменившись глухой тишиной подземелий, нарушаемой лишь эхом их собственных шагов.

Коридор, в который они вышли, разительно отличался от тех мрачных катакомб, что вели к классу зельеварения. Здесь было светло и даже как-то по-домашнему уютно. Факелы, вставленные в кованые кронштейны, горели ровным, тёплым светом, и их пламя отражалось в начищенных до блеска каменных плитах пола. Вдоль стен висели картины, и все они, как одна, изображали еду: пышные натюрморты с горами фруктов, румяными пирогами, истекающими соком окороками и серебряными кубками, полными вина. От одного вида этих картин у Дункана, шагавшего сразу за старостой Шоной, перехватило дыхание.

Справа, в небольшой нише, виднелась груда огромных дубовых бочек, сложенных в причудливом порядке. Скорпиус, узнавший это место по описаниям из книг, чуть наклонился к Альбусу и прошептал:

— Это вход в гостиную Пуффендуя. Говорят, если постучать по бочкам в неправильном ритме, тебя обольёт уксусом.

— Серьёзно? — удивился Альбус, с опаской косясь на бочки.

— Так и есть, — подтвердила Корделия, что шла рядом с ребятами.

— Мы почти на месте, — произнесла через плечо Шона, не оборачиваясь.

Они прошли ещё немного вперёд, и наконец, староста остановилась у большой картины, висевшей на стене. На ней, выписанная маслом с почти осязаемой реалистичностью, красовалась серебряная ваза, полная фруктов: яблок, винограда, слив и, конечно же, огромная, глянцевая зелёная груша. Изабелла, стоявшая рядом с Шоной, склонила голову набок с улыбкой.

— Ребята, это и есть та дверь что ведет на кухню Хогвартса, — сказала она.

— В Хогвартсе полно различных секретов, — спокойно ответила Шона и, протянув руку, аккуратно пощекотала зелёную грушу указательным пальцем.

Эффект был мгновенным. Груша задрожала, сморщилась и вдруг разразилась тихим, переливчатым хихиканьем, словно её и впрямь щекотали. На глазах у изумлённых первокурсников она стала вытягиваться, менять форму, и через мгновение на месте фрукта уже красовалась большая, блестящая зелёная дверная ручка. Шона ухватилась за неё, потянула, и картина распахнулась, словно дверь, открывая взгляду огромное, залитое светом помещение, откуда тотчас пахнуло жаром, свежим хлебом и жареным мясом.

— Ничего себе... — выдохнула Роза, на мгновение, забыв о своей обычной деловитости. — Вот это да!

Зедиус тоже был удивлен происходящем, он не ожидал что вместо пароля или загадки нужно щекотать грушу.

Они вошли внутрь, и каждый замер, поражённый открывшимся зрелищем.

Кухня Хогвартса оказалась точной копией Большого зала — только расположенной этажом ниже. Те же исполинские размеры, те же высокие, теряющиеся в полумраке потолки, и те же четыре длинных дубовых стола, стоящие точно так же, как наверху.

В конце помещения пылал огромный, сложенный из кирпича очаг, над которым висели десятки котлов, и в них что-то аппетитно булькало и шипело. На вертелах медленно вращались целые туши, истекающие соком, а рядом, на разделочных столах, громоздились горы овощей, зелени и специй.

Но куда больше самого помещения гостей поразили его обитатели. Едва они переступили порог, как отовсюду — из-за столов, от котлов, из тёмных углов — к ним устремились десятки, нет, сотни маленьких фигур. Это были домовые эльфы, все как один одетые в чистые, отглаженные полотенца с гербом Хогвартса. Их огромные, похожие на теннисные мячи глаза сияли от радости и волнения, длинные уши трепетали, а тоненькие голоса сливались в один восторженный хор:

— Гости! Гости на кухне! Юные волшебники пришли!

— Сколько их! Какая честь!

— Садитесь, садитесь, пожалуйста! — засуетились они, подтаскивая к столам маленькие, но очень удобные стульчики. — Мы сейчас принесём вам угощение! Чего желаете? Чаю? Печенья? Жареного цыплёнка? У нас есть всё!

Шона, выступив вперёд, подняла руку, призывая эльфов к тишине, и те, повинуясь авторитету старосты, мгновенно затихли, глядя на неё с обожанием.

— Благодарим вас за тёплый приём, — произнесла она чётко и вежливо. — Мы пришли не просто за угощением, а с просьбой. Наши юные друзья, — она жестом указала на стоящих рядом первокурсников, — хотели бы попросить вас приготовить одно особенное блюдо. Это блюдо их друга, и оно очень много для них значит.

— Всё что угодно, добрая мисс! — пропищал один из эльфов, выходя вперёд. — Мы приготовим всё, что пожелаете юные господа!

Зедиус, который всё это время молча пристально наблюдал за происходящим, сжимая в руке листок с рецептами, вдруг ощутил на себе тяжёлый, противоречивый груз. Рабы. Это слово, сказанное Шоной утром, всё ещё эхом отдавалось в его голове, но сейчас, глядя на эти сияющие, полные искренней радости лица, он не мог заставить себя видеть в них лишь рабов. Они были счастливы служить. Это противоречило всему, чему его учили в обычном мире, от чего всё это наводило на него лишь больше жути. Он не мог с этим смириться или забыть. Однако ему придется принять как факт рабство. Зедиус понял, что ему предстоит дальнейшее, глубокое осмысление увиденного. Сейчас же у них была другая цель.

Он шагнул вперёд и, протянув листок эльфу, негромко, но отчётливо произнёс:

— Это, рецепт пиццы. Магловского блюда. Мы надеемся, вы сможете приготовить его немного, если вам будет не сложно.

Эльф, приняв листок, уставился на него своими огромными глазами, полными недоверия и восторга одновременно.

— Магловское блюдо?! — прошептал он, и по толпе его собратьев пробежал взволнованный гул. — Какая честь! Какая невероятная честь! Мы сделаем всё в лучшем виде, сэр! Мы приготовим столько пиццы, сколько вы пожелаете! Спасибо! Огромное спасибо!

Дункан, стоявший рядом, радостно выдохнул и повернулся к своим друзьям, сияя. И даже Шона, до того строгая, позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Ну вот, — тихо сказала Изабелла, наклоняясь к Зедиусу, пока эльфы, радостно галдя, бросились к очагу и столам, на ходу изучая рецепт, — кажется, твоя пицца станет сегодняшним гвоздём. И, думаю, это только начало. Кто знает, может, благодаря тебе магловская еда прочно войдёт в меню Хогвартса.

— Все ли эльфы такие? Ну... счастливы услужить? — спросил Зедиус, чувствуя дискомфорт, пробегавший по всему телу, словно ледяная волна, и не отрывая взгляда от домовых эльфов, которые с радостным гомоном уже разбегались по кухне, сжимая в руках драгоценный листок с рецептами. Он смотрел на них, на их огромные, сияющие глаза, на их суетливые, но полные достоинства движения, и в его голове никак не укладывалось то, что он услышал сегодня утром. Рабы. Они рабы. Но они улыбались. Они кланялись. Они были счастливы. Как такое возможно?

Шона, стоявшая рядом, услышала его вопрос. Она не сразу ответила: сначала проводила взглядом одного особенно маленького эльфа, который, споткнувшись о край ковра, чуть не уронил поднос с мукой, но был подхвачен своими собратьями и радостно водружён обратно на ноги. Затем она повернулась к Зедиусу, и её лицо, обычно строгое, смягчилось. Она видела этот внутренний разлад, видела, как отчаянно мальчик пытается примирить два мира — тот, в котором он вырос, и тот, в который попал.

— Нет, Зедиус, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала мягкость и печаль одновременно. — Не все.

Она помолчала, подбирая слова, и бросила короткий взгляд на Изабеллу, которая стояла чуть поодаль и, казалось, тоже прислушивалась к разговору.

— Эти эльфы, — Изабелла обвела рукой кухню, — счастливы служить Хогвартсу. Для них это величайшая честь. Они воспринимают работу не как бремя, а как смысл своего существования. И они будут оскорблены до глубины души, если ты попытаешься предложить им что-то иное. Но есть и другие. — Она опустила взгляд на Зедиуса. — Те, кто страдает от жестоких хозяев. Те, кто мечтает о свободе. Но, как правило, таким помогает Министерство магии.

Те, кто, получив свободу, всё равно не могут жить без служения. Это сложно, Зедиус. Гораздо сложнее, чем, кажется.

— Мой отец рассказывал мне о Добби, — негромко проговорил Скорпиус. — О домовом эльфе, который был свободным. Он служил нашей семье Малфоев, но мечтал о свободе и, в конце концов, получил её. А после он работал здесь, на этой самой кухне, и был счастлив — потому что сам выбрал свою судьбу. Он даже получал плату и выходные, — Он грустно улыбнулся. — Но он был... исключением и погиб во время второй магической войны. Большинство эльфов не мыслят себя вне служения. Это не делает их плохими или неправильными. Просто... это их природа.

Зедиус медленно перевёл взгляд на эльфов, которые уже вовсю хлопотали у одного из дальних столов, явно готовя всё необходимое для приготовления пиццы. Один из них, заметив его взгляд, радостно помахал рукой и тут же поклонился. Зедиус машинально помахал в ответ, чувствуя, как внутри него борются противоречивые чувства: неприятие рабства, заложенное с детства, и искреннее, почти научное любопытство к этим удивительным созданиям.

— Понятно, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала задумчивость. — Значит, всё не так однозначно. — Он посмотрел на Шону. — Спасибо. Я... я подумаю над этим. И обязательно прочту книги в библиотеке. Как и обещал.

— Ну или можешь спросить о них у меня, я знаю не меньше, чем сами книги, благодаря своей маме, — произнесла Роза, стоя рядом и также глядя до этого на эльфов, что уже вовсю хлопотали у дальнего стола. Её голос, обычно звонкий и напористый, сейчас звучал чуть мягче — в нём слышалась гордость за мать, смешанная с лёгкой, едва заметной ноткой печали. Она перевела взгляд на Зедиуса и, поправив съехавшую набок шляпу, добавила: — Она мне много рассказывала. О том, как пыталась им помочь. О том, что не все эльфы хотят свободы... и что это, наверное, самое трудное для понимания.

— И то верно, Гермиона Грейнджер ещё в школьные годы пыталась освободить эльфов, пытаясь подсунуть им одежду, и созывать к себе сторонников, — сказала Изабелла, посмотрев на Розу. Её серо-зелёные глаза, обычно весёлые, затуманились лёгкой, мимолётной грустью. — Мой прапрадедушка рассказывал мне об этом. Говорил, что это была одна из самых бурных глав в истории Хогвартса. Он даже помнил значок, который твоя мама носила — «Г.А.В.Н.Э.», кажется. Она как то заходила в лавку, дабы больше узнать об уходе за палочкой.

Роза слегка покраснела — то ли от смущения, то ли от гордости, — но взгляда не отвела.

— Мама до сих пор считает, что эльфы заслуживают лучшего обращения, — произнесла она, и её голос зазвенел той самой решимостью, которую Зедиус уже не раз слышал от неё. — Она просто поняла, что свободу нельзя навязать. Что эльфы должны прийти к ней сами. А до тех пор... — она вздохнула, — до тех пор мы можем только быть с ними справедливыми и добрыми. Не как с рабами, а как с существами, которые выбрали служение.

Эльф, которому Зедиус отдал рецепт, в этот самый момент подбежал к их маленькой группе, тяжело дыша, но сияя от возбуждения. За его спиной десятки его собратьев уже выкладывали на дубовый стол муку, тёрли сыр, раскатывали тесто и с любопытством заглядывали в листок с рецептами, передавая его из рук в руки.

— Юные господа! — пропищал он, подбегая ближе и кланяясь так низко, что его длинный нос чуть не коснулся каменного пола. — Мы всё изучили! Это удивительное блюдо, оно такое... такое необычное! Мы приготовим его для вас! Мы приготовим его для всех! Но... — он на мгновение замялся, и его огромные уши слегка поникли, — у нас нет этих... как их... «ду-хов-ки». Но мы придумали, как испечь! Мы используем каменные печи для хлеба, они уже нагреваются! И мы положим туда вашу... «пиц-цу». Это будет чудесно! Это будет волшебно! Спасибо вам за такую честь!

И, не дожидаясь ответа, он снова поклонился и умчался обратно к своим товарищам, которые уже с энтузиазмом выкладывали кружочки пепперони на первую, ещё сырую лепёшку из теста. По кухне поплыл густой, пряный аромат — запах томатного соуса, душицы и свежего сыра, смешиваясь с привычным запахом жарящегося мяса и кипящих котлов.

Дункан, наблюдавший за этой сценой, восхищённо присвистнул.

— Вот это я понимаю — сервис! — воскликнул он. — Даже духовку волшебную нашли! Зед, да твоя пицца тут станет легендой!

— Только если они не перепутают соль с сахаром, — лениво заметил Макс, но его глаза блестели от предвкушения. — Хотя, судя по тому, как они стараются, этого не возможно.

Шона, которая всё это время молча стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за происходящим, наконец позволила себе лёгкую улыбку.

— Похоже, миссия выполнена, — произнесла она. — И, должна признать, выполнена успешно. Осталось только дождаться результата.

— А что даёт дареная одежда эльфам? — поинтересовался Зедиус, пока домовые эльфы хлопотали у дальнего стола. Он не отрывал от них взгляда, но в его голосе слышалась та особая, сосредоточенная интонация, которая всегда появлялась, когда он сталкивался с чем-то, что требовало немедленного осмысления. Вопрос этот возник не на пустом месте — он помнил, как Шона строго-настрого запретила дарить эльфам одежду, и теперь хотел понять, почему.

Роза, стоявшая рядом и до того молча наблюдавшая за суетой эльфов, повернулась к нему. Её карие глаза блеснули тем самым огоньком, который появлялся всякий раз, когда она могла блеснуть знаниями — не напоказ, а потому что ей искренне хотелось поделиться.

— Свободу, — просто ответила она, и в этом одном слове прозвучало столько всего, что Зедиус на мгновение замер. — Если хозяин дарит домовому эльфу одежду — любую, даже старый носок или рваную тряпку, — это разрывает магический договор между ними. Эльф становится свободным. — Она помолчала и добавила чуть тише: — Именно так отец Альбуса, Гарри освободил Добби. Он спрятал свой носок в дневник Темного Лорда и отдал его Люциусу Малфою, а тот, не заметив, бросил дневник Добби. Носок был внутри. Так Добби получил свободу.

— Но это работает только в одну сторону, — подхватила Шона, которая всё это время стояла, скрестив руки на груди, и внимательно слушала. Её голос прозвучал ровно и чуть суховато, как всегда, когда она объясняла что-то важное. — Домовой эльф не может уйти сам. Он не может просто взять и заявить: «Я больше не служу». Даже если хозяин жесток, даже если эльфа бьют и унижают — он останется, потому что такова его природа и такова магия уз. Единственный способ освободить его — это подарить ему одежду. Но именно поэтому настоящая одежда для них — величайшее оскорбление. Потому что для большинства эльфов свобода — это не дар. Это наказание. Изгнание. Позор.

— Но не для всех, — добавила Изабелла, поправляя синюю ленту в волосах. Её голос прозвучал задумчиво, почти печально. — Мой прапрадедушка рассказывал, что когда Добби стал свободным, он был счастлив. Он даже потребовал плату за свою работу — целый галеон в неделю и выходной! — Она грустно усмехнулась. — Правда, другие эльфы на кухне его за это невзлюбили. Они считали его... ну, почти предателем. Потому что для них служение — не просто работа. Это их суть. Их предназначение. И отказаться от этого — всё равно, что перестать быть собой.

Зедиус медленно перевёл взгляд на эльфов, которые уже вовсю выкладывали кружочки пепперони на раскатанное тесто, и задумался.

— Насыщенное прошлое у ваших родителей, — произнёс Зедиус, выслушав всё и составив в уме цельную картину взаимодействий. Его серо-голубые глаза, внимательные и задумчивые, были устремлены на эльфов, которые уже накладывали начинку на раскатанное тесто и одну за другой отправляли пиццы в пышущие жаром каменные печи. По кухне плыл густой, пряный аромат — запах плавленого сыра, душицы и поджаривающейся хрустящей корочки, — смешиваясь с привычным запахом хлеба и жареного мяса. Несколько мгновений он молчал, переваривая услышанное, а затем заговорил — негромко, но с той особенной, чеканной интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда он выстраивал в голове логическую цепочку.

— Получается так, что сами они никогда не захотят освободится потому что служение это их смысл жизни. А дарить им всем вещи не только станет оскорблением, но высока вероятность, что может даже подвергнуть их жизнь угрозе, — сказал он после некоторого обдумывания.

— Так и есть, — кивнула Роза, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва заметная горечь. — Из-за того, что моя мама пыталась подкинуть эльфам одежду в гостиной, они перестали в ней убираться. Мама потом поняла, что это всё равно не сработало бы — она была ученицей, а не хозяйкой Хогвартса. Директором тогда был Дамблдор, и только он мог освободить эльфов, если бы захотел. Но он... не захотел.

Зедиус медленно кивнул, принимая это объяснение, но в его глазах уже разгорался тот самый огонёк, который Шона успела хорошо изучить за месяц их знакомства. Огонёк, означавший, что сейчас последует нечто, чего никто из присутствующих, возможно, никогда раньше не слышал.

— Подобное «служение», уверен, не может быть их настоящей сутью, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непоколебимая, почти взрослая убеждённость. — Я про то, какими они должны быть на самом деле… Неважно, магическое существо или нет: есть только несколько вариантов существования разных видов на одном месте. Первое, это сосуществование вместе — по большей части игнорируя друг друга. Или быть в роли охотника и жертвы — хищник и его добыча. А также паразитизм — метод выживания и размножения одного за счёт другого и последний, что, на мой взгляд, более подходящий, симбиоз. Способ сосуществования, когда оба вида помогают друг другу ради выживания и процветания…

Он на мгновение замолчал, переводя дыхание, и по кухне, несмотря на продолжавшуюся суету эльфов, казалось, пробежала волна тишины. Дункан перестал жевать печенье, которое ему успел всучить один из эльфов. Лиам поднял глаза от своих записей. Альбус и Скорпиус переглянулись.

— Неужели никто в истории магии не пытался разорвать рабский договор эльфов или хотя бы узнать, кто так подло поступил с целым видом? Ведь это очевидно что они не дошли бы сами до идеи служении магам, как величайшую награду. — Он обвёл взглядом лица собравшихся.

На несколько секунд воцарилось молчание — такое глубокое, что стало слышно, как в одной из каменных печей потрескивает тесто. Никто не нашелся, что сразу ответить на слова Зедиуса.

Шона, стоявшая со скрещёнными на груди руками, перевела взгляд с Зедиуса на эльфов, затем обратно. Её лицо, обычно строгое, сейчас выражало сложную смесь эмоций: уважение, лёгкую грусть и что-то ещё — может быть, сожаление.

— Знаешь, Зедиус, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал мягче, чем обычно, — ты задаёшь вопросы, которые многие волшебники за всю жизнь себе либо не задают вовсе, либо предпочитают вообще не обращать внимание на это. Ч то до меня… Честно? Я не знаю ответа. Я читала о домовых эльфах в «Истории Хогвартса», в «Уходе за магическими существами», в других книгах и даже в старых свитках из Запретной секции, куда мне однажды удалось попасть по разрешению профессора Грейвза. — Она сделала короткую паузу. — Нигде не сказано, откуда взялся этот договор. Нигде не объясняется, почему эльфы не могут жить без служения. Есть только легенды. Смутные, противоречивые. Какие то говорит, что эльфы сами выбрали этот путь в незапамятные времена, заключив добровольный союз с первыми волшебниками. Другие — что они были прокляты. А некоторые и вовсе — что их создали такими.

— Моя мама так же пыталась найти ответы, — тихо добавила Роза. — Она перерыла всю библиотеку Хогвартса, а также косой переулок. И даже писала запросы в Министерство, в Отдел по делам существ. Но ей либо не отвечали, либо отмахивались. Говорили, что «так было всегда» и «эльфы счастливы». — Она горько усмехнулась. — Мама говорила, что проверив все записи министерства так и не нашла правды и то что все говорят такое, это самое страшное оправдание, какое только можно придумать.

Изабелла, до того молчавшая, вдруг подала голос. Её серо-зелёные глаза блеснули в свете очага.

— Мой прапрадедушка, Олливандер, однажды сказал мне, — начала она задумчиво, — что палочки выбирают волшебников, потому что в них заключена магия, которая им нравится. Как сказал Зедиус это своего рода симбиоз, мага и палочки за счет магии. А магия способна помнит многое. И если бы кто-то когда-то наложил на целый вид заклятие подчинения — такое сильное, что оно въелось в саму их магическую суть, — это был бы величайший и самый тёмный акт волшебства в истории. И, возможно, — она понизила голос почти до шёпота, — именно поэтому никто не хочет ворошить прошлое. Потому что правда может оказаться слишком страшной.

Никто не нашёлся, что сказать. Слова Изабеллы повисли в воздухе, тяжёлые, точно грозовые тучи, и даже Дункан, всегда готовый разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, стал мрачным и молчаливым. Он вертел в пальцах недоеденное печенье, которое ему всучил один из эльфов, но, кажется, совершенно забыл о нём. Лиам, сидевший рядом, задумчиво чертил что-то в своём блокноте — не слова, а какие-то бессмысленные линии, выдававшие глубокую задумчивость. Макс, прислонившись спиной к одному из дубовых столов, смотрел в пол, и его обычно лениво-скептическое выражение лица сменилось несвойственной ему серьёзностью. Оливер, поправив очки, молча переглянулся с Альбусом, и в этом взгляде читалось что-то, чего никто из них не осмеливался произнести вслух.

Корделия, стоявшая чуть поодаль, прижала руки к груди — туда, где под тканью мантии поблёскивала тонкая чешуя, — и в её глазах, обычно застенчивых, сейчас стояла какая-то тихая, глубокая печаль. Она знала, что значит быть не такой, как все. Знала, что значит, когда твоя суть становится поводом для насмешек. И, глядя на эльфов, она, быть может, видела в них что-то родственное.

Тишину нарушил не голос, а запах.

Густой, обволакивающий, невероятно аппетитный аромат свежеиспечённой пиццы поплыл по кухне, перебивая даже привычный запах жарящегося мяса и кипящих котлов. Он был таким сильным, таким домашним и таким чуждым этому древнему каменному залу, что все невольно повернули головы в ту сторону, откуда он доносился.

К ним уже спешили несколько эльфов. Впереди, сияя от гордости, выступал тот самый маленький эльф, которому Зедиус отдал рецепт. Он высоко держал большой серебряный поднос, на котором, испуская жар и благоухая на всю кухню, лежала только что испечённая пицца. Тесто поднялось ровно, сыр расплавился золотистой шапкой, кружочки пепперони аппетитно поблёскивали, а от корочки, хрустящей и румяной, поднимался лёгкий парок. За ним следовали ещё трое эльфов с такими же подносами, и на каждом красовалось по пицце — одна другой краше.

— Юные господа! Юные господа! — затараторил эльф, подбегая к ним и кланяясь так низко, что его длинный нос едва не коснулся каменного пола. — Всё готово! Мы испекли! Мы очень-очень старались, мы следовали рецепту до последней буквы! Это было так... так необычно! Так интересно! Мы никогда раньше не делали ничего подобного, и мы надеемся, мы очень надеемся, что юным господам понравится!

Остальные эльфы, поставив подносы на ближайший дубовый стол, замерли в ожидании, глядя на гостей огромными, блестящими глазами, в которых смешались надежда, волнение и та особая, трепетная радость, какая бывает лишь у тех, кто вложил в работу всю душу.

Дункан первым вышел из оцепенения. Он моргнул, уставился на пиццу, затем перевёл взгляд на эльфов, и его лицо, только что мрачное, медленно, словно солнце из-за туч, озарилось его обычной, мальчишеской улыбкой.

— Вот это да... — выдохнул он. — Зед, ты только посмотри! Они её и правда, сделали! И пахнет — ну точь-в-точь как та, что ты давал утром!

Зедиус шагнул вперёд, и эльфы, заметив его движение, замерли, затаив дыхание. Он внимательно оглядел пиццу — румяную, истекающую сыром, точно такую же, какую они с мамой готовили дома в Уокинге, — и на его лице, обычно таком сдержанном, промелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. Затем он перевёл взгляд на эльфов, которые смотрели на него с надеждой и трепетом.

— Все вы отлично справились, — произнёс он, и его голос, хотя и звучал негромко, был полон искренней, неподдельной теплоты. — Спасибо вам большое.

Эльф, державший поднос, едва не выронил его от счастья. Его огромные уши затрепетали, а в глазах заблестели слёзы.

— Юный господин благодарит нас! — пропищал он, оборачиваясь к своим собратьям. — Он сказал нам «спасибо»! Какая честь! Какая великая честь!

— Пусть эти рецепты, что вы взяли, останутся у вас. Готовьте по ним, когда захотите. Для себя. Для всех, когда захотите. — Он помолчал, бросил короткий взгляд на пиццу, затем снова перевёл глаза на эльфов и добавил: — И... может быть, вы поедите вместе с нами?

Эльф замер. Его глаза, и без того огромные, расширились до совершенно невозможных размеров. Он перевёл взгляд с листка на лицо Зедиуса, затем обратно, и его губы задрожали.

— Юный господин... — прошептал он, и его голос сорвался. — Юный господин дарит нам рецепты? И предлагает... разделить трапезу? Но мы не можем юный господин… Не сидеть за столом с волшебниками, — пропищал эльф и низко поклонился.

— У них так принято так, что не стоит настаивать, иначе это их оскорбит, — сказала Изабелла, кладя руку на плечо Зедиуса. Роза лишь кивнула на слова семиклассницы, в знак согласия.

— Но они с легкостью согласятся поесть пиццы после нас — добавила Шона.

— Да, после, после мыбудем очень рады этому, господа маги, — пропищал эльф мосле чего он обернулся к остальным эльфам, которые застыли, точно каменные изваяния, не в силах поверить услышанному.

— Вы слышали?! — воскликнул он, и его голос зазвенел на всю кухню. — Юный господин даёт нам рецепты! Насовсем! И он хочет чтобы поели пи-ццы!

По кухне прокатилась волна изумлённого шёпота, который тут же сменился радостным гомоном. Эльфы, побросав свои дела, сбегались к столу, кланялись, улыбались, вытирали слёзы счастья краями своих полотенец. Кто-то уже тащил дополнительные стулья, кто-то — чистые тарелки, кто-то — кувшины с тыквенным соком.

Роза, наблюдавшая за этой сценой, медленно покачала головой, и на её лице отразилось сложное выражение — смесь удивления, уважения и какой-то тихой, задумчивой грусти.

— Знаешь, Зедиуса, — произнесла она, глядя на эльфов, — это хорошо, что ты предложил им поесть пиццы после того как мы уйдем. Моя мама потратила годы, пытаясь достучаться до эльфов. Но едва ли чего добилась…

— О чём ты, Роза? Я лишь дал то, что могло бы их порадовать, не более, — произнёс Зедиус, покачав головой. Его голос прозвучал ровно, без тени гордости или самодовольства, словно то, что он сделал, было чем-то совершенно естественным, не заслуживающим ни похвалы, ни удивления. — Это всё, что я могу сейчас сделать для них.

Он перевёл взгляд на эльфов, которые, радостно гомоня, уже расставляли на столе тарелки, раскладывали приборы и пододвигали маленькие, но удивительно удобные стульчики. Один из эльфов, тот самый, которому он отдал рецепты, бережно прижимал драгоценный листок к груди, словно величайшее сокровище, и его огромные глаза сияли от счастья. Другие эльфы, ещё недавно кланявшиеся до самого пола, теперь, кажется, немного осмелели: они смотрели на гостей — нет, не на господ, а именно на гостей — с искренним, почти детским любопытством, и в их взглядах больше не было того заискивающего трепета, который так поразил Зедиуса в первые минуты.

— Но именно это, Зедиус, и имеет значение, — тихо произнесла Шона, и в её голосе, обычно строгом, прозвучала та особая, мягкая интонация, которую она приберегала для самых важных моментов.

— Не многие оказывают уважение к иным расам, так что прими похвалу с гордостью.

Изабелла, стоявшая рядом и до того молча наблюдавшая за происходящим, вдруг улыбнулась — той самой тёплой, чуть грустной улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она видела что-то по-настоящему хорошее.

Дункан, который к этому моменту уже окончательно вышел из оцепенения, хлопнул Зедиуса по плечу и, широко улыбаясь, произнёс:

— В общем, хватит философии! Пицца стынет, а эльфы, между прочим, нас ждут. Давайте уже есть, а то я сейчас лопну от нетерпения!

И, не дожидаясь ответа, он решительно направился к столу, за которым эльфы уже расставили всё необходимое.

— Дункан прав, давайте лучше есть, — произнёс Зедиус, и в его голосе не было ни тени смущения, ни желания продолжить разговор о собственной роли в случившемся. — Если кому и нужна похвала, так это не мне, а эльфам. Это они приготовили пиццу, не я.

С этими словами он потянулся к ближайшему куску — тому самому, с «Пепперони», — и, поднеся его к губам, с наслаждением вдохнул пряный, домашний аромат. Тесто было мягким и упругим, сыр тянулся длинными золотистыми нитями, а кружочки колбасы аппетитно похрустывали на зубах. Это был вкус дома. Вкус воскресных вечеров в Уокинге, когда они с мамой вместе месили тесто, а папа, напевая что-то себе под нос, резал помидоры. И сейчас, здесь, в огромной каменной кухне под Большим залом, в окружении десятков домовых эльфов и своих друзей, Зедиус чувствовал, как что-то внутри него — то, что было напряжено и сжато после тяжёлого разговора о рабстве, — потихоньку отпускало.

Остальные не заставили себя ждать. Дункан, разумеется, первым схватил самый большой кусок и вгрызся в него с таким аппетитом, что крошки полетели во все стороны. Лиам, сидевший рядом, покачал головой, но ничего не сказал — лишь аккуратно, с присущей ему методичностью, отрезал от своего куска ровный треугольник и отправил его в рот. На его лице отразилось выражение глубокой, почти научной задумчивости.

— Любопытно, — произнёс он, прожевав. — Сочетание томатного соуса и сыра весьма... гармонично. Я ожидал, что магловская еда будет более пресной.

— Маглы, между прочим, знают толк в еде, — отозвался Макс, который, несмотря на свою обычную лень, уплетал уже второй кусок. — Жаль только, что в Хогвартсе такое не каждый день подают.

— Будет подаваться, если эльфы возьмут рецепт на вооружение, — заметил Оливер, поправляя очки и с интересом глядя на эльфов, которые, сбившись в кучку у дальнего конца стола, с благоговейным трепетом разглядывали оставленный Зедиусом листок с рецептами.

— Они возьмут, — уверенно сказал Альбус, который сидел рядом со Скорпиусом и с видимым удовольствием поглощал «Маргариту». — После такого... разве можно от такого отказаться?

Скорпиус, как всегда безупречный даже за едой, промокнул губы салфеткой и кивнул.

— Должен признать, это превосходит все мои ожидания. Возможно, магловская кухня заслуживает более пристального изучения.

Корделия, тихо сидевшая рядом с Розой, ела молча, но на её лице играла лёгкая, счастливая улыбка. Она не привыкла к таким компаниям, не привыкла к тому, что её приглашают за общий стол, не глядя на чешую на руках. Но здесь, сейчас, в этой тёплой, пропахшей свежей выпечкой кухне, она чувствовала себя почти как дома.

Шона и Изабелла, как старшие, расположились чуть поодаль, устроившись на высоких табуретах у одного из кухонных столов. Шона ела молча, но уголки её губ то и дело подрагивали в едва заметной улыбке.

Роза, которая молча ела свой кусок, вдруг подняла глаза на Зедиуса и, чуть склонив голову набок, произнесла — с той особой, требовательной интонацией, которая всегда появлялась у неё, когда она хотела докопаться до сути:

— Слушай, Зедиус... Я давно хотела спросить. Твоё имя — оно такое... необычное. Даже для маглов. Откуда оно взялось? Что оно означает?

Зедиус на мгновение перестал жевать и, проглотив кусок, посмотрел на Розу. Вопрос не застал его врасплох — он привык к таким вопросам ещё в магловской школе, где его имя тоже вызывало удивление. Он отложил вилку и, чуть помедлив, ответил:

— Моё имя, чего это ты вдруг? — удивленно спросил Зедиус, посмотрев на Розу и увидев требовательное выражение её лица, вздохнул. — Ну, отец говорил мне, что меня назвали в честь его предка, Седиуса Фелдблома, который сам был из разорившейся малой аристократии, — произнёс Зедиус, отложив недоеденный кусок пиццы. — Но благодаря своей находчивости он смог стать успешным купцом. А потом, предвидев войну, вовремя покинул Германию и перебрался вместе с семьёй в Британию.

Он говорил спокойно, без тени хвастовства, но и без ложной скромности — просто пересказывал семейную историю, которую знал с детства. На кухне, где густой запах свежей выпечки смешивался с ароматом плавленого сыра, его голос прозвучал негромко, но отчётливо. Эльфы, до того суетившиеся вокруг стола, на мгновение притихли, прислушиваясь к разговору юных волшебников, но тут же вернулись к своим делам — впрочем, то и дело бросая на Зедиуса взгляды, полные того особого, трепетного обожания, какое у них вызывал этот странный мальчик, подаривший им рецепты.

— Значит, твой предок бежал от войны? — задумчиво переспросил Скорпиус, вертя в пальцах кусочек сырной корочки. Его серые глаза, обычно сохранявшие выражение вежливой сдержанности, блеснули неподдельным интересом. — Это... весьма предусмотрительно. Моя семья тоже когда-то прибыла в Британию из Франции, но это было так давно, что уже мало кто помнит. Только портреты в родовом поместье.

— А из какой части Германии? — тут же поинтересовалась Роза, которая, как всегда, хотела знать все детали. Её карие глаза блеснули тем самым хорошо знакомым Зедиусу огоньком — огоньком человека, который уже мысленно составляет хронологическую таблицу и сверяет даты. — И когда именно? Если это было перед Первой мировой войной, то это одно, а если перед Второй — совсем другое. И как его звали полностью? Седиус — это ведь, наверное, сокращение от какого-то более длинного имени?

— Роза, — мягко, но с лёгким укором произнёс Альбус, — мы вообще-то едим пиццу, а не на экзамене по истории магии.

— История — везде, Альбус, — отрезала Роза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Тем более что история семьи — это не менее важно, чем история магии. Моя мама всегда так говорит.

— Справедливое замечание, — кивнула Изабелла, сидевшая чуть поодаль. Она аккуратно промокнула губы салфеткой и посмотрела на Зедиуса с тёплым интересом. — Моя семья, Олливандеры, тоже не всегда жила в Британии. Говорят, наш предок прибыл сюда из Средиземноморья ещё в четвёртом веке до нашей эры. Так что переезды ради спасения от войны — это, можно сказать, часть истории многих волшебных родов.

— Даже магловских, — добавила Корделия, тихо сидевшая рядом с Розой. Она подняла глаза от своей тарелки и, чуть робея, но, всё же набравшись смелости, произнесла: — Моя мама рассказывала, что её предки переехали в Британию из Нидерландов. Там была какая-то эпидемия, и они спасались. Так что... наверное, многие семьи через такое проходили.

Дункан, который к этому моменту доел уже второй кусок и теперь с вожделением поглядывал на третий, на мгновение отвлёкся от своего занятия и широко улыбнулся.

— А мои предки, наверное, всё время жили в Йоркшире, — заявил он. — По крайней мере, папа говорит, что Криви жили там ещё до того, как Хогвартс построили. — Он на мгновение задумался. — Или это мама говорила? Не помню. Но звучит круто!

Тем временем эльфы, которые до этого скромно жевали свои кусочки пиццы в сторонке, осмелели настолько, что принялись оживлённо обсуждать услышанное между собой. Тот самый эльф, которому Зедиус отдал рецепты, подбежал к столу с новой порцией пиццы — на этот раз «Четыре сыра» — и, поставив поднос перед гостями, пропищал:

— Юные господа, мы тоже слышали историю юного господина Зедиуса! Это очень-очень интересно! Наши предки тоже пришли в Хогвартс издалека ведомые мисс Хельгой Пуффендуй, только мы не помним откуда. Нам не рассказывали. Но мы знаем, что Хогвартс — наш дом, и мы счастливы служить ему! — Он поклонился так низко, что его длинный нос едва не коснулся пола, и добавил: — И мы счастливы, что юный господин Зедиус и его друзья пришли к нам! Пожалуйста, кушайте ещё! Мы испекли много-много пиццы!

— Спасибо большое, поблагодарил Зедиус, а потом, покопавшись в памяти добавил, отвечая на вопрос Розы.— Что до полного имени предка, то его звали Седиус Валериан фон Фелдблом. Он жил в северной части Германии до Первой мировой войны, — добавил Зедиус, отвечая на незаданный, но явно повисший в воздухе вопрос Розы. Он произнёс это имя с той особенной, чуть замедленной интонацией, с какой говорят о вещах далёких и важных, словно каждое слово требовало бережного обращения. — Отец говорил, что приставка «фон» была признаком дворянского происхождения, но семья к тому времени уже обеднела. Так что титул остался только на бумаге.

— Фон Фелдблом, — медленно, почти нараспев повторила Роза, задумчиво приложив палец к щеке. — Это же аристократическая приставка, да? Как у немецких дворян. Я как то читала статью о прусских родах, и как на магический мир повлияла Первая мировая война... — Она на мгновение задумалась, а затем выпалила: — Получается, твой предок уехал из Германии как раз перед тем, как началась война? Это был, наверное, девятьсот четырнадцатый год, может, тринадцатый? Он видел, что грядёт?

— Если он был купцом, то наверняка предвидел, — вставил Скорпиус, который слушал с неослабевающим вниманием. Его светлые брови чуть сдвинулись к переносице — верный признак того, что он обдумывает услышанное с той же тщательностью, с какой подходил к особо сложным задачам по трансфигурации. — Купцы всегда первыми узнают о надвигающейся беде. Торговые пути нарушаются, цены растут, люди начинают запасаться товарами... Мой дед рассказывал, что перед обеими войнами его семья тоже успела подготовиться. Правда, они никуда не уезжали — Малфои всегда жили в Британии после того как поселились в ней. — Он помолчал и добавил чуть тише: — Хотя, наверное, иногда лучше уехать, чем оставаться и ждать неизбежного.

— А что стало с Седиусом потом? — спросила Корделия, подавшись вперёд. Её тёмно-зелёные, практически черные волосы, заплетённые в аккуратную косу, скользнули по плечу, а в глазах — обычно застенчивых и чуть испуганных — сейчас светилось неподдельное любопытство. — Ну, после того как он переехал в Британию? Он продолжил заниматься торговлей? Его семья осталась здесь?

— Мой прапрадедушка тоже переехал в Британию из другой страны, — вдруг произнёс Оливер, поправляя очки. Все повернулись к нему, и он, чуть смутившись под общим вниманием, продолжил: — Только не из Германии, а из Индии. Он был маглом, архитектором. Приехал сюда ещё в сороковые годы, строил мосты и дороги. А потом женился на моей прабабушке, которая была волшебницей из рода Боунс. Так что я, выходит, тоже... эмигрант, если так можно сказать. — Он слабо улыбнулся. — Правда, до аристократии нам далеко.

— Статус знати хоть и ценен, но не столь важен, — отозвалась Шона, которая всё это время сидела, скрестив руки на груди, и молча слушала. Теперь она подала голос, и он прозвучал с той самой, строгой, но справедливой интонацией, которую все когтевранцы хорошо знали. — Поистине важно, что вы помните своих предков. Тот, кто не знает своего прошлого, не знает себя нынешнего.

— Согласен, — произнёс Зедиус, поддерживая слова старосты. — Не зная истоков, ты словно теряешь часть самого себя... Что касается того, что было после приезда с пра прадедом Седиуса в Британию? — Он перевёл взгляд на Корделию, которая всё ещё ждала ответа на свой вопрос. — Он отказался от «фон», так как с аристократией для него было покончено. На деньги, что он смог забрать с собой, начал новое дело. Открыл ресторанчик, который просуществовал почти тридцать лет.

— Ресторанчик? — переспросила Корделия, и её глаза, обычно застенчивые, расширились от удивления. — Твой предок был владельцем ресторана? Как у маглов?

— Ну да, ведь он и был маглом, — кивнул Зедиус. — Как мне рассказывал папа, он считал, что хорошая еда — это то, что объединяет людей независимо от происхождения. В его заведении мог пообедать и кто то состоятельный как аристократ, или простой рабочий. Отец говорил, что это был своего рода принцип. Седиус говорил: В моём ресторане, все равны».

— В моём ресторане, все равны, — медленно повторил Скорпиус, словно пробуя эти слова на вкус. Его светлые брови чуть приподнялись, а на губах промелькнула едва заметная, задумчивая улыбка. — Звучит почти как девиз. И, должен признать, весьма... необычный для человека, который сам отказался от дворянского титула. Обычно люди цепляются за такие вещи, а он, выходит, сознательно отбросил прошлое. — Он помолчал и добавил: — Это требует немалой смелости.

— Или здравого смысла, — вставил Макс, который, как обычно, переводил всё в практическую плоскость. — Если у тебя есть деньги и голова на плечах, титул — это всего лишь слово. Особенно в чужой стране, где твою аристократию никто не признаёт.

— Вот именно, — кивнул Зедиус. — Он это понимал. И, судя по тому, что ресторан просуществовал тридцать лет, дело у него пошло. Правда, потом началась Вторая мировая, и ему пришлось закрыться.

Над столом на мгновение повисла тишина, но её тут же нарушил Дункан, который, кажется, решил, что разговор стал слишком мрачным.

— Тридцать лет — это здорово! — заявил он. — Значит, кормили там отменно. Интересно, подавали ли у них что-то вроде пиццы? — Он бросил взгляд на эльфов, которые всё ещё хлопотали вокруг. — Эй, может, вам тоже открыть ресторан? У вас отлично получается!

Эльф, стоявший ближе всех, вздрогнул и округлив и без того немалые глаза, замотал головой так энергично, что его длинные уши захлопали по плечам.

— О нет, юный господин Дункан! — испуганно пропищал эльф. — Мы не можем открыть ресторан! Мы — домовые эльфы Хогвартса! Наше место здесь, на кухне! Но мы очень-очень рады, что юным господам понравилась наша пицца! Это самая большая награда для нас!

Шона, которая сурово посмотрела на Дункана после его слов, посмотрела на часы, висевшие у неё на цепочке, вдруг поднялась с табурета.

— Что ж, — произнесла она, и её голос снова обрёл ту деловитую, практичную нотку, которая не оставляла сомнений: разговоры окончены. — Время уже почти два. Пора собираться. Через полчаса у вас, если начинается уроки, — Она обвела взглядом притихших первокурсников. — Не знаю, как вы, а я бы не хотела объяснять директору, почему все вы опоздала на урок, потому что ели пиццу у домовых эльфов.

— О нет, — выдохнула Роза, тоже поднимаясь и торопливо поправляя съехавшую набок шляпу. — Директор Макгонагалл этого не простит. Даже ради пиццы.

— Вот именно, — кивнула Шона. — Так что доедайте скорее, благодарите эльфов — и на выход. У вас ещё есть время, чтобы привести себя в порядок перед уроком и вспомнить всё необходимое.

Эльфы, услышав это, засуетились ещё больше. Тот самый маленький эльф, которому Зедиус отдал рецепты, подбежал к столу и, схватив пустой поднос, поклонился так низко, что его нос коснулся пола.

— Мы будем ждать вас снова, юные господа! — пропищал он. — Приходите в любое время! Мы всегда-всегда рады гостям! И мы будем хранить рецепты, которые подарил нам юный господин Зедиус! Это теперь наше сокровище!

Изабелла, которая тоже поднялась с места и поправляла синюю ленту в волосах, улыбнулась.

— Похоже, ты оставил после себя не только пиццу, но и память, — негромко произнесла она, обращаясь к Зедиусу. — Это, знаешь ли, дорогого стоит.

Зедиус лишь пожал плечами в ответ — ничего такого он не планировал. Дожевав последний кусок, он обернулся к эльфам, которые всё ещё суетились вокруг стола, убирая пустые подносы и косясь на гостей с тем особенным, трепетным обожанием, какое, кажется, навсегда закрепилось за этим рыжеволосым мальчиком.

— Не храните рецепты просто так, используйте их, когда захотите. Можете даже экспериментировать в попытках создать что-то своё, — произнёс он, поднимаясь с табуретки. Затем, взяв два куска пиццы — один для Себастина, другой для Нуары, — и заворачивая их в салфетку, добавил, уже собираясь уходить вместе со всеми: — Если директор Макгонагалл одобрит пиццу, то, думаю, никто не будет против видеть её в меню школы.

Эльф, стоявший ближе всех, прижал листок с рецептами к груди и затряс головой с таким восторгом, что его уши захлопали по плечам.

— Юный господин Зедиус разрешает нам экспериментировать! — пропищал он, оборачиваясь к остальным. — Мы будем пробовать! Мы будем создавать новые пиццы! Мы назовём одну из них в честь юного господина! «Пицца Фелдблома»! Или... или «Когтевранская»!

— Э… нет, лучше пусть тогда она будет Хогвартская или эльфийская, — тут же отозвался Зедиус, как только представил, что будет, когда все узнают о пицце «Фелдблом». А ведь узнают — он нисколько не сомневался, что эльфы-домовики не станут держать в секрете, откуда у них взялся рецепт магловского блюда.

Эльф на мгновение замер, переваривая услышанное, затем просиял и закивал с такой силой, что его уши снова захлопали.

— Хогвартская пицца! — воскликнул он. — О, это ещё лучше! Это чудесно! Это будет пицца для всех факультетов! Спасибо, юный господин!

Шона, стоявшая у двери, бросила взгляд на часы и усмехнулась.

— Если директор Макгонагалл и одобрит, то только при условии, что никто не опоздает к ней на урок, — заметила она. — А у вас, между прочим, осталось меньше получаса.

— О нет, — выдохнула Роза, подхватывая сумку. — Лучше не испытывать судьбу.

— Вот именно, — кивнула Шона и, взявшись за зелёную ручку, потянула на себя картину, открывая проход в коридор. — Выходим быстро и без лишнего шума. Изабелла, замыкаешь?

— Как всегда, — отозвалась Изабелла, пропуская первокурсников вперёд и на прощание, махнув эльфам рукой.

Когда все попрощались с эльфами, процессия потянулась обратно — через светлый коридор с натюрмортами, мимо бочек, за которыми прятался вход в гостиную Пуффендуя, вверх по каменной лестнице, в знакомый уже вестибюль с его мраморными полами и высокими сводами. Время близилось к урокам, и замок начинал оживать: старшекурсники с книгами под мышкой спешили к лестницам.

Зедиус же решил по-быстрому сходить в комнату и передать презент двум фамильярам.

— Я догоню вас у кабинета Трансфигурации, — бросил он остальным и, свернув в сторону Парадной лестницы, дабы доставить фамильярам угощение.

Уроки закончились в половине четвёртого, и Зедиус вместе с соседями по комнате покинул кабинет Заклинаний на третьем этаже. За окнами уже сгущались ранние октябрьские сумерки, и замок освещался сотнями факелов, чьё пламя дрожало на каменных стенах, отбрасывая длинные, пляшущие тени в преддверии вечернего празднования Хэллоуина. В воздухе витал атмосфера, которая появлялся в Хогвартсе лишь в дни празднования. Где то вовсю уже развлекался полтергейст Пивз, так как его смех доносился из какого то коридора выше.

Зедиус не хотел оставлять домашнее задание на потом и потому, попрощавшись с Дунканом, Лиамом, Максом и Оливером — которые в один голос заявили, что предпочтут немного отдохнуть после уроков, — направился в библиотеку. Он знал, что там его уже наверняка ждут Роза, Альбус, Скорпиус и, возможно, Корделия, которая после того случая с Маркусом Хиггсом стала всё чаще проводить время в обществе троих гриффиндорцев. Роза, несомненно, настоит на посещении библиотеки, а Корделия, уже успевшая изучить привычки своей новой подруги, наверняка придет туда сама, без приглашения.

По дороге Зедиус заглянул в свою комнату в башне Когтеврана, чтобы проведать фамильяров. Нуара, свернувшись чёрным пушистым клубком, лениво возлежала на его кровати, и её сапфировые глаза были полуприкрыты — она явно наслаждалась долгим послеобеденной дремотой, что затянулась из-за её бездействия. Себастин, напротив, был бодр и всем своим видом демонстрировал готовность к действиям: он сидел на спинке стула, нахохлившись, и его большие жёлтые глаза смотрели на хозяина с выражением делового нетерпения. Зедиус не стал его останавливать — быстро набросал короткое письмо родителям, в котором сообщал, что у него всё хорошо, пицца имела успех, а эльфы теперь, кажется, готовы печь её хоть каждый день. Свернув пергамент и привязав его к лапке филина, он открыл окно и выпустил Себастина в полёт.

Тот быстро бесшумно набрал высоту и напоследок рухнув, скрылся вдалеке, улетая прочь.

Закрыв окно Зедиус уже покидал комнату, когда за ним неожиданно увязалась Нуара. По своему обычаю она, быстро взобравшись ему на плечи и обвив пушистым хвостом его шею, словно мохнатый воротник, устроилась там. Зедиус лишь усмехнулся на это и, погладив её, бросил на прощание взгляд на привязанную ниткой конфету - «кровососку», что всё ещё летала по комнате с того дня как её принесла Нуара. Она едва слышно махала краями фантика похожими на крылья летучей мыши и служила игрушкой для его кошки. А так же интересом его наблюдения, Зедиусу было интересно, как долго продержатся чары на конфете…

Библиотека встретила его привычной, почти осязаемой тишиной. Огромные двойные двери были распахнуты, и изнутри тянуло тем особым, ни с чем не сравнимым запахом — старой бумаги, кожи переплётов и едва уловимого аромата воска. Высокие стеллажи, уходящие почти под потолок, тянулись ровными рядами, а между ними, словно стражи, стояли массивные дубовые столы с лампами, горевшими ровным, приглушённым светом. Мадам Пинс, восседавшая за своей конторкой у входа, окинула вошедшего мальчика с кошкой на плечах долгим, подозрительным взглядом, но, убедившись, что Нуара и не думает точить когти о переплёты, вернулась к своему журналу.

Зедиус же без труда отыскал нужный стол, за которым по обычаю они сидели. Как он и ожидал, ребята уже сидели вчетвером, дожидаясь его. Роза, Альбус, Скорпиус и Корделия как раз раскладывали учебники, пергаменты и чернильницы, когда он подошёл. Роза, разумеется, уже успела разложить свои вещи в идеальном порядке — учебники по трансфигурации и заклинаниям лежали ровной стопкой, а пергамент был аккуратно прижат пресс-папье в виде маленького льва. Альбус, напротив, только-только доставал из сумки помятый свиток, а Скорпиус, как всегда безупречный, уже раскрыл «Руководство по трансфигурации для начинающих» на нужной странице. Корделия сидела рядом с Розой, и перед ней лежала раскрытая «Тысяча магических трав и грибов» — кажется, она решила начать с травологии.

— О, Зедиус! — воскликнул Альбус, заметив его. — А мы как раз уже собирались начинать. Роза составила список того, что нам задали.

— И этот список длиной в фут пергамента, — пробормотал Скорпиус, но в его голосе не было ни капли раздражения.

Роза, не обращая внимания на реплику Скорпиуса, строго посмотрела на Зедиуса.

— Ты вовремя. Мы как раз обсуждали, с чего начать. Я предлагаю с трансфигурации — Макгонагалл задала эссе о Законе Гампа, и это нужно сделать в первую очередь. Потом заклинания — Флитвик хочет, чтобы мы описали технику выполнения Локомотор с пояснениями. И ещё зельеварение, но это, честно говоря, можно оставить на потом...

— Или навсегда, — вставил Альбус, за что получил от кузины лёгкий тычок локтем в бок.

Нуара, которая всё это время сидела на плечах Зедиуса, мягко спрыгнула на стол и, обойдя его по периметру словно изучая содержимое у каждого, улеглась в самом центре, свернувшись клубком между чернильницей Альбуса и учебником Скорпиуса. Тот осторожно, почти благоговейно погладил кошку по голове.

— Кажется, она тоже хочет участвовать, — заметил он.

— Тогда пусть пишет эссе по зельеварению, — фыркнула Роза. — У неё это выйдет лучше, чем у Альбуса.

— У вас что, проблемы с зельеварением? — поинтересовался Зедиус, садясь напротив Розы и быстро доставая всё необходимое для выполнения домашнего задания: учебник «Магические отвары и зелья», свиток пергамента, чернильницу и своё неизменное зелёное перо. Нуара, до того лежавшая на столе, чуть приподняла голову и, убедившись, что хозяин никуда не уходит, снова опустила её на лапы, прикрыв сапфировые глаза.

— Проблемы — это мягко сказано, — буркнул Альбус, с несчастным видом разворачивая перед собой «Магические отвары и зелья». — Слизнорт задал эссе об использовании стандартных ингредиентов в противоядиях. На целый фут пергамента! А я до сих пор не могу понять, почему в одних случаях используется безоар, а в других — совершенно иные составы.

— Потому что безоар — это универсальное, но не единственное противоядие, — тут же отозвалась Роза, не поднимая головы от пергамента. — Моя мама говорила, что это всё равно, что тащить с собой аптеку, когда нужен только пластырь.

Скорпиус, аккуратно раскладывавший свои записи, заметил:

— Я бы на твоём месте, Альбус, начал эссе именно с этого — с разницы между универсальным и специфическими противоядиями. Слизнорт это оценит.

— Безоар и правда, уникальное средство от большинства ядов, но его ещё нужно раздобыть, чтобы он был в наличии, — сказал Зедиус, погладив Нуару. Кошка благодарно заурчала и чуть подалась навстречу его ладони. — К тому же в волчьем противоядии он не годится, так как туда требуется аконит. Так что знать и другие способы противоядия тоже надо.

— Именно это я и пыталась втолковать Альбусу последние полчаса, — заметила Роза, не отрываясь от пергамента. Её перо так и летало по строчкам, оставляя за собой ровные, аккуратные буквы. — Безоар, конечно, спасёт тебя от большинства ядов, но если тебя укусит оборотень, то понадобится совсем другое средство. Аконит — основа Волчьего противоядия, но варить его должны опытные зельевары, иначе оно само может стать ядом.

— Я знаю, что аконит ядовит, — пробормотал Альбус, наконец, перестав ерошить волосы и берясь за перо. — Просто в учебнике это всё так сложно описано... Но если безоар не панацея, я, пожалуй, начну эссе именно с этого.

— Моя мама рассказывала, что аконит ещё называют «волчьим корнем», — добавил Скорпиус, переворачивая страницу «Магических отваров и зелий». — И что его сбор требует особой осторожности: сок растения может вызвать сильное раздражение кожи. Это тоже стоит упомянуть.

— Профессор Лонгботтом на прошлом уроке травологии говорил, что аконит нельзя трогать голыми руками, — тихо вставила Корделия, не поднимая глаз от книги. — И что листья и цветы аконита обладают максимальной магической и токсичной силой прямо перед началом и во время цветения, то есть в июне — июле.

А корни аконита, напротив, выкапывают глубокой осенью, в октябре — ноябре, когда надземная часть растения отмирает, а вся ядовитая эссенция и магия уходят в корневище. Осенью корень аконита становится смертельно опасным.

— Именно так, — кивнула Роза. — Запиши это, Альбус. И не забудь про пропорции: одна капля сока аконита на унцию воды — уже смертельная доза для человека. Слизнорт обязательно спросит об этом.

Альбус, вздохнув, обмакнул перо в чернила и принялся писать, время от времени сверяясь с учебником и бормоча себе под нос что-то о «проклятых ингредиентах». Роза, закончив с одной частью эссе, перешла к следующей, Скорпиус аккуратно выписывал на полях пометки, а Корделия, раскрыв «Тысячу магических трав и грибов», зачитывала вслух описание аконита, чтобы никто не ошибся в деталях. Нуара, разморённая теплом библиотеки и размеренным скрипом перьев, задремала, а её пушистый хвост чуть подрагивал во сне.

Так прошло почти два часа. Библиотека постепенно наполнялась гулом вечерних занятий: старшекурсники сменяли друг друга за соседними столами, шуршали пергаменты, где-то в глубине зала мадам Пинс резким шёпотом отчитывала кого-то за смятый корешок. За это время Зедиус успел немного помочь ребятам с эссе по зельеварению, добавив несколько фактов об ингредиентах, которые он помнил из учебника и прошлых уроков. Потом они дружно взялись за трансфигурацию — Роза диктовала основные пункты Закона Гампа, а Скорпиус, сверяясь с «Руководством по трансфигурации для начинающих», выписывал примеры удачных превращений. После этого перешли к заклинаниям: тихо, чтобы не навлечь на себя гнев библиотекаря, они поупражнялись в чарах Локомотор, передвигая по столу смятый кусочек пергамента — разумеется, без палочек, чтобы не нарушать школьные правила о колдовстве вне уроков. Роза помогала Корделии разобраться с движением запястья, а Зедиус давал советы Альбусу и Скорпиусу, когда те путались в последовательности взмахов.

— Ну наконец-то закончили, — произнёс Альбус, потянувшись и откидываясь на спинку стула. Его тёмные волосы, и без того растрёпанные, теперь и вовсе торчали во все стороны — результат долгого сидения над пергаментами и привычки ерошить их в моменты умственного напряжения. Стул под ним жалобно скрипнул, и сидевшая за соседним столом шестикурсница неодобрительно покосилась на него поверх раскрытого фолианта.

— Закончили — это громко сказано, — заметила Роза, закрывая чернильницу и аккуратно сворачивая свой пергамент. — Мы написали эссе, но Слизнорт ещё будет спрашивать устно. И Макгонагалл тоже. Так что не расслабляйся раньше времени.

— Да знаю я, знаю, — вздохнул Альбус. — Но хоть на ужин с чистой совестью пойти можно. Кстати, который час?

Скорпиус бросил взгляд на часы, висевшие над конторкой мадам Пинс, и аккуратно вложил закладку в учебник.

— Четверть шестого. У нас ещё есть время до праздничного ужина. Можем сходить подышать свежим воздухом, — произнёс Зедиус, взглянув на часы, висевшие над конторкой мадам Пинс, а затем на свои, отцовские, на левом запястье, чтобы сверить время. Те и другие показывали семнадцать сорок пять.

— К Хагриду? — тут же оживился Альбус. Он уже начал подниматься со стула, и его зелёные глаза загорелись тем самым огоньком, который всегда появлялся при упоминании лесничего. — Мы так и не зашли к нему после того раза, когда он показывал нам Пушинку. Может, он сегодня дома, а? И чай у него всегда отличный, с имбирными пряниками...

— Мм, почему бы и нет... — задумавшись на пару секунд, сказала Роза. Она уже успела поправить съехавшую набок шляпу и теперь застёгивала сумку. — Заодно и узнаем, как поживает Пушинка. И... — она бросила короткий взгляд на Корделию, — ты ведь ещё не была у Хагрида? Он тебе понравится. Он очень добрый. И очень большой.

Корделия, собиравшая свои вещи, робко улыбнулась. Она заметно устала, но в её глазах светилось тихое удовлетворение от проделанной работы. При упоминании Хагрида она чуть заметно вздрогнула — имя лесничего было ей знакомо по рассказам Розы и Альбуса, но лично она с ним ещё не встречалась.

— Я... с удовольствием, — тихо произнесла она. — Если вы не против.

Нуара, разбуженная звуком отодвигаемых стульев, подняла голову и широко зевнула, продемонстрировав острые клыки, после чего вопросительно мяукнула, глядя на хозяина. Зедиус, складывая учебники в сумку, почесал её за ухом и негромко произнёс:

— А я хочу заглянуть в одно место перед ужином.

— Снова пойдёшь к Миртл? — спросила Роза, давно уже зная, что Зедиус частенько в свободное время ошивается рядом с призраками. Такое хобби её друга было для неё странным, но переубеждать его она не хотела — в конце концов, каждый когтевранец имел право на свои, пусть и необычные, интересы. — Ты проводишь с привидениями больше времени, чем с живыми людьми, ты в курсе?

— Ага, — коротко ответил Зедиус, закончив собирать свои вещи и закидывая сумку на плечо. Он не стал ни оправдываться, ни объяснять — ему просто нравилось разговаривать с Плаксой Миртл, которая, несмотря на свой склочный и плаксивый характер, была существом одиноким и по-своему глубоким.

Нуара тем временем прошлась по столу, мягко ступая лапами по пергаментам, и запрыгнула на своё излюбленное место — плечи хозяина, — обвив пушистым чёрным хвостом его шею и став своего рода меховым воротником. Альбус при виде этого зрелища улыбнулся.

— Значит, мы — к Хагриду, а ты — к Миртл, — подытожил Скорпиус, поднимаясь и поправляя мантию. — Встретимся в Большом зале на ужине?

— Договорились, — кивнул Зедиус, и вся компания, тихо попрощавшись с мадам Пинс, которая проводила их долгим подозрительным взглядом, вышла из библиотеки в просторный коридор пятого этажа, освещённый дрожащим светом факелов. Откуда-то снизу, из вестибюля, уже доносился приглушённый гул голосов — ученики начинали собираться перед праздничным ужином. За высокими стрельчатыми окнами совсем стемнело, и в стекле, словно в зеркале, отражались огоньки факелов. У лестницы их пути должны были разойтись: четвёрка гриффиндорцев и Корделия направлялись в свои гостиные дабы одеться потеплее перед выходом из замка, а Зедиус с Нуарой двинулись в боковой коридор второго этажа, туда, где в заброшенном туалете обитала самая несчастная призрак Хогвартса.

Зайдя в туалет, Зедиус на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Здесь было совсем темно — лишь бледный свет луны, пробивавшийся сквозь высокое окно, отражался от мокрого каменного пола, создавая причудливые, дрожащие узоры на стенах. Ни один факел здесь не горел, но это и не требовалось: Плакса Миртл, как и все призраки, излучала собственное, слабое жемчужно-белое свечение, и сейчас, в этой кромешной тьме, оно было особенно заметным. В воздухе стояла та особенная, глубокая тишина заброшенных помещений, нарушаемая лишь мерным, ритмичным звуком капающей из крана воды. Уборная выглядела на удивление прилично: ни сколов на раковинах, ни трещин на кафеле, ни сломанных петель на дверях кабинок. Всё было аккуратно отремонтировано — результат их с Альбусом, Розой и Скорпиусом стараний после той самой стычки с Маркусом Хиггсом. Зедиус невольно отметил про себя, что чары восстановления продержались отлично.

Нуара, сидевшая на его плечах, навострила уши и слегка пошевелила хвостом, но осталась на месте, всем своим видом показывая, что к компании призраков она уже привыкла и не находит в них ничего угрожающего.

— Миртл, добрый вечер! — позвал он, и его голос эхом разнёсся по пустому помещению, отражаясь от кафельных стен и затихая где-то под высоким потолком.

В ту же секунду из бачка ближайшей кабинки, вылетела знакомая полупрозрачная фигура. Плакса Миртл, призрак девочки-подростка в очках, с вечно недовольным выражением лица, воспарила под потолок и, заметив вошедшего, издала радостный, почти восторженный вопль. Её очки, как всегда, были чуть перекошены, а волосы, заплетённые в две жидкие косички, развевались, словно под водой.

— О! Зедиус! — воскликнула она, кувыркнувшись в воздухе и подлетая ближе. Её печальные, чуть навыкате глаза за стёклами очков засияли от радости. — Ты всё-таки пришёл! А я уж думала, ты забыл про меня! Все забывают про бедную, несчастную Миртл! Особенно в такой вечер, как сегодня! — Она драматично прижала руки к груди, но тут же, заметив Нуару, расплылась в улыбке. — О, и кошечку свою принёс! Какая прелесть! Она меня не боится, правда? Некоторые кошки шипят на призраков, но твоя — настоящая леди!

Нуара, словно поняв, что говорят о ней, медленно, с достоинством моргнула, но мяукать не стала.

— Я не забыл, — спокойно ответил Зедиус, проходя чуть дальше вглубь уборной и прислоняясь спиной к стене рядом с умывальниками. — Просто день сегодня был долгий, — произнёс Зедиус, прислоняясь спиной к стене рядом с рядом умывальников, над которыми тускло, поблёскивали в лунном свете начищенные до блеска краны. Нуара на его плечах чуть пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и её сапфировые глаза, казалось, светились собственным светом в полумраке заброшенной уборной. — Но я хотел зайти перед ужином. Как ты тут? — Он на мгновение замолчал, глядя на парящую под потолком Миртл, а затем спросил: — Не хочешь выйти сегодня на праздник в Большой зал?

Миртл, которая до этого момента медленно покачивалась в воздухе, замерла. Её полупрозрачное лицо, освещённое собственным призрачным сиянием, выразило крайнюю степень изумления. Она уставилась на Зедиуса сквозь свои вечно перекошенные очки, и её рот приоткрылся.

— В-в-выйти? — переспросила она, заикаясь. — В Большой зал? На праздник? — Её голос, обычно тоскливый и плаксивый, взлетел до пронзительного фальцета. — Ты... ты серьёзно, Зедиус? Ты хочешь, чтобы я, Плакса Миртл, самая несчастная призрак во всём Хогвартсе, явилась на праздничный ужин? — Она прижала полупрозрачные ладони к щекам и драматично закатила глаза. — О, но что обо мне подумают? Все будут глазеть на меня! Как в тот раз, когда Оливия Хорнби сказала, что у меня толстые щиколотки, и я спряталась здесь навсегда! А вдруг Пивз начнёт кидаться в меня тухлыми яйцами? Он терпеть не может, когда призраки покидают свои места!

Она кувыркнулась в воздухе, и её косички взметнулись, словно два жидких хвостика. Но затем, резко остановившись, она снова посмотрела на Зедиуса — и в её глазах, за стёклами очков, промелькнуло что-то, чего он раньше не видел. Надежда. Робкая, почти забытая надежда.

— Но... ты, правда, думаешь, что мне можно? — тихо спросила она, опускаясь чуть ниже. — Что я не испорчу всем праздник? Что кто-нибудь вообще захочет меня видеть?

— Уверен, Пивз не появится в Большом зале, ему просто не дадут там проказничать, так что он будет скучать и готовить козни для учеников где-нибудь в коридоре, ты же его знаешь, — произнёс Зедиус, всё так же стоя у умывальников. Нуара на его плечах тихо заурчала, словно подтверждая его слова. — А вот все точно удивятся тому, что ты появишься там. Что до остального — посмотри на Ника или Кровавого Барона. Они всегда присутствуют на праздниках, и никто не считает это странным. Так что и тебе не стоит беспокоиться.

Миртл, парившая под потолком, на мгновение замерла. Её полупрозрачное лицо, освещённое собственным призрачным сиянием, отразило сложную гамму чувств: недоверие, сомнение, робкую надежду. Она теребила край своей призрачной юбки, и этот жест был таким по-человечески трогательным, что Зедиус на мгновение почти забыл, что перед ним привидение. Затем она медленно, очень медленно опустилась чуть ниже.

— Если Пивз правда не явится, это будет просто чудесно! Я ненавижу Пивза! Он вечно кидается в меня тухлыми яйцами, когда я пытаюсь смотреть на тренировки по квиддичу!

Она кувыркнулась в воздухе и, подлетев ближе к Зедиусу, заглянула ему в лицо.

— Я так рада, — призналась она, смущённо поправляя очки. — Никто никогда не зовёт меня на праздники. Все думают, что я только и могу, что плакать в своём туалете. — Она на мгновение замолчала, а затем добавила с любопытством: — А как прошёл твой день? Ты выглядишь уставшим. Что-то случилось?

Зедиус коротко пересказал ей события дня: и про поход на кухню, и про пиццу, и про домовых эльфов, которые были так счастливы получить рецепты, что чуть не расплакались от радости. Миртл слушала, затаив дыхание, и её глаза за стёклами очков становились всё шире и шире.

— Ты... ты подарил им рецепты? — выдохнула она, когда он закончил. — Она прижала полупрозрачные ладони к щекам. — О, Зедиус, это... мне так завидно! Однако, бедные эльфы, они всегда так много работают, и никто их не замечает!

— Я бы многое отдала, чтобы снова её поесть — всё-таки я призрак…

— Ну, надеюсь в будущем я смогу найти способ, чтобы сделать хотя бы пиццу настолько ароматнее, что даже призраки могли бы почувствовать её запах, — пожав плечами, произнёс Зедиус. Нуара на его плечах, словно соглашаясь с хозяином, тихо мяукнула и прикрыла глаза. — Однако меня удивляет ксенофобия магов к другим расам и не только. Не понимаю, как можно считать мага, укушенного вампиром или оборотнем, другой расой и так к ним относиться?

Миртл, которая до этого момента беззаботно парила под потолком, вдруг замерла. Её полупрозрачное лицо, освещённое собственным призрачным сиянием, стало неожиданно серьёзным. Она медленно опустилась чуть ниже, так что её глаза оказались почти на одном уровне с глазами Зедиуса, и поправила свои вечно перекошенные очки.

— О, ты заговорил о том, в чём я, увы, разбираюсь лучше многих, — произнесла она, и её голос, обычно плаксивый и капризный, зазвучал с неожиданной горечью. — Я более пятьдесят лет наблюдаю за ними, Зедиус. За всеми этими магами, которые приходят сюда, в мой туалет, чтобы поплакать, или спрятаться, или просто побыть в одиночестве. — Она скрестила руки на груди и горько усмехнулась. — Они боятся. Все они ужасно, ужасно боятся всего, что отличается от них самих. Боятся болезней, боятся старости, боятся смерти... А вампиры, оборотни, да даже такие, как я, — мы напоминаем им о том, чего они больше всего страшатся. Поэтому они предпочитают делать вид, что нас не существует. Или, что ещё хуже, — ненавидеть нас, чтобы доказать самим себе, что они — другие. Лучшие. Живые. — Она помолчала, теребя край своей призрачной юбки, и добавила уже тише: — Я не могу их винить. Я сама когда-то была такой же. Боялась всего на свете. А теперь я — то, чего они боятся. Забавно, правда? — Она грустно хихикнула, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Но ты... ты ведь не боишься. Ни меня, ни их. Почему?

— Может, потому что ты не хочешь мне вредить? — вопросом на вопрос ответил Зедиус, слегка улыбнувшись. Нуара на его плечах дёрнула ухом, словно подтверждая его слова. — К тому же ты не можешь меня покусать, как вампир или оборотень... Кстати, о первых: мне непонятно, почему вампиров записали в категорию тварей? Они по статусу даже ниже оборотней, что занимают аж два положения — и существа, и твари. Кто вообще до такого додумался?

Миртл, которая до этого задумчиво парила под потолком, вдруг оживилась. Она кувыркнулась в воздухе и, подлетев ближе, поправила свои вечно перекошенные очки. Было видно, что эта тема ей небезразлична.

— О-о-о, это ты, верно, подметил! — воскликнула она, и её голос зазвенел от возбуждения. — Я пятьдесят лет торчу в этом туалете, и знаешь, о чём я больше всего слышала? Нет, не о том, какие у кого-то там толстые щиколотки, хотя и об этом тоже! А о том, как боятся вампиров! Боятся до ужаса, до дрожи! — Она театрально взмахнула полупрозрачными руками. — И знаешь, почему их записали в твари? Потому что Министерство магии считает их нежитью. Они, видишь ли, не дышат, или дышат так редко, что этого никто не замечает. Сердце у них не бьётся. И они бледные, как я! — Она хихикнула, указав на своё полупрозрачное лицо, светящееся в темноте. — Но при этом они разумны, всегда, всегда разумны, и стареют, хоть и очень-очень долго живут. И, — она сделала драматическую паузу, — могут даже иметь детей. Как тот случай с Лорканом д'Эатом. Ты слышал о нём? О, он был знаменитым певцом в магическом мире! Обладал глубоким, завораживающим баритоном, как я слышала. Был невероятным кумиром среди ведьм, которые восхищались его мрачным и загадочным образом. Его музыкальный альбом «Не покидай меня сегодня вечером» девятнадцать недель подряд удерживал первое место в чартах магической радиостанции. — Она мечтательно закатила глаза. — Однако он был полувампиром. Представляешь, Зедиус? Он — дитя того, кого все считают неживым. Но разве такое возможно?

Выслушал её он на несколько мгновений задумался, рассеянно почесав Нуару за ухом. Та благодарно заурчала.

— Я далеко не спец во всём этом, Миртл, но в обычном мире сказали бы, что такое просто невозможно, — медленно произнёс он, обдумывая её слова. — Для создания жизни нужна жизнь. А с учётом того, что вампиры стареют, пусть и очень медленно, это означает, что они живые. В мёртвом теле не происходит изменений, связанных со старением. — Он на мгновение замолчал, вспоминая что-то. — Возможно ли, что их метаболизм замедлен до предела? Как при летаргическом сне? Я читал об этом в одной книге: в Средние века людей по ошибке хоронили, думая, что они мертвы, а на деле их сердце билось крайне редко, как и само дыхание происходило незаметно. Может, с вампирами что-то похожее?

Миртл уставилась на него, и её рот приоткрылся от изумления.

— Летаргический сон? — переспросила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — То есть ты хочешь сказать, что вампиры — это просто люди с очень-очень медленным метаболизмом? Что они не мёртвые, а просто... ну, как будто всегда в спячке? — Она на мгновение задумалась, потирая подбородок. — Знаешь, это многое объясняет! И то, что они стареют, и то, что могут иметь детей.

— Но тогда зачем им пить кровь? — спросила Миртл, посмотрев на Зедиуса, который о чём-то думал, нахмурив брови. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту над умывальниками, а пальцы рассеянно поглаживали Нуару, которая тихо урчала на его плечах, нисколько не обеспокоенная ни темнотой, ни призраком, парящим в нескольких футах от них.

— Замедленный метаболизм в полной мере, возможно, не даёт им нормально питаться, так как для этого нужно куда больше сил на переваривание. А с кровью это куда проще. Насколько я знаю, в ней есть всё необходимое для жизни в жидком виде, — задумчиво произнёс Зедиус, продолжая хмуриться. — Но меня смущает одна вещь: летаргический сон — это сон. В его состоянии никак не ходят и тем более не ведут жизнь. А редкое сердцебиение не сможет качать нужное количество крови в мозг...

Он вдруг осёкся и замер. Его серо-голубые глаза расширились, словно он только что увидел что-то, скрытое от него прежде. Нуара, почувствовав, как напряглась рука хозяина на её шёрстке, приподняла голову и вопросительно мяукнула.

— Бледность кожи... — медленно проговорил Зедиус, и его голос прозвучал почти как шёпот. — Точно. Если сосуды и вены сузятся, то при таком редком сердцебиении давление крови хватит, чтобы она поступала в мозг. Конечно, питания будет мало, особенно воздуха. Но... — он перевёл взгляд на Миртл, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда в его голове складывалась очередная логическая цепочка, — как я сказал ранее, в выпитой крови есть всё, и воздух в том числе. Кровь переносит кислород. Если вампир пьёт кровь, он получает и его. Ему не нужно дышать так часто, как нам. Ему достаточно того кислорода, что уже растворён в крови жертвы.

Миртл уставилась на него, и её рот приоткрылся от изумления. Она так резко замерла в воздухе, что её призрачные косички, взметнувшиеся было вверх, медленно опустились, словно водоросли в стоячей воде.

— То есть... ты хочешь сказать, — медленно, почти по слогам произнесла она, — что вампиры — это не мертвецы, не твари, а просто... люди с очень странной физиологией? С замедленным метаболизмом, суженными сосудами и редким сердцебиением, которым для выживания нужна кровь?

Она возбуждённо заметалась под потолком, оставляя за собой слабый жемчужный след. После чего Миртл вдруг резко остановилась и, подлетев к нему, заглянула в лицо. — Но если твоя теория верна, это ведь означает, что всё, на чём держится классификация Министерства магии — всё их деление на людей, существ и тварей, — всё это может быть просто... ошибкой. Удобной ошибкой, чтобы не признавать очевидного. Ты это понимаешь?

— Едва ли кто-то станет слушать первокурсника, что будет опровергать догмы Министерства магии и труды магов старшего поколения, — пожав плечами, произнёс Зедиус, продолжая размышлять над тем, что у него получилось. В тусклом лунном свете, падавшем из высокого окна, его рыжие волосы казались почти алыми, а Нуара на его плечах, свернувшись в пушистый клубок, тихо урчала, нисколько не обеспокоенная ни темнотой, ни разговором, ни близостью призрака.

— Мне лишь ясно одно: как и эльфы-домовики, оборотни и вампиры тоже прокляты или же зачарованы некой магией. Одни считают служение своим благородным долгом жизни, другие обращаются в волка, а третьи находятся в замедленном состоянии, из-за чего вынуждены питаться кровью. Ну, а ещё — что ксенофобия ради себя любимых в мире магии может потягаться или дать фору таковой в обычном мире.

Миртл, услышав это, кивнула с таким видом, словно он только что произнёс прописную истину, которую она знала уже полвека.

— Ну ещё бы, чистая кровь — голова всему в магическом мире. Потом идут полукровки, ниже — грязнокровки, а после уже существа и в конце твари... — Она скривилась, и её полупрозрачное лицо, освещённое собственным жемчужным сиянием, выразило крайнюю степень презрения. — Это безумие тянется уже далеко не одну сотню лет. Ещё со времён до Хогвартса. Ярое тому доказательство находится прямо здесь, в этом туалете.

С этими словами Миртл бросила многозначительный взгляд на один из умывальников — тот самый, что стоял чуть поодаль от остальных и на медном кране как ей было известно, если приглядеться, можно разглядеть выгравированную крошечную змейку.

— В смысле? — поинтересовался Зедиус, проследив за её взглядом.

Миртл на мгновение замялась. Она подплыла ближе к умывальнику и, зависнув над ним, указала на едва заметную гравировку.

— Вот этот умывальник, — тихо произнесла она, и её голос, обычно капризный и пронзительный, стал почти шёпотом. — Он никогда не работал. Сколько я здесь ни торчу — а я, поверь, торчу здесь очень, очень давно, — из него никогда не текла вода. Но однажды, много лет назад, один мальчик открыл проход, что прячется за ним. — Она помолчала и добавила с горечью: — Это был Том Реддл. Ты, наверное, знаешь его под другим именем как Волан–де–Морт. Он говорил со змеями. И он знал, что скрывается под этим умывальником. То, что прятал сам Салазар Слизерин от всех, кто не был достоин, по его мнению, учиться в Хогвартсе.

Она резко развернулась к Зедиусу, и её глаза за стёклами очков блеснули.

— Ты спрашивал, кто и зачем проклял все эти расы? — Она указала на умывальник. — Всё началось с таких, как он. Чистокровных магов, которые считали себя выше всех. Салазар Слизерин не просто не любил маглорождённых. Он ненавидел всех, кто отличался от его идеала. И он был не один такой. Идея о том, что кто-то может быть «ниже» по праву рождения, — это не проклятие, Зедиус. Это яд, который передаётся из поколения в поколение. И этот яд, — она ткнула пальцем в сторону гравировки, — до сих пор здесь. Прямо под нами.

— Лишь немногие могли открыть проход и пройти, — произнесла Миртл, и её голос, обычно капризный и пронзительный, стал задумчивым, почти мечтательным. Она медленно, словно нехотя, оторвала взгляд от гравировки на медном кране и перевела его на Зедиуса. — Сам Том Реддл, Гарри Поттер, который тоже мог говорить на змеином, и его друг Рон Уизли, что запомнил пароль... ну, и ещё василиск, что убил меня. — Она горько усмехнулась, и её полупрозрачное лицо на мгновение исказилось давней, но не забытой обидой. — Но теперь он тоже мёртв, как и сам Волан-де-Морт. Оба пали от руки Гарри.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь каменный пол, туда, где глубоко внизу, в кромешной тьме подземелий, покоились останки чудовища, лишившего её жизни. Затем, словно очнувшись, она резко обернулась к Зедиусу, и её глаза за стёклами перекошенных очков блеснули странным, почти озорным огоньком.

— А знаешь, Зедиус... — протянула она, и в её голосе прорезалась та самая интонация, с какой нашёптывают секреты, — хочешь посмотреть на его кости?

— Посмотреть на останки того существа, что убило тебя? — спросил Зедиус, удивившись предложению Миртл, и даже растерялся. Это было крайне внезапно. Даже Нуара, которая до этого ни на что не обращала особого внимания и лишь молча слушала разговор, приподняла голову и насторожила уши, словно тоже ожидая ответа.

— Ну... если тебе не сложно, — наконец произнёс Зедиус после недолгого раздумья. Его серо-голубые глаза блеснули в лунном свете тем самым знакомым огоньком — огоньком человека, которому выпала возможность заглянуть туда, куда заглядывают немногие. Не каждый раз выпадает возможность побывать в местах, сокрытых от других. — Но там точно нет ничего опасного?

— Ничего такого, кроме сырости, — ответила Миртл, и в её голосе прозвучала почти озорная нотка. — Василиск мёртв уже много лет. Его кости так и лежат там, в темноте. Никто их не трогал. Да и кому охота спускаться в сырую трубу?

Она подплыла к тому самому умывальнику, на медном кране которого, едва различимая в полумраке, поблёскивала гравировка в виде крошечной змейки. Миртл на мгновение замерла, глядя на неё, и в выражении её лица промелькнула тень давней, но не забытой обиды. Затем она обернулась к Зедиусу и, поправив очки, произнесла уже тише:

— Я покажу тебе. Но тебе придётся открыть его самому. Я, как видишь, — она взмахнула полупрозрачной рукой, прошедшей сквозь край раковины, — не могу прикоснуться к чему-либо. Только смотреть. Всегда только смотреть.

Зедиус шагнул ближе к умывальнику. Нуара на его плечах чуть напряглась, но осталась на месте — она доверяла хозяину, хотя и чувствовала, что сейчас произойдёт нечто необычное. Мальчик провёл пальцами по холодному металлу крана, по крошечной змейке, свернувшейся в замысловатый узел, и оглянулся на Миртл.

— Но я не говорю на змеином языке, — сказал он. — Как же я его открою?

— А ты и не должен говорить, — хитро улыбнулась Миртл. — Я прошепчу тебе на ухо то, что нужно. Я слышала, как это делал Гарри Поттер и его друг Рон. Я запомнила, что надо делать. Я много раз пробовала сама, но я призрак, и, похоже, для меня это невозможно. Так что ты просто повторишь слова за мной.

— Ну ладно, слушай внимательно, — сказала Миртл, поправляя очки, а потом, выждав момент, произнесла: — Хассах.

Зедиус посмотрел на неё со странным выражением лица. Он ожидал длинной шипящей фразы, набора сложных, гортанных звуков, а тут — одно короткое слово. Нуара на его плечах, до того напряжённо следившая за происходящим, склонила голову набок и, кажется, тоже была озадачена.

— Это всё? — спросил Зедиус, приподняв бровь.

— Да, это кодовое слово. Кроме этого ничего не надо, — ответила Миртл, скрестив руки на груди с таким видом, словно он только что усомнился в чём-то очевидном.

Зедиус почесал голову, переваривая информацию. Он ожидал, что потребуется сложное заклинание или, по меньшей мере, целая фраза на змеином языке, но действительность оказалась куда проще. Вздохнув, он решил повторить за Миртл:

— Хассах.

Прошла секунда, другая, потом десять — но ничего не случилось. Умывальник стоял на месте, кран не светился, труба не открывалась. В тишине заброшенного туалета было слышно лишь мерное капанье воды из единственного исправного крана и тихое урчание Нуары.

Зедиус повернулся к Миртл и, глядя на неё с лёгким сомнением, спросил:

— Ты уверена, что там нет ничего ещё? Или, может, ты запомнила не так?

— Помолчи... это было девятнадцать лет назад, — возмутилась она в ответ, и её призрачные щёки, казалось, чуть потемнели от возмущения. Она замолчала, задумавшись, и в туалете повисла тишина. Затем, словно что-то вспомнив, Миртл хлопнула себя по лбу полупрозрачной ладонью. — Нет, всё верно, просто ты произнёс нечётко и слишком быстро. Говори чётче и шипи как змея. Это змеиный язык, Зедиус, а не урок заклинаний. Нужно тянуть звук, а не выпаливать его скороговоркой.

Зедиус на мгновение задумался, а затем понимающе кивнул. Действительно, змеиный язык — это не просто слова, это язык, основанный на шипении. Он глубоко вздохнул, сосредоточился и, стараясь говорить медленно и протяжно, с присвистом, произнёс снова:

— Хасс-с-сах-х-х...

Но снова ничего не произошло. Тишина, сгустившаяся в туалете, нарушалась лишь мерным капаньем воды из единственного исправного крана да тихим урчанием Нуары, которая уже начала терять интерес к происходящему. Зедиус перевёл взгляд на Миртл, и в его серо-голубых глазах читалось лёгкое недоумение, смешанное с терпением.

— Хммм, как же там было... — задумчиво произнесла она, проплывая над раковиной и хмуря полупрозрачные брови. Она на мгновение зависла в воздухе, теребя край своей призрачной юбки, а затем её лицо озарилось догадкой. — Точно! Вот как было. Повторяй за мной... Хасс-с-ссах-х-х, с ударением на последний слог. Тяни его, тяни, как змея, которая греется на солнышке. Ну, или как я, когда меня никто не слышит. — Она хихикнула.

Зедиус глубоко вздохнул и сосредоточился. Он плотнее прижал к себе Нуару, которая навострила уши, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто важное, и, глядя прямо на крошечную змейку, выгравированную на медном кране, старательно, с присвистом и долгим, угасающим шипением на конце, повторил:

— Хасс-с-ссах-х-х...

На этот раз реакция последовала незамедлительно. Кран вспыхнул ровным, молочно-белым светом — не ослепительным, а мягким, словно лунный свет вдруг сгустился в этом маленьком медном завитке. С тихим, едва слышным поскрипыванием, кран начал вращаться. С каждым оборотом с гулким, утробным скрежетом, эхом отразившимся от кафельных стен, сама раковина стала медленно опускаться вниз, открывая широкую, зияющую чернотой трубу, уходящую в недра замка. Из проёма пахнуло вековой сыростью, холодом и чем-то неуловимо древним — запахом, какой бывает лишь в давно заброшенных подземельях.

Нуара недовольно мяукнула и инстинктивно вцепилась когтями в мантию хозяина, но не спрыгнула — лишь крепче прижалась к его плечу, её сапфировые глаза внимательно следили за тёмным провалом.

— Получилось! — взвизгнула Миртл и от радости кувыркнулась в воздухе, оставив за собой слабый жемчужный след. — Я же говорила, что это правильное слово! Просто нужно было произнести его как следует, по-змеиному!

В полу образовался проём идеальной окружности диаметром около пяти футов, уходящий в глубь. Из него тянуло холодом и вековой сыростью — запахом, какой бывает лишь глубоко под землёй, где никогда не бывает солнца.

— Люмос, — произнёс Зедиус, достав палочку из ножен на поясе.

Кончик дубовой палочки зажёгся ровным, мягким, чуть голубоватым светом, разогнавшим темноту вокруг. Зедиус подошёл ближе к краю и направил свет вниз. Перед ним открылась картина, от которой у него перехватило дыхание: бесконечно длинная, похожая на гигантскую каменную горку труба, уходящая вертикально вниз, настолько глубоко, что луч Люмоса терялся, не достигнув дна. Её гладкие, блестящие от влаги стены не имели ни единого выступа или уступа — лишь сплошной, отполированный до блеска камень, по которому можно было только скользить. Никаких ступенек. Никакой лестницы. Лишь головокружительный спуск в неизвестность. Где-то далеко внизу слышался слабый звук капающей воды, эхом разносящийся по каменному колодцу.

Зедиус заглянул в чернеющую бездну и почувствовал, как внутри всё похолодело. Нуара на его плечах настороженно прижала уши и тихо, но очень выразительно мяукнула — в этом звуке явственно слышалось «даже не думай».

— М-да, что-то мне не хочется туда лезть, Миртл, — произнёс он, отступая на шаг от края. — Не перед праздничным ужином. И тем более, тут нет ступенек, чтобы подняться обратно. Как они вообще выбирались оттуда?

— О, это самое интересное! — оживилась Миртл, подплывая ближе к проёму. — В первый раз Гарри Поттер и его рыжий друг выбрались отсюда на фениксе. Представляешь? Фоукс, феникс Дамблдора, прилетел прямо туда и вынес их наверх вместе с профессором Локонсом и этой маленькой Уизли. — Она мечтательно вздохнула. — А во второй раз, уже много позже, сюда спускались Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. На мётлах! Прямо влетели в эту трубу, как будто это не смертельная ловушка, а прогулка над квиддичным полем. Им нужен был клык василиска, чтобы уничтожить какую-то тёмную вещь. Они его добыли и улетели обратно тем же путём.

Она на мгновение замолчала, а затем заговорщицки понизила голос:

— Так что без метлы туда лучше не соваться. Если, конечно, ты не умеешь летать, как тот же феникс.

Она на мгновение замолчала, а затем, словно что-то вспомнив, заговорщицки понизила голос:

— Знаешь, я, пожалуй, сама туда слетаю. Прямо сейчас. Посмотрю, что там и как. Заодно проверю, не завелось ли там какой-нибудь новой гадости за последние девятнадцать лет. Если ты, конечно, не торопишься на ужин и готов подождать меня здесь. Туда и обратно — минут десять, не больше. А то я не могла проникнуть туда из-за странных чар на раковине.

Зедиус перевёл взгляд с неё на чёрный провал, потом обратно. Предложение было заманчивым: Миртл могла проникнуть туда, куда он сам сейчас не рискнул бы спускаться, а он всё равно узнал бы то, что хотел. К тому же, перспектива оказаться в Тайной комнате не подготовленным и без возможности выбраться обратно перед праздничным ужином его действительно не прельщала.

— Это было бы неплохо, — признал он. — Если тебе не трудно, а я тут подожду тебя, время у меня ещё есть, — произнёс Зедиус, посмотрев на наручные часы отца на его левом запястье. Потёртый кожаный ремешок привычно обхватывал руку, а стрелки — часовая, минутная и тонкая секундная — показывали почти половину шестого. До праздничного ужина оставалось ещё достаточно времени, так что спешить было некуда. Нуара на его плечах, казалось, тоже была согласна с таким решением.

— Я быстро! — пообещала Миртл, и в её голосе прозвучала почти детская радость. — Одна нога здесь, другая там! Ну, в переносном смысле, — она хихикнула, указав на свой полупрозрачный низ, который терялся где-то в воздухе, не касаясь, пола. — Я мигом! Ты даже соскучиться не успеешь!

С этими словами она, кувыркнувшись напоследок в воздухе и оставив за собой слабый, тающий жемчужный след, бесшумно скользнула в чёрный проём и исчезла в глубине трубы. Её призрачное сияние ещё несколько мгновений дрожало где-то далеко внизу, а затем растворилось в кромешной тьме.

Зедиус остался один с Нуарой. Он остался на месте освещая проход в глубь трубы понимая что ему тоже придется взять метлу если он хочет спустится туда в будущем.

В туалете воцарилась глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды да далёким, едва слышным эхом шагов кого-то из учеников, проходивших по коридору второго этажа.

Вскоре Миртл вернулась обратно, вылетев из трубы спустя минут пять после того, как в неё влетела. Её полупрозрачное лицо выражало крайнюю степень брезгливости, и она, зависнув в воздухе, принялась отряхиваться от несуществующей грязи, словно та всё же успела к ней пристать.

— Ну и местечко, скажу я тебе! — воскликнула она, поправляя перекошенные очки. — Мрачное и сырое, в духе Слизерина. Там ещё дверь есть после туннеля, но я смогла пролететь сквозь неё. На ней наверняка тот же пароль, что и на раковине, потому что там тоже змеи повсюду. — Она передёрнула плечами. — За дверью — огромный зал с колоннами, обвитыми каменными змеями, и статуя этого старика, Салазара, во весь рост. Жуткое зрелище, доложу я тебе. А у его ног — облезлые кости василиска. — На её лице промелькнула мрачная, но удовлетворённая улыбка. — Какая радость видеть его сдохшим и забытым. В общем, никакой другой живности там нет. Видать, настолько тёмное и отвратительное место, что никто не хочет туда соваться.

Она ещё раз встряхнула своими призрачными косичками и посмотрела на Зедиуса.

— Ну что, не передумал ещё?

Зедиус, всё это время стоявший у стены с зажжённой палочкой, покачал головой.

— М-м, нет. Но оставлю это на следующий раз, — ответил он спокойно. — А сейчас давай закроем эту дыру и пойдём на ужин.

— Ну, тогда повторяй за мной. Хасс-са, с ударением на первый слог, — произнесла Миртл.

Зедиус шагнул ближе к зияющему проёму. Он глубоко вздохнул и, старательно выговаривая каждый звук с лёгким присвистом, повторил:

— Хасс-са.

Кран снова замерцал мягким молочно-белым светом и медленно, со знакомым уже хорошо смазанным гулом, начал вращаться обратно. Раковина плавно поднялась из недр и с глухим стуком встала на своё прежнее место. Ещё мгновение — и от проёма не осталось и следа. Лишь крошечная змейка на медном кране поблёскивала в лунном свете, словно напоминая о том, что скрывается внизу.

— Вот и всё, — произнесла Миртл, удовлетворённо кивнув. — Теперь можешь идти на свой праздник.

Зедиус поправил сумку на плече и, погладив Нуару, которая тихо мурлыкнула в ответ.

— Пошли со мной, составишь мне компанию, Миртл. Там куда интереснее, чем тут, — произнёс он.

Миртл, которая до этого момента задумчиво разглядывала свои призрачные ногти, вздрогнула и уставилась на него. Её рот приоткрылся, а глаза за стёклами очков расширились.

— Ты... ты серьёзно? — выдохнула она. — Ты, правда, хочешь, чтобы я пошла с тобой? На праздничный ужин? В Большой зал? — Её голос взлетел до пронзительного фальцета, но тут же сорвался, став почти жалобным. — Но я же... я же не была там с тех пор, как... с тех пор, как умерла! — Она прижала полупрозрачные ладони к щекам и закружилась на месте. — Все будут на меня глазеть! А вдруг кто-нибудь скажет, что я порчу им аппетит? Или что у меня до сих пор толстые щиколотки? О, я знаю, они так и подумают! Оливия Хорнби всегда говорила, что у меня толстые щиколотки, и теперь все будут...

— Миртл, — перебил её Зедиус. — Оливия Хорнби давно уже не учится в Хогвартсе. И вообще, какая разница, что она говорила? Ты — призрак, и ты имеешь право быть на празднике не меньше, чем Почти Безголовый Ник или Кровавый Барон. А они всегда там.

Миртл замерла и медленно опустилась чуть ниже, так что её лицо оказалось почти на одном уровне с его лицом. Она долго смотрела на него, и в её глазах за стёклами очков читалась сложная, почти мучительная борьба. Страх. Надежда. И что-то ещё — что-то похожее на благодарность.

— Ты... ты действительно думаешь, что я не испорчу всем праздник? — тихо спросила она.

— Уверен, — просто ответил он.

Миртл ещё мгновение колебалась, теребя край своей призрачной юбки, а затем вдруг резко кивнула, отчего её очки съехали набок.

— Хорошо! — воскликнула она, и в её голосе прорезались знакомые капризные нотки. — Я пойду с тобой! Но только потому, что ты меня попросил! И только если ты обещаешь сесть там, где я смогу спрятаться за тобой, если кто-нибудь начнёт на меня пялиться! И ещё — никаких тухлых яиц! Если Пивз всё-таки проберётся в зал и попытается испортить мне вечер, ты должен будешь его прогнать!

— Договорились, — кивнул Зедиус и, погасив Люмос, направился к выходу.

Миртл, кувыркнувшись в воздухе напоследок, бесшумно поплыла за ним.

У большинства учеников открылись рты при виде призрака Миртл, появившейся в Большом зале плывя рядом Зедиусом. Она держалась чуть позади него, нервно теребя край своей призрачной юбки, но всё же летела — не к своему излюбленному бачку, не в затхлую тишину заброшенного туалета, а к людям. К празднику.

Даже директор Макгонагалл, восседавшая за преподавательским столом, поправила очки, когда заметила неожиданную гостью. Её взгляд, обычно строгий и проницательный, на мгновение задержался на полупрозрачной фигуре в очках, и в уголках губ директора промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удивление.

А про Дункана и говорить нечего: он на несколько минут потерял дар речи. Так и застыл с поднятой вилкой в руке, глядя, как призрак со второго этажа, о существовании которого он, разумеется, знал, но которого никогда не видел в Большом зале, грациозно проплывает мимо столов. Лиам, сидевший рядом, аккуратно закрыл брату рот, пока тот не начал задавать вопросы вслух.

Шона отреагировала проще. Она сидела за столом Когтеврана вместе с другими семикурсниками и, едва заметив Миртл, лишь покачала головой, ясно понимая, чьих рук это дело. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Зедиуса, и в этом обмене не было нужды в словах — староста слишком хорошо знала своего младшего товарища.

Миртл, всё ещё нервничая, но заметно осмелев, оглядела зал и, заметив свободное место за столом Когтеврана — рядом с Зедиусом, — подплыла туда и села рядом. Конечно, она не могла ни есть, ни пить, но это было неважно. Она была здесь. Впервые за долгие десятилетия она была частью праздника.

Изабелла Олливандер, сидевшая рядом с Шоной, мягко улыбнулась, положила руку на плечо подруги и негромко произнесла:

— Весёлого Хэллоуина.

Пир только начинался, а этот Хэллоуин уже обещал войти в историю школы.