Здесь живут драконы

1. Слезы на буквах

Мин ненавидел это место только потому, что мать привезла его сюда несколько лет назад. Погнавшись за владельцем крупного мясокомбината, Дженнис переехала в провинциальный город Саднэс с населением в три тысячи человек. И все ради денег неотесанного мужлана.

Мина это раздражало. Как и то, что матери совсем не было до него дела. Мин будто бы рос сиротой при живом родителе. Он проводил на улице больше времени, чем дома. А из развлечений были только местные дискотеки в пабе, кафе «Forest Tale» и боксерский клуб «Star Stay». Локации для прогулок сменялись по кругу, будто забытая пленка, поставленная на повтор.

В городе приятной печали Мин ощущал нечто, что накрывало поселение куполом. Отдельный мир, не видящий того, что происходило в более крупных городах. Здесь крутили только местные новости, а разукрашенная косметикой телеведущая улыбалась кривыми зубами, рассказывая в очередной раз про погоду или новорожденного теленка у местных фермеров. Здесь стояли на месте в отличие от суматохи города, в котором раньше жил Мин.

Весеннее тепло настигло неожиданно. Необходимость в толстовке пропала, и теперь она была завязана на поясе, безжизненно болтаясь при ходьбе. Черный рюкзак за спиной вторил ее действиям и надоедливо побрякивал внутренностями. Кожа предплечья взопрела под гипсом. И Мина начал раздражать зуд. Он будто бы въедался в кости, заставляя злость лишь возгораться. А тем временем разноцветные маркерные надписи на загрунтованной поверхности, покрывающую руку, пестрили грубыми фразами и удвоенной «Ѕ».

Мин тяжело вздохнул. «Осталось потерпеть совсем немного, и этот чертов гипс снимут», – так он себя успокаивал. Солнце припекало его темные волосы с медным отливом, лишь добавляя раздражения. Оно светило, забираясь в карие глаза, и приходилось щуриться, чтобы не ослепнуть.

Дома, расположенные на расстоянии друг от друга, лениво сменялись с каждым тяжелым шагом Мина. Открытые дворы пестрили свежим газоном и ослепляли брызгами воды от фонтанчиков. Гномы в ярко-красных колпаках стояли на страже еще не зацветших клумб. Зато вовсю расцветали яблони и вишни, распуская мелкие бутоны один за другим. Иногда мимо проезжали машины, поднимая пыль асфальтированной дороги.

Было не так жарко, как казалось Мину. Но как он был рад открыть дверь магазина, расположенного на углу пересечения двух улиц. Холод от кондиционера ощутимо обдал порывами сквозняка. Лицо с острыми чертами вспыхнуло от смены температур и сразу же остыло.

– Наконец-то явился, – с хитрой ухмылочкой сказал Билли.

Он сидел за кассой, закинув ноги на стойку, и лениво листал комикс. Именной фартук «Circle Market» был упокоенно надет на него, будто бы никогда и не видел работы, – то, для чего был создан. Нарисованные лица и эмоции сменялись страница за страницей, а затем их жестоко откинули к стопке других журналов.

– Здарова, – Мин пожал освобожденную ладонь Билли через кассовую стойку.

– Бери пиво, парни скоро подъедут.

Вечер предвещал быть лучше, чем те скучные уроки, на которых Мин просидел полдня. Он выхватил пеструю жвачку с прилавка. Желтая этикетка кричала надписью «Love is…». Настроение Мина поднялось лишь от предчувствия веселья среди друзей в родном боксерском клубе одного из них. Он расплылся в угловатой улыбке, подкинув тошнотворно милую жвачку, и направился в другой угол магазина к холодильникам.

– Там такая духота, – пожаловался Мин, проходя между ярких упаковок хлопьев и снэков.

– А это только март.

Билли скинул фартук, а после стал подниматься по скрипучей лестнице. Он жил над магазином вместе с матерью, и посему терпеть не мог этот семейный бизнес и эту квартиру. В основном он работал лишь половину дня, а после закрывал единственный в этом городке «Circle Market». Мать ругалась с ним и дорабатывала уже сама. Так у них появился условный график и смены.

Мин опустился на корточки перед холодильником, тут же обратив внимание на этикетки бутылок. Стекло открывало вид на множество напитков самых разных цветов, а белая лампочка создавала блики, подсвечивая замудренные названия. Услышав шаги Билли наверху, он создал еще один шум. Рюкзак звонко зазвенел, пока его содержимое падало: кастеты, шариковая ручка и пачка сигарет. Мин хорошо учился. Тетрадь зашелестела смятыми листами, глухо плюхнувшись на серый кафель. И из нее выпал аккуратно сложенный конверт. «Деньги?» – первое, что пришло ему на ум. Но нет, конверт был слишком тонким и украшен блестящей наклейкой персонажа «Hello Kitty».

Острый нюх Мина тут же уловил приторный запах клубники. Его переносица сморщилась.

Кто-то с опозданием подсунул валентинку.

Однако белый конверт не был подписан. Любопытство охватило Мина. Он сощурился, с подозрением смотря в глаза кошки из мультсериала. Hello Kitty, если бы была живой, заплакала бы от такого напора. Загипсованной рукой прижав конверт к полу, Мин содрал наклейку и открыл письмо. Зрачки сразу же зацепились за аккуратный наклонный почерк. Буквы выводились с особым старанием, и каждая была закруглена, будто отправитель писал по прописям. К удивлению Мина, это была странная валентинка, которая начиналась со слов:

«Мин Хорест, ты дурак!..»

Очень оригинально, ничего не скажешь.

Мин даже подумал, что это какая-то шутка, а не валентинка вовсе. Может, Билли подкинул прикольнуться? Но когда успел и откуда у него такая убогая наклейка?

«Как можно быть настолько злым и одновременно настолько добрым? Я знаю, я вижу, какой ты на самом деле. Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь. И меня это огорчает так сильно, что миллионы звезд петардами взрываются в моей душе. Такими петардами, которые ты раньше поджигал и которыми пугал прохожих».

Теперь Мин был точно уверен: Билли не мог такое написать. У него настолько ограниченный словарный запас, что выражение «миллионы звезд петардами взрываются в моей душе» никогда бы не пришло ему в голову.

«Ты перестал это делать, и наступила весна...

Я знаю, что ты прикармливаешь кошек во дворе школы, пока куришь. Я люблю за тобой наблюдать из окна. Но сигареты в твоих руках ужасны! Когда ты возвращаешься в класс, мне хочется чихать от этого запаха! Он забивается мне в нос и щекочет, будто ноздри надышались перьев».

Мин хмыкнул. Похоже, письмо подбросили в классе и отправитель кто-то из одноклассников. Но кто именно, он не догадывался. Ему не было до них дела, и посему он не знал их почерки, не общался с ними и даже не замечал.

«Ты замечательный, Мин Хорест… А твои глаза такие яркие на солнце, будто радужки впитывают все золото солнечного света. Я так боюсь остроты твоего взгляда, что даже не решаюсь долго смотреть на тебя. И я совершенно не понимаю, почему ты продолжаешь сбивать костяшки в кровь. У тебя останутся шрамы!

Я в отчаянии, Мин Хорест. Ты меня совсем не замечаешь, и я боюсь подойти. Во мне никогда не было трусости, но с влюбленностью к тебе она поселилась среди других черт характера. Волнение охватывает мое сердце каждый раз, когда ты поблизости, и я ничего не могу с этим поделать. Лишь верю, что, когда ты со мной заговоришь, в небе загорится новое созвездие. И тогда, я напишу на твоем гипсе его название.

Мин Хорест, я не прошу у тебя взаимности. И, вероятно, это последнее мое письмо тебе. Мне просто нужно было выговориться. Пожалуйста, перестань ненавидеть этот мир, он заслуживает твоей любви! Он заслуживает теплоту твоего сердца и твое очаровательное любопытство. Не прячь красоту своей души…

С любовью к тебе».

Вчитываясь в слова, Мин заметил, что некоторые буквы были выведены дрожащей рукой. Буквы эти подрагивали на своих строчках, будто боялись, что их сотрут с бумаги. А некоторые были расплывчатыми, будто уже находились на стадии удаления. В расплывчатых местах бумага волнообразно вздувалась. Видимо, автор этого письма плакал.

И у Мина появились вопросы, помимо личности этого автора. Это письмо было с целью признаться в любви или отчитать за проступки? Что чувствовал отправитель, когда старался аккуратно выводить буквы дрожащей рукой?

И почему письмо закончилось рисунком кривой буквы «М», на концах которой были звезды?

Колокольчик над белой дверью со стеклянными вставками приветственно зазвенел, и послышался голос Андера:

– А вот и мы, детки-конфетки, – пискляво и сладко протянул он.

После чего раздался негромкий смех Алена. Услышав приход ребят, Билли сбежал с лестницы.

– Мин, чего ты там все копаешься? – раздался его голос через весь магазин.

Благо, стеллажи прикрыли Мина, и он успел спрятать письмо в карман. Подумает об этом позже.

– Иду уже! – а сейчас нужно было завернуть несколько бутылок в толстовку и засунуть их в рюкзак. – Со сломанной рукой вообще-то тяжело, придурки! Хоть бы помогли.

2. Неудачник Шерлок Холмс

Слова из письма застряли в мыслях Мина настолько, что он не замечал, как вновь и вновь вчитывался в них. Бумага помялась, кочуя из одного кармана его одежды в другой. А он все продолжал всматриваться в давно засохшие слезы и потекшие чернилами буквы. Казалось, он выучил текст наизусть, а почерк въелся в визуальную память.

Двухэтажная школа блестела песочной облицовкой и совсем не радовала глаз. Поднимаясь по лестнице к главному входу, Мин ощущал эфемерную тяжесть письма. Искренние слова оттягивали своим весом карман его брюк. А буквы над школьным входом портили настроение, ведь не имели никакого значения.

«Добро пожаловать к знаниям»

Пустышка. Покрытые слоем пыли объемные буквы только нагоняли нежелание учиться. По крайней мере, так было у Мина. Дебильная фраза раздражала хуже зудящей кожи под гипсовой повязкой. А перешагнув порог, уши обдал гул от разговоров школьников. В мысли закралась идея бросить школу, как это сделал Билли. Как же не хотелось находиться среди глупых смешков, истеричного хихиканья, сплетен и озабоченных разговоров.

Но Мина подкупало любопытство. Он пришел на уроки, чтобы выяснить, кто автор письма. Но пока не придумал, что будет делать с этой информацией, — поступит по ситуации, как всегда.

Когда-то давно он зачитывался приключениями Шерлока Холмса. А сейчас был уверен, что он и сам готов раскрыть это дело с письмом, как его величайший наставник. Применив дедукцию, Мин понял, что обладателем такого аккуратного почерка могла быть только девушка. Тем более парень вряд ли бы стал признаваться ему в любви. Блестящая девчачья наклейка только подтверждала это, как и сладость клубники от чернил ручки. Все свелось к тому, что под подозрения пали все одноклассницы.

Привычное место, — последняя парта у окна. Оттуда открывался вид не только на школьный двор, но и на весь класс, что означало легкое вычисление анонима. Черный рюкзак с бряканьем плюхнулся на парту, следом заскрипел стул. Мин сощурил глаза, с подозрением ко всем опустившись на свое место. Выцарапанная корявыми буквами надпись «Хуй» оставалась одиноко собирать грязь на парте.

До начала урока еще было время. И эти несколько минут, что оставались до звонка, девочки успешно использовали. Клуб из пяти человек расположился вокруг одной парты. Он мог существовать в любом месте и в любое время, так как концентрировался на участниках. И сейчас это сборище единомышленников устраивало показ в своей переносной галерее. Главными экспонатами гордости являлись коллажи, составленные из вырезанных журнальных кусочков.

– Мне очень нравится.

– Так талантливо.

Лишь изредка можно было услышать от них такие растянутые реплики. И Мин в эти моменты не понимал: они в выпускном классе или детском саду? Он скучающе подпер голову рукой, наблюдая за тем, как несчастные плакаты коллажей перекочевывали от одной девушки к другой. Вырезанные из журналов звезды моды и кино позировали среди геометрических фигур разных форм, цветов и размеров.

– Ой, думаю, тебе сюда нужно добавить наклейку, – хихикнула одноклассница из этой компании.

И все-таки эти девушки напоминали Мину детей, когда те обменивались игрушками или дарили друг другу песочные пирожки. Такой у него был взгляд на этот город и его жителей. В его глазах местные были одинаковыми и блеклыми, остановившимися в развитии. Такими, как и объемные буквы вывески над входом в школу, – покрытые желтой пылью.

Но эта компания привлекала его внимание по другому поводу. Одна из них достала ленту наклеек. Мин зацепился за розовый цвет стикеров, ассоциирующийся с «Hello Kitty». Он насупил брови, неужели письмо было написано именно этой девушкой? Он проследил за ее длинными ногтями. Прозрачная лента в руках одноклассницы отдала бликом, когда она отрывала одну из самоклеющихся картинок. И Мин задумался о том, что разочарован своим расследованием. Девушка совершенно не симпатизировала ему. В его глазах она была пустышкой.

В ней не было того, что цепляло внимание. Никаких красок. Грязного оттенка фиолетовый кроп-топ с выбеленными хлоркой пятнами, обтягивающий грудь, пластиковые ногти под цвет. А длинные волосы были собраны объемным крабом, и их концы торчали поверх макушки.

В школе у них не было закрепленной уставом формы, посему все ходили в том, в чем хотели. Разного цвета футболки, штаны, топы, юбки. Мин же предпочитал все черное и одевался просто. В Саднэсе в принципе не особо волновались о каких-то порядках или правилах. Город приятной печали дарил людям свободу в самовыражении, но местные этим не особо пользовались. По крайней мере, не все.

Мин вздохнул, это было не то, что он ожидал найти. Он не верил в то, что именно в этой девушке хранились такие искренние слова, и пришел день, когда она излила их на бумагу. К еще большему сожалению, наклейки были не с персонажами мультсериала.

А может сам Мин был пустышкой и совершенно этого не замечал. Но он не мог знать наверняка. Тяжелые думы охватили его разум, когда девушка прижала наклейку к плакату и пригладила бумагу. Мин разочаровался, он не чувствовал в ней то, что чувствовал от письма. Наверное, ему не стоило судить по виду, не поговорив с этой одноклассницей лично. Но Мину даже не хотелось с ней заговаривать. Некое предчувствие исжирало под ребрами: «Это все-таки не она».

С сухих губ Мина сорвался вздох. Ему надоело наблюдать за людьми. Он отвел взгляд к окну, любуясь, как тонкая пелена облаков медленно плыла по небу. Яркое полотно небосвода слепило глаза, но он не отводил взгляд, ведь это было одним из его любимых занятий. Облака занимали отдельное место в его душе, чуть ли не наравне с любовью к кошкам.

Звонок раздался гулким стрекотанием железа о железо, эхом разлившись по коридорам. Урок начался обыденно, – с рассаживания одноклассников по своим местам (ведь подготовиться заранее к уроку у них не было времени), и приветствия учителя. Изо дня в день совершенно ничего не менялось, и в голову Мина прокралась мысль, что все-таки он зря сегодня пришел в школу. Настроение совсем не располагало к присутствию в этих стенах.

– Джин, не хочешь выйти к доске? – почему-то мягким тоном спросил учитель Скотт, поправив круглые очки в тонкой оправе.

Была у Мина одна одноклассница, которая просилась ответить почти каждый урок. Мин ее не понимал и одновременно был благодарен ей. Ведь, пока Джин писала на доске очередное упражнение, кто-то другой с облегчением выдыхал, так как участь получить низкий балл не настигала. И этот кто-то – Мин. Он больше любил оставаться в тени и сидеть себе спокойно на задней парте до конца учебного дня.

Однако сегодня ничего такого не произошло. Джин не ответила учителю и осталась сидеть за первой партой. Она наклонила голову вперед, отчего ее маленький хвостик темных волос дрогнул. И это было страннее, чем ее любовь к ответам у доски. Реакция учителя Скотта показалась Мину удивительной. Вместо того, чтобы поставить низкий балл, как делал это с теми, кто отказывался отвечать, он смиренно кивнул и попросил весь класс открыть учебник на определенной странице.

У Мина не было с собой учебников. А произошедшую ситуацию он не понял. Хоть Мин обычно не обращал внимания на одноклассницу Джин Коллинз, даже ему показалось это подозрительным. От остальных он услышал смешки и неразборчивое шептание. Похоже, другие знали больше.

Но Мин не стал разбираться и спрашивать у кого-то причину такого непривычного поведения Джин. Его интерес почти сразу же улетучился точно так же, как и появился.

Мин выдержал лишь один урок. Настроение испортилось окончательно, когда его вызвали к доске за десять минут до звонка. Конечно же, он не вышел, за что получил низкий балл. Он не расстроился из-за этого, его огорчило другое. То, как посмотрела на него та девочка, которую он заподозрил в авторстве любовного письма, выбило его из колеи. Она посмотрела так, будто бы нет ничего отвратительнее; нет ничего, что могло быть хуже Мина. Будто бы Мин был на самом дне иерархической цепочки жести и мерзости.

Но он бы поспорил. Эта девочка, имя которой он даже не смог вспомнить, занимала первое место в упомянутой иерархии. Она была королевой всего отвратительного и мерзкого, а вместе с ней пьедестал занимал гороховый суп, который Мин терпеть не мог.

Мин тут же без сожаления отбросил ее кандидатуру на роль автора письма. Даже если и она написала эти каллиграфические строчки, вышедшие прямиком из прописи, Мин ни за что это не признает и плюнет ей в лицо. Он не был ангелом или святым. Он не был добряком, помогающим старушкам переходить дорогу. Он был плохим мальчиком, как называла его мать. Но даже он не смотрел на людей таким презрительным, выразительным от омерзения взглядом, как это сделала одноклассница.

Хоть Мин и любил осуждать и судить других, однако выражение его лица, в отличие от нее, всегда оставалось холодным, что не раз пугало людей. Нейтральные эмоции, отпечатывающиеся на нем, придавали взгляду остроту. И тем же бабушкам казалось, что он придет к ним ночью с топором. Посему они избегали Мина и шептались между собой о том, что он растет малолетним преступником, хоть ему уже и исполнилось восемнадцать.

Рюкзак побрякивал внутренностями, пока Мин шел по обочине дороги. Школа за спиной и оставшиеся несколько уроков никак не влияли на его совесть. А старушки из размышлений заставили его пойти через жилой квартал. Дорога, пролегающая между домами, все равно вела к центру города, зато не нужно было переводить через нее бабушек. Они и сами справлялись с узкой полосой асфальта, по которой редко ездили машины.

Гравий, что попадался на пути, жестоко отшвыривался. Мелкие камешки глухо ударялись о листву растений, что росли у обочины, и упокаивались на земле. Спуская на них пар от злости к той девочке, Мин больше не знал, нужно ли ему найти автора письма, важно ли это ему.

Он остановился, вытянув сложенный лист из кармана. Бережно развернув помятое письмо, Мин вновь пробежался взглядом по строчкам. Он абсолютный дурак, что искал автора по наклейке. Эту кошку из мультфильма мог купить кто угодно. В письме же прослеживалась душа тонкой натуры. Но что означала кривая буква «М»? Имя самого Мина, или с этой же буквы начиналось имя отправителя?

Он совершенно ничего не знал о звездах и созвездиях. А это могло быть главной зацепкой.

Мин тяжело выдохнул, отчего-то почувствовав тяжесть на плечах. Будто бы в рюкзак напихали несколько кирпичей, пока он тут стоял. И все же Шерлок Холмс из него никудышный. Мин многое не замечал – что его окружало, – и это было его главной проблемой. Ведь автор письма был совсем рядом. Мин бы с легкостью его вычислил, если бы обращал внимание на чужие взгляды, а не только на взгляд неудавшейся кандидатки.

У Мина совершенно не было зацепок. И он почти отчаялся, пока равнодушие не накрыло его с головой. Это было следующей проблемой его личности – он быстро терял интерес. И сейчас не оставалось больше ничего, кроме как дойти до Билли.

В голову пришла мысль выкинуть письмо куда-нибудь в кусты по дороге. Но пальцы по привычке сложили бумагу и сунули в карман. Был ли смысл и дальше проводить расследование в поисках автора? Мин об этом больше не думал.

С пустой головой он дошел до центра. Все-таки идти было недалеко, и Мин не заметил, как ступил на тротуар вместо пыльной обочины с сорняками. Машины здесь проезжали чаще: трещали старыми моторами, чуть ли не разваливаясь на ходу.

Выйдя на центральную улицу, Мин заприметил главный перекресток и двухэтажное здание на углу. Магазин, выкрашенный белой известью, серел, покрываясь пылью от проезжающих машин. «Circle Market» располагался между жилым домом и лавкой часовщика. Перейдя через дорогу на сторону трехэтажного многоквартирного здания, Мин оставил за спиной широкую площадку автомойки. И до заветного магазина оставалось несколько шагов.

Однако широкий переулок между ним и жилым домом привлек внимание. На дорожке, ведущей к внутреннему двору, развязалась драка. И Мин не мог не заметить светло-русую макушку Билли. Белый фартук магазина на нем блестел крапинками крови, когда как Билли с размаху пинал какого-то мужчину. Лишь подойдя ближе, Мин узнал в нем местного алкоголика по имени Айки.

– Привет, Билли, – пробубнил Мин, зажав сигарету между губ.

Билли глянул на него лишь на секунду, заметив, как Мин прикурил сигарету любимой зажигалкой с гравировкой алфавита в стиле доски Уиджи. А затем он вновь вернулся к тому, чтобы со всей злости впечатывать потрепанный кед в живот бедолаги. Мужчина скрючивался и что-то бубнил под нос, пытаясь прикрыться руками от пинков. Лишь прислушавшись, Мин понял, что тот пытался сказать:

– Я больше не буду. Правда, – хныкал Айки, пытаясь поймать грязной рукой кед Билли, дабы остановить его. Но Билли был сильнее, и пинок попал прямо в цель. – Пожалуйста! – завыл мужчина, лихорадочно вздрагивая от боли.

Мин выдохнул табачный дым, что змейкой унесся между зданиями. Для него была привычна такая картина. Билли часто выходил из себя, и у него чесались кулаки настолько, что он не сдерживал порыв кому-нибудь врезать. Особенно доставалось Айки. Мать Билли подкармливала его, однако сам Билли терпеть его не мог и постоянно заставал на попытке кражи какой-нибудь булки из магазина.

– Пиздишь, – зарычал он, склонившись к грязному телу в такой же грязной одежде.

Видимо, спал Айки где попало.

И к Мину в голову не пришла мысль остановить насилие. Он расслабленно курил, забыв о том, о чем думал на уроке. Он забыл о письме и его значении.

– Честно, Билли, – взмолился Айки, подняв лохматую и заросшую голову с асфальта.

Его губа и нос были разбиты, а кровь уже подсохла разводами на подбородке. Видимо, из-за этого на Билли остались капли.

Мин в сторонке ожидал, когда его друг закончит с воспитательской деятельностью. Почему-то к людям у него не было такого милосердия, как к кошкам. В основном Мин раздражался от таких, как Айки. Его бесило, что какой-то мужик не хотел работать, скитался по городу без дела, но все его жалели. А в особенности его злили люди, опьяневшие до полуобморочного состояния. Такие либо были агрессивными, либо настолько приставуче-веселыми, что агрессивным становился любой их собеседник. Мин и взаимоотношение с обществом оставались полярными вещами. А друзей у него было всего трое, на что он не жаловался, ведь они полностью его устраивали. Ну, или почти полностью.

– Если мать с добротой относится к тебе, это не значит, что я буду следовать ее примеру, – просипел Билли.

Лицо Айки искривилось от обиды. Синяк под опухшим глазом расцвел синим на краснеющей коже. Он был до торчащих костей худым, а алкоголь испортил его природную красоту до омерзения. Он мутировал в нечто, что больше нельзя было назвать приличным человеком с личностью и душой.

Билли скривил губы, видимо, собираясь ударить его еще раз. Однако, к удивлению Мина, он не стал этого делать.

– Пиздуй отсюда, пока ноги целы, – выпрямился Билли.

Он демонстративно плюнул на землю рядом с мужчиной и направился к черному выходу магазина, вытирая руки о подол фартука. Мин поспешно скинул сигарету на асфальт, примяв ее подошвой кеда, и последовал за ним.

– Ты почему не на уроках? – в сумраке подсобки поинтересовался Билли.

– Надоело после первого, – Мин сощурил глаза, когда открылась внутренняя дверь и свет из холла магазина проскочил внутрь темного помещения.

– И чем планируешь заняться? Мешаться мне тут под ногами? – Билли стянул фартук, пройдя к лестнице.

Мина заинтересовала касса. Он закинул рюкзак за стойку, а затем стащил очередную пеструю «Love is...». На прилавке рядами стояли коробки и с другими жвачками, но эта привлекала его больше всего, хоть он никогда и не жевал их.

– Ну да, – последовал очевидный ответ.

Билли повесил фартук на перила лестницы, – потом закинет в стирку. И, наконец, он обратил внимание на Мина, проследив за тем, как жвачка скрылась в кармане его штанов. Лишь хмыкнув на это, Билли прошел к холодильнику с мороженым, к которому стопкой были привалены три коробки.

– Помоги лучше разложить батончики, а то мать меня изведет.

Мин без возражений прошел за ним, приняв одной рукой протянутую коробку, которую он привалил к боку. Пройдя между стеллажами к полкам с шоколадками, Мин задал вопрос:

– А ты читал Шерлока Холмса?

– Это комикс? – прилетел ответ с другой стороны стеллажа.

С губ Мина сорвался вздох. Он опустил коробку на пол и открыл ее. На него с пониманием посмотрели несколько десятков разноцветных батончиков с разными вкусами и добавками.

– Нет.

– Тогда не читал, а что?

– Ничего, – с разочарованием ответил Мин, укладывая батончики на полку. Он шуршал оберткой, сортируя их по цветам. — Думаю, тебе бы понравился комикс про него. Расследование, драки...

– Кстати, насчет драк, – перебил Билли. Тон его голоса сменился на заинтересованный. Мин было уже понадеялся, что смог привлечь друга к прочтению книг про любимого героя, и прислушался к нему. – Через две недели планируем с пацанами устроить забив на поле за городом. Ты в деле?

– Или нет, – тише выдал Мин, засунув надежду куда подальше.

Для них такие мероприятия устраивались в виде соревнований. Они выезжали на природу, жарили мясо и дрались, выставляя ставки. Кемпинг для боксеров, ничего не скажешь. И обычно его проводили в марте, пока на полях росли только сорняки, — местные фермеры высаживали пшеницу в середине апреля, когда погода точно была благоприятной.

– Приедут кореша из соседних городов, – добавил зачем-то Билли.

Хоть Мин и занимался в боксерском клубе Алена, однако делал это редко, от скуки или выпустить пар. Он не увлекался боксом так, как его любил Билли. Посему поездка ради драк в такую жару его не привлекала.

– Да ладно, будет весело, – настаивал Билли, не услышав ответ. – Мы же с тобой родственные души, все такое. Прикольно проведем время.

Мин уже заранее знал, что ему будет скучно. Сломанная рука круто его ограничивала. Единственное, что он будет делать в этом своеобразном кемпинге, так это жарить мясо для своих голодных товарищей. Наверняка, многие привезут с собой девушек, и оттого желание ехать упало ниже плинтуса. Но что поделать, нужно было поддержать друзей.

– Ладно, все равно делать нечего, – сдался Мин.

Ему в любом случае нечего было делать. Он только и мог, что скитаться по городу от школы до магазина, от магазина до боксерского клуба. Дома днем появляться не хотелось, мать не работала. Посему он ходил в гости к друзьям, помогал им по работе, если это требовалось.

– Нужно будет хорошо натренироваться, подкачаться, – с энтузиазмом выпалил Билли, обрадованный положительным ответом. — Я должен, наконец, отправить Андера в нокаут.

Мин слушал его планы и стал вдруг ощущать, как постепенно накатывала меланхолия. Такой ли эффект производил город приятной печали? Или же Мин был совсем не рад планам на выходные? Мина расстраивали его же ожидания. Он думал, что найдет автора письма, но в итоге только разозлился. Он думал, что обсудит это с Билли, и посему начал издалека, но его перебили. Он думал... Мин в принципе много думал, от чего равнодушие и меланхолия накрывали его без предупреждения, сменяя друг друга.

Мин больше ничего не хотел.

3. Кексы и драки

Лишь единожды люди могли встретить такого человека, который сиял, несмотря ни на что. Сиял даже после величайшей трагедии, хоть на восстановление и требовалось время. Сиял и дарил сияние другим. Даже тем, кто этого не требовал. И жил такой человек в своем мире. Однако не был закрытым и не скрывал эмоций. Просто был таким и внутри, и снаружи, – сияющим и отдающим свет.

Такой была Джин, сияние которой видели не все. Многие закрывали глаза и отказывались видеть. Многие пытались затушить в ней свет. Один же просто не замечал.

Лишь через несколько недель после своей трагедии Джин решила вернуться в этот мир. Она встала с рассветом, когда петух, закрытый в курятнике, начал голосить о пробуждении солнца. И Джин любезно его выпустила погулять по загороженной территории вместе с курочками. Птицы благодарили Джин, кудахча при склевывании зерен пшеницы с земли.

Она жила на ферме и привыкла к тяжелому труду с детства. Когда маме стало невмоготу ухаживать за всеми животными, Джин полностью взяла их на себя. Однако на ее плечи опустилась и другая обязанность, – взрослые деревья и саженцы. Джин некогда было скорбить. В ней нуждались слабые, оставшиеся без внимания взрослого. Джин и не жаловалась, давая маме отдохнуть от тяжелой работы. Она с любовью трудилась, отдавая всю себя, и грустила о потере по-своему.

И решение Джин вернуться в мир людей пришло из-за того, что на календаре зачеркнулось двадцатое число марта. Ее день рождения наступил незаметно. Приносить себе радость совершенно не хотелось, посему Джин подумала, что уж лучше порадует других.

Так, покормив животных, она принялась готовить кексы. Мама еще спала, и Джин старалась сильно не шуметь на кухне. А из-за более раннего, чем обычно, подъема она была сонным, и глаза болезненно слипались. Но Джин стойко держала их открытыми, замешивая тесто, а затем и нежно-голубую глазурь. Однако недосып сыграл на неуклюжести, поэтому многое выпадало из рук. Она тяжело вздыхала, недовольная тем, что случайно наводила беспорядок. Она торопилась, ведь не хотела опоздать на уроки. И за спешку поплатилась.

Кексы вышли не такими, какими она их себе представляла. Это не огорчило. Она с любовью везла их в школу, попросив учителя Скотта подвезти, и с любовью смотрела на них, когда стояла перед одноклассниками у доски.

Утро вышло хорошим, несмотря на то, что было много дел. Солнце приятно светило, и на улице стало не так прохладно для ветровки, так что Джин надела поверх белой футболки вязаный кардиган отца. Мягкая пряжа темно-зеленого цвета прикрыла вышивку вишни с левой стороны груди. И пахла мятным лосьоном после бритья. Нежно-розовый рюкзак побрякивал жестяными значками и учебниками, а мягкие волосы были собраны в короткий хвостик на затылке, из которого выбивались передние пряди, спадая к лицу.

Джин была воодушевлена этим днем. В ней теплилось предвкушение небольшого праздника, будто бы одноклассники только и ждали его, готовили сюрприз. Вместе с легким волнением Джин вдруг почувствовала легкость, освободившись от скорбящих гирь на сердце. Отец бы ей гордился. По крайней мере, Джин верила в это. Папа любил улыбку на ее губах, и Джин дружелюбно улыбнулась, чуть подтянув уголки вверх.

Кексы выжидающе выстроились на подносе в чуть дрожащих пальцах Джин. Они поблескивали нежно-голубой глазурью в мягком солнечном свете, проникающим в класс через окна. Шапочки кексов выпеклись неровно, из-за чего и глазурь легла буграми. Созвездия в виде украшения устроились дрожащими желтыми линиями. Взгляд Джин все время цеплялся за кекс Кассиопеи.

Весь настрой пошатнула задняя парта с вырезанной на ней неприличной надписью. Преломленный луч, проникающий сквозь жалюзи, полосками падал на пустое место. Ничего не могло подпортить Джин настроение в этот день, кроме как отсутствие определенного человека. Однако теплящиеся кексы на подносе и предвкушение чужой радости не давали Джин пасть духом.

– Сегодня у Джин день рождения. Она приготовила кексы всему классу, – улыбнулся учитель Скотт, сделав объявление после звонка на урок. – Давайте поздравим ее.

Джин воодушевленно выпрямилась, собираясь раздать кексы одноклассникам. Но услышала лишь смешки и шепот, что колко вбились в уши, а затем голос Лары повторил громче:

– Мы что, в начальной школе?

Популярная девочка вызвала в классе оглушающий смех. И Джин не понимала, что сделала не так. Она всего лишь хотела принести другим радость, старалась готовить и украшать кексы. Ее растерянный взгляд метался от одного насмешливого лица к другому.

– Небось, она своими кексами хочет заразить нас всех кишечной инфекцией.

– Не правда, – возразила Джин. – Это не так.

Но никто ее не слушал и слышать не хотел. Новая волна хихиканья начала раскачивать те самые гири на сердце, что мгновение ранее не ощущались. Гири слабо покачивались, еле оттягивая сердце к желудку. Плечи Джин обмякли, потяжелели.

– Хватит вам, – отрезал насмешки учитель Скотт, но и его уже не слушали. — Лара, иди к директору, будешь объясняться перед ним.

Лара манерно поднялась из-за парты, демонстрируя всю свою напыщенную уверенность. Дернув короткую юбку обратно к бедрам, она прошла к Джин. И она вдруг ощутила, как в рюкзак за спиной впилась полочка для мела, висящая под доской. Полка щелкнула, неустойчиво держась на шурупах. Лара осмотрела кексы на подносе, а затем ее крашенные губы тронула усмешка.

– Это что, глупые созвездия? А с этим ты решила не заморачиваться? – она хихикнула кривой букве «М» или перевернутой «W». Она хихикнула на созвездие Кассиопеи. – Лишила кексика права носить гордое название дерьмового созвездия?

Джин хотела объяснить ей, что это тоже созвездие. Хотела было сказать его название, но учитель Скотт не дал промолвить и слово:

– Ты все еще здесь? Выйди из класса, Лара.

Учитель Скотт лишь хотел защитить. Он знал, что Джин одаренная девочка, с которой нельзя было грубо или неприветливо разговаривать. Не потому, что Джин была обидчивый, наоборот, она не замечал, как над ней издевались сверстники и даже дети помладше. Джин жила в своем мире, а с потерей самого близкого человека этот мир пошатнулся, намереваясь и вовсе разрушиться.

– Уже иду, учитель Скотт, – сладко протянула Лара.

Ее пальцы выхватили Кассиопею среди других кексов. Она забрала созвездие, которое предназначалось другому. Но Джин совсем не возразила. Она улыбнулась, мягко и дружелюбно. Она пыталась показать девушке с какой заботой пекла их. Но, к ее удивлению, Лара прошла к двери и выкинула кекс в рядом стоящую корзину для мусора.

– Лара, – недовольно отсек учитель Скотт.

Но она уже скрылась за дверью. А следующий одноклассник взял с подноса очередной кекс.

– С днем рождения, Джин, – будто бы невинно произнес Сиджей.

Невинность эта была наигранной, как и его большие глаза, которыми он с искренностью осмотрел Джин. И весь его образ разбился о дно мусорной корзины, точно так же как он скинул туда кекс. Джин прочувствовала это так, будто бы ее сердце плюхнулось плашмя, а не кусок запеченного теста с красивой глазурью.

И учитель Скотт уже не мог это предотвратить. Класс подхватил волну, повторяя друг за другом. Мусорная корзина наполнилась выпечкой, и Джин видела глаза каждого. Каждый поздравлял ее и затем жестоко разбивал сердце. Джин больше не слышала, как учитель Скотт ругался на учеников. Она больше не слышала поздравления. Перед глазами мелькали чужие взгляды, сменяя друг друга. Разного цвета радужки, разные эмоции в них. И ни у одного не было в глазах звезд. Не было того, что Джин искала.

Джин не смогла принести им радость. Но развлекла другим способом, о котором ранее не задумывалась. Она сама стала для одноклассников развлечением. Она стала для них тем, кого можно было извести ради удовлетворения превосходства. И Джин не знала, как себя чувствовать. Вместо злости на других на сердце свалился необъятный груз. Она вдруг вновь стала скучать по папе. Ей вновь стало больно, одиноко и холодно.

Кардиган с родным запахом больше не согревал душу.

♪♫*•♪｡･: *:･ﾟ’☆♪♫*•♪

Несмотря на ожидания Мина, выходной выпал на будний день. К его счастью, это стало хорошей причиной не идти в школу. День предвещал выйти неплохим.

Машина Алена была до безобразия пыльной, как внутри, так и снаружи. Уместившись на заднем сиденье среди скомканной ветровки, потной майки и другого барахла, Мин оказался зажат еще и объемным переносным холодильником. Густо пахло пылью, что неприятно забиралась в ноздри. А вонь от бензина особенно дурманила голову.

Тронувшись с места, машина зазвенела подвеской, висящей на зеркале. Четки переливались в утренних лучах солнца самыми разными минеральными оттенками: от глубокого черного до нежно-розового и травяного. Бусы висели на зеркале над панелью и бились о кулон-деревяшку при каждой кочке, создавая мелодию хаоса. В открытые окна прорывался прохладный ветер, что разносил по салону табачную вонь и распугивал другие неприятные ароматы.

Кудрявые волосы Алена лежали объемной копной, не доходящей до плеч. Он был в привычной белой майке, а глаза сощуривал, пряча зрачки от солнца. Узловатые пальцы все время тянулись к челюсти, дабы почесать чуть отросшую щетину. Билли сидел рядом с ним, выкуривая сигарету, и вслушивался в тихую музыку, которую проигрывала радиостанция.

– Заедем на ферму, – расслабленно оповестил Ален, плавно выкручивая тонкий руль на поворотах.

– Ты уже собрал деньги? – поинтересовался Билли, и вместе со словами с его губ сорвался дым, что унесся на заднее сиденье к Мину.

Мин на секунду задержал дыхание, дабы не вдохнуть табачную гарь. С момента отбытия он все потирал подушечки пальцев друг о друга, скатывая пыль на них, оставшуюся после прикосновения к ручке двери. Алену следовало бы лучше следить за своей машиной.

– Не, – вытянул Ален гласную, будто потягивался вместе с ней, – заплачу своими, а на боях соберу со всех.

Ехать было не далеко. Ферма всего-то находилась за городом, расположившись среди асфальтированного шоссе. Домик, облицованный белыми досками, светился на солнце, а бордовая крыша напоминала шапочку гриба. Ухоженный дом еще не изжил себя после смерти хозяина. И короткая трава неспешно прорезалась из почвы, собирая росу.

Старенькая Honda prelude 1986, белый окрас которой стерся в некоторых местах до черного, плавно подъехала к дому. Ален забрал сверток купюр и хлопнул скрипучей дверцей. Преодолев ступеньки крыльца, он глухо постучал в деревянную дверь. Открыла ему женщина с опухшим взглядом и сразу же закуталась в длинный кардиган, напугавшись сквозняка.

– Здравствуй, Ален, – она явно нехотя натянула улыбку, гонимая желанием быть дружелюбной.

– Привез деньги за аренду поля. Всего на день, как всегда.

– Рада, что ты все еще следуешь традициям своего дедушки, – скрутка купюр спряталась в ее длинном вязанном рукаве.

Ален расплылся в мягкой улыбке, будто бы был смущен. Однако Билли и Мин, наблюдающие из машины, знали, что в его сущности даже нет такого понятия, как «смущение».

– Как вы? Как Джин? У нее ведь сегодня день рождения?

Ален особенно любил поболтать, посмеяться, пошутить. Для шуток и смеха ситуация не подходила, а вот разговор, хоть и короткий, можно было завязать. Этим он был похож на Андера.

– Да, – Лилиан поддержала болтовню, хотя и хотела как можно скорее скрыться в доме. – Она испекла кексы для одноклассников, сейчас на уроках.

Мин осмотрел пристройки вокруг дома. Из окна машины нельзя было оценить весь масштаб территории. Однако его внимание привлек хлев, из-за оконных ставней которого выглядывала корова с рыжим пятном на правой стороне морды. Она любопытно цеплялась взглядом за незнакомую машину и дергала ушами, видимо не понимая, кто говорил.

– Ну, пусть присоединяется к нам, как освободится, – легко, не подумав, предложил Ален.

– Не думаю, что это занятие подойдет для Джин, – аккуратно произнесла Лилиан.

Ален осекся. Немного подумав над этим, он кивнул, и кудри пошли волной, вторя его действию. Любил он выставлять себя дураком. Билли задорно усмехнулся, заулыбавшись дикой ухмылкой. Видимо, придумал шутку.

– Тогда просто передайте мои поздравления с днем рождения, – быстро выкрутился Ален.

Он развернулся на пятках, блеснув на солнце пирсингом в крыле носа, и направился обратно к своей машине. Билли, уловив его глупую улыбку, поймал момент. Он выпрямился, примяв окурок в пепельнице под панелью, и озвучил:

– Как всегда лохонулся? – довольно растянул он.

– Ебальник прикрой, а то пешком пойдешь, – приторно с ядовитой ноткой ответил Ален, усевшись за руль.

– После таких заявлений мы обязаны подраться.

– Ты сдохнешь после первого же раунда. Пойми, ты и я в разных весовых категориях, – хохотнул с него Ален.

Honda плавно тронулась, выехав на шоссе, и помчалась вдоль полей. А совсем скоро асфальтированная дорога сменилась проселочной. Колеса раздували пыль, загрязняя корпус машины еще больше.

– Ты че, на слабо меня берешь? – от чего-то завелся Билли.

Сиденье под ним заскрипело от того, что он всем телом повернулся к Алену. Маленькие сощуренные глазки пытались разглядеть подвох в расслабленном образе водителя.

– Но ты даже Андера не можешь победить, – озвучил Мин, в согласие на это пухлые губы Алена растянулись в довольной ухмылке.

– Ты че? – Билли растерянно повернулся к заднему сиденью, одарив непонимающим взглядом. – Ты должен быть на моей стороне!

– Должен, но не обязан, – отчеканил Мин, будто коронную фразу из какого-то фильма.

По салону раздался очаровательный смех Алена. Веки налезли на глаза, оставив узкие щелки, из-за которых плохо было видно. Зараженный смехом, Ален не мог себя контролировать. Комичность ситуации забрала его без остатка и отвлекла от дороги. Машина непроизвольно вильнула в сторону.

– Ебать тебя в рот, – запаниковал Билли, заметив в лобовом окне намеки на кювет.

Он схватил руль, выкрутив его в противоположную сторону. Машина качнула задом, перевалив колесо через бугор земли на обочине, и выпрямилась по дороге. Благо Ален вел медленно, и Билли успел среагировать.

– Ебанный хуй, следи за дорогой! – завопил на него Билли.

Ален с улыбкой отмахнулся:

– Не ори мне на ухо, истеричка. Все нормально, под контролем ситуации.

– Оно и видно.

Мин лишь вздохнул, придержав холодильный контейнер, что навалился на него. И так бывало частенько. Удивляло лишь расслабленное состояние Алена, из которого вывести его невозможно. Он продолжил вести машину, как ни в чем не бывало. Тем временем Мин завидовал его пофигизму и, пожалуй, экстремальному оптимизму.

А за окном виднелось поле. Обширная территория, огороженная деревьями, была еще не обработана от сорняков. Поле выглядело диким и степным, будто здесь никогда и не росла пшеница. А дальше густела роща, создавая некую тайну среди яблонь и других деревьев. Почки на них расцветали с каждым мгновением, раскрывая мелкие бутоны цветов. Солнце медленно взмывалось к середине небосвода, опаляя разложенные навесы из синего материала. Искусственно созданная тень скрывала в себе несколько переносных столиков.

Приезжие и местные машины построились в ряд на обочине. Среди них умостилась и машина Алена. Сюда приезжали не только ради бокса. Здесь отдыхали, жарили мясо, делали ставки. Это была целая азартная игра раз в год. Хоть большинство отдыхающих и составляли мужчины разных возрастов, присутствовали женщины и даже дети.

Мин выловил солнцезащитные очки из кучи барахла Алена. Сейчас они требовались как никогда раньше. Солнце слепило настолько сильно, что создавалось ощущение, будто глаза сжигались изнутри. Преодолев переднее сиденье, откинутое вперед, Мин вылез на солнцепек. Однако мартовский ветер забрался к нему под футболку, от чего было не так жарко.

Ален вытащил переносной холодильник и понес к столикам, попутно здороваясь с каждым встречным. Это раздражало Мина сильнее, чем солнце и зудящая кожа под гипсом. Казалось, будто бы Ален знаком с каждым в этом городе и во всех соседних городах. Поэтому Мин не стал его дожидаться. Он прошел под навес, где на столе сидел Феликс, покачивая тонкими ногами в черных джинсах.

– Здаров, – Мин звонко хлопнул ладонью об его ладонь. – Участвуете в боях?

– Не, братец не разрешает, – саркастично протянул Феликс, копируя манеру речи Алена, и закатил темнеющие глаза.

Сэм, копающийся на столе в корзине со снэками, поднял голову. Его темная челка спала к округлым глазам.

– Мне тоже.

– Ясно, – Мин был совсем не удивлен, что Ален запретил участвовать этим мальцам.

– Пидорасно, – вдруг сорвалось с губ Феликса.

Он спрыгнул со стола и зашерстел травой, направившись навстречу Билли. Подняв кулаки, Феликс приготовился нанести решающий удар.

С Мином у него всегда были натянутые отношения. И Мин понятия не имел, почему у них не складывалось даже простое общение. Феликс был на год младше и учился в той же школе. При его особо хорошем настроении они могли посоревноваться на ринге либо поиздеваться над младшеклассниками. Иногда было весело наблюдать, как дети верили в разные сказки, что они им рассказывали. Издевательства были лишь на словах, и это нельзя было приравнять к буллингу. Ведь они просто делились местными легендами о монстрах, что придумывали сами, и потом смотрели, как мелкие пугались каждого темного переулка и шороха. Это было действительно забавно. Но когда Феликса настигало плохое настроение, он был особенным грубияном с Мином.

И с Джин, которую Феликс неоднократно задирал.

Билли принял игру. Он все еще был в хорошем расположении духа, ведь его ждал бой с Андером. Не шуточный и не тренировочный, а настоящий – на ставку. Он ответно поднял зажатые кулаки и как только приблизился, получил удар мелким кулаком Феликса прямо в грудь.

– Мелкий еще, – ухмыльнулся Билли и сгреб его в объятия одной рукой.

Пальцы Билли зарылись в темные отросшие пряди и стали взъерошивать их под грубые возгласы хозяина.

– Отъебись, долбаебень, – ругался Феликс, нанося неоднократные удары в бок противника.

Билли, на удивление, смеялся, дурачась с ним. И все его веселье вдруг закончилось на том, что Феликс опрокинул его наземь, воспользовавшись моментом, когда Билли не ожидал такой подставы. Он ударил Билли по коленному сгибу, сбив с ног. Это вызвало аплодисменты и посвистывания. Присутствующие были удивлены ловкости и силе Феликса.

Удивлен был и сам Билли. Он уставился на него широко раскрытыми глазами, осознавая, что ударился спиной о колючее полотно травы и жесткую землю. А поняв произошедшее, Билли вскочил на ноги. Феликс, сориентировавшись на настроение оппонента, бросился на утек.

– Стой, сучка! – Билли побежал следом за ним, явно сменив внутреннее веселье на агрессию. – Сам же полез драться. Куда упиздехиваешь?! Догоню.

Феликс был намного шустрее. Худощавые ноги быстро отталкивались от земли, удирая от разъяренного зверя.

– Злая белка-мутант, – прокомментировал Сэм, захрустев чипсами.

Ален захохотал от его комментария, подойдя наконец к столу. Он наклонился к земле, поставив холодильник, и присел на корточки, сгорая от смеха. Бегающие по округе Билли и Феликс притягивали к себе внимание.

– Феликс стал шустрее, – с усмешкой заметил Андер, притащив компактный мангал.

– Хочешь жить, умей бегать, – добавил и Мин свое слово. – Особенно в случае с Билли.

И согласились они молчанием, кроме Алена. Он засмеялся лишь сильнее, завидев, как Билли завалил Феликса в траву.

– Спасай брата, чего ржешь, – Андер, поставив мангал на ножки, пихнул Алена ногой под зад.

Все-таки здесь в компании друзей было хорошо: среди их подколок, смеха и ругательств. Мин чувствовал себя легко, находясь подальше от ново-пыльной школы, что так и забирала все его силы. Мин чувствовал себя в своей тарелке, а пальцы перестали тянуться к сигаретам, лежавшим в кармане спортивных штанов.

Хорошо, что он согласился на эту затею.

4. Дерево для чувств

Однако чувство легкости скоротечно покинуло Мина.

И дело было в том, что он остался наедине с мясом, дымящими углями, своими мыслями и женскими разговорами. Он не был сексистом, просто с детства лишился родительской любви. Отца он не знал в лицо, а мать была слишком увлечена любовными связями с чужими мужчинами. И осталась от них только зажигалка, что теплилась в кармане и по необходимости прикуривала сигареты.

– Твой старший сын разве не отправляется в колледж? – донесся до слуха Мина вопрос, слетевший с губ одной из женщин.

Угли дымились, неприятно вбираясь в ноздри и глаза. И солнцезащитные очки не могли спасти от этого, только мешались. Мин зачесал ими волосы и оставил их на макушке ловить солнечные блики. Он неспешно жарил мясо, нанизанное на шпажки. Одной рукой было удобно только переворачивать. Остальные обязанности были возложены на тех, у кого не болталась без дела рука в гипсе. Сэм нарезал салаты и закуски, оставив, наконец, чипсы в покое. Женщины, расположившись с ними под навесом, готовили стол своим и заодно помогали парням.

– Верно, мы уже собрали с мужем деньги на обучение. Не могу дождаться, когда он закончит школу.

Дети резвились небольшой кучкой вдалеке от взрослых. Было шумно за счет поддерживающих криков мужчин, что следили за проходившим соревнованием. Был уже третий бой, в котором Билли выступал против Андера. Мин уже десятки раз наблюдал, как они участвовали в спаррингах друг с другом еще в клубе Алена. Это стало наскучивать.

– Вы так поддерживаете сыночка. Видно он хорошо учится.

И вот что Мин не любил в женских разговорах. Они имели привычку обсуждать будущее или прошлое, когда как в компании парней Мин слышал только о настоящем. Тем более что Мин терпеть не мог думать о своих планах. Это нагоняло невыносимую подавленность. Будущее его действительно пугало. И все потому, что сейчас он не прилагал никаких усилий. Он не учился, любил прогуливать школу, тратил жизнь на бесполезные драки и мечты о переезде из Саднэс. Он ничего не делал, надеясь, что судьба сама расставит все на свои места.

– У тебя же тоже сын в выпускном классе? Определился с будущей профессией? – спросила другая, которую Мин не знал и не видел раньше. Видимо, она была из соседнего городка.

– Будет работать вместе с отцом в автомастерской.

– Как так? Не будет учиться?

– Он же балбес, время только зря потратит, – как нечто очевидное выдала Мари.

Она работала на одной территории с мужем. На той автомойке, что находилась около магазина Билли. Минхо хорошо знал эту женщину, ведь не раз заезжал туда с Аленом. И Мари олицетворяла многих жителей Саднэс. Такими они были все. Считали, что лучше потратить время на работу, чем развиваться или увидеть мир за пределами городка.

Мина многое угнетало в чужом разговоре. Материнская любовь, что никогда не была ему знакома, ковыряла душу. Обида на мать вспыхнула жгучим огнем. Смотря на угли, Мину хотелось взять один в ладонь и покрепче сжать. Обжечься физически, но утихомирить внутренний огонь ненависти. А чувство вины за то, что он не думал о будущем, лишь подкрепляло самобичевание. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Уйти ото всех подальше, скрыться от гула голосов. Как же в эту минуту его стали раздражать окружающие, этот мир и даже собственное существование.

– Мясо сгорит, – подсуетился подошедший Ален.

Мин еле заметно вздрогнул, не ожидая его присутствия. Он заморгал, пытаясь наспех привести себя в реальность. Он не заметил, как в размышлениях отключился от этого мира. Но Ален был быстрее. Кинув потрепанный блокнот на стол, он стал снимать шпажки с мангала. Мин только и успел взять большую тарелку, подставив под нее загипсованную руку. Несгоревшее мясо горкой сложилось на блюде, Ален успел вовремя.

– Там мужики сейчас притащат Билли, – спешно проговорил Ален. – Андер оставил ему приличный фингал, – смешок легкомысленно сорвался с его губ. — Приведите его в чувства, короче.

– Нахватался пиздюлей и успокоился? – усмехнулся Сэм, забрав тарелку с шашлыком, и поставил ее на стол.

– Не успокоился, – махнул рукой Ален. – Только злее стал. Ладно, я пошел бабки собирать, – он голодно ухмыльнулся и, выхватив блокнот, трусцой побежал дальше.

Ален любил деньги, а они любили его. Занимаясь ставками, он действительно наслаждался этим процессом, а не только боксом, который увлек его еще в детстве. Ален был энергичен и трудолюбив, а самое главное – честен, от чего все любили иметь с ним дела. Однако, несмотря на хорошие качества, он все еще не мог вычистить свою машину и бриться каждый день. Он был неопрятен и скуп на те же деньги. А на что он копил или тратил, никто не знал.

– Я сам справлюсь! – послышался возглас Билли, наполненный недовольством и злобой. – Ебаный рот…

Он отпихнул от себя руки помощи, – один из зрителей хотел помочь ему дойти. И Билли действительно справился сам, ватными ногами доковылял до стола. Он нарочито показательно уселся на скамью и с треском оторвал липучку на боксерской перчатке, вцепившись в нее зубами. Зажав перчатку между бедрами, Билли высвободил руку, а затем – и вторую, но уже не так впечатляюще. Его голая спина блестела капельками пота, и Сэм, раздраженный всплесками эмоций, накинул на нее полотенце.

– Знал же, что так выйдет. Нашел с кем тягаться, – проворчал Сэм, поставив на стол бутылку холодной воды.

– Завали, Сэмуэль, – просипел Билли в полотенце, вытирая разводы крови под носом, – и на эту бутылку можешь сесть, а мне дай пиво.

– Да пошел ты нахер, я тебе нос доломаю.

Женщины косились на них, внутренне надеясь, что драки все же не будет. Мин, собравшийся жарить порцию овощей, отложил это дело. Баклажаны, помидоры и кабачки подождут. Словесные перепалки у них в компании случались постоянно, однако мало какие переходили в боевой режим. А те разногласия, которые избежать уже нельзя, решались на ринге, и таких случаев – минимальное количество. Но сейчас нужно было утихомирить Билли. Мин достал бутылку пива из холодильного контейнера Алена и прошел к столу.

– Ручки-закорючки слабоваты, – ухмыльнулся Билли, приняв бутылку из темного стекла.

– Овощи на тебе, – Мин переложил свою обязанность на Сэма, и не пришлось закускам ждать.

А Сэм только и рад оставить бешеную белку на кого-то другого, лишь бы не иметь с ним дело. Билли, и правда, многие избегали, многие не хотели с ним даже говорить. Кого-то он пугал, кого-то раздражал.

– Разбирайся с ним сам, – кинул Сэм, поставив точку в разговоре, под шипящий треск открывшейся бутылки.

Билли насладился этим звуком. Крышка отлетела, подцепленная краем стола, и выпустила наружу легкий пар. Лицо все еще горело от боли, глаз саднило. Андер хорошо приложил его. Холодное пиво пробралось в глотку, остудив желудок. И Мин воспользовался минутным спокойствием, приложив бутылку воды к расцветшему синяку. Бутон боли распустился вокруг глаза Билли, разорвав капилляры, что теперь служили корнями. Билли повиновался, прикрыв глаз, и плечи его понурились.

– Голова не кружится, герой? – с иронией в голосе произнес Мин.

Ему хотелось побыть в одиночестве, однако помощь другу стояла все еще на первом месте.

– Гудит.

– Сгоняй в больничку, вдруг сотрясение.

Билли цокнул языком и отпил пиво, громко сглотнув. Минхо пришлось отстранить бутылку воды от его глаза, подождать.

– В жопе Сэма сотрясение, у меня все заебись, – проворчал Билли и вздохнул.

Солнце раздражало глаза, давило на виски. Хотелось спрятаться от света, утихомирить возникшую мигрень. Он зажмурился, погрузив глаза в темноту.

– Нахер иди, – послышался ответ Сэма, что в этот момент жарил овощи на мангале.

Для Мина это было привычно. Он отставил бутылку воды и натянул полотенце на макушку Билли.

– Может, оставишь попытки отправить Андера в нокаут? Тебе же хуже.

– Нихрена, – уперто пробубнил Билли. – Это уже дело принципа, как Андер любит пиздеть. У нас с ним соревнование, борьба.

Это было бесполезно.

– Твое дело, – Мину пришлось лишь согласиться. – Отдохни в машине Алена, пока не отойдешь.

– Да ну.

– Никаких «да ну», вперед и с песней.

И Билли пришлось повиноваться. Он забрал бутылку пива и поплелся к самой старшей в их компании, – машине, что когда-то принадлежала дедушке Алена. Полотенце накидкой повисло на его голове и голых плечах.

По правде говоря, Андер его еще пожалел, ограничился синяком и хлынувшей кровью из носа. Как бы Билли не выпендривался, Андер превосходил его по силе и массе.

Убедившись, что Билли утихомирился, разложившись в машине, Мин, наконец, принялся осуществлять свое желание. Одиночество так и манило его, но теперь в миллионном размере. А дело было в том, что женщины, слышавшие перепалку Билли и Сэма, стали осуждать молодое поколение за плохое поведение и гнусную речь. И опять мать невольно вспыхнула в мыслях. Это ее вина, что она совершенно им не занималась. У Мина не было материнского воспитания. Он воспитал себя сам, а улица помогла с этим. Он был домашним котом, который никогда не бывал дома.

– Я пошел, – бросил он Сэму.

На что получил непонимающий взгляд, а после — раздражение:

– Чего? Куда это? Я что, один тут должен?

Но Мину уже было все равно. Он спустил очки на переносицу, спасаясь от раздражающего солнца, и зашелестел травой, направившись, куда глаза глядели. Протертые кеды передавали стопам ощущение каждого бугорка земли. Скребущееся сердце унывало, и пальцы сами потянулись к карману. Приостановившись, дабы подпалить сигарету в губах, Мин резво ощутил, как солнце напекало макушку. Был ли он слишком чувствительным или же действительно стояла такая жара, Мин не знал. Гул голосов все еще преследовал его, и посему хотелось заткнуть уши. Вследствие чего в голову взбрела мысль пойти в город пешком, проветриться в одиночестве. Но был ли смысл в этом?

– Мин Хорест, ты дурак!

Строчка из письма так ясно ударила его осознание, от чего в мгновение Мину показалось, что у него начались слуховые галлюцинации. Чертово солнце, оставило свой солнечный удар. Он даже не успел прикурить, зорко глянул в сторону Светила. А получил в ответ опаленные глаза и резкую боль в левом полушарии головы.

– Не прикуривай, – попросил тот же голос.

И голос этот был отдаленно знакомым. Мин определенно слышал его раньше, но где именно не мог вспомнить. Его взгляд чутко устремился в сторону рощи, откуда и вылетела просьба. Незажженная сигарета дерзко подергивалась в губах. Мин прошел ближе и остановился на границе между полем и деревьями. В тени яблонь и молодых дубов он наткнулся на грустные глаза, что так пристально наблюдали за ним.

Джин обнимала тонкий ствол яблони, и белые лепестки цветов нежно осыпались, гонимые мартовским ветром. Почему же яблони зацветали так рано? А ведь Мину не казалось, весна в Саднэсе наступала еще в феврале, и в марте было уже действительно тепло.

Плодоносное дерево будто бы обнимало Джин, зарывалось листьями и бутонами в пряди ее смолянистых волос. Белые цветы подходили под ее черные глаза, блистая в радужке звездами. Но слезы, застывшие в них, стекольно блестели, намереваясь вот-вот сорваться с ресниц. Щека приминалась, прижатая к древу, и казалась мягкой подушкой. Повторял это же и рюкзак, лежащий на траве. На розовую ткань, за которую цеплялись жестяные значки, опадали лепестки.

Мину почудилось, будто бы именно Джин была автором письма. Будто бы это она плакала над листом бумаги, старательно выводя каждую букву. Но Мин не верил, что это могла быть именно она, хоть строчка из письма рьяно ревела об этом. Мину нужно было окончательно убедиться, ведь признание в любви от странной девочки-изгоя шокировало его и вызывало необходимость в тактическом отступлении. Мин испугался искренности признания, испугался возникновения чужой привязанности.

– Почему это я дурак? – спросил Мин.

Пальцы здоровой руки открыли пачку сигарет, а губы, прицелившись, засунули сигарету обратно в картонный домик. Слюна влажно осталась на фильтре и скрылась во тьме упаковки, а затем и в кармане.

– Извини, – вдруг попросила Джин. – Я так на самом деле не думаю. Просто, – она сделала паузу, судорожно вздохнула, – твои друзья выглядят, как дикари. Разве нет других занятий для времяпровождения?

Мин взглянул на поле. Через плечо ему открылся вид на собравшихся кругом парней, которые выкрикивали, как именно и куда нужно бить, болели за своего фаворита и боялись за поставленные на кон деньги. Со стороны это, и правда, казалось диким. Они радовались жестокости и алчно жаждали победы. Кровь, ссадины, синяки привлекали их больше, чем наслаждение природой.

– Ты такой же? – последовал аккуратный вопрос.

У Мина вяли уши от всего этого сборища. А ставки и бокс, как азартная игра, его не привлекали. Тем более что денег у него не было, как не было и командного духа. Ему нравились тренировочные спарринги в стенах клуба, когда один на один и вокруг никого.

– Ну да, – ответил Мин, – вожусь же с ними.

Джин опустила взгляд, и их зрительный контакт прервался. Солнце продолжало печь, и стоять под открытым небом стало невыносимо, посему Мин шагнул в тень рощи, щелкнув сломавшейся веткой под ногой. Джин отчего-то вздрогнула, поежилась, попыталась сжать пальцы на коре.

– А ты чего тут с деревом обнимаешься?

– Мне грустно.

Мин не уловил связи. Как и не уловил то, что Джин здесь вообще делала. Разве у нее не день рождения, кексы и уроки в школе?

– И как же дерево тебе поможет?

Мин снял очки с переносицы, открыв вид на выразительные глаза, и повесил на ворот футболки. Джин подняла взгляд к веткам яблони. В дневном свете белоснежные цветы подсвечивались, играясь с бликами. Она была заворожена той нежностью, которой обладали деревья. Могущественной нежностью.

– Деревья забирают плохие эмоции.

Мин никогда с ней ранее не разговаривал. И первое впечатление вышло неоднозначным, – Джин была до удивительного странной. Мин бы не стал говорить вслух нечто подобное, даже если бы так думал. Странности были накрепко заперты в его внутреннем мире. Строчки из письма продолжали невольно всплывать в памяти. Могла ли Джин знать, какой Мин на самом деле, если они даже не проводили время вместе?

– Как это?

– Попробуй сам.

– Чего?

– Обними дерево.

Мин косо осмотрелся. Деревья окружили его и будто бы каждое хотело обнять. Нет, таким бредом он заниматься не будет.

– Хо, – вдруг позвала его Джин, чем выбила почву из-под ног. Мина никто так не звал, уж тем более незнакомые люди. – Я знаю, что тебе плохо на душе. Просто доверься мне, сможешь?

Мин хмуро свел брови к переносице:

– Что ты сказала?

– Ты бы не ушел оттуда, если бы тебе было хорошо, – тихо проговорила Джин, вернув щеку к коре яблони.

Мин продолжил хмуриться. Он шагнул дереву навстречу, позволил себя обнять и обнял ствол дуба в ответ. Он был тонким, от чего было легко обхватить его руками. Мин сощурился, с осторожностью смотря на Джин. Эта девушка хоть и была странной, но проницательной не по своим годам.

– И что ты здесь делаешь? – озвучил Мин трепещущий еще с начала разговора вопрос.

– Чувствую, – чуть ли не шепотом проговорила Джин.

Ресницы ее дрогнули, и слеза стекла по щеке. Она видела в глазах Мина отражение тех бесчисленных лепестков, что цвели на дереве. Они были вселенными в его радужках, окруженные разными оттенками космоса. Джин хотелось рассмотреть его ближе, но понимала, что к Мину невозможно приблизиться. От того боль чувствовалась лишь ярче, ядовито поглощая сердце.

– А чего плачешь?

Кора дерева колола щеку. Было неприятно обнимать молодой дуб, и Мин не понимал, почему Джин это делала. Он проследил за ее хрустальной слезой, что отдалась в душе Мина легким беспокойством. Не думал он, что кому-то бывало так плохо от дня рождения.

– Они выкинули все мои кексы в ту синюю корзину, – прошептала Джин. – Я хотела, чтобы они порадовались. Люди же любят еду, сладкое.

– Больше всего они любят издеваться над другими, – фыркнул Мин.

Такая реакция одноклассников на обычные кексы была вполне ожидаема. Особенно после того, как одна из них одарила Мина презрительным взглядом буквально ни за что. Им лишь бы кого-то задеть, особенно Сиджею. Мин знал его чуть больше, чем остальных.

– А здесь, – продолжила Джин трепетным шепотом, вытерла слезу рукавом кардигана, – здесь живет дракон. Я пришла, чтобы отдать ему свои чувства, но нашла вас.

Мин не мог поверить своим ушам. Он хмурился, вслушиваясь в еле слышные слова Джин. Могло ли быть такое, что все происходящее – галлюцинация? Могла ли Джин быть наваждением? И почему именно она?

– Но и дракон появляется только по ночам, если дождешься.

И наступила тишина. Джин все смотрела стеклянными от слез глазами, что непроизвольно стекали тихими ручейками. Она впитывала их в зеленый кардиган, растирая кожу до легких покраснений. А Мин не знал, как поступить. С одной стороны, его мучил тот факт, что Джин была автором письма. С другой стороны, его мучил другой факт: она была запредельно странной. Мин не знал, как реагировать. Мин не знал, что думать.

Но выдал следующее:

– Я проведу тебя до дома, пошли.

Дуб остался без его объятий. Он подцепил здоровой рукой рюкзак Джин и поднял его с травяного покрова. Хотелось как-то облегчить страдания этой девочки. Рюкзак оказался намного тяжелее, чем Мин привык.

– Что ты туда напихала? – наигранно прохрипел он, будто его придавливала эта тяжесть.

И Джин испугалась за него, засеменив следом.

– Я сама понесу, – робко произнесла она.

– Расслабься, – отмахнулся Мин, направившись через рощу к дому на ферме.

Розовый рюкзак с жестяными значками мило смотрелся на его плече. И Мин вдруг вспомнил еще и наклейку Hello Kitty. Он усмехнулся сам себе, ведь сомнений больше не было.

– Там только учебники, – ответила Джин на ранее заданный вопрос.

– Что-что? Не припомню это в своем рюкзаке.

– Ты совсем не учишься?

– Нет. Нахер надо?

– Не матерись…

– Извини.

– Так ты веришь в драконов?

– Нет, конечно.

– Ладно, спрошу в другой раз.

5. Чувства пустоши

На крыльце среди степной пустоши всегда было до уютного хорошо. Даже в феврале, когда Саднэс только привыкал к теплой погоде, – днем пригревало солнце, ночью промозгло задувал ветер. Весна аккуратно дотрагивалась до городка, неспешно вытесняя зиму.

Джин сидела на верхней ступеньке крыльца, разглядывая красочное небо. Солнце уносило за собой пурпурные оттенки заката, оставляя Месяц наедине с Полярной звездой. Синие краски бесконечного космоса наползали на небосвод, затемняя фон для сияния созвездий. Степная гладь, отошедшая от терзаний зимы, укрывалась ночным одеялом.

– Я люблю одного человека, пап, – тихо выдала Джин в ворот теплого свитера, что кололся и щекотал губы.

Кресло-качалка скрипело половицами крыльца. Итан деловито зашелестел газетой в желтом свете лампочки, приподнял ее над коленями, покрытыми пледом. Он чуть улыбнулся уголком губ, играюче взглянув на дочь поверх страниц. Очки сверкнули тонкими линзами. Джин сидела к нему спиной. Свитер цвета корицы обтекал ее плечи, визуально сужая их, и Джин казалось совсем маленькой. Она подсчитывала новоприбывшие на небо звезды, постоянно сбиваясь.

– Ровесника? – мягко спросил Итан.

Джин сжала плечи от смущения. Она впервые говорила о симпатии. И, несмотря на то, что с папой она обсуждала многое, эта тема давалась тяжело. Она не чувствовала страх за то, что ее могут наказать или не принять. Она ощущала, что чувства – крохотный мотылек, трепещущий тонкими крыльями, который мог умереть от одного только неверного взгляда или прикосновения. И все же она чисто и искренне доверяла папе.

– Он на год старше.

Прохладный ветер забирался в широкие рукава свитера, и Джин хотелось спрятаться в плетениях пряжи. Из окна кухни падал свет, – мама прибирала стол после ужина. Февральская свежесть вбиралась в легкие запахом мокрой земли. В травинках стрекотали насекомые.

– Он хороший?

Итан упокоенно сложил газету на коленях. Очки остались на переносице. Он прочувствовал, как Джин вдруг глубоко задумалась, отвела взгляд в сторону клена. Высокое дерево темнело на горизонте, оттеняясь в последних закатных красках.

– Да, – с придыханием ответила она, – но не всем это показывает.

– Может, его сломила судьба? – предположил Итан, подперев подбородок рукой.

– Думаю, ему не хватает любви, – Джин сжала в пальцах растянутую резинку рукавов. Мошки начали потихоньку собираться вокруг очага яркого света. – Он несчастен.

– Он не умеет наслаждаться жизнью, тем, что имеет? Или не видит цели впереди?

– Может и все вместе, – Джин повернулась к отцу. Ее глаза блестели внутренними переживаниями. – Он потерявшийся, сбившийся с пути.

Итан видел в ней сопереживание и сильные чувства. Джин всегда была искренней с собой. Она знала, что испытывала и к кому. Влюбленность в мальчика закоренилась в ее сердце, и чистейшее желание помочь разрослось плющом.

– Покажи ему звезды, – предложил Итан. – И расскажи про свое созвездие, это вас сблизит.

Джин улыбнулась отцу. Это была улыбка полная любви и благодарности. С ним можно было поговорить о чем угодно, а также порезвиться и быть беззаботной. У Джин было прекрасное детство, а воспитывалась она среди любви, книг и легенд созвездий.

Она трепетно подняла взгляд вверх. Ночь уже полностью заполонила небосвод, и Луна стала светить так ярко, что освещала поля вдалеке. Созвездия Джин еще не было видно на звездной карте, но она продолжала строить линии между другими звездами.

– Кстати, почему созвездие Льва – мое?

– Весеннее созвездие для весеннего ребенка, – Итан тепло улыбнулся от того, что в голову взбрели воспоминания о детстве дочери. – Тебе так понравилась легенда, что долгое время ты пугала меня прайдом львов, а ночью прислушивалась к их рыку из рощи. Ты верила легенде на слово.

Джин помнила, как пряталась по дому и потом выскакивала с рыком в попытке напугать папу. Рык всегда выходил мягким мурчанием за счет детской картавости. А ночью в постели, когда папа читал очередную сказочную книгу вслух, Джин прислушивалась к роще с высаженными деревцами. В то время они были еще совсем молодыми, но для ребенка казались целым таинственным лесом, скрывающим в своей тени могущественных львов.

– Поэтому ты зовешь меня Лёмой?

– Ты так мило картавила это слово.

Джин задумалась о том, какое бы созвездие подошло Мину. Она совсем не знала о деталях жизни Мина, об его судьбе; не знала, какая бы легенда подошла лично ему. Но созвездие Кассиопеи зацепило взгляд. Оно сияло на небосклоне, привлекая буквой «М». Может легенда ему и не подходила, но сами звезды выстраивали заглавную букву его имени. Было ли это судьбой?

– Но, папа, как мне признаться ему? – после недолгого молчания спросила Джин.

– Тому мальчику? – Итан выжидающе улыбнулся, будто Джин готова была назвать имя возлюбленного.

Но вместо этого Джин согласно промычала. Как бы она не доверяла отцу, но такой большой шаг в откровениях не потянула. Смущение и непонимание намеков заставляли Джин оставить имя тайной. Тем более, пока Мин совершенно не догадывался о вспыхнувших чувствах в чужом сердце, а Джин не была уверена во взаимности.

– Напиши ему письмо, – предложил Итан, не собираясь выпытывать подробности. – Если ты готова к такому шагу, то это лучший вариант выговориться.

Джин не была уверена, что Мин его прочитает. Но это был наилучший вариант. Ведь разговор с ним на такую животрепещущую тему у нее бы не вышел. Джин знала, что будет сильно смущена, говоря об этом с объектом обожания. Лучше уж выказать все чувства и эмоции бумаге.

– Но ты уверена, что этот мальчик достоин твоих чувств? – спросил Итан.

И все же он беспокоился за дочь. Мальчик мог не принять ее чувств, загнобить. Он боялся потерять тонкую натуру души Джин. Он боялся, что дочь изменится и станет такой же внутренне-уродливой, как и большинство людей.

– Думаю, он предначертан мне звездами.

Джин улыбнулась Кассиопее. Звезды этого созвездия сияли намного ярче остальных. Это было самое близкое к Земле скопление после Полярной звезды.

Совсем скоро крыльцо опустело. Джин осталась на нем одна, а ее слезы на щеках обдувал леденящий ветер. Сумрак поглощал ее без остатка, а выключенная лампочка больше не привлекала мошек.

Она застала смерть папы, когда лежала в гостиной на ковре и отмечала тест в женском журнале. Итан сидел в своем любимом кресле. Угловатый подлокотник служил ему подставкой для чашки чая. Мягкая спинка, обтянутая бордовым бархатом, подминалась под крепкой спиной.

– Разве вопрос: «Он всегда готов Вам помочь?» – может дать понять любит ли он меня? – спросила Джин.

Ручка со светлыми чернилами ярко пахла клубникой. Джин покачивала ногами за спиной, все время убирая пряди за уши, что так и лезли помочь с вопросами.

Папа ответил лишь через минуту:

– Дело в том, дорогая Лёма, – мягко, но как-то слабо произнес Итан, – если мужчина не хочет помочь тебе в чем-либо, хоть ты его просишь, то, возможно, это ему не интересно.

– Значит, не интересна и я?

– Верно.

Джин слабо выдохнула. Это был лишь второй вопрос, и надежда на то, что журнал мог подсказать ей о чувствах Мина, не покидала ее. Она надеялась на взаимность, так и не поговорив с Мином. Она надеялась на чудо, так и не написав письмо.

Вопрос: «Как часто он желает видеться с тобой?» – подтянул уголки губ Джин. Она улыбалась последнему варианту ответа: «Если бы это было возможно, мы бы не расставались». Ей показалось, что так и могло быть, если бы Мин узнал об ее чувствах. Джин вдруг стала беспрекословно уверена в этом.

Но последующие вопросы выбили из нее всю эту уверенность. И дело в том, что Джин отвечала на них очевидно отрицательными вариантами, которые давали понять, что с Мином их ничего не связывало. Причем Мин даже не замечал ее существование, что огорчало. Подсчитав баллы, Джин еще больше разочаровалась выводом:

«Спешим расстроить, о любви здесь не может быть и речи».

– Любви здесь не может быть, – тихо повторила она за буквами. – Кажется, ничего не получится.

Ответа не последовало. Услышав тишину, Джин повернула голову в сторону кресла. Итан приваливался к спинке с закрытыми глазами. Должно быть спал. Но Джин не помнила, чтобы папа когда-нибудь засыпал в таком положении. Очки блестели в теплом свете гостиной, неспешно сползая по его переносице. И папа никогда бы не заснул с ними на носу.

Джин поднялась с пола. Переживание вдруг охватило ее сердце, будто предчувствие чего-то плохого. Она наклонилась к отцу и мягко обняла его за шею. Очки затрещали под ее напором, приподнялись. Теплый нос Итана уткнулся в шею дочери, и Джин застыла, прислушиваясь к дыханию.

Тело в ее руках было обмякшим, но все еще теплым. Джин не почувствовала щекотание от чужого дыхания. Она крепче сжала папу в объятиях, дабы почувствовать удары его пульса. Его грудь оставалась упокоенной, вена на шее не пульсировала. И Джин зажмурилась, словно попала в страшный сон. Она стянула в пальцах зеленый кардиган на отце. Пряжа мягко льнула к фалангам. Джин не помнила, как слезы покатились по ее щекам. Она не помнила, каким истошным воплем позвала маму из соседней комнаты. Она все крепко обнимала папу, не желая его отпускать.

Джин редко плакала даже в детстве. Она была спокойным ребенком, который был больше увлечен миром, а не собственными обидами. Она познавала все, что попадалось под детскую руку. Но с остановкой сердца папы, в сердце Джин поселилась боль. Слезы стали чаще опалять ее щеки, будто это был единственный способ заглушить тиски скорбных гирь. Единственный способ передать эмоции.

Так и уютная гостиная осталась пустошью. Проведенные в этой комнате похороны туманно прошли для Джин. Она сидела в том особенном кресле, гладила бархатную ткань и не сводила взгляд с вазы. Рядом с фотографией папы стоял и его прах. Белая урна отдавала блик в дневном свете, и это отпечаталось в памяти.

Она не помнила, как пришедшие попрощаться произносили слова сожалений. Она не помнила, какие именно были слова и что хотели донести люди. Она помнила отголосок папиного голоса, что в подсознании читал очередную сказку на ночь. Она помнила плач мамы и ее цепкие объятия.

В конечном итоге Джин осталась наедине с урной для праха. Она была холодной на ощупь, совсем не такой, как посмертное тело папы. Она была тяжелой. Такой, как ощущалась тоска на сердце. Эфемерная тяжесть в груди ужасно давила, и делать вдохи было до боли тяжело. Ребра сдавливало и крошило на осколки.

Идти по дому было сумрачно. Вечер забрал себе весь свет, опустошив и небо от звезд. Прах тяжко прижимался к животу, впивался в кожу округленными чертами вазы. В комнате стояла оглушительная тишина, и глухой звон соприкосновения урны и стола отдался эхом в черепной коробке. Джин коснулась ледяной крышки губами, оставив поцелуй на призрачной щеке отца.

Она больше не почувствует тепло его объятий.

Джин со скрипом села на стул. Лампа резко опалила темноту ярким светом, подсветила поверхность стола. Слеза беззвучно скатилась по переносице, капнула на штаны. Джин не могла поверить, что вот он – ее любимый папа – стоял пеплом в вазе, будто выжженный цветок. Хуже всего было чувство неистовой тоски. Она безумно скучала, и от осознания, что никакой новой встречи не будет, сердце раздиралось на ошметки. Она верила в перерождение, но теперь это не имело никакого значения. Она хотела увидеть на небе новую звезду, ведь проще было думать, что папа всегда рядом, среди созвездий.

Джин трясло. Ее переполняли эмоции. В ней одновременно пылали любовь и тоска. Она хотела дотянуться и до Мина, и до папы. Она хотела любить любимых, пока жизнь не отобрала у нее такую возможность. Она хотела быть с близкими. Но обида на смерть и на того же Мина тлела в агонии среди осколков ребер и ошметков сердца. Именно так, в буре противоречивых чувств, родилось письмо.

Дрожащие пальцы выводили буквы, стирая капли слез с бумаги, лишь бы она не распухла. Джин хотелось вырвать гири из груди с помощью слов; хотелось поделиться с Мином тем, что творилось в сердце. Она писала и писала, пока слова не закончились. Она писала, путаясь в рассуждениях и эмоциях. Она писала, умирая за столом. Она выплескивала все, о чем только могла подумать. И закончила на словах полных любви.

Лишь после Джин услышала стук о стекло. Это был мотылек, что барахтался в воздухе. Он бился в закрытое окно над кроватью, стремясь упорхнуть в яркую синеву ночного неба. Отчего-то Джин подумала об отце. Если перерождение и было действительностью, то, быть может, он переродился в мотылька?

Джин стерла капли с пылающих щек. Нужно было попрощаться с самым близким человеком на всем белом свете. Урна вновь громоздко оказалась в руках. Джин залезла коленями на кровать и открыла окно. Подушечки пальцев коснулись мотылька. Он мягко бился о ладонь, и Джин трепетно направила его в нужную сторону. Мотылек выпорхнул на улицу, Джин последовала за ним.

Голые стопы коснулись холодной земли. Трава кололась, а камешки впивались в кожу, но в груди у Джин боль была хуже. Ветер поспешно забрался под широкую рубашку, оставив колючую проволоку мурашек, впившуюся в позвонки. Жаркие щеки обдались льдом. Джин вдохнула ночную прохладу, жгуче опалив легкие. И в мгновение ноги понесли ее на поле. Туда, где за высоким кленом расположилась тихая гладь свежей травы.

Бежать в сумраке было до одури больно. Слезы ярко разжигались на щеках, подпаленные ветром. Ступни горели. Урна была плотно прижата к груди. Поле открылось перед Джин темнеющим полотном пустоши. Синее небо сказочно переливалось в еле заметных оттенках космоса. Черный сливался с фиолетовым, синеющий фиолетовый переходил в чернеющий синий. Не хватало лишь звезд. Все созвездия спали с небосвода, отразившись в мокрых глазах Джин. Слезами она собрала все космическое сияние. Внутри нее рассыпались галактики, будто бусы, сорванные с нити. И Джин посыпалась вместе с ними.

Джин упала на колени, достигнув середины поля. Земля оставила на ее коже пылающие ссадины, тогда как ветер продолжал упорно опалять мокрые щеки и худобу под папиной рубашкой. Белая ткань развивалась, гонимая скорбью. Тонкие волосы липли к слезам, пытаясь приласкать и успокоить. Дрожащие пальцы сняли крышку с урны, и ветер завыл в предвкушении, гулко забираясь в уши.

Прах высыпался из вазы, разлившись невесомостью. Частички когда-то цельного человека унеслись по полю, взмыв к небу. Джин представила, что это звездная пыль стремилась достичь космоса. Она зарылась пальцами в кучку пепла и ощутила неистовую боль в сердце. Папа теперь был на ощупь совсем призрачным. Прах ощущался воздушным шелком, что ластился к пальцам и тут же уносился вместе с ветром к горизонту. Джин сдавило осознание, – папа покидал ее с каждым мгновением.

Слезы с новой силой залили глаза, раззадориваемые сдавленными легкими. Джин судорожно всхлипнула, и показалось, будто пепел вобрался в нее вместе с воздухом. Папа всегда будет рядом. В легких, в крови, в созвездиях, в воздухе, в земле. Папа никогда не оставит Лёму.

Пепел унесся по своему пути, смешался с холодной землей. А сердце Джин породило чудо в своих ошметках, осколки ребер сплотились в новый скелет. Ветер зашелестел травой, и расплывчатый взгляд Джин зацепился за промелькнувшее в воздухе тельце. Она стала растирать глаза, дабы слезы перестали мешать. Они скатились по щекам, жгуче опалив веки.

Чуть поодаль над травой ластился в воздухе змей. Но в другое мгновение, когда зрение приобрело фокус, Джин поняла, что это нечто другое. Нечто, что она не видела ранее. Длиннообразное тело подплыло ближе, извиваясь рыбой. Задний плавник плавно кочевал из стороны в сторону вертикального положения, отталкиваясь от эфемерной воздушной воды. И Джин замерла, ощутив неимоверное спокойствие, будто все терзания разом спали с нее.

Нечто подобралось к лицу, позволив рассмотреть себя. А в ответ черные бусины в виде глаз невинно разглядывали Джин. Существо было похоже на карпа с мордочкой дракона. Ноздри на закругленном носу чуть расширялись с каждым вдохом, а маленькие антенки, расположенные на лбу в два ряда, подрагивали от дуновения ветра. Передние плавники по бокам брюха размеренно ластились, удерживая тельце на одном месте. Им же вторили распахнутые уши с перепонками между хрящей.

Мир вокруг стал приглушенным, существовали только глаза напротив. Выплеснутые чувства и эмоции ушли бесследно. Прощание переросло в новую встречу. Ветер сладко насвистывал, играясь с деревьями вокруг. Холод и жгучее сердце больше не ощущались. Мутнеющее в свете луны тело вобрало в себя свет созвездий из слез Джин. Маленький дракон насытился сиянием звезд, покрывшись яркими пятнами. Небо очистилось от невзгод, освещая поле.

Дракон сощурился, будто улыбнулся беззубой пастью, и замерцал. Чешуя на нем волной залилась мягко-голубым свечением, окрасив молочное тельце. Яркие пятна отразились в глазах Джин звездами кометного сияния. Это было самое настоящее чудо, и Джин захотела дотронуться до него. Она не спеша приблизила пальцы к существу, боясь неожиданности. И неожиданность действительно окатила ее удивлением. Пальцы мазнули по воздуху, промелькнув сквозь дракона. Он был призрачным и казался наваждением. Но воздух заметно леденел в месте соприкосновения, там, где должно было ощущаться тельце.

Джин это поразило, как и то, что сияние дракона стало переливаться волнами, будто она коснулась водяной глади. Дракон был до изумления эфемерен, но выглядел, как нечто осязаемое. От прикосновения он засиял ярче. И только тогда Джин заметила, как поле охватила волна светлячков. Живые звезды резвились над травой, сказочно освещая поле. Это был некий ритуал совместного прощания с папой. Природа сочувствовала Джин, делилась гармонией и красотой. Слезы застыли в глазах, изумленные тем, что раньше Джин не замечала.

Дракон вспорхнул ввысь ярким свечением, провожая звездную пыль. Так над полем родилось чудо и новая звезда. Так Джин доверила душу папы неизведанному существу.

Сильные эмоции способны сотворить волшебство, а какого рода решать только истинности души.

6. Надписи на гипсе, жвачки и сигареты

Любопытство Мина так настойчиво выискивало в каждом лице автора письма, таинственного некто, что вложил в буквы нечто большее, чем просто слова. Но найдя загадочную личность, Мин не знал, что и думать. С одной стороны, он был рад, что аноним нашелся; с другой, не понимал, что с этим делать. Девушка, что призналась в любви, выглядела странно в его глазах. Но Джин была странной во всем, до чего только могла добраться. Она привносила в жизнь краски, которые для нормального человека казались дикими.

Но ведь норма была таким условным значением.

Считался ли сам Мин нормальным человеком? Вряд ли. Для остальных он был ленивым, бездарным, грубым, холодным, неблагодарным. Он был кем угодно, но не личностью. Джин разглядела в нем любопытство и доброту, ум и глупость. Мин был разным и открывался каждому по-разному.

Однако к Джин он не испытывал ничего, что могло дать толчок к дальнейшему общению. Мин так и не сказал ей, что вычитал слезные слова наизусть и понял, кто автор. Он надеялся, что Джин продолжит скрываться, продолжит умалчивать о влюбленности, ведь боялся взять ответственность за чужие чувства.

Пальцы нащупали на гипсе оставленное ручкой созвездие. Стоя на крыльце своего дома, Джин объяснила, что это Кассиопея. Мин нацепил маску напыщенного равнодушия, и это было глупым решением, детским, но из-за надвигающихся в связи с этим проблем казалось единственным, дабы избежать столкновения двух совершенно разных миров. Может, Мин и правда был дураком.

К окнам машины ластился свет от редких фонарных столбов. Вечер нагонял промозглый ветер, что колко задувал в салон. Линии звездной «М» рельефно дрожали на гипсовой повязке. В сумраке созвездие было не видно, но Мин интуитивно уперся в него взглядом, зная точное место. Перманентная двойная «S», очередной «Хуй», любимая фраза Сэма: «Живи, пока не обкончишься», «Лох на велике» от Феликса, «Облезлый кот» с сердечком от Андера расплывались вокруг отметки Джин. Каждый из близких людей оставил след на такой раздражающей повязке. Но Джин не была в этом списке. Она стала исключением, ворвалась странной романтикой, которая была чужда Мину. Она была кем-то извне зоны комфорта, узкого круга общения. Она была кем-то, кто продолжал выбивать устойчивость в позиции равнодушного образа жизни.

– Феликс, засранец, уехал с Андером в город, – ворчливый бубнеж Алена с водительского места привлек внимание.

Весь путь по шоссе он вел монолог про сегодняшние бои, но когда заехал в город, на него напала ворчливость. А все потому, что Мин ему не отвечал, ведь был не заинтересован в пересказе результатов соревнований.

– Он терпеть не может твою машину.

Прижатый контейнером Мин хотел оказаться у себя в комнате, а не сидеть на куче вонючих шмоток. День выдался морально затратным, и требовалось одиночество, чтобы привести мысли в порядок, расслабиться, наконец. Мин жаждал отключить мозг и больше никогда ни о чем не думать. В этом он завидовал Билли. Ведь тот просто жил, наплевав на всех вокруг. Он брал то, что хотел, и ставил в приоритет свое удовольствие. Так ли выглядела счастливая жизнь?

– Да помою я ее! – измученно взревел Ален. – Просто времени нет.

Все капали ему на мозги этой машиной. Всем было жаль Старушку. Но Ален не мог заставить себя взяться за нее. Все силы уходили на работу и деньги. Материальные ценности были настолько энергозатратными, что иногда он забывал даже есть.

– Ну как появится, так Феликс и сядет в твою машину, – Мину было больше нечего сказать. Не его дело, не его семейные отношения.

Мин не был тем, кому можно выговориться и получить дельный совет. Мин холодно отзывался на чужие проблемы, и самому себе не позволял жаловаться, как бы сильно не хотелось. У него была политика одиночества во внутреннем мире, куда он не пускал даже Билли, с кем был близок больше всего.

Ален со вздохом выпустил воздух из легких. Как бы грубо Мин не звучал, он был прав. Феликс был принципиально брезгливым, и распространялось это только на машину. Он был вредным ребенком, колючим и неприятным, но оставался братом, и Ален готов был сделать для него все, что угодно. Но Honda могла подождать, ведь Ален жертвовал Старушкой ради высшей цели.

Фонарные столбы участились. Яркий свет мазал по машине, обтекая ее изломанными лучами. Honda заехала на центральную улицу. Не коснувшись главного перекрестка, Ален снизил скорость и свернул на прилегающую территорию. Машина чуть качнулась на лежачем полицейском и въехала во двор мастерской, совмещенной с автомойкой. Несколько авто стояли на парковке, ожидая хозяев или ремонт. Старушка Алена надменно со скрипом проехала мимо них, вымытых и блестящих, и остановилась на преломленном квадрате света перед открытыми воротами гаража.

Желтый свет заполнял громоздкое помещение, храня в себе легкий звон инструментов, скрип подъемника и негромкие разговоры. Хранители машинного очага готовились к закрытию. Удивительно то, что Ален заезжал сюда каждый вечер, но Honda так и оставалась скрипучей и отталкивающей. А все потому, что у него всегда была высшая цель.

– А я-то думаю, что за противный скрип, – отозвался вышедший Сиджей. – Что-то никогда не изменится.

Он ухмыльнулся уголком губ, когда дверца машины скрипнула, и Ален вышел к нему. Сиджей выпрямился, сунув руки в карманы драных на коленях джинс. Ухмылка эта была невинной улыбкой, которая отозвалась ямочкой на округлой щеке. Ален проигнорировал злого мальчишку, заглянул в металлический улей и позвал:

– Ханна!

Сиджей проследил за ним снующими в поисках подковырки глазками. Его рука сама потянулась к губам, и зубы зажали меж собой ногтевую пластину. Он был похож на кролика, что грыз морковку и боялся за свою жизнь. Вот-вот и в мгновение его могли прихлопнуть. Когда чужие шутили с Аленом, это всегда было сравнимо с хождением по тонкому льду. С каждым, с кем Ален общался, он выстроил определенные границы дозволенного. С Сиджеем у него был короткий разговор: игнорирование, а затем оплеуха. Ален выбирал для него жесткий кнут.

Мин смотрел на запуганного зайца и думал о кексах. Какие были кексы, которые испекла Джин? Наверняка, они были дороги хрупкой душе. Настолько дороги, что слезы окропляли румяные щеки всю недолгую дорогу до дома. Казалось, будто они впитались и в сердце Мина, в его кожу и кровь. Видимо, обиженным жизнью было легче издеваться над другими, вымещая всю ненависть. Такова была психологическая и физическая терапия для детей с плохим детством?

И Мину стало противно от круглых глазок, что сунулись в открытое окно машины. Черные волосы были обмазаны смолой и пахли также. Губы Сиджея тронул заячий оскал, больше вызывающий смех, чем страх. Передний зуб у него был вполовину отколот, будто бы взял и не выдержал непрекращающийся наплыв слов, что уничтожал особо чувствительные души.

– Как твоя рука? – повис вопрос в пыльном салоне Старушки.

Мин остро смотрел на него из пучины заднего сиденья. В сумраке он кидал в Сиджея кинжалы и изводил до последнего вдоха. Если бы он сидел спереди, скрипучая дверца нещадно открылась бы и ударила по коленям облезлого крола, обламываясь на ржавых винтах. Но Сиджею повезло.

– Не ампутировали.

Грубый ответ вызвал секундную тишину. Кинжалы продолжили свистеть в воздухе. А затем пыль сотряс судорожный смех. Это лишь больше раздражило Мина.

– Жаль, жаль… – ядовито растянул Сиджей незастывшей карамелью. – Передай Билли, чтобы ходил и оглядывался. Ричи готовит бой по правилам улиц.

Сиджей состроил лыбу, клацнув зубками, и отошел, оставив на крыше звонкий хлопок. Громоздкие ботинки по сравнению с худощавым телом потопали в очаг мастерской, скрывшись в желтом освещении. Все это представление было лишь для того, чтобы передать послание Билли. Обычно запуганный Аленом крол не высовывался из родительской норы семейного бизнеса. Такого рода весточки для Билли были привычны, так что Мин совсем не удивился. Он был наполнен злостью к Сиджею, раздражением. Сиджей пытался состроить образ наводящего страх, но выглядел глупо и напыщенно. Это выбивало из Мина все силы, это утомляло. Казалось, Сиджей был не просто облезлым кроликом – он был энергососущим вампиром. Хотя такое распространялось на многих людей, с кем Мину приходилось как-либо контактировать. Мин быстро уставал от общества.

– И что, Андер многих разорвал? – послышался голос Ханны, вышедшей из норы крола-вампира.

Ален на ходу рассказывал сестре, как прошел день соревнований, и заодно жаловался на Феликса. Мин выдохнул под их приглушенные голоса. Он мысленно уложил на место пыль Старушки, которую взъерошил Сиджей. Кинжалы спрятались в ножны, и взгляд понурился. Скомканная ветровка стала острее ощущаться под поясницей, и Мин порывисто затолкал ее под переднее сиденье. От раздражения он становился чувствительнее.

Ханна скрипнула дверцей, и машина качнулась под напором нового пассажира. Ее высветленные до пушка цыпленка волосы были собраны в пучок на затылке, и пушистые кончики резвились между собой, выбиваясь из общего потока прядей. Улыбка сразу же направилась на Мина, и ему некуда было спрятаться.

– Как отдохнул?

Ален сел за руль, и Старушка заворчала мотором, нехотя зашевелившись по асфальту. Лицо Мина оттеняла усталость, мрачный взгляд передавал больше, чем неозвученные слова. Ханна знала, что этот кот нелюдимый, но спросить ради заботы стоило. Она усмехнулась, вопрос вышел риторическим.

– Дома отдохнешь как следует.

И Мин сомневался на этот счет. Особенно там он не мог притупить хроническую усталость. Отсутствие чувств безопасности и спокойствия ощущались напряженностью в теле. Находясь дома, Мин всегда хотел домой.

За окном пропали фонари. Тихий разговор брата и сестры не доходил до сознания Мина. Он смотрел во тьму, изредка улавливая светящиеся окошки домов. В отражении стекла он видел бесконечно черные глаза, будто чужие, они цеплялись за него и душили. Пустые зрачки без единого блика надежды на счастье. И что Джин в них разглядела? Пугала ли ее острота реалистичного взгляда, которая иногда пугала в зеркале и самого Мина?

Напротив завиделся до боли знакомый дом. Невысокий забор прикрывал собой двухэтажный коттедж, принадлежащий многоуважаемому Норману Уиллоу. Мину стало до противного тошно, ведь окна кухни угрожающе пылали в темноте. Обычный теплый свет, пробивающийся сквозь белые занавески, казался пламенем мучений. Переднее сиденье Старушки скрипнуло, частенько подводили несмазанные суставы. Ханна любезно пропустила Мина, освободив нагретое местечко. Холодный ветер обдал лицо, и совсем не отрезвил. Перед глазами замелькали точки от наплыва чистого воздуха, и казались горящим пеплом, что тут же тух.

– Спокойной ночи, – пожелала Ханна, хлопнув Мина по плечу.

Ноги приросли к асфальту. Громоздкий дом выглядел множеством ненужных проблем. Мин терпеть не мог то, что давило ему на грудь, а эта куча именно так и ощущалась. Он набрал в легкие моросящий воздух, прочувствовав, как ребра раздвинулись под кожей. Ничего не могло сдавить его, ничего не могло мешать ему жить.

Мотор Старушки за спиной затарахтел, семья Эрл оставила Мина на подъездной дорожке перед воротами среди непроглядной темноты. Мин с упертой силой поволок ноги к калитке. Отворив задвижку, он шагнул во двор. Дом с декоративной облицовкой потертого кирпича казался чужим наваждением. Коттедж был до отвержения давящим. Горящие окна, хранившие уют кухни, пылали счастьем, которое обошло Мина стороной. Он ненавидел этот дом, его хозяина и мать за то, что чувствовал себя лишним.

Входная дверь отворилась со щелчком замка. Тепло, витающее по дому, обволокло запахами ужина. Тошнота застряла в глотке. Мысли о том, что Мин зря вернулся домой, окружили его голову колючим венком. С кухни доносились смешки и тихий разговор, что заполонили сумрачную прихожую. Мин хотел пройти мимо кухонного проема, слиться с темнотой, но его заметили:

– Мин? Ты вернулся домой? – ласковый голос Дженнис едко забрался в уши. Мин не любил, когда она строила из себя заботливую мать. – Поужинай с нами, котенок.

– Расскажи, как все прошло, – раздался грудной хохот Нормана, отозвавшись раздражением в чувствах Мина.

Эта парочка действовала на нервы. Мин не ревновал мать и не завидовал их любви. Мин терпеть не мог этих людей за поступки, что они совершали изо дня в день, не замечая. Мин только их считал отвратительными и гадкими, несмотря на всю нелюбовь к остальному обществу.

Он тяжело выдохнул. Незаметно скрыться в темноте не получилось, и он вышел на свет, показавшись в дверном проеме кухни.

– Не знаю, – отозвался Мин.

Это было его наилучшей отмазкой, дабы быстрее прекратить поток вопросов. Даже в одной комнате Мину было брезгливо находиться с ними, будто бы неизвестная душевная болезнь могла передаться по воздуху. Норман сидел во главе стола посреди просторной кухни. Казалось, он был шире стула, на котором сидел. И мать прислужливо вертелась вокруг него, такая тонкая и хрупкая. На столе красовались уже тронутые разнообразные блюда, на которые Дженнис наверняка потратила полдня, если не больше. И все ради мужчины с большим кошельком и внешностью, напоминающую свинью. Именно этих животных он ежедневно отправлял на пищевую смерть на своем мясокомбинате. Деньги его были в крови, а элитный коттедж воздвинут из мяса.

– Ты там не был? – хмыкнул Норман, и его второй подбородок затрясся, пока рот поедал очередной кусок мяса.

Мин не считался защитником животных и особенно – праведником. Но этот человек выводил из себя одним существованием. И Мин старался его избегать по возможности.

– Был, – сквозь стиснутые зубы процедил Мин.

У него возникло ощущение, будто бы он отчитывался перед отцом. И сама эта мысль подожгла бушующее пламя неконтролируемой агрессии. Мина злило то, что чужой ему человек пытался заменить родного отца. Ни один из ухажеров матери не позволял себе такой наглости. И что только деньги делали с людьми.

– Значит, отвечай, – с набитым ртом пробубнил Норман. Соус масляно остался на его изогнутых губах. – Сколько денег выручил Ален?

Норман выглядел убого среди роскошной кухни. Белые дверцы шкафчиков, узорно вырезанные, гнобили своего хозяина. Мраморная плитка пола уродливо отражала его объемный силуэт. Длинный обеденный стол пытался избежать его прикосновений. Лампа над ним тускнела, устав от компании человека-свиньи. Норман остался деревенщиной, обсыпав себя золотом и обложив себя элементами богатого интерьера. Вся эта картина выглядела до скудного противно, и все портили его характер и поведение.

Мин не хотел больше его видеть, но, к сожалению, не мог подняться к себе. Это могло разжечь никому не нужный скандал, и Мин вряд ли удержится, чтобы не послать их в одно замечательное место, на котором сидел Норман.

– Я не считаю чужие деньги, – ответил он.

Мин нарочито прошел к холодильнику. В глянцевом отражении он увидел свою злость. Она пылала на его плечах тяжестью усталости и раздражения. Мин выловил на полке пухлую ветчину. Этикетка гордо несла название мясокомбината Нормана: «Meat Palace». Свиной король гордился своим производством, поедая все, что там перемалывали. Мин не был голоден, и уж тем более он не собирался есть свиную колбасу. Ему нужно было выпустить ярость на детище раздражающего короля.

– И зря, – прочавкал Норман. Мясо на его зубах скрипело, застревая волокнами. – Чтобы иметь свои деньги, нужно знать про деньги других.

Мин воспринял это как полный бред и, конечно же, промолчал. Он хлопнул деревянной доской, небрежно кинув ее на глянцевую столешницу из дорогого камня. Дженнис проследила за ним суетливым взглядом, в котором промелькнуло презрение, и села за стол по левую руку Нормана. Она не одобряла такое настроение сына, но при короле сохранила спокойствие.

– Садись, поужинай нормально, – напыщенная забота продолжала изливаться из ее рта сквозь маску заинтересованной матери.

Мин уложил ветчину на доску, вытряхнув одной рукой ее внутренности из этикетки, и взял нож. Лезвие угрожающе блеснуло в его руке.

– Я не голоден.

Он замахнулся. Здоровая рука напряженно нависла над доской.

– Кстати, ты думал, чем будешь заниматься после выпуска? – мясо во рту Нормана больше не мешало словам изрыгаться из него. – Раз не учишься нормально, придется тебе идти работать.

И Мин рубанул лезвием по концу пухлой ветчины. Толстый обрубленный кусок мертвенно плюхнулся, а доска понесла злосчастный удар, получив глубокий порез на светлом дереве. Мин пытался сдержать себя в руках, представляя страшные вещи, будто бы они смогли утихомирить внутренний огонь.

– Вот у меня на производстве есть свободные места, – промямлил Норман, уверенный в своих словах, и потянулся ртом за вилкой, клацнув желтыми зубами о серебро.

Раздражение сжигало Мина до воспаленного пепла. Он ни за что не пойдет работать на этого свиного сноба. Норман считал его бездарным, тупым и безответственным. И это только вспыхивало более мощную волну агрессии. Мин представлял удушение, убийство. Он отрубил от ветчины еще один кусок, что уродливо, обрубанно молил о пощаде.

– Если, конечно, справишься, – прочавкал Норман, – могу тебя устроить. Фасовщиком, например. Достаточно легко?

Где-то в глубине тлеющей души Мина раздался утробный рык. Там, где и так не было ничего живого, лишь пепелище, снесенное в черную пустыню. Мин отрезал еще от детища, не показывая ни единой эмоции. В его груди бушевал торнадо, а на лице не дрогнул и мускул. Джин была права.

Мин противоречивый.

Он представлял, как подставляет нож к горлу Нормана. Перед глазами представала его шея со вторым подбородком. Лезвие легко разрезало, оставляя желейный рубец. И Мин чувствовал, как освобождался от одной из проблем. Но реальность сдавливала осознанием, что никакого желе под его кожей нет, только кровь и плоть. А от убийства проблем было бы куда больше. Мин жил жизнью обычного мальчика, которого занесло на край света, – в городок, где сходились теплые дни и вечерние жгучие ветра.

– Буду воровать деньги у богатых, – ответил Мин.

За столом закашлялся свин. Кусок мяса застрял у него в глотке. Дженнис стала хлопать его по широкой спине, не добиваясь никакого эффекта. Ужин выбил из Нормана весь кислород, и он же не давал сделать вдох. Слова Мина стали не лезвием ножа, а гвоздями, выпущенными из пневмопистолета. Они вбивались лучше, чем кинжальный взгляд.

Под чужой кашель Мин положил на тарелку кусок хлеба, плюхнул на него отрезанные куски ветчины. Он не убрал место преступления, но забрал с собой трофей. На тихой лестнице он услышал свиной визг, вырвавшийся сквозь застрявший кусок ужина:

– Мерзавец! Будешь еще дерзить мне? – захлебывающийся голос Нормана ядовито въелся в чистые стены. Внутри них дрогнули свиные сердца.

Комната спасения находилась в конце коридора второго этажа. Она одиноко забилась в угол, удрав от спальни матери и Нормана. Кладовка и туалет героически загораживали ее, защищая от принятия в семью. Щелкнул замок, оставив Мина в долгожданном одиночестве. Сумрак привлекал больше, чем Солнце. Тарелка осталась на столе, приняв положение новой планеты. Щелкнула настольная лампа, засветившись полярной звездой. Рубленная ветчина на куске хлеба стала заветриваться, никому ненужная, отчужденная.

Белые стены, нескрипучий шкаф, заправленная постель, прибранный пол кричали блестящей чистотой, пытаясь запугать, загнобить, выгнать чужака. В комнате от Мина были лишь запах, темная одежда и рюкзак. Лаванда с терпкостью сигарет витала в воздухе, сообщая о том, что Мину и некуда уходить. У него не было ни денег, ни целей, ни стремлений. У него была лишь мечта и готовность. Именно поэтому комната осталась дикой, – кот не захотел ее приручать.

За скомканной одеждой на полке в шкафу притаилась банка. Мин эфемерно чуял клубничный запах ее содержимого. Пальцы привычно потянулись к дверце шкафа. В кипе мятых футболок он нащупал крышку, грубые фаланги вцепились в нее, будто щупальца за жертву. Стеклянная банка размером с литр качнулась и выползла из норы. Десяток жвачек побрякивали под одеяльным конвертом и пачкой сигарет. Маркерные надписи на гипсовой повязке светились разноцветными звездами в сумраке дикой комнаты. Они узнали вещи, что были так дороги коту.

Банка уместилась на полу, послужив костром, к которому пригрелся Мин. Голый пол холодил, а яркие этикетки жвачек и красная упаковка сигарет пригревали. Пластмассовая крышка с глухим хлопком оторвалась от горлышка. Из недра стекла выполз сладковатый аромат баббл-гамма и клубники, а сигареты притихли, утаенные в закрытой коробке. Мин продолжительное время не открывал сокровищницу, и запахи смешались.

Мин привычно выловил конверт. После разочарования он хранил в себе письмо до лучших мгновений. Измятая нервными пальцами бумага выпорхнула из плоского домика. Наклонные буквы, пропитанные слезами, засветились вместе с надписями на гипсе. Слова Джин уже хранились в сердце, рядом с «S», «Живи, пока не обкончишься», «Хуй», «Облезлый кот», «Лох на велике», Кассиопеей.

Но Мин не знал, что такое Любовь. Не был знаком и не хотел узнавать. Жвачки «Love is…» так и не были открыты.

7. Кляксовый кот и новый друг

В легком весеннем сумраке ветер колко обдувал лицо. Утро постепенно заливалось солнечными красками. Мин совершенно не высыпался, и обтертые недосыпом веки саднили в промозглом намеке на туман. Деньги, что сунула мать в карман ветровки, эфемерно сжигали шуршащую ткань. Пестрая олимпийка заливалась фиолетовым, черным и синим оттенками, будто ночь, уходя, оставила на ней следы, оставила ей красочное наследие.

Проходя мимо лавки часовщика, Мин уловил в витрине положение полсотни стрелок. Часы неугомонно тикали секундами, подгоняя его торопиться в школу. Мин не торопился. Кинжал его взгляда засвистел в сторону своего же отражения. Тусклый силуэт с фиолетовыми пятнами промелькнул на фоне темного помещения, — хозяин лавки еще спал. С несколькими шагами сменились и окна. Замелькали надписи «Circle market». Магазин только готовился к открытию, и вдалеке его организма светила одна лампочка, подрагивая от напряжения. Привычная обстановка, привычный Билли, снующий где-то там между стеллажами, а может, и на втором этаже.

Стук в стеклянную вставку двери звонко раздался на пустой улице. Сонный Билли с льняным гнездом на голове показался в квадратном окошке, оттененный дальним светом магазина. Щелкнул замок, и Мина приняли к себе стеллажи товаров с яркими обертками. Колокольчики звонко затрещали весть о приходе дорогого гостя.

– Как погуляли в городе? – пальцы нащупали в кармане купюру. Она подминалась, пытаясь избежать прикосновений.

– Охуенно, – осипший голос Билли кричал о том, что сон все еще не покинул его.

Билли жестоко потер глаза, пытаясь стянуть маску недосыпа и похмелья. Ему хотелось вернуться в кровать, но уговор с матерью удерживал, – нужно отработать смену. Посему Билли причесал пальцами взлохмаченные волосы, готовясь к адской половине дня.

– Кстати, Сиджей вчера передал весточку. Ричи готовит стрелку, – несчастная купюра, извинченная прикосновениями, скомкано расползалась, оказавшись на кассовой стойке.

Сон Билли сполз несуразной массой, плюхнувшись ему под ноги, но головная боль усилила давление. Билли прошел за кассу. В сумраке мрачная тень от глаз спала к округлым щекам, что угрожающе затвердели.

– Почему бы ему просто не принять свой проеб? – сиплый вопрос повис над жалобными слезами смятой купюры.

– Он упертый, как и ты, – Мин оставил его наедине с несколькими упаковками жвачек, что стояли на кассе, ожидая, когда их раскупят. – Не любит проигрывать.

Мина привлек стеллаж с кошачьим кормом, по соседству с которым умещались собачьи вкусности, но в меньшем количестве. Жители предпочитали кормить домашних любимцев тем, что готовили сами. А коты были более привередливы. Даже уличные.

Билли хмуро шевелил извилинами, смотря на потертую купюру. Слышался приглушенный монолог несменяемой ведущей, что смотрела мать на втором этаже. Писклявый голос, озвучивающий прогноз погоды, надоедливо ввинчивался в виски. Билли скривил губы от непреодолимой ярости. Ричи проиграл ему в честном бою на ринге. Он проиграл не только деньги, но и честь, уважение перед товарищами. Месть была лучшим решением его шайки.

– Сказал, когда?

– Нет, – Мин вернулся к нему с парой банок паштета, – только то, что тебе нужно ходить и оглядываться.

Билли насмешливо фыркнул. Он открыл кассовую тетрадь и в сумраке записал кошачий корм. Ручка с напором вдавливала чернила в мягкую бумагу. Под усмешкой пепел злости разлетелся по легким.

– Они только и могут угрожать. Пиздаболы.

– Не думаю, – под кипой дум Мин раскрыл рюкзак. – Они соберутся толпой, у Ричи будет преимущество.

В ящике Билли зацепил пальцами горсть монет, но Мин отказался от сдачи. Деньги свиньи ему не нужны. Он взял пачку красных сигарет, кинув сразу в рюкзак. Банки кошачьего паштета последовали за ней в пучину мятой тетради, кастета и ручки.

– Трусы только так и могут.

– Будь осторожен.

Под легкий треск металлического ползунка на молнии рюкзака Мин уловил взгляд Билли. Карие глаза в сумраке чернели, и еле видимая искра зажглась в их омуте. Это была не злость, что виднелась чуть ранее. Пожелания удачи витали в воздухе между ними, как и обещания встретиться позже. Подобная связь у них установилась сама по себе, без договоренности. Проводя много времени вместе, они закрепили дружбу привязанностью. А привычки стали перекочевывать из одной души в другую.

Билли кивнул под мягкие шаги Мина по плитке. Его кеды стерлись до тонкой подошвы, и практически не издавали звуков.

– Увидимся, – просипел он, и слово затерялось в звоне колокольчиков.

Солнце постепенно поднималось над горизонтом, унося следы ночного небосвода. Вдалеке прозвенел школьный звонок, оповещая о начале занятий. Мин не спешил. Ночь так и не забрала усталость с его плеч, лишь добавила в копилку эффект от бессонницы.

Угрожала ли ему такая же опасность, как Билли? Может быть. Мин не задумывался об этом. Ему было все равно, что кто-то мог поджидать за углом или в темном переулке. Его голова опустела, а ноги волокли привычной дорогой. Банки паштета звонко бились о кастет. И, несмотря на то, что по пути в школу он никого не встретил, его трепетно ждали уже на месте.

В классе никто не отреагировал на появление Мина. Учитель продолжал читать отрывок произведения, игнорируя существование опоздавшего. Одноклассники занимались своими делами, игнорируя учителя. И лишь единственная девочка пыталась одновременно уловить суть прослушанного и каждую деталь в Мине. Привычное место больше не было уединением. Джин в рубашке с вертикальными полосками сидела за его партой с опрятной тетрадью и учебником. Сбылось самое худшее, что Мин себе только надумал, – Джин навязывалась.

Черные округлые глаза следили за каждым движением Мина. Древесные оттенки рубашки удобно устроились за столом, будто слились воедино. Мягкие скулы вдруг покрылись персиковым румянцем, поймав на себе кинжальный взгляд. Два темных хвостика обрубанно насторожились, ведь в следующее мгновение Мин озарился в поисках другого места. Но времени на это не было, пришлось сесть на привычное место у окна, теперь уже по соседству с Джин. Видимо, спокойные деньки окончательно покинули Мина.

Рюкзак звякнул банками, устроившись на парте, и Мин выловил тетрадь с ручкой. Шуршащая олимпийка спала на спинку стула и упокоенно свесила рукава к полу. Глаза Джин с космосом в радужках не отвлекались от лицезрения острого профиля, а ее пухлые губы расплылись в улыбке облегчения. Под взглядом нежных чувств Мин раскрыл пожелтевшие страницы тетради. На некоторых из них виднелись разводы от пива, бутылка которого однажды разбилась в рюкзаке. Рука с гипсом улеглась поверх, прикрыв часть несуразных рисунков. Они рождались вместо конспектов, заменяя и знания. Мин старательно игнорировал рядом сидящее чудо.

Длинные пальцы Джин любезно придвинули учебник литературы на середину парты. Однако Мин не собирался начинать учиться. Он был не в состоянии купить даже новую тетрадь, а матери не было дела до него. Она заботилась только о деньгах и о том, как потратить их на себя. А сломанная рука играла на стороне Мина, разделяя его нежелание браться за ум. Он списывал отсутствие домашнего задания на гипс, хоть умело обращался и со здоровой рукой. Временная отмазка освобождала его от проблем, которые могли доставить больший дискомфорт, чем зуд или искрящиеся чувства Джин.

Джин не смела заговорить, однако приветствие так и хотело сорваться с мягких губ. Она уважала учителя и посему не шумела, старалась слушать. Легкое волнение сбивало легкие с ритма. Это было приятно подрагивающее чувство, держащее конечности в эфемерном напряжении. Ей хотелось многое спросить у Мина, и вопросы копились в ожидании того момента, когда закончится урок. Ей были интересны чернильные рисунки на состаренной бумаге: суматошные облака; кусочки шахматной доски, разбросанные по развороту; неразборчивые фразы, вырванные из учебников или диктовки учителя; неожиданные звезды, в которые вложили раздумья над письмом; размазанный силуэт черного кота. Чернила плыли по бумаге, гонимые уже высохшими разводами. Поверх них стали проявляться края пивного моря. Левая рука Мина легко оставляла новые следы чернил, очерчивая на иссохшей пустыни волны. В мираже Джин увидела плескающегося кота во взбитой пене, мутные звезды над пожелтевшим водоемом, витающие островки пустых клеток, что растеряли шахматные фигурки и теперь путались в облачных нитях.

У Мина был интересный внутренний мир. И Джин чувствовала себя исследовательницей, с аккуратностью проникая в неизученную душу.

Что Мин вкладывал в такие прекрасные образы? Чем он заполнял мысли? Было ли рисование его страстью или же просто хобби?

Джин было любопытно. А Мин сидел, как на иголках. Он накручивал себя тем, что придется объясняться перед Джин. Объяснять свои чувства, точнее их отсутствие, пытаться не обидеть. Мин не мог выразить в словах то, что ощущал глубоко внутри. Он не мог признаться ни в ненависти, ни в привязанности. Произнести такое вслух требовало от него неимоверных усилий. Необходимость в запахе курева, в оседающем на языке дыме ворвалась в его мысли острым наконечником собственного кинжала. Мин поглядывал на стрелки настенных часов, что расположились над доской. Они тикали в сознании, подначивая ногу дергаться в такт. Но время шло нарочито медленно, и душа Мина вскипала в агонии опаленных нервов. И этот огонь в мгновение потух, когда нос остро ощутил сладковатый запах клубничной ручки, напомнив об образе письма.

Джин вывела на углу его тетради аккуратный кружок. Длинные пальцы держали ручку, облепленную персонажами Hello Kitty. Миниатюрные рисунки, отпечатанные на пластмассе, хихикали над Мином. Круг посреди пивной пустыни поблескивал зелеными чернилами. Мин добавил в него две виноградины, впечатав в бумагу корявые глаза. Он принял игру клубничной ручки, игру Джин. В молчании на Мина больше не давила ответственность за чувства Джин; будто ушла на второй план, притаилась в сознании. Он ощутил то самое чувство, которое испытывал в одиночестве, – спокойствие. Джин получилось его отвлечь.

Все еще чувствуя напряжение между ними, Джин вывела на бумаге аккуратный нос. Виноградины обрели дыхание. Джин не хотела давить или навязываться, она хотела стать чуть ближе к Мину. И разговор в роще дал понять, что Мина не стоило бояться, ведь его сердце могло согреть того, кто в этом нуждался. Сердце Мина пришло на помощь, когда Джин чувствовала себя плохо. Он отвлек разговором, а после отвел и домой.

Голос учителя, что вел урок, стал приглушенным, больше не подковыривал и так накаленные нервы. Мин обрел некую ширму, которая закрывала его и Джин от остального мира. И эта ширма была не та, что накрывала Саднэс. Она давала остыть, привести разметанные ошметки мыслей в порядок, сшить их воедино. Мин дорисовал носу складки с обеих сторон, и уловил краем глаза улыбку на пухлых губах Джин. Рисунок приобрел зеленую дугу улыбки, а затем синие изломанные усы. Так родилось еще одно чудо. Из подаренного спокойствия, игривости и уюта. Джин делилась с Мином самым лучшим, что испытывала за недолгую жизнь. Джин пыталась заслужить доверие, будто с осторожностью протягивала руку дикому коту.

– Морщинистый блин, – еле слышно сорвалось с губ Мина.

Кружок на бумаге и, правда, был похож на блинчик с глазами, носом, ртом и морщинами. Джин видела в нем очарование, ведь это нечто породилось совместно с Мином. И это было первое их общее создание.

Джин подписала: «Морщинка».

Наклонный почерк вырисовывался уверенно, не дрожал на бумаге и не растекался от слез. Ему было комфортно среди кота, моря, облаков и шахматных досок. Мину стало легче от вида того, какие буквы у Джин получались в состоянии убаюкивающего спокойствия. Дрожащие строчки из письма, запечатанные в памяти Мина, вызывали лишь сочувствие и любопытство. Естественный почерк Джин был красив и каллиграфичен, что согревало, а не жестоко подпаливало. Мин был доволен новым образом, отпечатавшимся в тетради полной историй. Морщинка поселился по соседству с котом, и звонок прозвенел незамеченным.

– Привет, – следом не выдержала Джин.

Мин, наконец, осмелился взглянуть на нее. Короткие пряди выбивались из ее хвостиков и невесомо спадали к лицу. Джин улыбалась, и мягкость этой улыбки передавалась на щеки. Лишь припухшие глаза напоминали о пролитых слезах и недосыпе. Видимо, Джин тоже мучила бессонница.

– Как твой дракон?

Мину хватило этого мгновения, в течение которого он оценил состояние Джин. Нужно было перекочевывать в другой кабинет, и вещи вновь уместились среди банок и кастета. Джин, проследив за ним, опомнилась. Под взглядом Мина она вдруг забылась. Она засуетилась, закрывая учебник в опрятной обложке и не пожеванную временем тетрадь. Розовый рюкзак с красочными значками, что шли волнами от слоев краски и лака, с радостью проглотил канцелярию.

– Умещается в ладошку.

– Я не про это, – Мин зашуршал олимпийкой, затолкав ее к паштету.

Для Джин вопрос о драконе значил многое. Особенно от Мина. Душа сразу расцвела маками, что усыпляли волнение и тревогу. Джин стало приятно от того, что именно Мин интересовался маленьким чудом. Ведь рассказать об этом было больше некому.

– Он не появился прошлой ночью, – Джин побежала следом.

В оживленном коридоре было сложно поспеть за Мином. Его решительные шаги отпугивали проходящих мимо учеников, когда как Джин постоянно натыкалась на чужие плечи. За Мином идти стало спокойнее. Свободная футболка на нем ластилась к спине, вполовину прикрытой рюкзаком, а Джин задумалась о широких плечах, что защищали от столкновений. И все-таки Джин не только казалась утонченной, она и была таким. Духовно и физически.

– И ты не спала? – кинул Мин за спину, зная, что Джин поспевала за ним.

– Нет… Я думала.

– Или чувствовала?

Мин запомнил их прошлый разговор.

И это выбило из легких весь кислород. Джин остановилась посреди коридора, облепленная потоком школьников. Они недовольно обходили ее, и показалось, что Мин затерялся среди них. Но он остановился, ожидая, когда Джин тронется с места. Приоткрытые пухлые губы выражали удивление. Она совсем не рассчитывала, что Мин слушал ее там, в тени рощи. Она не ожидала, что Мин помнил реплики. А ведь она еще не знала, что Мин заучил строчки письма, а разговор прокручивал вновь и вновь, приглушая им давление от потолка в эту бессонную ночь. Разум и сердце Мина противоречили друг другу, и каждый невольно тянулся к Джин, к ее неземной энергетике.

– Чего застыла? – слабо донеслось до Джин, и она поспешила навстречу вопросу.

Мин ее ждал.

– Просто яблоня не особо помогла.

– Мне тоже.

– А дракон испугался того, что происходило на поле, и не появился. Я так думаю, – тише добавила Джин, следуя за Мином в класс.

Но Джин не догадывалась, что дракон испугался лишь мимолетного разочарования. Любовь в ее сердце ослабла, стала мерцать, как перенапряженная энергией лампочка. А все потому, что она зацепилась за фразу Мина, подтверждающую схожесть с дикостью друзей. Джин была против любого проявления насилия. От этого она расстраивалась больше, чем от того, что кексы не понравились одноклассникам. Драки с участием Мина ранили ее больше, чем синяки и ссадины на других. И даже проскочившее мимо чувство осело глубоко в душе, превратившись в большую глыбу. Дракон ощущал все, что отпечатывалось на сердце Джин.

– Потому что это не понравилось тебе? – проницательно заметил Мин.

Мин относился со скепсисом ко всему, что Джин говорила, но критиковать каждое ее слово не собирался, – не хотел видеть на ее щеках очередные слезы. Дракон для Мина был лишь плодом бурного воображения. И согласно дедуктивному методу любимого Шерлока Холмса, выдуманное существо лишь отражение чувств Джин. Он понимал, что соревнования на поле явно не принесли Джин удовольствие. Может, Мин все-таки был неплохим учеником великого детектива.

– Не думаю.

Мин занял уже родную парту в классе учителя Скотта. Джин озарилась на несчастную синюю корзину, сжав плечи и стиснув в пальцах розовые лямки. Она засеменила к Мину, когда в памяти всплыли смятые кексы с голубой глазурью. Теперь они поменялись друг с другом. Не только местами за партой, но и чувствами. Джин села у окна рядом с надписью «Хуй», окунувшись в темное озеро воспоминаний посреди внутреннего леса. Ее колко обдала ледяная вода. Но Мин выглядел спокойным, и Джин хотелось казаться такой же. Она выловила из рюкзака учебные принадлежности и разложила их, подготовившись к уроку. Заметив надпись на парте, она дотронулась до нее подушечкой пальца, ощупала рубцы.

– Ты себе оставляешь такое на коже?

Мин свел брови к переносице, не поняв вопрос. Он зацепился взглядом за пальцы Джин:

– Что?

– Шрамы. Мучаешь себя так же, как мучил этот стол?

– Нет.

У Мина были другие способы. Самобичевание оставляло шрамы не на коже, а на сердце. Душа терзалась мыслями, неосуществимыми мечтами, присутствием людей. Мин был чувствительным ко всему, что его окружало, но он никогда этого не показывал. Прятался за иголками характера, подстраивал поведение, и совсем потерял себя. Он не знал, чего хотел, что чувствовал и кем был.

– Но на руках есть рубцы.

Мин не собирался отчитываться, но и резко отвечать не хотелось:

– Заживали долго.

Мин помнил строчки из письма, где Джин осуждала его драки и разбитые костяшки. С переломом руки он перестал этим заниматься, и раны от грубых ударов зажили, оставив белые кляксы на коже.

Джин потянулась к рюкзаку, выловив в кармашке коробку пластырей. Один она аккуратно наклеила на надпись, бережно пригладила, будто у стола были чувства. Будто грубая надпись причиняла ему дискомфорт, а оставшийся рубец – боль.

– А у стола никогда не заживет.

Джин осуждала, но так мягко и тихо, что это было хуже, чем если бы она ругалась. Мин слишком давно вырезал эту надпись, повторил за Билли, который писал это на любой поверхности. От него и остался «Хуй» на гипсовой повязке. Такой привычный, что Мин и не задумывался о влиянии на других. Он не думал, что столу это навредит. Зеленый пластырь ярко перекрывал озорную ошибку молодости, уложившись под не греющими лучами солнца. Джин достала из вязаного пенала ручку, и Мин проследил, как поверх рубца появилась фиолетовая звездочка с мелкими кристаллами блесток.

Джин была удивительной. И Мин вдруг осознал, что так и не поздравил ее с днем рождения. Мин считал этот день обычным, даже недолюбливал. Все внимание и поздравления раздражали его, ведь в праздник он был центром всеобщей любви. Но в обычные будни про него даже не вспоминали. И Мин не знал, как к этому относилась Джин. Не знал, стоило ли поздравлять с прошедшим, стоило ли спрашивать как прошел остаток вчерашнего дня. Ведь Джин была в таком подавленном состоянии, а сейчас мягко улыбалась. Она была сплошной загадкой даже для ученика Шерлока Холмса.

Больше Джин не говорила. Со звонком заполнился класс, и был слышен разговор только учителя Скотта. Мин гадал, обиделась ли Джин, сказал ли он что-то, что могло задеть ранимую душу. И Мин не знал, как у нее это спросить. Он держался равнодушного образа, но продолжал думать о чужих чувствах. О чувствах Джин. Оказалось, в ее сердце была не только влюбленность, но и самые разные ощущения и эмоции, наслаивающиеся друг на друга. Мин думал о ней, как о странном человеке, что открыто прилипал, боясь признаться в любви. Но Джин была намного сложнее и загадочнее. Она была звездой среди серой массы.

Смотря на устроившегося на странице Морщинку, Мин не замечал злорадствующий взгляд хищного кролика. Сиджей все высматривал в лице с острыми чертами хоть намек на испуг. Располагаясь на другом ряду, он кидал никому ненужное любопытство, а вместе с тем и угрозу. Он напоминал о переданном послании, будто о нем могли забыть. Но поймал лишь отточенный кинжал, когда Мин оторвал взгляд от рисунка. И лезвие воткнулось кролу в лоб. Сиджей дрогнул и отвернулся, выпрямился, показывая напыщенную смелость. Но Мин знал, он мог издеваться только над теми, кто не в состоянии заступиться за себя. Джин была добросердечным, и этим пользовались. Мин ненавидел и распространял это, и его побаивались.

От большого количества взаимодействия с обществом нужда в сигарете вновь въелась в мысли. Мин помнил, что Джин не любила запах табака, и надеялась на одиночество. На большой перемене Джин осталась в классе, а Мин, как и рассчитывал, вышел во двор. Раньше учителя и директор ругали его за курение, вызывали мать в школу, но никакого эффекта это не произвело, и от Мина отстали. Лишь бы он не устраивал дебоши и драки в стенах учебного заведения.

Усевшись на бордюре в тени дерева, Мин выловил из рюкзака банку паштета. Ветер застревал в листве, ворча шорохом. Визги детей разносились эхом, неся весть об озорстве и свободе. Клумбы грелись, сияя разноцветными бутонами, а трава свежо пестрила. Для Мина было слишком много ярких красок, его глаза раздражались, и посему он не смотрел по сторонам. Крики школьных футболистов на поле сливались со смехом младшеклассников. Двор беззаботно жил, ожидая следующий звонок на урок, дабы очиститься от учеников.

Прижав банку к асфальту, Мин откупорил ее, оттянул пальцем жестяной язычок. Запах паштета унесся с ветром и привлек пушистую мордочку. Усы выглянули из цветущего куста, зашевелились, улавливая аромат. В следующее мгновение показалась и голова с рыжими кисточками на ушах. Кот выпрыгнул из тени сирени, блеснув ярким окрасом длинной шерсти. Моцарт, как прозвала его учительница музыки, жил в школе и приходил слушать игру на пианино. Это было удивительно умное животное, которое тянулось к знаниям охотнее, чем многие ученики.

Моцарт взмахнул полосатым хвостом с шерстяной бахромой, отряхнувшись от мелкого мусора, и любопытно засеменил белыми лапками к Мину. Яркие зеленые глаза широко раскрывались, цепляясь за каждую деталь в Мине, оттого кот напомнил Джин. Паштет после содрогания банки вывалился наземь. Благодарно мурлыкнув, Моцарт припал к корму, характерно чавкая. Усы его шевелились, а глаза блаженно прикрывались.

Позади Мина притаился второй обитатель здешнего двора. Черный кот с желтым оттенком в радужках крался вдоль стены здания. Яров, как назвал его охранник, был хулиганом и любил пугать маленьких детей. Отблеск солнечных лучей, прорывающихся сквозь листву, раскрашивал медным отливом глубину цвета его шерсти. Кот пригнулся к короткой траве, готовясь к прыжку, и следом оттолкнулся задними лапами. Он подскочил к Мину и Моцарту, но никоим образом их не напугал. Не расстроенный этим, Яров обтерся гладким боком о Мина, здороваясь.

Мин закурил, щурясь от дневного света. Успокоенный присутствием лишь котов он наполнял глотку неосязаемым дымом, оставляющим терпкое послевкусие. И даже горький осадок бывал приятным. Ветер раздувал его чуть отросшую челку, не добираясь прядями до глаз, так что попытки помешать не увенчались успехом. Поодаль послышалось шуршание приближающихся шагов:

– Хо, почему ты никогда не ешь в школе? – знакомый голос забрался за шиворот, обдав сквозняком хуже, чем ветряные порывы.

Мин выдохнул табачный дым, и он вплелся в темные пряди волос. На Джин направились золотые глаза, что плавились в свете.

– Вот, – Джин уселсась рядом на бордюр, протянув сверток, на небесном фоне которого располагались звезды, – утром для тебя сэндвичи сделала.

А ведь Мин надеялся, что сигарета спугнет ее.

– Ешь сама.

– Но я для тебя старалась, – настаивала Джин.

Она развернула мягкую бумагу, открыв вид на прижатые друг к другу бутерброды. Мин осмотрел их, и желудок заныл, напоминая о необходимости обеда.

– Тогда, пополам.

Мин потушил сигарету о бордюр, отложив окурок, – выкинет позже в урну. А Джин искренне улыбнулась, следя за тем, как с ее ладони забрали один из сэндвичей. Она поджала колени к груди, выставив кеды носами друг к другу, и стала казаться меньше. Маленькие разноцветные бусины на леске крепились за шнурки и свисали на пятках. Такая незаметная деталь, что сразу же въелась в мысли Мина, очень подходила Джин. Он еще не видел такое у кого-то на обуви, а смотря на свои потертые кроссовки, постыдился того, что совсем за ними не ухаживал.

Мин откусил от сэндвича, и желудок вопил в благодарность. Индейка с овощами между двумя тостами трогала его больше, чем строчки письма. Даже мать не могла уделить время с утра и приготовить ему обед в школу. Мин был беспризорником во всех отношениях.

– Спасибо, – тихо выдал он.

– Как думаешь, тому облачку одиноко так странствовать?

Джин увела тему в другое русло, не хотела смущать Мина еще больше. Она понимала, что дикому коту нужно время, чтобы привыкнуть к заботе со стороны других.

– Уверен, оно нагонит облако побольше.

Маленький сгусток сахарной ваты плыл по яркому небу. Ветер подгонял его, как потерявшегося ребенка; вел к стае облаков.

У них еще множество приключений впереди, и это было лишь их началом.