Здесь могла быть наша фотография

Пролог

Сын Авеля, дремли, питайся;

К тебе склонен с улыбкой Бог.

Сын Каина, в грязи валяйся,

Свой испустив предсмертный вздох.

Сын Авеля, пощад не требуй,

Пронзен рогатиной насквозь!

Сын Каина, взбирайся к небу

И Господа оттуда сбрось.

Шарль Бодлер в переводе Н.Гумилева

28 декабря. Максим

Убить брата и не умереть самому – дело предстояло нелегкое. Я решил, что разогнать машину и успеть выпрыгнуть до того, как она упадет в воду, мне по силам. Можно было придумать менее опасный план и более действенный: увезти Артура в лес и ударить ножом, или вообще никуда не увозить, а решить все дело там, в тишине старой библиотеки. Но у меня не хватило духу, и потому я гнал и гнал по заснеженной трассе, отсчитывая на указателях километры. Уже скоро.

Извивы дороги выхватывали из белого безмолвия заснеженные церквушки, вековые сосны, покрытые белыми шапками, и серебристую гладь реки Суны. Она мелькала внизу серой лентой, но выхода к ней не было. Мост будет дальше, у водопада. Мелькнула вывеска: «поселок Гирвас».

– Что скажешь, Артур, про Гирвас? Наверняка здесь жутко интересно. Я помню, что в Гирвасе фильмы снимали военные, да про вулкан что-то. Точно, на уроках говорили, что тут расположено жерло старого вулкана.

Артур молчал, и я стал нервничать еще больше – отстукивал пальцами ритм на оплетке руля, пытался напевать незамысловатую мелодию. Что будет, когда все закончится? Конечно, папа расстроится, но, думаю, переживет. Тетушка смахнет скупую слезу, устроит небогатые похороны, а в остальном все пройдет тихо. Кому нужен Максим Керн, если он не нужен даже самому Максиму Керну? Артур останется и будет жить, как прежде: учиться в колледже, общаться с друзьями. Любить. Это большое упущение – родилось двое, а хорошая жизнь досталась лишь одному.

Ветер встречал нас на поворотах бурной радостью. Одинокие снежинки порхали на фоне сосен, блестел зеркалом лед по обочинам, и все могло выглядеть, как воскресная прогулка, если бы не напряженное молчание, повисшее, как секира.

– Макс, ты ведь понимаешь, что делаешь? – спросил Артур.

Он казался абсолютно спокойным. Теперь нас можно было различить – брат стал худым, изможденным и каким-то вялым; мягким, словно тряпичная кукла. Он кулем повис на сиденье, бледный, словно перебрал с вечера и теперь ждал, когда мы все же приедем в Петрозаводск. На самом деле, по легенде мы туда и ехали.

– Да, конечно, – деревянным голосом ответил я, хоть сердце и бухало, пытаясь выломать грудную клетку. – Мы едем в Петрозаводск. Знаешь, между нами столько всего произошло за эти несколько недель…отдохнуть не мешало бы. Новый год, пряники, елка, все дела. Никогда еще не встречал праздники по-семейному. Мама никогда не ставила елку. Уже где-то к девяти вечера она напивалась и ложилась спать. Хотя, когда отец еще жил с нами, возможно, мы и отмечали. Я не помню.

Руки мои ходили ходуном и едва удерживали руль. Поневоле вспоминалась авария пятилетней давности. Тогда от меня ничего не зависело, теперь же я мог управлять ситуацией. Артур покосился на меня, но ничего не сказал. На губе у него выступили бисеринки пота, лоб тоже покрылся испариной. Навстречу попадались машины, груженые цветными баулами – люди ехали встречать Новый год в уютных домиках на берегу Онежского озера. Я включил радио. Из него донеслась задорная песня, бесячая и радостная до невозможности. Пришлось выключить. Чертов Новый год, чертово вообще все. Если бы у меня был другой выход.

– Давай поговорим, Макс, можно ведь все решить. Мы же братья, – устало пробормотал Артур. Он возился с ремнем и никак не мог пристегнуться. Тонкое запястье на солнечном свету синело прожилками вен. – Мы оба можем жить нормально, не нужно так психовать. Мои родители не такие плохие, как тебе кажется, они все поймут, правда.

– Как ты не понимаешь, Артур, уже ничего нельзя изменить.

Свет фар, громадина серебристого рефрижератора. Мелькнуло темное пятно ущелья: машина истошно взвизгнула тормозами и пробила ограждение. До водопада мы не доехали.

Часть 1. Друг друга отражают зеркала, взаимно искажая отраженья. Глава 1. Майя

Он сидел, ссутулившись на металлическом стуле, равнодушно пинал соседнее кресло потрепанным красным кедом и молчал. Под полуприкрытыми глазами темнели круги. Он посмотрел на меня лишь раз, когда я только вошла – коротко, без интереса, и снова потупил взор, стоило сесть напротив. Вокруг носа и рта у парня все еще виднелись следы от кислородной маски, на лбу алели поджившие, но глубокие ссадины, сквозь рубаху просвечивали бинты. Я знала, что пациент не так давно выписался из больницы, но он не жаловался на боль, не протестовал и не отказывался от встречи.

За узким зарешеченным окном виднелось небо цвета старой газеты: грифельно-серое и совершенно безрадостное. Тихо летал снег. Темнело рано, и дворник с рьяным стоицизмом все скреб и скреб сугробы на улице, прекрасно понимая, что завтра снова все заметет. Метель трепала регион уже три дня, успокаиваясь к вечеру, но утром встречала горожан новым снежным шквалом. Мне нравились и не нравились метели. Хорошо, когда ты дома, сидишь в любимом кресле с ногами. Рядом кот и книга. Папа на кухне варит какао, из комнаты брата бормочет музыка, а сестра прямо на полу рисует непонятные эскизы и спрашивает, здорово ли вышло. Плохо, когда ты в неуютной серой комнате с бледным больничный светом под потолком, и тебе нужно разговорить нелюдимого подростка.

Я достала из сумки выданные на проходной бумаги. Дело казалось толстым и тяжелым, как гроб, хоть и страниц в нем было всего чуть. Листая записи, я пыталась понять, с чего начать разговор. Вчера мы остановились на имени, которое парень так и не назвал – просидели час, разговаривая о погоде и комнатных растениях. Я прекрасно знала, как зовут пациента, но хотелось, чтобы юноша представился сам. Понимает ли он, что натворил? Что, если он действительно сошел с ума, и представляет себя Артуром Симоновым?

– Как все же вас зовут? – спросила я в очередной раз.

Парень обезоруживающе улыбнулся, явив миру симпатичную ямочку на щеке.

– Вы ведь знаете, как, – он посмотрел на бейджик. – Не так ли, Майя Девятова? Зачем мне присылают мозгоправов? Я ведь не псих.

Он откинулся на стуле, скрестив руки, и безразлично уставился в потолок. Испуганно моргала лампочка. На стенах, по-советски выкрашенных краской до середины, виднелись следы чьих-то ладоней и нечто, похожее на смазанные брызги крови. Мне стало не то чтобы страшно, скорее, неуютно, но отступать не хотелось. Если не считать разговоров с детишками, сбежавшими из дома, это был первый серьезный случай в моей работе психолога-криминалиста . Здорово, если бы все получилось, иначе что я за специалист? Папа всегда говорил: плохих людей не бывает, есть лишь те, кого не стали слушать.

– Верно, так меня зовут, – кивнула я. – Можешь звать меня Майей. Знаешь, если не хочешь говорить настоящее имя, скажи хотя бы, как можно к тебе обращаться.

Парень низко склонил голову, запустив пальцы в темные лохматые волосы. Он продолжил тихонько пинать мой стул. Неприятно, но я понимала, вряд ли он делает это специально, скорее механически, неосознанно. Меня больше волновало молчание. Можно было бы сыграть с ним в игру «Расскажи всё плюшевому мишке», или любую другую, способную дать человеку выговориться, но я чувствовала, сейчас это не сработает. Он должен сам захотеть. Когда я подумала, что мы и сегодня просидим без толку, он глухо сказал:

– Зовите меня Каином.

– Почему? – удивилась я.

– Просто, так хочется.

– Отчего же не Авель, в таком случае?

– Не могу сказать, что я слишком религиозен, как и многие парни моего возраста, – печально усмехнулся он. – Но знаете, библию интересно изучать с точки зрения науки и морали. Здесь совсем нечего читать, и мне попался томик Ветхого Завета. Вы читали?

– Честно говоря, нет.

– А зря. Вот, например, история Каина и Авеля. Да, это Каин убил брата, и принято его ненавидеть, имя его стало нарицательным, как человека злого и завистливого. А думал ли кто-нибудь, что привело его к греху, кроме зависти, разумеется? Может, Адам, как отец, годами не обращал на Каина внимания. Или Ева постоянно ставила Авеля в пример, а это в итоге кого угодно взбесит. Сколько было Каину, как думаете? Был ли он подростком, запутавшимся в жизни, или зрелым человеком? Думал ли летописец, или кто-то там писал библию, легко ли быть Каином, и до конца жизни иметь клеймо убийцы брата?

Это было интересно. Мне хотелось спросить еще, узнать про его теории поподробнее, но парнишка вновь закрылся:

– Неважно, забейте. Говорю же, просто читать было нечего.

Я посмотрела в личное дело с косо приклеенной фотографией. Рядом с фото размашистым почерком было выведено: Максим Керн. Полистала дальше – снимки с места аварии, стекло и кровь на льду, безжизненное тело, выброшенное из машины силой удара. Меня немного затошнило, и папку пришлось закрыть.

– Итак… Хм-м, Каин. Может, расскажешь, что случилось? С чего всё началось?

Каин-Максим молчал, но на этот раз молчание не было тягостным. Казалось, что он все же заговорит. Максим не играл на публику и не тянул время – он действительно задумался над моим вопросом. Иногда бывает непонятно, с чего началось, и найти точку невозврата необычайно трудно.

– Не знаю, Майя Девятова, вам виднее, дело ведь у вас в руках. Как думаете, с чего могла начаться эта история?

– Может, – я постаралась унять волнение, – это началось месяц назад, когда ты задумал убить Артура? Или ты сразу хотел это сделать, с тех пор как вы познакомились?

– Не сразу, – покачал головой Максим. – Я не скажу, откуда вести отсчет, можете меня не пытать. Может, со второго августа прошлого года, когда я встретил Артура в баре. А, может, с моего семилетия. День рождения, когда я впервые узнал о близнеце. Знаете, тогда я мечтал о красных кедах, и вот, глядите. Они у меня есть! Может, во всем виноваты они?

Он кисло улыбнулся и сложил ноги прямо на стол. Носки кед едва не коснулись руки. Меня покоробила такая наглость, но вида я не подала, лишь немного отодвинулась. В институте нас учили, что за видимой бравадой отъявленных хулиганов нередко прячутся испуганные дети. Папа часто брал из детского дома подобных ребят: с глазами загнанных волчат и такими же острыми зубками. Но трудные времена проходят, и трудный возраст тоже. Нужно лишь набраться терпения. Когда мне было лет семнадцать, я вела себя не лучше Максима.

– Может, перейдем на «ты»? – поинтересовалась я. – Мне всего двадцать четыре, на шесть лет старше тебя. И поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Меня саму удочерили, когда мне было двенадцать, и я считала жизнь ужасно несправедливой.

Максим бросил на меня ничего не выражающий взгляд и убрал ноги со стола.

– Ну ок, давайте. Я не против.

Под потолком болталась засохшая муха. Безжизненная, недвижимая, она не добавляла месту уюта. Вспомнилась такая же комната для свиданий и я в ней: сломленная, безразличная. Если бы не майор Девятов, я, возможно, и сейчас была бы в тюрьме. Так бывает, когда у человека нет жизненных маяков: первый срок сменяет второй, и так до финальных титров.

– Знаете, поэт Константинос Кавафис говорил: «Отправляясь на Итаку, молись, чтобы путь был длинным». Как думаете, почему? – вдруг спросил парень.

Я недоуменно пожала плечами.

– Не знаю.

– Ну подумайте, – оживился Максим. Скорее всего, ему было невероятно скучно. Привыкший давать пищу уму, он едва ли не голодал без книг и уроков.

Я задумалась о брошенной им фразе. Одиссей плыл на Итаку и хотел поскорее приплыть – он желал быстрей вернуться, встретиться с женой и сыном. Но когда он все же вернулся, его путь закончился. Несмело озвучив предположение, я увидела, что Максим заинтересовался. Он посмотрел на меня так, словно еще не все потеряно. Странно, но я почувствовала себя ученицей, верно ответившей на вопрос учителя.

– Верно, Майя Девятова, путь важнее цели, – согласился Максим. – Что мы знаем об Одиссее после его возвращения? Практически ничего, ведь путешествие его закончилось. Его долгое странствие и было его жизнью; и пусть оно оказалось долгим, и было полно разных лишений и приключений, но они тоже были частью пути. Знаете, дальше поэт так и пишет:

Отправляясь на Итаку, молись, чтобы путь был длинным,

полным открытий, радости, приключений.

Не страшись ни циклопов, ни лестригонов,

не бойся разгневанного Посейдона.

Помни: ты не столкнешься с ними,

покуда душой ты бодр и возвышен мыслью,

покуда возвышенное волненье

владеет тобой и питает сердце.

Ни циклопы, ни лестригоны,

ни разгневанный Посейдон не в силах

остановить тебя – если только

у тебя самого в душе они не гнездятся…

Он замолк и снова опустил голову. Время шло, и за пустой болтовней мы вновь теряли время, а следующий сеанс планировался лишь через три дня. Нервно полистав папки, я спросила.

– Ты сравниваешь себя с Одиссеем и думаешь, что путь твой закончился?

– Может, и так.

– А мне кажется, что ты еще молод, Максим, и путь твой только начинается. Могу я все же звать тебя Максимом? – поинтересовалась я. – Или тебе не нравится это имя?

– Нравится, – вздохнул парень. – Имя как имя.

– Да, но ты хотел, чтобы весь остаток жизни тебя звали иначе. Хотел уничтожить свою личность и существовать под личиной Артура. Разве сам ты неинтересный человек? – За дверью кто-то вскрикнул, потом истерически захохотал. Мы с Максимом дернулись и переглянулись. Жуткое место. Заметив, что он внимательно слушает, я продолжила:

– Знаешь, во время, да и после войны, люди часто жили по поддельным документам: кто-то скрывал причастность к фашизму, кто-то – еврейские корни. Люди нарушали закон, но их можно понять – они спасались, как могли. Но тебе ничего не угрожало. У тебя есть отец, который о тебе заботится, ты умный, и легко можешь поступить в любой вуз или колледж, если захочешь. Зачем быть Артуром Симоновым, если и Максим Керн – неплохой парень?

Максим упрямо молчал, опустив глаза. Зря я так, все же не стоило в лоб. Опыт в нашем деле главное, а у меня пока его совсем не было. Сейчас бы папу сюда, он бы мигом разговорил мальчишку. Без всяких дипломов.

– И как же кеды могли повлиять на то, что ты оказался здесь? – спросила я отчаявшись. Он ведь упомянул кеды, значит, для него они действительно важны. Возможно, какое-то воспоминание из детства.

Прошла минута или две; затем Максим сел прямо. Слишком прямо для обычного подростка. Возможно, так солдаты несут вахту, или так выглядит мальчик, привыкший к наказаниям.

– Ладно, чего там, расскажу немного. Здесь всё равно от скуки можно умереть.

Глава 2. Максим. Август, пятью месяцами ранее

Петрозаводск встретил меня мерным урчанием сытого кота. Шелестели шины по асфальту, сыпали искрами троллейбусы, и город, застывший в оранжевой вечерней неге, мягко светил окнами. Я припарковал мотоцикл в проулке и отправился в бар пешком. Особого плана у меня не имелось, просто вдруг решил – почему бы нет. Отчего нам с Артуром не увидеться? Папа, безусловно, прав, но и неправ одновременно. У него никогда не было братьев.

Под хмурыми взглядами фонарей я прошелся по улице Шотмана: через сквер Машинистов, мимо уныло скрипящих в тишине качелей и прыгающих в классы девочек. Вскоре я нашел вывеску нужного суши-бара – «Моне» безразлично моргал буквой «о». Возле него сидели старики за обитыми железом столами: пили пиво и обсуждали политические сводки. Может, и не старики они были вовсе, просто, мне так показалось. В субботний августовский вечер бар оказался практически пустым. Мелодично звякнула на входе подвеска из трубочек, но на звук никто не обернулся. Сумрачное нутро бара скрывало лишь компанию из четырех человек, негромко смеющихся в углу ниши.

– Мы закрыты на спецобслуживание, извините, – сообщил официант. – День рождения гости отмечают.

– Ничего, я не помешаю, они меня и не увидят, – улыбнулся я. – Простите, так есть хочется, а искать другое место неохота. Мне у вас нравится. Тем более, знаете, у меня тоже сегодня день рождения. Восемнадцать лет исполнилось, могу паспорт показать.

Официант окинул взглядом мою застиранную футболку, повязанную на поясе ветровку, потертые джинсы и вздохнул.

– Ладно, садитесь у стойки, сейчас подам меню.

Перебрав несколько десятков наименований суши, я выбрал омлет. Не слишком празднично, но он оказался самым недорогим, а со средствами в последнее время у меня было негусто.

– А пить что будете?

– Колу без сахара.

Омлет оказался очень вкусным. Дымящийся, только со сковороды, покрытый соусом из зелени, он стал первым горячим блюдом в моем рационе за долгое время. Я кинул взгляд на Артура и его компанию. Их столик находился в полутемном углу; с моего места виднелись только силуэты. Это были такие же подростки, как и я: в меру шумные, одетые просто, но дорого. Рядом с Артуром сидели две миловидные девушки, а напротив – высокий лысый парень, которого я ранее видел в ночном клубе. Вся компания была уже изрядно выпившей. Меня немного замутило от волнения. Брат был не просто похож на меня – он являлся моей абсолютной копией. Те же темные волосы и голубые глаза, тот же рост «под потолок», как говорил обычно папа. Откинувшись на стуле, я смотрел, как Артур ерошит волосы, как крутит в пальцах непослушную прядь у виска. Мои привычки.

– Ребят, мне что-то… Короче, я сейчас приду. – Артур выбрался из-за столика и поплелся в туалет. Убедившись, что никто за ним не пошел, я двинулся следом. Полумрак и тишину кафе нарушал лишь тихий смех девчонок – официант даже музыку не удосужился включить.

Войдя в уборную, я сразу его увидел – Артур стоял, облокотившись на раковину и шумно дышал, по-видимому решая, нужно ли ему прочистить желудок, или обойдется. Он обернулся на скрип двери и замер в оцепенении. Мы смотрели друг на друга долго – может, прошла минута или две. Напряженное молчание становилось вязким, как вчерашний кисель.

– Капец, странное зеркало, – наконец, сказал Артур. – Вроде я пил не так много, а в глазах уже двоится. Или ты дьявол, и пришел по мою душу?

– Разумеется, нет, – усмехнулся я, немного расслабившись. – Ты такой же нормальный, как и я, или как там говорила Полумна Лавгуд, можешь потрогать, если хочешь.

Артур действительно ухватил меня за рукав футболки и потряс.

– Блин, и правда. Погоди…ты не удивился. Что-то здесь не так, чел. Ты ведь знаешь, почему мы похожи?

– Знаю, – кивнул я. – Мы двоюродные братья. Ты же в курсе, что у твоей мамы была сестра?

Артур потряс головой, как собака после купания. Для выпившего человека он на удивление неплохо соображал. Артур подтянул меня к себе и развернул к зеркалу. Мы повернулись, разглядывая две идентичные физиономии. Если не считать одежды, которая у Артура явно была подороже и почище, различить нас оказалось делом нелегким. Если присмотреться, можно было заметить тонкий шрам у меня на виске – последствия аварии, а у Артура – мелкую родинку на ключице. В остальном мы являлись сбоем в матрице: одинаково прямой нос, темные ресницы, россыпь едва заметных веснушек, выразительные, немного женские губы. Мама всегда жаловалась, что ее то бог обделил: и ресницы короткие, и губы тонкие, а мне все лучшее досталось.

– А разве бывает, чтобы двоюродные братья были такими похожими? – спросил Артур. Его не заинтересовало, как я узнал о нем, и почему пришел сегодня в бар, и меня это вполне устраивало.

– Не знаю. Выходит, бывает.

Словно пытаясь найти как можно больше отличий, как в старых детских книжках, или какое-то объяснение, вроде волшебного зеркала, Артур замер возле белоснежной раковины, всматриваясь в отражение. Мешать не хотелось – пусть смотрит. До нашей встречи я сильно переживал, а сейчас, наконец, сразу успокоился. Артур не кидался с кулаками и не требовал объяснений. Похоже, он действительно ничего обо мне не знал.

– Артурчик, ты идешь? Мы сейчас уедем! – крикнула одна из девушек. Она стояла под дверью уборной, капризно перебирая каблуками. Цокоток звонко разносился в тишине бара. – Такси уже приехало.

– Алин, вы поезжайте без меня, я сам доберусь, – ответил Артур. Девушка еще постояла, пытаясь узнать, как он себя чувствует, но вскоре сдалась и ушла.

– Наверное, зря я так...Такси отпустил. – Артур потер подбородок, пытаясь сфокусироваться. – И перед друзьями… как то стремно, вроде хотели потом ко мне ехать. Знаешь, я сегодня первый раз пробовал виски. Вроде и мешал с колой, но… Не то чтобы раньше совсем не пил, так, шампусик с родителями на праздник, а тут решил, что нужно что то крепкое попробовать. Все таки восемнадцать исполнилось. Но мне не особо понравилось. Больше никогда не хочу пить эту хрень.

Он опасно накренился, и я поймал его за плечо.

– Давай я отвезу тебя домой, у меня есть мотоцикл. Только не забудь расплатиться в баре.

Мы вышли из туалета и направились к стойке. Официант, который приносил мне омлет, поднял взгляд и оторопело уставился на нас. Возможно, он пытался понять, двоится ли у него в глазах.

– Все хорошо, мы братья, – улыбнулся я.

Бар опустел: друзья Артура ушли, девушка убирала столик. Официант включил свет – вспыхнули под потолком стеклянные шары, какое-то время испуганно перемигиваясь.

– Ск..колько с меня? – спросил Артур, слегка покачиваясь у меня в руках. Официант назвал сумму, довольно внушительную, но Артур не удивился: достал карточку и расплатился.

Город встретил нас вечерней прохладой. Со стороны Онежского озера доносились гудки теплохода, призывающего горожан к водным прогулкам, красный закат отражался в лужах. Старики ушли, и улица почти опустела. Я посадил Артура на скамейку рядом с баром и накинул на него ветровку:

– Посиди-ка здесь, я схожу за мотоциклом. Постараюсь побыстрее.

– Ага, давай. – Артур откинулся на кирпичную стену и сразу закрыл глаза.

Через десять минут, когда, взрывая воздух ревом железного коня, я подъехал к входу, Артур уже спал. Пришлось его растолкать:

– Эй, знаешь, домой я к вам не пойду. У меня вроде как зуб на твою маму. Не очень-то хочу ее видеть, потому могу только докинуть тебя до места. Окей?

– Могу понять, – усмехнулся Артур, и, поморщившись, потер переносицу. – Не, домой мы не поедем – это пятнадцать км за город, далековато. У меня есть квартира здесь, в пяти кварталах. Родители купили, вроде как на будущее. Иногда я там ночую. Я сейчас только позвоню отцу, скажу, что в квартире собираюсь ночевать.

Он поискал в телефоне короткое «папа» и набрал. Пока Артур разговаривал, я помог ему взобраться на сиденье позади себя и нацепил каску. Никогда ни о ком не заботился, а тут на тебе. С непривычки мне все нравилось.

– Можем ехать, мой странный братец, – вздохнул Артур и сунул телефон в карман. Наверняка он называл братцами половину друзей, но все равно было приятно.– Папа подарил мне сегодня машину, представляешь? Хорошо, что я не стал ее брать. Короче, мне пока немного страшно на ней ездить. Эй, ты точно не явился из преисподней, чтобы убить меня?

– Поздновато ты задумался об этом. Говори адрес.

– Ленинградская, десять.

– Только крепче держись, а то за последствия я не ручаюсь.

Артур угукнул и вцепился мне в спину удивительно крепко. Мы выехали на Анохина: в колокольне при церкви звонили колокола к вечерне, лампадкой горел свет в деревянной башне. Дом на Ленинградской оказался обычной страшненькой панелькой. Когда-то на заре перестройки он наверняка был красного цвета, сейчас же это едва угадывалось. Здание ощетинилось разномастными балконами и кондиционерами. Артур с трудом отлепился от меня и неловко спрыгнул.

– Идем, нам на третий этаж. Лифта здесь нет.

Подъезд, хоть и выглядел, как в старых фильмах, с цветочками на окнах и домоткаными ковриками, встретил нас чистотой и вечерним уютом. Артур поднялся без моей помощи, и, щелкнув ключами в одной из дверей, открыл.

– Проходи.

Квартирка оказалась однокомнатной, но довольно симпатичной: с окнами во двор и небольшой, уютной кухней. Артур скинул ветровку и разулся. Я последовал его примеру.

– Кровать у меня одна, извини. То есть, диван.

– Да ничего.

Не раздеваясь, Артур рухнул на диван и тут же уснул, завернувшись в кокон из серой вигоневой накидки. Мне не хотелось спать. Время было еще раннее, едва за десять. Я открыл окно и впустил свежий августовский воздух. Омлет, съеденный в баре, успокоил желудок лишь на время. Немного подумав, уместно ли это, я пошарил по холодильнику, но ничего, кроме просроченных йогуртов не нашел. В шкафах обнаружились рыбные консервы и хлеб. Поев сайру в томате прямо из банки, я вытянулся рядом с Артуром, пытаясь переварить сегодняшний день.

Я так долго ждал этого момента, возможно, с той поры, как узнал, что у меня есть брат. Сейчас, лежа в полутьме, я слушал, как Артур сопит в подушку, и думал. Насколько долго хватит этой байки про кузенов? Нельзя показываться на глаза тете, это очевидно – наверняка она сразу его прогонит и не даст нам общаться. А сам то я хочу общения с ним? Вроде и своих проблем порядком. Ладно, если бы по семь лет нам было, но нет ведь, взрослые, восемнадцать стукнуло. Как все сложилось, так сложилось, и ничего уже не поменять. Наверное, папа прав.

Артуру досталась более обеспеченная и счастливая жизнь. Подобно царю Еремею из сказки про Варвару-красу, я иногда задавался вопросом: что если бы тетя забрала меня, а не Артура? Возможно, это бы я сейчас учился на юриста в престижном колледже и получил машину на день рождения. Мама любила бы меня – целовала на ночь, читала сказки, а не оставляла бы на ночь во дворе, чтобы не мешал. Но тогда, возможно, это Артур просыпался бы каждую ночь от кошмаров.

Мы сегодня долго смотрели в зеркало: сравнивали веснушки, родинки, но было то, чего не увидишь обычным зрением. В душе моей змеилась целая сетка шрамов: уродливых, жутких. Они расползались внутри, подобно гнилостным корням, опутывающим городок в фантастических сериалах. Мне вдруг представилось, что я куриное яйцо. Сверху целый и гладкий, такой, каким и должен выглядеть. Лопнуло яйцо изнутри. Несмотря на то что я все же увидел брата, легче мне не стало. Одиночество преследовало меня снова, поймало и не собиралось выпускать.

Глава 3. Максим

Утром я проснулся первым. Делать было нечего. Я смотрел на спящего Артура, спеленутого в кокон из покрывала, подобно Фродо, попавшего в сети к паучихе Шелоб. На мгновение мне показалось, что он в похоронном саване, и я долго моргал, пытаясь прогнать наваждение. Над Петрозаводском вставало солнце: неожиданно красное и яркое. Привыкший к Питерскому туману, я порадовался теплому ветерку и ясному небу. Открыв форточку, я запустил в комнату свежесть августовского утра; еще не осеннюю, но уже и не летнюю. Шумела поливальная техника, пахло смоченной водой пылью и скошенной полынью.

Телефон коротко звякнул и затих. Пришло сообщение от папы.

«Максим, ответь мне, давай поговорим. Глупая вышла ссора. Возвращайся, сынок, ведь нужно думать о поступлении. Не будь ребенком».

И потом, чуть позже:

«С днем рождения, сын. Вот тебе уже и восемнадцать. Знаю, было вчера, но все же».

Вот, значит, как он заговорил. Сначала его нимфетка орет целыми днями, и он молчит, защищая ее, а не сына, а здесь вдруг стал покладистым. Поговорить захотелось? Раньше надо было. Отец был прав, разумеется – вел я себя, как ребенок, но годы неукоснительного послушания, пустых больничных палат и равнодушных телефонных разговоров сделали свое дело. Мне больше не хотелось быть удобным.

– Ты кто? – раздался испуганный голос Артура, заставив меня подскочить от неожиданности. Я немного отодвинулся, видя, как насторожился брат. Пугать его не входило в планы.

– Мы вчера приехали из клуба вместе. Я привез тебя на мотоцикле, – напомнил я.

Артур сел, поджав ноги. Лохматый и помятый после вчерашней вечеринки, он походил на домовенка Кузю.

– Да, припоминаю…Ты еще сказал, что брат мне двоюродный. Блин, башка трещит. – Артур поморщился, затем оглядев себя, смутился и спросил. – Надеюсь, между нами ничего не было?

– С чего ты взял, дурень? – засмеялся я. Вот же балбес. – Я так-то по девочкам, извини.

– Ага, я тоже, – выпалил Артур, свесив ноги. Он сбросил, наконец, серую дерюгу, служившую дивану накидкой, и стал надевать джинсы и футболку. Вроде он не раздевался, когда мы вчера пришли домой. Наверное, ночью все стянул с себя, борясь с духотой. – Просто это странно. Я просыпаюсь, а в моей постели кто-то лежит. Похожий на меня, как две капли. Хоть триллер пиши, правда?

– Ага, – согласился я. – Послушай, братец, у тебя в квартире еда водится? Есть хочу просто зверски. Так и помереть недолго.

– Не думаю, что там есть что-то нормальное, мы ведь здесь редко бываем. После вечеринки, я думал, приехать сюда с друзьями и заказать пиццу, – вспомнил Артур. – Погоди, я в душ, а ты пока сходи, пожалуйста, в магазин. Он тут недалеко, за углом. Ой, блин, прости, я не помню, как тебя зовут.

– Максим.

– Макс, супер. На вот, держи мою карту, пин-код не надо. – Карта нашлась за подкладкой моей ветровки. Видимо, он сунул ее, когда я накинул на него куртку возле бара. – Купи яиц, молока, ну и, может, к чаю чего-нибудь. Сам чай вроде здесь был. Я люблю зеленый.

– Ага, я тоже.

Артур скрылся в ванной. Вскоре оттуда донеслось шипение воды, а я, обувшись, пошел искать магазин. Славный Петрозаводск – здесь сохранились милые магазинчики у дома, в которых можно найти все — от еды до шнурков. В Питере, где супермаркеты на каждом шагу, такие встречались только далеко за городом.

Мылся братец ужасно долго. Папина любовница, Каролина, и то обычно не так тщательно душ принимала. Я успел сходить в магазин, найти сковороду и пожарить яичницу, вскипятить чай, когда Артур, наконец, вышел из ванной. Розовый после горячей воды, но посвежевший и бодрый, он уселся напротив, радостно принюхиваясь.

– Ого, здорово. Ты уже сам все приготовил?

– Как видишь.

Мы набросились на еду с аппетитом молодых волчат. Это, конечно, был не вчерашний омлет из бара, но тоже неплохая вышла яичница. После чая с пряниками Артур откинулся на стуле и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Братец, ты тоже можешь помыться, если хочешь, и бросить вещи в стиралку. А пока они сохнут, мы и поговорим.

Мне стало неловко. Я действительно уже давно не принимал душ, и пахло от меня, вероятно, соответственно. Из дома я ушел неделю назад, а до того, мучаясь депрессией, тоже не утруждал себя водными процедурами.

– Окей.

В ванной я загрузил вещи в машинку и налил ванну, полную густой мыльной пены. Гулять так гулять. Вещи после стирки оказались почти сухими – стиралка выжимала на совесть. На сушилке уже висело свежее полотенце и чистая одежда: трусы, носки, футболка и шорты. Видимо, Артур принес. Футболка пахла Артуром: не его запах, а, возможно, кондиционера или порошка, но все же пахло им и этой квартирой. Переодевшись в чистое, я почувствовал себя другим человеком. Более новым, что ли, без прошлого и будущего. Новый Максим Керн никогда больше не станет вспоминать ТОТ день. У него есть дела поважнее. Проговорив это пару раз перед зеркалом, я вышел в комнату.

– Ну вот, другое дело, – улыбнулся Артур. Он сидел на диване, скрестив ноги по-турецки. – А теперь садись, рассказывай.

– Что рассказывать?

– А ты считаешь, что нечего? Почему я понятия не имел ни о каком двоюродном брате?

Я сел рядом, неловко прижавшись к диванной спинке, как бедный родственник, которого позвали на оглашение завещания, но он не надеется что-либо получить.

– Знаешь, я не особо местный. Из Питера. – Как будто имело значение, откуда я приехал. Мне не хотелось открывать семейных тайн. Неизвестно, во что все это могло вылиться. Тетя меня по головке и не погладит, да и отец тоже. А с другой стороны, не все ли равно? – Я могу рассказать, если ты пообещаешь ничего не говорить родителям. Я дал отцу слово. Он тоже не знал этой истории, я рассказал ему недавно, и он… Папа говорит, что уже поздно что-то менять, понимаешь? Как вышло, так и вышло. Но я все равно хотел с тобой познакомиться.

– Погоди, Максим, я ничего не понимаю, – поморщился Артур. – На самом деле я знал, что у мамы есть сестра…Короче, мне тогда лет тринадцать или около того, и ей кто-то позвонил, рассказал о смерти, и мама уехала на похороны. Мне, кстати, тогда показалось странным, что я ничего не знал о родственнице. Ну, знаешь, все-таки родная сестра. Но мама такой человек, что лучше лишнего не спрашивать. Решил узнать у папы, но он как будто тоже не хотел говорить об этом. Только сказал, что они не особо дружили. Наши с тобой мамы. Значит, твоя мама умерла лет пять назад?

Я замер испуганной мышью. Горло сдавило спазмом, и я едва смог буркнуть что-то невнятное. ТОТ день. Измятая, как бумага, машина, вой сирен и нестерпимая боль, сжимающая в тиски ноги и голову. Помнится, я пытался посмотреть, как мама, и даже что-то кричал, но постоянно проваливался в небытие. Меня вырезали пилой – вытаскивали из горячего, гнутого железа, как червя из банки.

– Да, мама погибла, – наконец, выговорил я. – Меня спасли. Когда-нибудь я расскажу тебе про аварию, но не сегодня. Лучше послушай другую историю.

Артур, казалось, не понимал серьёзности разговора. Он поудобнее устроился на диване, обняв мягкую игрушку, какого-то нелепого зеленого динозавра. Я диву давался такой беспечности. Наивное дитя. Неужели мы и правда родились в один день? Ментально я был старше лет на сто.

– Были, значит, у профессора Василевского две дочки, – начал я тоном рассказчика. Если шутить, может, не будет на душе так мерзко. – Старшая, Мария и младшая, Инга. Инга родилась красивой, и ее жутко баловали. Все, включая сестру. Не знаю, потому ли она выросла избалованной эгоисткой, или это природное… Вышла замуж она рано, за коллегу отца. Альберт Иванович Керн был старше на несколько лет, но никого это не пугало. Родители только радовались, что дочка выбрала достойного человека. Знаешь, я ведь даже не знаю, жили ли они когда-нибудь хорошо. Наверное, да, пока матушка не начала бухать и шляться по мужикам. Скучно ей было, видите ли.

Артур немного побледнел, но слушал внимательно, и я продолжил:

– Забеременеть от мужа у нее не получалось, а вот от первого встречного вышло легко. Добрые люди рассказали Альберту Ивановичу, что понесла супруга не от него, и он ушел из дома. Мама говорила позже, что не ожидала от него такой подлости. Странно, от себя ожидала всего, а вот что муж проявит характер, не думала. Родила в срок, да еще и двоих, а что делать с детьми, не знала. Их с Марией родители умерли рано. Странно, но они тоже погибли в автомобильной аварии. Это прямо какой-то рок для нашей семейки.

– Погоди-ка, про бабушку с дедом я знаю, мне говорили, как они погибли. Там было что-то с фурой навстречу – зима, гололед. Но про двоих детей не понял, – сморщился Артур. – У тебя что, есть брат или сестра-близнец?

– Да, есть, – не переставая удивляться тупости брата, ответил я. – Ты.

Артур на мгновение завис, моргая длинными ресницами.

– Но я ведь твой двоюродный брат, ты сам сказал. Так ведь?

Как Буратино, который впервые пробует шевелить конечностями, я сжимал и разжимал пальцы левой руки, пытаясь успокоиться.

– Мама родила близнецов. Муж ее бросил, работать она отродясь не пробовала. Она не знала, к кому обратиться за помощью, потому позвонила сестре, – продолжил я немного волнуясь. – Та, хоть и не общалась уже тогда с младшенькой, приехала в Питер. Инга убеждала ее забрать обоих мальчиков, мол, Маша давно в браке, а детей все нет, и, может, не будет, а Инга в детях особо не нуждалась. Она хотела покрепче привязать к себе мужа, но все пошло не по плану. Маша сначала отказывалась, но потом поговорила с мужем: прости, не знаю, как зовут твоего отца – и забрала одного из детишек. Тебя. А я остался с мамой.

– Что ты несешь? – спросил Артур бледнея. – Они мои родные родители! Я просто…Блин, мама много раз рассказывала, чаще всего в дни рождения: с каким весом я родился и как она лежала со мной в роддоме больше недели. Фотки есть из больничной палаты.

– Конечно, у меня тоже есть, – кивнул я. – На голубом одеяльце?

Артур молчал. Он отбросил игрушку и вцепился руками в волосы, будто решив, что у него слишком много лишних. Я решил не вмешиваться – пусть пострадает. Не каждый день узнаешь, что тебе всю жизнь лгали. Мне было семь, к примеру. Уже тогда я спросил у мамы, почему забрали не меня.

Артур долго молчал, затем потянулся за телефоном.

– Ты обещал не говорить, – напомнил я.

– Почему же? – не понял Артур. Руки его тряслись. – Мама знает, что усыновила меня, отец тоже, так в чем проблема? Не знал только я, пусть мне расскажут. Сами, понимаешь? Почему я узнал об этом от тебя, а не от них?

Он начал хлюпать носом, и мне стало жаль его. Почему-то Артура я воспринимал, как младшего брата, хоть и не знал, кто из нас родился первым. Уже ни у кого и не спросишь.

– Не говори им, Артур. Я поклялся папе, что не стану никому не рассказывать, – повторил я, хоть и понимал, как глупо это звучит. Однако на Артура это подействовало. Он глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз. Вытерев непрошеные слезы, он кивнул.

– Окей, ты прав, мне нужно сначала самому разобраться. Может, ты все это выдумал.

– Может, – согласился я усмехнувшись. – Здесь никогда не угадаешь. Возможно, Артурчик, меня и вовсе нет, а ты сейчас разговариваешь сам с собой.

Это предположение Артуру не понравилось.

– Ладно, не умничай, до Тайлера Дердена тебе далеко. Да, и если бы я выдумывал себе альтер-эго, уж точно не выбрал бы настолько на себя похожего. Не сказать, чтобы я себе сильно нравился, понимаешь?

Конечно, я понимал. Про себя я знал, что вполне симпатичен внешне – от девчонок в средней школе отбоя не было. Хотя таилось во мне что-то, этих самых девчонок позже отталкивающее. Возможно, это называется самооценкой, а, возможно, я всегда знал, что серьезные отношения – не совсем мой вариант.

– Допустим, ты узнал в семь, – сказал Артур. – А папа твой почему позже?

– Он не твой и не мой отец, – напомнил я. – Матушка и сама не знала, от кого у нее дети появились. Вернее, знала, наверное, но говорила, что неважно. Видимо, какой-то женатый был мужик. После того как папа ушел, он навещал нас с мамой. Любил ее, несмотря ни на что. Но о втором ребенке он не знал, заранее УЗИ они почему-то делали. Потом папа, кстати, вернулся, и почти до моих семи лет с нами жил, считал меня сыном. И до сих пор считает, как ни странно. Но потом как-то снова нас бросил, нашел себе другую женщину. Я его не осуждаю, маменька была еще тем подарком судьбы.

– Но, как же… Она отдала меня и совсем не переживала? – уточнил Артур.

Интересный выходил разговор. Меня больше всего расстраивало, что забрали не меня, а брат сожалел, что мама так легко с ним рассталась.

– Да, брат, она не парилась. Отдала и отдала лишнего, меньше хлопот. Сестра взяла с нее честное слово, что они никому не скажут. Не хотела, чтобы ты считал себя приемным, не желала общаться с маргинальным семейством – ни с сестрой своей, ни со мной. Тетка как-то сразу решила, что мама меня испортит, и такой братец, тебе ни к чему в будущем. Возможно, она права.

– Нет, постой, – разозлился Артур. – Они все решили за нас, понимаешь? Знать или не знать об этом, общаться или нет. А я, может, всегда мечтал о брате.

Это прозвучало по-детски, но вместе с тем перекликалось с моими мыслями. Мне-то приходилось об этом думать куда больше Артура. Целых одиннадцать лет.

– А почему ты здесь, в Петрозаводске? – задал резонный вопрос Артур. – Как сюда попал, специально ради меня приехал? После смерти мамы ты с кем жил, с папой?

– Ну да, с папой, – кисло ответил я. – Если можно так сказать. Он действительно забрал меня, теоретически. На самом деле, я несколько лет провел в разных больницах и реабилитационных центрах. Денег у отца всегда хватало, а вот времени нет. Спасибо ему, конечно, столько средств вбухал, чтобы я снова мог ходить. После аварии шрамов почти не осталось, но перелом позвоночника здорово испортил мне жизнь. Я и учился в больницах, в основном. На год опоздал, но в этом году все же официально окончил школу. Сейчас, когда лечение, наконец, осталось позади, вернулся домой. Но в семье отца мне не слишком рады.

– А что за семья?

– Не семья, а так… Женился папаша на молодой бабе, года двадцать три ей тогда было. Не хочу про нее говорить, – пояснил я. – Неделю назад я жутко поссорился с отцом и ушел из дома. Из-за нее, кстати, Каролина та еще стерва. Теперь хочу попробовать сам пожить. Денег у меня немного, но на первое время хватит. Может, на работу устроюсь. А в Петрозаводск приехал и правда из-за тебя. Нашел в документах адрес тети, у отца был на всякий случай… Но не знал, как появиться.

– И как ты узнал про бар?

– Вышло случайно. Позавчера услышал в ночном клубе от парня, того лысого, что вчера с тобой в «Моне» был. Он говорил про тебя с приятелем, мол, день рождения второго августа у Артура Симонова, потому не смогу на подработку выйти. Сказал, где будете отмечать, вот я и пошел в бар. Хотел просто посмотреть, подходить не собирался. Но ты напился, а друзья твои по домам разъехались, вот и получилось так.

Я замолчал, настороженно вглядываясь в хмурое лицо Артура. Тот наверняка думал про родителей; выражение его лица менялось от плаксивого к злому, от жалостного к решительному.

– Ты пока не уезжай, Макс, – сказал, наконец, Артур. – Поедем к нам. Не бойся, маме я ничего не скажу, поселю тебя в летнем домике. Там не бывает почти никто, так, для гостей. Поживешь, отдохнешь. Я тебе денег дам. С собой-то у меня не особо много, но дома есть. Ну что, нормальный план?

– Нормальный, – улыбнулся я. Идея и впрямь была неплохая. – Поедем на моем железном монстре?

– Ох, не знаю, – усомнился Артур. – Давай лучше его здесь оставим, на стоянке. А домой на такси.

– Ладно, – я кивнул. – Только давай к вечеру. Пусть одежда высохнет.

Глава 4. Максим

Надев высохшие вещи, я положил вещи Артура на столик. После обеда мы славно провели время – заказали пиццу, лежали на диване и смотрели по телеку мультики. Я уже несколько лет не сидел вот так, перед телевизором. В больницах у меня был ноутбук с подключенным интернетом: развлечение, учебное пособие и окно в мир. Глядя, как в ночное небо Диснейленда взмывают искры фейерверка, я вспоминал воскресенья с отцом, те дни, когда он в выходные хоть и нечасто, но забирал меня к себе.

– Тебе кто больше нравится, Тимон или Пумба? – поинтересовался Артур, набив рот пиццей.

– Мне нравится Симба, – я подхватил еще кусок, глядя, как быстро исчезает еда с картонки. – Круто, что он нашел силы вернуться. Вообще, мультик «Король Лев» наполнен кучей смыслов. Это как бы и метафора принятия себя, и путь взросления. В основном создатели мультика вдохновлялись «Гамлетом», но и помимо Шекспира там много интересного, если разобраться. Читал «Тысячеликий герой» Джозефа Кэмпбелла?

– Нет. – Артур заинтересованно посмотрел на меня. – Откуда ты все это знаешь?

– Читал статьи разные, книги, – пожал плечами я. – Что еще делать в лечебницах?

– А мне Тимон нравится. – Артур пальцами собрал с упаковки остатки сыра. – Ну, знаешь, Акуна Матата – и нет проблем.

Какой он все же еще ребенок. Почему-то вспомнилось, как я в двенадцать лет мыл подъезды – хотел заработать себе на красные кеды, которые приглянулись мне еще в семилетнем возрасте, но так и остались мечтой. Убедившись, что мне их никто не купит, я мотался с тряпкой и ведром целый месяц. Кеды я тогда так и не купил. Мама нашла и пропила все деньги.

– Так откуда ты столько знаешь? – снова уточнил Артур. – Я тоже люблю читать, но в основном фэнтези и детективы. Ну, бывает я и что посерьезнее читаю, но в основном если фильм понравился, или кто-то посоветовал.

– А я читаю все, что кажется мне интересным – ответил я. – Знаешь, в одной из больниц мне попался крутой учитель, ну или наставник, как принято говорить. Он ходил ко мне по вторникам и четвергам, а иногда и по субботам, хоть за субботы ему наверняка не платили. Отец тогда его нанял... Наверное, он был психологом, хотя, честно говоря, я не интересовался, ходит и ходит. Он рассказывал мне все подряд: мировые новости, мифы Древней Греции, да что угодно. Даже как девчонок кадрить. Владимир Николаевич его звали. Мы до сих пор иногда созваниваемся.

Артур убрал мусор в пакет и вздохнул, посмотрев на экран телефона.

– Надо ехать. Папа уже два раза писал, спрашивает, куда я пропал.

– А мама почему не интересуется? – уточнил я, придав голосу беззаботность, и посмотрел мимо него. Над головой Артура висела странная штука: то ли деревянная маска, то ли божок. Похоже, в эту квартиру перешло многое, что в новом доме мешалось. Обстановка напоминала общажную: когда студенты тащат из дома все, чего родителям не жаль отдать, и в итоге получается своеобразный микс из хай-тека и совка.

– Не, она интересуется, просто мы с ней немного поругались, – беспечно ответил Артур. – Вот и переговариваемся через папу. Знаешь, была бы ее воля, она бы заперла меня в комнате и не выпускала. Она предлагала отметить день рождения у нас дома, с тортиком и чаем. Нормальный вариант для десятилетнего. Папа пытается сдержать ее гиперопеку, но и его иногда клинит.

– Ладно, тогда едем. – Я посмотрел в окно, хотел убедиться, что мотоцикл за ночь не украли. – Только никакого такси, ладно? У меня есть определенная нелюбовь к легковым машинам. Чего ты боишься? Я на этом звере из Питера в Петрозаводск приехал, а тут какие-то пятнадцать километров за город.

– Матушка зрила в корень, когда не давала нам общаться, – засмеялся Артур. – Когда я не пьяный, смелости куда меньше. Ладно, поехали. А ремни безопасности там есть?

– Ага, ремни. Пф-ф. Ты еще скажи, наколенники! Да со мной безопаснее, чем в бурю за каменной стеной, – я подтолкнул его к выходу. – Не трусь, Пумба, твой Тимон уже досконально все изучил в этом вопросе.

На улице темнело. Мы выехали на просторную улицу Шотмана, как значилось на вывеске, и через пятнадцать минут уже въезжали в поселок Мелиоративный, где и находился дом Артура и его семьи. Серые панельки, одноэтажные домики, несколько коттеджей, церквушка – ничего необычного. Артур висел позади меня грушей и цеплялся так, что хрустели ребра.

– Там за церковью, – откликнулся он. – Есть садочек или палисадник, типа того, а в нем сарайчик. Я иногда там барахло прячу. Давай в нем мотоцикл поставим. Если мама услышит громыхание твоего монстра…

– Давай, – согласился я. Свернув на узкую тропинку, я проехался по зарослям мятлика и вскоре заглушил мотор у деревянной халупы. Артур помог загнать мотоцикл в сарайчик, и мы завалили его тряпьем и сеном.

– Сюда точно никто не ходит? – поинтересовался я, скептически осмотрев нашу маскировку.

– Бывает, но редко. Ты же на пару дней, так что к чему переживать.

– И то верно.

Дом Артура встретил нас тишиной и туманной дымкой. Заросший ежевикой и малиной, он оказался немного не таким, как я представлял. Не слишком крутым, что ли. Мы прошли по узкой тропке в гущу сада: мимо сонной собаки на цепи, едва на нас тявкнущей, мимо разномастных горшков с цветами и голенастых резиновых сапог. Строение, где мне предстояло жить, было небольшим, но добротным: с квадратным окном и широким крыльцом. Имелась даже небольшая веранда, увитая плющом. Летняя резиденция Симоновых находилась в глубине сада, и большой дом почти не просматривался; он скрылся в тени сливовых деревьев и белел в сумерках неясным пятном.

– Ты пока располагайся. – Артур щелкнул ключом в замке. – Бросай вещи, и все такое. Я покажусь своим и позже подойду.

– Конечно, не парься.

Я вошел в дремотную духоту домика, открыл окна и запустил насыщенно-свежий деревенский воздух. Пахло нагретой на солнце землей и кошеной травой. Куковала в зарослях сонная кукушка. У окна стоял застеленный потертым пледом диванчик, на столике пылились кружки, составленные рядком, и строй одинаковых голубых блюдечек. Имелся даже небольшой камин и шкаф-бар, с рядом пыльных бутылок внутри. С грустью я подумал о маме. Вот что значит, в семье нет алкоголиков – стоят себе бутылки для случайных гостей и никто их не трогает. У мамы бы не стояли.

Решив, что раз мне здесь жить, то нечего дышать пылью, я нашел с торца дома помпу, набрал воды в ведро и стал протирать пыль. Мне с детства нравилось, чтобы не было грязи в помещении, да и руки я тоже мыл часто. Одно дело – несвежие волосы, но другое – руки. На них ведь микробы. Повелось это после аварии, и с тех пор не отпускало.

Когда Артур пришел спустя полчаса, я уже выдраил домик, крыльцо и даже окна.

– Ого, ну ты даешь, – поразился Артур. – Супер. А меня хрен заставишь убраться в комнате. Нет, я чистоту всей душой уважаю, но, как любой творческий человек, страшно не люблю, когда портят мой микроклимат.

– Понимаю.

Между нами вдруг повисла тишина: какая-то внезапная и неловкая. Вот только вроде мы болтали, шутили и тут примолкли, прислушиваясь к колокольному звону, раздававшемуся со стороны церкви. Я посмотрел в окно. Над куполами кружили голуби, потревоженные звоном.

– Туалет там, дальше по тропинке. В доме у нас есть сортир и ванная, а в этом, летнем, папа не стал делать. Сказал, можно обойтись этим деревенским вариантом.

– Ничего, разберусь. Спасибо.

– Вот, держи. Курицы немного принес и овощей. – Он протянул пакет. – Кола еще. Я утром приду, ладно?

– Ага.

– Постель застелена, полотенца в шкафу.

– Не парься, Артур, – улыбнулся я. – Здесь здорово. Тебя, наверное, родители ждут.

– Точно. Я типа собаку пошел кормить, – неловко мялся Артур. Ему словно стало страшновато оставлять меня в этом домике одного. Может, впервые подумал, что привел домой постороннего. – Ну, пока, до завтра.

– Жду ответа, как соловей лета.

– Чего? – засмеялся Артур.

– Ну, не знаю. Ты словно расставаться со мной не хочешь, – усмехнулся я. – Вот и вспомнил, как в старину на конвертах писали. А еще сердечки вроде рисовали на обороте. Папа рассказывал.

– Дурак. Ладно, я пойду.

Он ушел, оставив меня наедине с мыслями. Я пожевал курицы, выпил колы. Может, позвонить папе, сказать, что у меня все хорошо? Ограничившись сообщением, я замер, присев на край дивана. Возле него топорщилась стопка разносортных книжек. Перебрав ее, я сделал вывод, что читать почти нечего. Советская энциклопедия, пару книг классики, женские романы и прочее бульварное чтиво конца девяностых. От книжек избавились, сгрузив их в летнем домике. Так, я и уснул, читая «Бесов» Достоевского.

Проснулся я от криков петуха, и первые минуты никак не мог понять, что за будильник такой странный, и почему никак не затыкается. В деревне мне никогда еще жить не приходилось, и пока мне все нравилось. С удовольствием я умылся под рукомойником в саду, почистил зубы и посетил деревянное строение, которое Артур обозначил, как отхожее место. Поселок лежал в дымке – туман не туман, но какая-то мелкая взвесь укрыла сады, огороды и крыши домов. Книга, которую я оставил на окне, от росы намокла.

Артур не показывался, но вскоре я услышал из большого дома какие-то звуки: хлопали двери, визжала радостно собака, гремел замок гаража, а после раздался шум мотора и кто-то поехал на автомобиле вниз по улице, шурша гравием. Потом все стихло. Маясь от безделья, я потихоньку прошел дорожками сада к дому и заглянул в первое попавшееся окно. Наудачу это оказалась спальня Артура. Братец мой спал, как дитя, распластавшись на кровати звездой. Больше, похоже, в доме никого не было. Я пролез в окно ужом и скользнул на ворсистый бежевый ковер, едва не наступив на дремавшую кошку.

Комната мне понравилась. Напрасно Артур клеветал на себя, потому что в комнате было чисто и светло. Белая деревянная мебель, стеллажи с книгами, стол, заваленный какой-то аппаратурой, электрогитара в углу. Ощутив укол ревности, смешанной с досадой, я вспомнил комнату, в которой рос с мамой. Чтобы лечь спать, нередко приходилось сначала очистить диван от хлама.

– Эй, Артур, – позвал я, щелкнув его по носу.

Не помогло. Понадобилось десять минут, электрогитара и кошка, чтобы он, наконец, открыл глаза.

– Ну ты и дрыхнешь, – возмутился я, глядя, как он сонно смотрит на часы. – Петухи давно пропели.

– Блин, Макс, девять часов, – застонал он и упал на подушку. – Нормальные люди только спать ложатся. Кстати, а что ты здесь делаешь?

Он окончательно проснулся и трусливо покосился на входную дверь.

– Не бойся, твои родители куда-то уехали, – сообщил я. – Я слышал, как отъезжала машина. Дома только мы и кошка. Конечно, если у вас нет домработницы.

– Да, точно, они же говорили, что утром поедут в Петрозаводск за покупками, – лениво щурясь, вспомнил Артур. – Ага, домработница. Единственная домработница здесь я.

Он приподнялся и щелкнул пультом, воспламеняя какую-то адскую машину по воспроизведению очень громкой музыки. Поморщившись, я сделал потише, покрутив рычажок.

– Тебе нравится такая музыка? – спросил я.

– Ага. Это же Crystal Castles, ты что, никогда не слышал?

– Может, и слышал, не помню, – соврал я. В новомодных группах я мало смыслил. – Это твоя гитара?

Артур оживился. Он подхватил белую гитару и сыграл нечто бодрое.

– Да, братец. Музыка – моя жизнь, понимаешь? У нас с ребятами есть своя группа, но мы редко собираемся. Времени нет. Учеба, – он скорчился. – Папа у меня адвокат, и, понятно, он хочет, чтобы я тоже им стал, хоть меня это дело не особо увлекает. В прошлом году я поступил в юридический колледж. Он здесь, в Карелии, в городе Медвежьегорске. Даже звучит, как дыра, правда? Так оно и есть, хоть ребята там учатся нормальные. У меня есть друзья там, но в остальном скукота невероятная. Второй курс сейчас начнется, профильные предметы. Заранее готовлюсь умирать от тоски.

– А сам бы ты чего хотел? – Я сел рядом в какое-то подобие кресло-мешка. Оказалось, жутко неудобная вещь. Колени задрались выше головы.

– Не знаю. Говорю же, музыкой заниматься, тексты писать. Мне нравится рэп, рок, электронная музыка. Я и сам биты пишу. А ты еще никуда не поступил, да?

– Ага, – равнодушно ответил я, хотя все равно мне не было. – Хотел на этот год, но поругался с папой. Теперь не знаю, как и домой возвращаться. Чтобы учиться, нужны деньги, а я не хочу ничего у него брать.

– А из-за чего вы поссорились? – осторожно спросил Артур.

– Из-за жены его молодой, – пожал плечами я. Тема была не очень приятной.

– Ты переспал с ней? – ужаснулся он, и я засмеялся, кинув в него диванной подушкой.

– Ну ты и балбес, Артур. Мозг у тебя только через постель работает? Конечно, нет, просто поссорились. А у тебя девушка есть?

– Ага, в колледже. А у тебя?

– Нет.

Он положил гитару на место и стал заправлять кровать. Я видел, что он о чем-то задумался, и не мешал – молча ходил вдоль шкафов и листал книги. На одном из стеллажей стояла фотография: маленький Артур с мамой и папой. На фото ему было лет семь, и, до чего все же странно, я видел маленького себя.

– Здесь могла быть наша общая фотография, – улыбнулся Артур, глядя, как я рассматриваю снимок. Это так сильно покоробило, что мне понадобилось минут пять, чтобы прийти в себя.

– Знаешь, я бы, наверное, не смог убежать из дома. Привык все делать, как мне скажут, – сказал наконец Артур. Он неловко закашлялся, и на время замолчал, но после спросил. – А если бы все же поступил, то куда?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Юрист звучит неплохо.

Артур странно посмотрел на меня – с недоверием и страхом.

– Ладно, слушай. – Я решил сменить тему. – Деревенский сортир и ручной рукомойник, это, конечно, супер, романтика даже, но можно я у тебя душ приму, пока родителей нет? Комары здесь у вас просто звери. Искусали мне всю спину, пока я ходил по саду.

– Конечно, – торопливо ответил Артур. – Идем, я покажу, где ванная.

В ванной я почувствовал себя ребенком из фильма «Один дома» – перемазался всеми шампунями, кремами, побрызгался одеколоном.

– Только мамин крем не трогай, – неловко пробормотал Артур под дверью. – А то она заметит.

– Ага, – откликнулся я, намазывая себе грудь золотистой субстанцией. К черту тетушку. – Ты иди пока в комнату, я скоро приду.

– Ладно.

Спустя двадцать минут я вытерся, оделся, и, открыв щеколду на двери, намеревался пойти в комнату Артура, как вдруг в проеме на кого-то наткнулся. Женщину я сразу узнал, хоть никогда до этого не видел. Тетушка была чуть полнее мамы, и постарше, но все равно они были очень похожи. Те же темные волосы, голубые глаза, чуть вздернутый, курносый нос и безразличие во взгляде. Хотя с безразличием я мог и напутать.

– Артур, ну ты и моешься. И года не прошло. – Она недовольно посмотрела за залитый водой пол. – Мы успели переодеться, разгрузить сумки, забить холодильник. Папа уже стейк жарит. Ты будешь стейк на обед?

– Ага, – растерянно пробормотал я. – Конечно.

– Не забудь вытереть кафель. – Тетушка расставила по полкам новые, видимо, только что купленные бутылочки и вышла.

Я вытер пол, развесил на сушилке полотенца и с гулко бьющимся сердцем вернулся в комнату Артура. Он встретил меня у двери с круглыми глазами, и поспешно затащил в комнату.

– Прикинь, – начал я, но Артур замахал руками, плотнее закрывая дверь.

– Я слышал, – засмеялся он. – Капец, не могу поверить. Она тебя не узнала, приняла за меня. Прикол. Родная мать нас не отличит.

– Ну, не то чтобы родная, – прохладно ответил я.

Артур с беспокойством посмотрел на дверь. Из кухни доносилось бодрое мужское пение.

– Послушай, Макс… Это опасно. Если ты не хочешь видеть моих, то тебе лучше уйти.

– Окей, я сейчас через окно вернусь в домик, – поспешно сказал я.

Артур покачал головой.

– Нет, братец, совсем уйти. Давай обменяемся телефонами и встретимся попозже. – Он достал из комода кошелек и вынул несколько красных купюр. – Вот, на, как и обещал. Это из тех, что мне на день рождения надарили.

– Не надо. – Я проглотил ком в горле.

– Ну, как не надо, – виновато промямлил Артур и положил деньги на комод. – Возьми. И телефон мой запиши. Погоди, я сейчас сам черкну.

Пока он, согнувшись над столом, писал номер, я выскользнул в окно. Оглядываясь, как вор, я прошел через сад к главной калитке, и на улице побежал так, словно за мной гнались черти. Думал тогда я только о том, как бы поскорее забрать мотоцикл и свалить из этого поселка куда-нибудь подальше.

Глава 5. Артур

Стоял конец августа, а тепла почти не было, словно лето устало притворяться, что оно не умирает. Я смотрел в окно вокзала на железнодорожные вагоны, проходящие один за другим с тяжелым скрипом, и думал о Максиме. Интересно, где он сейчас? Вернулся ли домой или все также, мается бездельем?

Погода не стала идти врозь с моим настроением, и, глядя на беременные дождем тучи, я почти ждал хорошего ливня. С дождем всегда становится легче, как, впрочем, и со всем, чего опасаешься. Грянул, полил, и можно уже ничего не бояться. Поезд до Медвежьегорска ожидался через полчаса, и отец, видимо, предположив, что я скучаю, читал мне нотации.

– Артур, я понимаю, что втягиваться трудно, но надо. Лето прошло, сынок, нужно учиться. Забудь про сон до обеда и компьютерные игрушки. Раз уж выбрал эту профессию, давай до конца.

– Да, знаю я, пап, – закатил глаза я. – Когда я не учился-то? Почти на все пятерки прошлую сессию сдал.

– Да, помню, но все же. Этот твой Вадик Береза…

– Он, классный, правда. Ты его просто не знаешь.

– Ну да, – усмехнулся отец. – Значит, в этом году мне не будут звонить из колледжа и жаловаться, что вы с Вадиком то коров колхозных угнали, то в пещеру забрались во время экскурсии, и вас целый день ищут.

– Зато это не компьютерные бродилки, – улыбнулся я. – А реальность. А в ней всякое бывает.

От дальнейшего папиного гундежа меня спас поезд – его подали на посадку немного раньше. Папа помог затащить сумки в вагон, немного посидел со мной в пустом купе, а потом ушел. Я махал ему из окна, чувствуя себя Гарри Поттером, возвращающимся в Хогвартс после битвы в Министерстве Магии. Опустошенный и одинокий, я просидел в тишине почти десять минут, пока купе не заполнилось народом. Старушка достала из недр сумки и разложила на столе продукты, хотя ехать было всего три часа. Я залез на верхнюю полку и вытянулся там солдатиком. Дождь все же полил стеной. Он расползался по окну кляксами, и я едва не уснул, глядя на них под стук колес.

Я так и не рассказал родителям, что знаю их тайну. Во-первых, Макс просил не говорить, и, хоть я с трудом понимал, в чем причина секретности, сдержал обещание. Во-вторых, я и сам словно не мог открыть рта и сказать: «Эй, пап, мам, я вам что, неродной?». Больше всего меня тяготило, что я не мог рассказать о Максе папе. Привыкший делиться с отцом всем, я несколько раз открывал рот, чтобы разделить с ним душевные терзания и беспокойство о брате, но спешно одергивал себя. Несмотря на то что отец любил понудить, я был более близок с ним, нежели с мамой.

Максим наверняка на меня обиделся, а я не понимал, что сделал не так. Больше всего меня расстраивало, что мы даже номерами телефонов не успели обменяться. Тоска и дождливый сумрак заставили меня вытащить блокнот, и начать писать. Я всегда был склонен перекачивать в бумагу свое настроение – печальное ли, радостное. Сначала это были дневники, позже – стихи и песни.

Когда я умру (это будет нескоро),

Я тихо к небесным воротам пойду,

Привратник седой звонко щелкнет затвором,

Покажет дорогу в цветущем саду.

Тема смерти всегда щекотала мне нервы. Было в ней что-то щемяще-грустное, наверное, в связи с ее неотвратимостью. Что будет, когда я умру? Мир не рухнет, не станет прахом и не рассыплется, как в фильме «Терминатор-2». И от этого было грустнее всего. Не чтобы я желал миру гибели, просто – разве это справедливо? В детстве я мог запереться в комнате и плакать навзрыд от жалости к себе. Сейчас, конечно, такого не происходило – жизнь примирила меня с неизбежностью финала. Я смотрел на фонари приближающегося Медвежьегорска, которые мелькали вдоль окон, как призраки, и не хотел выходить. Однако увидев на перроне внушительную фигуру Вадика, а за ним Алину и Димку, я радостно завозился. По друзьям я очень соскучился.

– Привет, Симка! – Вадик первым кинулся ко мне, зажав в огромных ручищах. Симкой я стал из-за фамилии.

– Привет, Нолик, – расхохотался я, вспомнив нашу любимую шутку, и потер ладонью его лысину. – Ай, Вадик, пусти, ты мне ребра сломаешь.

Я чмокнул в щеку Алину. К несчастью, я почти отвык от нее за лето. Мы обещали писать друг другу сообщения и даже писали какое-то время, но потом перестали. Вадик и Алина приезжали на день рождения, но с тех пор за неполный месяц, я не написал им ни слова. Мысли о нежданном брате и о тайнах семьи порядком выбили меня из колеи.

– Привет, Артур, – пожал мне руку Дима. Он плоховато вписывался в нашу компанию. Мы часто ходили вместе вчетвером и странно смотрелись – лысый спортсмен и здоровяк Вадик, белокурая красотка Алина, я, и, собственно, Дима Осенев. Худой, остроносый, в тонких очках, он походил на голодающего ребенка, или что-то вроде того. Вадику он едва доставал до плеча, да и мне тоже, но мы нежно любили этого мелкого зануду. Он был нашей совестью.

– Привет, Димка. Как лето прошло? – я приобнял его за плечи, хоть и знал, что он не очень такое любит. Непонятно почему, любые тесные контакты его пугали.

– Нормально. Ездили с мамой в Турцию, потом в основном сидел дома, повторял пройденное.

Только Дима на вопрос «Как дела» действительно начинал рассказывать о них.

– Хватит болтать, на перроне уже никого не осталось, – позвал нас Вадик. В вечернем воздухе носились комариные тучи и досаждали нудным писком. – Садитесь в ласточку.

Ласточкой он звал некое чудовище, по ошибке названное машиной. У меня была мысль приехать на машине, которую подарил отец, но я быстро отбросил эту идею. За рулем я пока чувствовал себя неуверенно, да и Вадик бы не понял. Он привык всегда возить нас на монстре, который по документам звался Jeep Cherokee 2001 года. Факт, что машина была старше нас, совершенно его не смущал.

Мы погрузились в автомобиль, и, оставив позади шлейф пыли, теремок вокзала и вывеску «Медвежья гора», выехали на проселочную дорогу. Городок после дождя был тих и свеж. Я смотрел на квадратики домов, на автобусы, блестевшие янтарными стеклами, и едва слушал болтовню друзей. Мелькнул и исчез край залива, над которым, полные надежд, кружили чайки.

Ранее в зданиях колледжа находилась войсковая часть, но потом они долго стояли заброшенными, пока несколько лет назад там не устроили юридический колледж. Забор, опоясывающий территорию, остался прежним – проволочный уродец, немного подкрашенный, но все же из-за него наше учебное заведение по-прежнему напоминало казарму. Въехав в ворота, мы нашли место на парковке и направились к общежитиям.

– А вы когда приехали? – спросил я у Вадика. Он схватил обе моих сумки и шел впереди.

– Димка вечером, а мы с Алиной утром, – ответил он. – Нам, кстати, четвертого в комнату подселили, вместо Смирнова. Первокурсника.

– А со Смирновым что? – ужаснулся я. Не то чтобы я за него переживал. Тот был редкостным занудой и попортил нам нервы в прошлом году. Но новые люди меня немного настораживали. Неизвестно, что хуже – Смирнов или этот первокурсник.

– Отчислили Смирнова, не сдал «хвосты», – ответил Дима. – А первокурсник ничего вроде.

– Зануда страшный, – резюмировал Вадик. – Увидишь.

– Народ. – Мы остановились у входа в наше общежитие. Алина жила в соседнем. – Пойдете сегодня на вечеринку, в честь начала года?

– Посмотрим, – я приобнял Алину и замялся. Нам надо было поговорить, но с чего начать, я не знал, – народ, вы идите, а я догоню.

Под заинтересованными взглядами Вадика и Димы я поднялся по тропинке в лесок за общагой, увлекая за собой Алину. Там на вершине поросшего травой пригорка, ютилось неплохое место для свиданий. Ничего особенного – две березы, заросшая лужайка, деревянная скамья, но вид оттуда на город открывался неплохой. Не то чтобы место было лично нашим, под березы ходило немало парочек, и это не раз высмеивалось учителями на собраниях, но тропа туда не зарастала.

Над проволочной оградой вился дым от костров и висело пожелтевшее солнце. В бледных лучах, мокрые от дождя, горели крыши корпусов и общежитий. Алина села на причудливо изогнутый березовый ствол, я примостился рядом на скамью. Было видно, как внизу у общежитий суетится народ – студенты заезжали, бегали с сумками, шумно здоровались с друзьями. Я чувствовал, что Алина смотрит на меня вопросительно, но никак не мог начать разговор.

– Что с тобой, Артур? – спросила она. – Ты какой-то замороженный. Что-то случилось?

– Да ничего, просто…

Просто мы друг другу не подходим, хотел сказать я, но опять не сказал, потому что Алина, улыбнувшись, залезла руками мне под свитшот. От ее тонких пальцев, скользящих по коже и от поцелуев в шею зазвенело в ушах, и я решил, что ну его, этот разговор. Почему, собственно, не подходим? Возможно, нужно попробовать еще. На миг мне показалось, что она знала о моих мыслях, и умело свернула эту сорвавшуюся с косогора телегу в сторону.

– Идем в библиотеку, – шепнула она, и я кивнул, не в силах противиться ее напору.

Часть помещений военной части все же осталась не отремонтированной, и никак не использовалась. Таким было здание библиотеки. Еще в прошлом году мы с Алиной облюбовали его для коротких встреч. Старая библиотека стояла полуразгромленной и не отапливалась, но сейчас, ранней осенью, это не имело значения.

С Алиной было хорошо. Я почти забыл, что такое тепло ее тела и запах волос. Пыльные книги, скорченные плакаты вождей на стенах, потрескавшийся деревянный пол – всё мне тогда казалось ярким, искренним, настоящим. Ее блеск для губ на вкус был, как вишневый ликер, да и вся она была словно летний жаркий день. Окончательно забыв, почему хотел с ней расстаться, я подался навстречу, опрокинул на столике несколько книг, и после жаркой возни долго что-то бормотал, шептал, успокаивая скорее не Алину, а самого себя.

Я прекрасно понимал, как нехорошо все выглядело со стороны – забитая хламом и мусором комната и мы, мятые, покрытые пылью – но никакой вины не испытывал. Позднее, когда я провел в этой библиотеке куда большее время, чем мне хотелось бы, я не раз вспоминал эти встречи с Алиной, но они, к сожалению, не вызывали во мне приятных воспоминаний. Только печаль и слезы, только горечь поражения – вот что вспоминается гораздо ярче, чем юношеская влюбленность.

– Так, может, все же скажешь, почему решил бросить меня, – насмешливо спросила Алина, пока я крутился у разбитого зеркала, висевшего на стене, и с досадой рассматривал следы от поцелуев на шее. Вадик меня засмеет, да и перед преподавателями неудобно.

– Не собирался я тебя бросать, – буркнул я. – Я только хотел предложить не идти на вечеринку. Все они плохо кончаются.

– Ты ведь не пьешь, с чего им плохо кончаться? – отозвалась она.

Я повернулся и взглянул на нее. Не знаю, как она умудрилась не собрать на себя всю пыль. Такая же свежая, как и была, только немного растрепанная, она сидела нога на ногу.

– Хочешь, можем пойти, – вздохнул я.

– Значит, эта заучка, Тоня Серова, здесь ни при чём? – усмехнулась Алина. Она тоже достала зеркальце и внимательно вглядывалась в него.

– Тоня? – нахмурился я, придав голосу беззаботность. – О чем ты?

– Я о том, милый, что ты позвал ее на день рождения. Она приехала из Питера, чтобы поздравить тебя. И потом я видела все ваши переглядки. Артур, ты в своем уме? Кто Тоня, и кто я, только подумай.

– Мои однокурсницы, – кисло улыбнулся я. – Ладно, пойдем.

Мы вышли на площадку – бывший воинский плац, заросший полынью. Никто так далеко по территории не ходил, да и, честно говоря, это было запрещено. Нам разрешалось посещать лишь корпуса, оборудованные для учебы и жилья, а эти, заброшенные, предлагалось обходить стороной. Почти стемнело, и пустынный студгородок мягко светился окнами.

Настроение мое окончательно испортилось, ведь Алина была права. Мне нравилось быть ее парнем: из-за той свободы и, возможно, некой распущенности, которой не обладали другие девушки нашего курса. Алина обладала яркостью, красотой, ухаживала за собой – любой счел бы за честь считаться ее парнем. Другое дело – Тоня. Тихоня, хорошистка, серая мышка. На занятиях она не боялась спорить, и, по количеству бесконечных студенческих дебатов, уступала только Вадику. Алина морщила нос, когда видела таких девчонок. Она жила в одной комнате с Тоней Серовой и Верой Лариной, и я не знаю, как они трое уживались, потому как были очень разными. Со смесью злости и смущения я подумал, что зря пошел на юриста. Надо было становиться актером, ведь подстраиваться, лгать и выкручиваться мне не занимать, так же как и жить не своей жизнью. Никто из друзей не знал, что я пишу песни и занимаюсь музыкой. Я планировал и дальше скрывать эту часть своего мира.

– Так, что с вечеринкой? – спросила она уже у входа в свое общежитие, к двери которого я проводил ее.

– Идем, – решил я. – Кто знает, что ждет нас дальше. Сначала пропустишь вечеринку, а потом и жизнь можно пропустить.

– Ладно, тогда встретимся там, – она стерла с моей щеки пыльное пятно, улыбнулась и ушла.

А я отправился знакомиться с новым соседом и готовиться к вечеринке.

Глава 6. Артур

Сосед представился Борюсиком Козицким. Не Борисом, и не Борей, а именно так. Я смотрел, как он раскладывает вещи на общие полки, и с тоской поглядывал на Вадика. Того мало что беспокоило: он был куда общительнее меня. Усевшись на письменный стол, Вадик с интересом смотрел на сгорбившегося над чемоданом первокурсника:

– Борюсь, а как там, в Чуваках? Большое у вас село? – спрашивал он улыбаясь. Он не обращал внимания на Диму Осенева, периодически дергающего его за рукав. Видимо, Диме казалось, что Вадик задирает новенького, но я видел – Береза просто любопытствует.

– Шикарнейшее место, – бодро поведал Борюсик, расставляя по стеллажу самодельных деревянных солдатиков. – Всего сто восемьдесят два человека, если со мной считать, но зато каких! Самобытность, история, а не вот это вот все.

Что имел в виду Борюсик я не понял, но решил не уточнять. Самобытности в нем хватало. Выглядел он немного забавно, из-за странной, пшеничного цвета шевелюры, а-ля Незнайка без шляпы, и россыпи веснушек, но в остальном был обычным худеньким парнишкой в застиранной, но чистой одежде. Мне представилось, как Борюсик, подобно Ломоносову, едет из Пермского края обозами к месту учебы, и уточнил:

– А добрался ты как?

– По обыкновению, железной дорогой, – пояснил новый сосед. – До Перми меня подбросили соседи, после с пересадкой до Петрозаводска, ну а далее – снова поезд.

Решив, что хоть Борюсик и странно изъясняется, парень он вроде безобидный, я оставил его разбираться с вещами и занялся своими делами. Комната у нас была большой и светлой, грех жаловаться. Четыре кровати, два стола, тумбочки, шкафы, стеллаж – места хватало. В некоторых корпусах туалет и душевая были в секции, и пользовались ими пять комнат, у нас же туалет и душ находились прямо в комнате. Кухня была общей на секцию, но мы редко там что-то готовили, питаясь в столовой или фаст-фудом из буфета. Из окна виднелся ряд корявых деревьев, аллея, ведущая к главным воротам, и кусочек городского пейзажа.

Вечеринка намечалась не спонтанная, а вполне организованная. У меня в колледже было немало любимых преподавателей, и один из них – Гален Андрей Ильич, учитель истории. Он был куратором нашего курса. Гален давно понял, что не сможет предотвратить вечеринки – они неизбежны, как цунами, тем более в начале года. Потому он решил их возглавить. Конечно, студенты все равно умудрялись купить и пронести на посиделки алкоголь, но под бдительным оком Галена никто особо не хулиганил. Андрей Ильич устраивал у пруда посвящение в студенты: с ритуалами, свечами, страшилками у костра. В прошлом году мне это казалось интересным, в этом уже не очень. Все хорошо в первый раз.

– Ого, синяки останутся, – прокомментировал Дима, увидев отметины на шее. Я почувствовал, как у меня вспыхнули щеки. Черт, даже если он заметил, что уж говорить об остальных. – Давай я тебе тональный крем дам. Замажешь.

– Давай, – обрадовался я. – А откуда он у тебя?

– У сестры взял. Прыщи замучили, – порозовел он. – Прости, но ты не мог бы сказать Алине, что засосы – это моветон?

– Мне кажется, она специально, – пояснил я. Тональный крем помог, и я с удовлетворением рассматривал результат. – Ревнует меня к Тоне Серовой. А это вроде зарубок на память, чтобы Тоня не забывала, кому я принадлежу.

– Вадик говорит, ты пригласил Тоню на день рождения, – уточнил Дима.

– Тебя тоже, но ты был в Турции.

– Я знаю, но речь не обо мне, – покачал головой Дима. – Ты же не пригласил Пашу Солнцева, Олега Панина или Веру Ларину, хоть они тоже наши однокурсники.

– Дим, не пей мне кровь, – вздохнул я. Осенев, как всегда, пробуждал во мне желание стать лучше, вести себя правильнее.

– Я не пью, просто не давай Тоне надежды. Она ведь…

– Что она?

– Ничего, – отвел глаза Димка, – Ладно, поступай, как знаешь.

Что-то мне подсказывало, что Дима и Тоня летом созванивались, и речь обо мне заходила. Вадика не было в комнате, он убежал узнавать, когда начнется вечеринка. Борюсик нас не слушал: он листал журнал «Мир фантастики», видимо, купленный в дороге, с весьма отстраненным видом. Больше всего меня бесило то, что Димка был абсолютно прав. Я совсем запутался: сплю с одной, флиртую с другой, голова забита третьим. Добром это не кончится.

Согласно объявлению, висевшему в холле общежития, одеться на вечеринку подобало на старославянский манер. К семи часам мы облачились в то, что условно считали подходящей одеждой, и отправились на праздник. Вадик Береза нацепил венок из березовых листьев, чем вызвал бурный восторг среди наших знакомых. Пруд находился почти в конце студгородка – дальше него был только деревянный заборчик, огораживающий неотремонтированные строения, поросшие кустарником. Возле пруда расчистили площадку для костра, поставили скамейки; шумные первокурсники бегали между них, как малышня в детском лагере. Мне понравились факелы, воткнутые прямо в землю – хоть и электрические, но выглядели неплохо.

Я заметил Кирилла Матвеевича и Агнию Степановну и приветственно махнул им рукой. Гален, как обычно, был в центре внимания: он организовал какой-то задорный конкурс, с мешками, стаканами и прочей ерундой. Мы решили уйти подальше от суеты.

– Идите сюда! – махнула нам Алина. Мы прошли вдоль скамеек вглубь леска. Идти пришлось мимо наших однокурсниц, помогавших Андрею Ильичу с конкурсами. Тоня сидела вместе с Верой – очень милая, в венке из цветных ленточек и белом платьице. Под ее взглядом я едва не провалился под землю. Не знаю, чего она ждала, ведь я не предлагал ей ничего, кроме дружбы. На душе стало мерзко.

– Поздоровайся хоть, балбес, – шепнул мне Вадик. Я приветственно покивал в их сторону и исчез в спасительной тени деревьев.

– Почему бы тебе не выбрать одну девушку? – шепотом спросил Димка, подталкивая меня в спину.

– Помолчи. Я еще сам не разобрался, – тихо вздохнул я.

– Когда разберешься, не забудь поставить всех в известность.

Алина сидела на камне у пруда, рядом с ней стояла ее подруга Ирма. Пруд в этом месте был совсем заросший – ряска покрывала почти всю поверхность воды. В другой день я мог бы пошутить, что Алина похожа на Аленушку с картины Васнецова, репродукция которой висела у нас в фойе, но не стал – настроения не было. Ирма училась на курс старше, имела неофициальный статус первой красавицы колледжа и всегда ужасно меня бесила. Она умела то, чего не мог никто из моих знакомых – вывести из себя в считаные минуты. Видимо, предупрежденная Алиной, что меня лучше не трогать, она посмотрела мимо меня на Вадика и Димку.

– Парни, у нас есть шампанское. Кто будет? – Она держала бутылку довольно неплохого игристого и опрометчиво трясла ее в руке.

– Нет уж, спасибо, – содрогнулся я, вспомнив свой день рождения. Меня потом еще три дня мутило. Теплое шампанское в пластиковых стаканчиках, да на голодный желудок – увольте. Дима тоже отказался, а Вадик, разумеется, нет. Не то чтобы он любил игристое, да и вообще вино, но искренне считал, что от халявной еды и питья отказываться нельзя – так можно и удачу растерять.

Они выпили шампанское довольно быстро, закусив лишь шоколадкой. Вечер быстро перестал быть томным: нас без конца находили знакомые и звали участвовать в конкурсах. Большую часть вечера я ходил, как замороженный, думая, как подойти к Тоне, но желательно так, чтобы Алина не увидела. Да, я ничего не обещал ей, но… На день рождения ее позвал я, она не напрашивалась, и поцеловал в коридорчике у туалета тоже первым. Не знаю, что тогда пришло мне в голову, видимо, виски с непривычки ударило в голову. Тоня, видимо, не хотела со мной разговаривать – она болтала с Верой, как заведенная, и даже не косилась в мою сторону. А вот Вера смотрела. Взгляд лучшей подруги на мерзавца, из-за которого эта подруга плакала – вот так примерно. Позже, когда Вадик участвовал в забеге, облаченный в розовые колготки и туфли на каблуках, я перестал беспокоиться, что обо мне подумают девчонки, и хохотал, как сумасшедший.

– О, бэби, не оставишь номерок? – сквозь слезы выговорил я, разглядывая его прикид. Соперник Вадика по забегу, Паша Солнцев, был одет не менее экстравагантно – он щеголял в сапогах и шляпке с пером, и под взрывы хохота тискал своего друга, Олега Панина.

– Уйди, дурак, – хохотнул Вадик. – Главное, я выиграл нам в комнату совок для мусора.

– Ну да, вещь незаменимая, – согласился я, взяв у него совок и вернув. – Ох, Вадик, погляди-ка на Борюсика.

Наш сосед зря времени не терял. Щеки его алели помадой, волосы стояли торчком от геля для бритья, а поверх пиджака на Борюсике красовалась голубая ночнушка. Искренне обрадовавшись, что в прошлом году Гален издевался над первокурсниками куда меньше, я окликнул нашего соседа.

– Эй, Борюсик, как прошло посвящение?

– Нормально влился в коллектив, – улыбнулся он смущенно, растирая кулаком помаду. – Иногда нужно, знаешь ли, расслабиться, почувствовать себя обычным индивидуумом.

– Понимаю, – я снял с его головы шапку пены. – Никто не спорит.

Его позвали такие же разодетые и крикливые однокурсники, и Борюсик ушел. Я повернулся, чтобы предложить ребятам вернутся в общежитие, как вдруг понял, что намечается что-то недоброе. Вадик и Димка о чем-то шушукались, поглядывая на меня хитрющими глазами.

– Мы тут стараемся, везде участвуем, а ты ходишь, как нетакуся, – пояснил Вадик. – Димон, ну-ка, давай его окунем.

– Нет, постой, Вадик, не надо. Это моя любимая рубашка! – запротестовал я, но два балбеса, недолго думая, взяли меня за руки и ноги и бросили в пруд. Булькнула над головой зеленая вода, кожу обожгло холодом. Только тот, кто купался в начале сентября в Карелии, пожалуй, поймет меня.

– Сволочи неблагодарные, – выкрикнул я, появившись на поверхности.

Не желая больше дружеского общения, я отплыл в сторону и вылез дальше по берегу, ломая колючие кустарники. Вода стерильностью не радовала. Настроение мое снова испортилось, и я стал чистить футболку мокрым платком, заранее зная, что она не отмоется от противной зелени. Почему-то снова вспомнился Макс. Интересно, где он сейчас?

– Эй, Артур, – вдруг услышал я, и едва не упал от неожиданности. Из-за молодого березняка вышел Максим, и я, поскользнувшись на глинистой почве, растянулся перед ним в лучших традициях голливудских фильмов.

– Блин, Артур, ты грязный, как черт, – засмеялся он, подавая мне руку. – С чего тебе купаться вздумалось?

– Макс, что ты здесь делаешь? – спросил я и увидел, как он смутился.

– Прямо так сразу? – замялся он. – Слушай, тебе бы переодеться. А там и поговорили бы.

– Резонно, – вздохнул я, стуча зубами от холода. – Пойдем пока в нашу комнату. Мои друзья еще не скоро вернутся.

Позже я часто спрашивал себя: если бы знал тогда, чем закончится наше с братом сближение, как бы поступил? Спрашивал, но не находил ответа. Иногда все случается так, как суждено.

Глава 7. Артур

Мне нет никакой нужды рассказывать про Костю Андриевского, к этой истории он особо не имеет отношения, но я все же немного расскажу. Костя не учился в колледже, он был кем-то вроде завхоза в нашем общежитии, и как все завхозы, был совершенно неуловим. Если в общаге выключали свет или пропадала горячая вода, найти Костю было почти невозможно. Но когда пахло лишней денежкой, он появлялся, словно по мановению палочки. У него всегда можно было урвать лишний матрас, поменять постельное белье на более новое, и даже – что немаловажно – иногда взять ключи от пустой комнаты. Я намеревался поговорить с ним в скором времени, ведь старая библиотека не была пределом мечтаний для встреч с девушкой.

Когда мы с Максом пришли в нашу комнату, я вымыл лицо и руки, переоделся в сухое, закинув испорченную футболку в корзину для белья. Сев на кровать, я задумчиво посмотрел на брата. Тот ничего рассказывать не спешил – стоял и рассматривал на стеллаже солдатиков Борюсика. Конечно, здорово было снова его увидеть, разрешить конфликт, если он имелся, но какой-то внутренний червячок мешал радоваться появлению Максима искренне. Раз приехал, значит, не все у него хорошо, и с отцом он не помирился. Я подумал, что не так уж и хочу знакомить Максима с друзьями. Пришлось бы многое объяснять им в таком случае – почему молчал о нем, к примеру, или рассказывать, что родители мне не родные. С некоторыми вещами я и сам еще не свыкся, и делиться охоты не было.

Я вспомнил о Косте и решил, что взять у него ключ от пустой комнаты прямо сейчас – идея неплохая. Стоило мне об этом подумать, как не вполне трезвый Костя заглянул в нашу комнату.

– Еще один новенький? С матрасом могут быть проблемы. Остался один хлам.

– Да нет, не новенький, – успокоил я. – Слушай, Кость, я слышал, ты можешь иногда комнату пустую сдать, ну… ты понимаешь. За вознаграждение. У брата проблемы. Ничего, если он поживет здесь?

Костя окинул нас взглядом, и, несмотря на потрепанное состояние, быстро оценил ситуацию.

– Надо же, Симонов, вы прямо как эти… сиамские близнецы, мать его.

– Надеюсь, ты никому не скажешь, – тут же отреагировал я. – Говорю же, проблемы у него.

Костя стукнул себя в грудь, что могло означать разное, но я расценил это как подобие клятвы молчать. Макс, стоявший за моей спиной, мог сказать, что никаких проблем у него нет и он просто заехал в гости, но он молчал. Костя вынул из кармана огромную связку ключей, пощелкал ими, выискивая нужный, потом отцепил и отдал мне:

– Пятый этаж, пятьсот седьмая. Ее выделили аспиранту, но он заехал, офигел и быстро смылся. Я слышал, что он снял квартиру в городе. Но она за ним числится, Артурчик. Сечешь?

– Секу, – вздохнул я. – Сколько?

– Пять тысяч в месяц.

Я вынул из кошелька красную купюру. Не могу сказать, что эти деньги были лишними. Родители хоть имели неплохой доход, видимо, боялись, что я стану избалованным мажором, если давать мне много денег, потому больших запасов у меня не никогда не имелось. Помяв купюру, я подумал, что комната пригодится и позднее, для нас с Алиной, и решился:

– Вот, держи.

– С тобой приятно иметь дело. – Костя быстро спрятал деньги в карман. – Попозже принесу матрас, подушку и постельное.

– Кость, не говори никому, – напомнил я, чувствуя себя так, словно привел в дом любовника.

– Я могила, ребята, – икнул завхоз и исчез за дверью.

– Почему ты решил, что мне нужно где-то пожить? – спросил Макс.

– Если не нужно, поверь, братец, я найду этому гнездышку применение, – сказал я, выглядывая за дверь. Костя уже скрылся на лестнице, секция была пустой и тихой. – Идем, посмотрим, что там за комната.

По пути с третьего этажа на пятый мы встретили только грустную девчонку, сидевшую на подоконнике, тощего кота, дремавшего на лестнице, и пожилую вахтершу, поливающую цветы. Никто из них не удостоил нас взглядом. На пятом этаже обитали третьекурсники, а их я почти не знал. Мы нашли нужную комнату, я открыл дверь и запустил в нее Максима. Клетушка оказалась совсем небольшой, метров десяти: две кровати, узкий шкаф-пенал у стены и стол со стулом у окна. На нем болтались выцветшие желтые занавески. Не успел я ничего сказать, как в дверь стукнули и мы с Максом в унисон крикнули, что не заперто. Вошел испуганный парнишка с матрасом, подушкой и пакетом белья сверху.

– Вот, просили передать.

– Спасибо, – ответил Макс и закрыл за ним дверь.

Мы посмотрели друг на друга. Я молчал, поскольку мне рассказывать было нечего. Это не я сбегал в окно, бросив предложенные деньги, и не я заявился грустный и помятый в чужой колледж. Макс вздохнул:

– Я был у отца, правда, но мы так и не помирились толком. Конечно, я сам виноват, что он так зол на меня. Никуда не поступил, с его женушкой разговаривать не захотел. Он сказал, мол, раз уж я так жажду самостоятельности, то не пошел бы…

– Так и сказал? – ужаснулся я, представив, что так говорит мне папа. Он никогда бы так не ответил, даже если бы я сжег дом.

– Ну, нет, похоже, – хмыкнул Максим. – А тут ко всему я еще и вкис малость. Нашел подработку в Питере – нужно было сторожить склад. Там хранилась бытовая техника, мотоциклы какие-то, и я согласился. Посторожил несколько дней, а тут облава. Видимо, это были краденые вещи. Я убежал, хоть и оставил там свой байк. Так жаль его, но что поделать. Садиться в тюрьму непонятно за кого мне не хочется.

– Лучше бы ты остался и все объяснил, – уверил его я. – Ты ведь не сделал ничего плохого.

– Артур, не забудь, папочки адвоката у меня нет. Кто бы мне поверил? – печально усмехнулся Максим. – Ладно, не парься. Спасибо, что помог. Я побуду здесь немного, пусть поутихнет все. Потом назад в Питер вернусь.

Я отнесся к плану скептически. Санкт-Петербург – город немаленький. Максу можно было просто уехать жить за город, или поселиться в другом районе, никто бы не стал его искать. Не убийца же он. Дай бог, чтобы не убийца, почему-то подумалось мне. Все же, я его совсем не знал.

– Ладно, поживи, только не мелькай по общаге. Макс, прости, но мне бы не хотелось пока знакомить тебя с друзьями, – смутился я. – Не то чтобы я стеснялся тебя, просто… Они привыкли, что я вот такой.

– И какой же?

– Ну, даже не знаю, – замялся я. – Типа благополучный. Полная семья, деньжата всегда имеются, папа – адвокат. А здесь окажется, что я сирота, да и родители вообще-то не мои, а отца родного я вовсе не знаю.

По лицу Максима пробежала тень.

– Понятно. Ладно, без проблем. Буду сидеть здесь, как крот, только в магазин буду выходить. Ты не беспокойся, денег я немного успел заработать, мне бы только укрыться.

Почему-то второй раз за день я почувствовал себя полным козлом.

– Ладно, сиди здесь, я пойду схожу в свою комнату. Скажу, что не буду ночевать. Наверняка они подумают, что я в общежитие Алины ушел.

– Что за Алина?

– Девушка моя, в соседней общаге живет. Куплю еды какой-нибудь и приду. Посидим, поболтаем. Как план?

– Вполне себе, – расслабился Максим. – А здесь, на пятом этаже есть те, кто тебя знает?

Я покачал головой.

– Я знаю пару человек на курс старше, но они не из этого общежития. Может быть, в лицо кто меня и знает, но им дела нет, поверь. Так что можешь спокойно ходить на кухню, в душ, в туалет – все в коридоре имеется. Только на третьем особо не мелькай, а то как бы не вышло так, что я на учебе, а тебя в секции видели.

– Не боись, никто не увидит, – кивнул он.

Я действительно спустился в комнату и сказал ребятам, что приду утром сразу на занятия. Собрал сумку, взял одежду в пакет, чтобы с утра по общаге не бегать. У меня не было особой уверенности, что я поступаю правильно, но иначе и быть не могло. Бедный Максим, на него столько всего свалилось. Если еще и я его брошу, он точно больше не захочет меня видеть.

– Эй, бро, ты чего, обиделся, что мы в пруд тебя закинули? – заволновался Вадик, увидев, как я собираю вещи. – Это ведь шутка была. Извини.

– Да нет проблем, бро, – в том же ключе ответил я. – Просто меня ждут.

– А как же Тоня? – забеспокоился Димка. – Они ведь с Алиной в одной комнате живут. Надеюсь, ты не собрался ночевать у них?

– Не переживай, мой юный друг, – подумав, я закинул в пакет зубную щетку и пасту, – я уже большой мальчик и разберусь сам.

На городок опустилась тьма. Я едва успел в супермаркет до закрытия и хватал с полок все, что видел. Кроме роллов и колы я взял немного еды на потом, чтобы Макс завтра не голодал, а также, поразмыслив, загрузил в тележку упаковку пива. День оказался бесконечно длинным. Еще утром я ел мамины оладьи и играл с нашей кошкой, а после успел попутешествовать на поезде, потом побывать на празднике, посетить с Алиной старую библиотеку и искупаться в пруду. Мало того, день и не думал заканчиваться и сулил еще и разборки с братом. Потому, пусть будет пиво, решил я.

Максим встретил меня улыбкой и отварными макаронами. Они дымились на столе в мятой кастрюльке и немного меня шокировали.

– Ты где взял макароны? – поразился я. Желудок отозвался голодной болью. В последний раз я ел дома, перед поездом.

– Занял у соседа. Нормальный пацан, даже подсказал, как варить. Говорит, нас, малышей, еще учить и учить самостоятельной жизни, – поделился Макс, принимая у меня пакеты. – Ого, сколько всего. Здорово.

Хотел бы я сказать, что мы многое обсудили в тот вечер, но, к сожалению, это не так. Макс рассказал, как вылезал через окно склада и бежал какими-то огородами, как провел ночь в заброшенном сарае. Я лишь хлопал глазами – для меня его приключения были сродни киношным. Мы не поговорили о дне, когда он обиделся и ушел, про маму тоже речь так и не зашла. Мне хотелось узнать о ней хоть немного, все же она родила меня, но язык не поворачивался. Зато мы долго обсуждали мои проблемы: ситуацию с Тоней и Алиной больше всего. Максим попросил показать их фотографии, и я полистал в телефоне снимки.

– Красивая, – сказал он, посмотрев на Алину. – Но мне такие не нравятся. Взгляд у нее какой-то хищный.

Успев выпить три банки пива, я заметно разговорился.

– Так-то оно так, братец, но иметь такую девушку статусно.

Макс не стал спорить. Мы еще какое-то время болтали, перескакивая с одного на другое, обсуждали фильмы, книги, даже новости, но потом сон сморил меня, и я вырубился на одной из кроватей прямо в одежде.

Утро не было добрым. В очередной раз убедившись, что алкоголь не мой друг, я едва смог разлепить глаза и застонал. Первый учебный день, и мне предстояло провести на парах несколько часов. Максим был бодрым и веселым, как двухмесячный щенок. Он уже умылся, заправил кровать, собрал в пакеты мусор и вскипятил чай. Проклиная такую нашу разную чувствительность к этанолу, я просипел:

– Макс, дай-ка водички.

Он подал, лучась радушием. Я смотрел в окно на собирающиеся тучи и не испытывал никакой радости от нового дня. И тут я, как на грех, вспомнил свой дом и маму, столкнувшуюся с Максом в дверях ванной. Неожиданная мысль заставила меня поперхнуться.

– Слушай, Макс, а ты не хочешь сходить за меня на занятия? Я тебе быстренько подскажу, что да как. В первый день загружать особо не будут, так что ты не спалишься.

– С чего бы я вообще спалился. Думаешь, я тупее, чем ты? – Максиму идея с подменой понравилась. Я видел, как загорелись интересом его глаза, но тогда не придал этому значения. Все мне представлялось игрой, приключением. Казалось бы, чем я рискую? Если ребята поймут, что это не я, мне придется признаться о наличии близнеца. Не смертельно.

– Так что? – спросил я.

– Давай попробуем. – Макс едва не подпрыгивал от нетерпения. – Только покажи мне еще раз всех друзей и расскажи, как зовут. Ну, и преподавателей тоже.

– А ты запомнишь? – засомневался я.

– Обижаешь.

Минут десять мы листали фотографии в галерее моего телефона. Я заставил его несколько раз повторить имена преподавателей, номера кабинетов, описал некоторых однокурсников. Мысленно я был уже в кровати, под одеялом. Макс внимательно меня выслушал, затем оделся, взял сумку и замер у входа. Я смотрел на него, как на свое отражение, и оно было куда лучше меня настоящего: свежее, увереннее.

– Через пятнадцать минут занятия. Вернусь к двум. Выспись хорошенько, – сказал, наконец, Максим.

Я приоткрыл дверь, выпуская его, и, разумеется, никак не предполагал, что открываю портал в ад.

Глава 8. Максим

Я без труда нашел нужную аудиторию и влетел в нее последним, прямо перед звонком. В ней оказалось слишком светло, и я пару мгновений стоял ослепленный. Когда глаза привыкли к яркости, я увидел чистые, вытертые полы, фигуру мужчины, склонившегося над первым столом и амфитеатр – ряд убегающих вверх парт. Студенты шумели, возились с сумками, и не обращали на меня внимания. Сразу же вспомнилась куча вещей, которые я не успел или забыл спросить у Артура. К примеру, куда и с кем я должен сесть, чтобы не вызвать подозрений. Между тем, мужчина повернулся и глянул на меня поверх очков.

– Так и будете стоять, господин Симонов?

– Простите. – Я поспешно поднялся по ступеням вдоль ряда, и сел рядом с какой-то необычной девчонкой.

Надо сказать, опыт общения с противоположным полом у меня был весьма скудным. До аварии у меня были подружки: обычно смешливые, голенастые и очень общительные. У них часто бывали обесцвечены волосы или подведены черным глаза, что немного обескураживало. Иногда я не мог отличить одну одноклассницу от другой. После пары таких случаев девчонки коллективно решили, что я недалекий, и перестали мной интересоваться. После ТОГО дня домом моим стали больницы, а там с девушками было негусто.

Эта девчонка смотрела меня явно недружелюбно, но я так был заворожен ее внешним видом, что на мгновение потерялся. Волосы у нее были ярко-синие, цветом напоминали какой-то вид жвачки, в ушах болтались серебряные черепушки, в носу виднелось небольшое колечко – как ее пустили сюда, и как держат среди нормальных? Довершали образ кислотно-зеленая футболка и тонкие полосатые брючки.

– Ну, чего уставился? – прошептала она, отодвигая от меня учебники. – Нечего было к нам садиться. Вольская двумя рядами выше, тебе туда.

Я оглянулся и увидел красотку Алину, девушку Артура. Она улыбалась мне, но улыбку сложно было назвать доброй. Похоже, я все же неправильно занял место. Решив, что это не имеет значения, я достал учебник по истории России и открыл на странице, которую успел подсказать преподаватель.

– Итак, реформы Петра Первого, – начал урок Гален и я весь обратился в слух. Мне действительно хотелось побывать на занятиях Артура. Все, что вызывало в нем скуку, мне, напротив, очень нравилось, и я жаждал знаний, как неполитый цветок – воды. Почему в таком случае я не послушал отца и не поступил в этом году? Лучше следующий вопрос.

Гален был похож на умную ворону, и сразу завладел моим вниманием. Серый кашемировый свитер, костистые пальцы, бледность кожи – возможно, он был обычным мужиком за сорок, но, помню, я совершенно заворожился лекцией и мягкими интонациями его голоса. Студенты не шумели и слушали внимательно, хоть он и рассказывал базовые вещи.

– Главная цель царя была в том, чтобы модернизировать страну и вывести Россию в ряд ведущих европейских держав, – учитель ходил по аудитории и я следил за ним, как кот за лучом света. – Толчком к переменам становилась Северная война: нужно было больше ресурсов для армии и флота. Петр Первый создал новые органы власти. В 1711 году учредил Правительствующий сенат — тот стал высшим органом, который контролировал финансы, торговлю, надзор за службой. Позже, вместо запутанных приказов появились коллегии с четкими, отдельными функциями. Еще ввели областную реформу: страну разделили на губернии, чтобы лучше управлять на местах и собирать ресурсы.

Тут мне в затылок прилетел комок бумаги и я отвлекся. Развернув листок, я увидел довольно лаконичное послание. «Артур, ты балбес? На фига ты с ними сел! Сейчас говна не оберешься. Алина тебя порвет». Обернувшись, я увидел Вадика и Диму, знакомых мне по фотографиям Артура. Вадика я видел и раньше, в Петрозаводске. Сейчас он жестами весьма недвусмысленно намекал, что мне грозит неминуемая смерть. Я улыбнулся и пожал плечами. Виноват, мол.

– Господин Симонов, – позвал меня учитель и я, вздрогнув, обернулся. – Что там такого интересного рассказывает вам Береза. Неужели он больше знает о реформах Петра, чем я?

– Э-мм, нет.

– Тогда расскажите нам, что вы знаете про ассамблеи, – предложил Гален. – Я только собирался поведать о них классу, но вы, видимо, уже в курсе.

Разумеется, я знал.

– Ну, это было «вольное» собрание, названо от французского слова, assemblée. Собрания эти устраивали не только для забавы, но и для дела: чтобы люди могли друг друга видеть, обсуждать новости, узнавать, что где происходит. То есть это был и досуг, и площадка для деловых и светских контактов. Таким образом, Петр Первый пытался привить обществу европейские привычки, – отчеканил я, хоть тему это проходил давно, классе в седьмом. Все что касалось Романовых, мне очень нравилось, и запоминалось лучше.

– Верно, – удивился Андрей Ильич. – Молодец. Получишь первую в году пятерку.

– Надеюсь, не последнюю, – улыбнулся я.

Урок продолжился дальше, а я еще долго сидел, глядя в парту и пытаясь успокоиться. Никто не понял, что я не Артур – ни учителя, ни его близкие друзья. Мало того, я не опозорился, и принес Артуру первую хорошую оценку. Можно было выдохнуть и расслабиться.

– Думаешь, такой умный? – усмехнулась моя соседка. – Слышишь, Тоня, Артур на каникулах времени зря не терял.

С удивлением прямо за ней в ряду я увидел вторую девчонку Артура – ту, что попроще. Она сидела красная, как помидор и смотрела в парту. На самом деле, мне она показалась симпатичнее первой, какой-то более настоящей. Никакой химии и косметики: простые косички, русая челка, голубые глаза. На месте Артура, я бы подумал все же. Теперь мне стало понятно, почему забеспокоились друзья моего братца. Вместо того, чтобы сесть со своей официальной девушкой, я сел рядом с неофициальной. Хотя она себя, похоже, вообще пассией Артура не считала и была зла на него, как черт.

– Вера, как ты считаешь, у Петра Первого были шуты? – спросила Тоня у подруги, но смотрела на меня, явно намекая, что шут это я. Меня это позабавило.

– Вера наверняка не знает, но да, были, – ответил я. – И немало. Если бы мне дали выбор, каким из них стать, то я бы хотел стать Яном Лакостой. Он говорил на шести языках, был умнейшим человеком и пережил немало царей.

Тоня посмотрела на меня с нескрываемым удивлением. Девчонки переглянулись, и стали тихо перешептываться, явно обсуждая меня. Подключившись к занятию, я ответил еще на несколько вопросов преподавателя, и теперь на меня с удивлением смотрела уже половина аудитории. Похоже, Артур не тянулся к изучению истории, и я только что или повысил его репутацию, или же окончательно ее испортил.

После занятия я вышел в холл и преодолел, наверное, уже половину лестничного пролета, когда меня нагнали Вадик и Дима.

– Подожди, Артур, ты куда так бежишь? – удивился Дима. – Не хочешь нам ничего объяснить?

– Что именно? – повернулся я с замиранием сердца. Вот, сейчас они поймут, что я не Артур. Меня поймают и отведут к директору, а после – сдадут в полицию. Однако этого не произошло.

– Ты сел рядом с Тоней и Верой, – пояснил Вадик. – Алина чуть ногти себе до мяса искусала. – Что на тебя нашло, приятель?

– Да просто перепутал, – пожал плечами я. – Спросонья, понимаешь? Так бывает.

– Понимаю, – хмыкнул Вадик. – А еще строчил историческими фактами, словно ты не мой друг Артур Симонов, а чертов клон. Мы чего-то не знаем о тебе?

– Да нет, просто я много занимался летом, – заволновался я. – Какая пара у нас следующая?

Разговаривая, мы поднялись на второй этаж. Вадик и Дима переглянулись, но дальше тему развивать не стали.

– В двести третьей. Уголовное право.

– Артур!

Алина налетела на меня, как ураган. Не успел я толком ничего сказать, как она втиснулась в мои объятия и поцеловала, так жарко и отчаянно, будто только что объявили о конце света. Я подумал, что Артуру это точно не понравится и попытался высвободиться, но удалось мне не сразу.

– Стой, погоди, Алина. Тут же люди.

– Ну и что? Я ведь твоя девушка, никто не будет против.

Довольно странная логика, на мой взгляд. Спустя пару минут, я, наконец, высвободился из ее объятий и отошел в сторону, пропуская ребят в аудиторию.

– Есть же нормы морали, детка. – Я старался разговаривать как Артур, но пока выходило не очень. – Что-нибудь слышала об этом?

– Нормы чего? – опешила Алина. Она обернулась на толпу однокурсников, протискивающихся мимо нас, и немного порозовела.

– Ты офигел, Артур?!

Я так и не узнал, что сделал не так, поскольку влез Вадик. В другой момент я был бы благодарен ему, но, пытаясь сгладить явную неловкость между мной и Алиной, он бодро и громко спросил:

– Эй, голубки, вы что же, не натискались за ночь? Вместе ведь ночевали.

– В каком смысле? – Алина скрестила руки на груди и переводила взгляд то меня, то на Вадика. Быстро сообразив, что сдал меня, тот стал оправдываться:

– Ой, да это я напутал, Алин. Мозги не варят с этой учебой, сама знаешь. Ночью проснулся, смотрю нет Артура в кровати, подумал, что он у тебя. А он, наверное, в туалет выходил. Верно, бро?

– Да, конечно, – улыбнулся я. Прозвенел звонок, и я облегчением выдохнул. – Урок начинается. Мы заходим или нет?

Уголовное право преподавал Розанов Кирилл Матвеевич. Лицо у него было интересное, запоминающееся. Уже пожилой, лет шестидесяти или чуть больше, он, казалось, вовсе не имел анфаса, до того у него был худой профиль и острый, внушительный нос. Между тем, человеком он оказался интересным.

– Преступления против жизни, к коим относится убийство, – говорил он, и в классе, маленьком и узком, было очень тихо. Этот урок был только у нашей группы, в отличие от предыдущего, потому присутствовало человек двадцать. – Почему люди убивают, как считаете? Я не имею в виду те убийства, что относятся к военным действиям, а те умышленные действия, которые предусмотрены уголовным кодексом именно как убийства в сугубо юридическом смысле.

– Да много причин, на самом деле, – высказалась Тоня. – Пьяный мужик с топором, наемный убийца или сексуальный маньяк. Мне, кажется, большой разницы нет, почему человек совершил преступление. Жертву то все равно уже не спасти.

– Тут я с вами поспорил бы, Антонина, но в целом вы правы – жертве все равно, чем руководствовался преступник, – согласился учитель. – Однако не должно быть все равно нам, поскольку если мы поймем, что двигало человеком, это поможет качественнее выстроить линию защиты. Есть целая наука – криминология, учение о преступности и преступном поведении. Другое дело, что у нас в стране она не вполне оправдала ожидания. Узость мышления некоторых исследователей, незнание внутреннего мира и психологии человека не позволили ей развиться в нужной мере.

Я слушал с открытым ртом. Уже закончилась пара, а я все сидел, немного оглушенный и потерянный, оставшийся где-то там, в эфире рассуждений Кирилла Матвеевича. Как можно не любить такие интересные уроки? Я решительно не понимал Артура.

Остаток дня прошел спокойно. После английского языка и Конституционного права у нас был перерыв на обед. Мы гурьбой высыпали во двор колледжа, где находился корпус столовой. Возле двери в столовую меня нагнал Дима. Последние три урока я сидел с ним, и меня это вполне устраивало. По большей части он молчал, и я тоже.

– Артур, постой, – он взял меня за рукав и оттащил в сторону. – Может, объяснишь, что происходит? Ты что, мозги простудил вчера в пруду?

– С чего бы? – удивился я.

Дима покачал головой. Я испугался, что выдал себя и начал юлить.

– Все же нормально было.

– Где ты ночевал? – спросил он в лоб, и я заегозил, пытаясь придумать что-то путнее. Тут подошел Вадим, и, глядя на их серьезные лица, я решил, что сказать половину правды будет честнее:

– Ну, ладно. Я вчера и правда немного обиделся на вас из-за купания в пруду, потому заплатил Косте за пустую комнату и переночевал там. Я не был ни у Алины, ни у Тони, ни у кого еще. И тебе, Вадик, не стоило упоминать об этом, поскольку Алина уже что-то там себе напридумывала. Сечешь?

– Секу, – грустно ответил Вадик. – Ладно, извини, мы не предполагали, что ты так обидишься.

Похоже, мои объяснения их вполне устроили. Мы прошли в столовую и взяли каждый по комплексному обеду. Пахло хоть и немного по-больничному – вареной капустой и хлоркой от вымытых полов – но еда оказалась вкусной. После борща, котлеты с гречкой и компота настроение у всех поднялось.

Мы вернулись в холл главного корпуса. Там, в окружении галдящих первокурсников, стояла девушка в ярко-синем комбинезоне и раздавала листовки. Я взял одну и прочитал:

«Приглашаем студентов в туристический кружок. Вас ждут увлекательные экскурсии по Карелии, Псковской области и Санкт-Петербургу. Поездки раз в две недели, интересные лекции».

Там было что-то еще: с указанием мест, локаций, фотографии, но меня уже увлекло, и я, забыв про то, что заменяю Артура всего на день, подбежал и записался.

– Меня зовут Софья Сергеевна, но можно и Соня, – улыбнулась мне девушка. – Я здесь только первый год работаю, вот, решила кружок организовать. Интересно ведь.

– Я с вами согласен, Соня, – улыбнулся я в ответ и пару раз обернулся на нее, когда шел обратно к друзьям. Было что-то в Соне притягательное. Возможно, оптимизм и энергия, мало встречающаяся у преподавателей постарше.

– Ты чего там застрял? – спросил Вадик.

– В туристический кружок записался. А еще, я сегодня видел, как записывают в театральный кружок. Вот бы и туда. Было бы здорово, – поделился я.

– Артур, ты чего? – побледнел Вадик. – В этих кружках участвуют только девчонки, да геи. Ты-то куда?

– А мне кажется, Артур правильно сделал, – поддержал меня Дима. – Просто он не боится сказать, что это интересно, а ты боишься. Давай тоже запишемся, будем везде вместе. Уж ладно мы с Артуром, но про тебя-то, Вадик, никто не подумает, что ты гей или девчонка. Зато в разных местах побываем, да и театр – это здорово. Пока мы учимся, нужно все попробовать.

Какое-то время Вадик сомневался, но потом засеменил за Димкой – в туристический кружок записываться.

Глава 9 Майя. Январь.

Сегодня мне снова предстоял разговор с Максимом Керном, а я все не могла настроиться – все кружила и кружила по району, где находился следственный изолятор. Снег прекратился: улицы вычистили, пробок не было, потому оправдать свое опоздание я никак не могла. Мой клиент все же начал делиться событиями сентября, и пока я не видела в нем преступника. Обычный мальчишка, пусть и не вполне довольный жизнью.

Бросив взгляд на часы, я поняла, что у меня есть лишние пятнадцать минут. Остановив машину у СИЗО, я набрала отца. Он ответил почти мгновенно, словно сидел с телефоном в руках.

– Привет, Майчонок.

Только он звал меня так. Шмыгнув носом в трубку, я спросила:

– Не отвлекаю, пап?

– Нет, конечно, говори. Я пью чай в столовой. – Голос отца словно улыбался. – Даже супергероям нужно отдыхать. А ты как? Едешь на встречу с клиентом?

– Ага, уже почти приехала. Слушай, пап, я хотела тебя спросить… Почему ты тогда решил удочерить меня? Я, наверное, уже спрашивала, и не раз, но у меня словно в голове не укладывается, и я снова все забываю.

– Либо просто хочешь лишний раз услышать это снова.

– Что именно? – хлюпнула носом я, тщетно пытаясь отыскать в сумке платок.

– Ты особенная, Майчонок. Я знал, что из тебя выйдет толк. Также было и с Лешкой, Костей, Женькой и Анюткой. В человека нужно верить, даже тогда, когда он сам давно не верит.

Бледные сумерки ложились на Петрозаводск. Люди шли – с чемоданами, сумочками, налегке – бежали по делам мимо, и не было им до меня никакого дела. Плачет девушка в машине, ну и пусть, значит, так ей надо. Если бы все были такими, я бы, возможно, до сих пор сидела в колонии. Может, и нет, но все же интересно, как бы сложилась моя жизнь. Ну, психологом точно не стала бы.

– Этот клиент, Максим Керн… Мне его жаль, – вздохнула я, немного успокоившись. – Он натворил дел, но парень он умный, добрый. Просто запутался.

– Вот и помоги ему, – убеждал меня папа. – Только не сдавайся, ладно? Никто не просит тебя отмазывать его от тюрьмы, ты ведь не адвокат. Тебе главное — душу его спасти. Не дать ей закрыться.

– Ага, я знаю. Спасибо, папа. Люблю тебя.

– И я тебя люблю, Майчонок.

Я сбросила звонок, посмотрела в зеркальце, вытерев тушь, и побежала к двери следственного изолятора. Когда Максима привели, я заметила, что он рад мне. Это была не напускная радость, а вполне искренняя, словно он увидел друга. У нас завелась привычка – на каждую встречу я приносила стаканчик с зеленым чаем и булочку с корицей. Когда мы разговаривали, он не ел и не пил, но после обязательно уносил с собой.

– О чем бы вы хотели поговорить со мной сегодня, Майя? – спросил Максим, откидываясь на стуле.

– А давай все же о красных кедах, – вспомнила я. – Ты упоминал о них, но мы так и не дошли до них тогда.

Максим пожал плечами.

– Это не особо интересная история. Ну ладно, – вздохнул он. – Знаете, есть вещи, которые помогают малышу приспособиться к жизни. Почти с молоком матери мы получаем знания, которые позволяют нам быть такими, как все: нельзя красть, завидовать, и тем более убивать. Именно мама знакомит ребенка с этими простыми, но такими важными правилами. А если матери нет, или она есть, но так себе родитель?

Я молчала и внимательно слушала. Максим продолжил:

– Помню, что когда мне исполнилось семь, я захотел красные кеды. Каждый мальчишка летом после тяжелых зимних ботинок мечтает надеть легкую, удобную обувь, взлететь над тротуаром, и бежать, покуда хватит сил. В то лето мне не купили новой обуви, и я ходил в разношенных маминых сланцах, которые постоянно сваливались с ног. Кеды же стояли в витрине магазина «Все для дома» и манили красотой и недосягаемостью.

У мамы денег, как всегда, не было. Папа тогда уже ушел от нас, и потому можно было даже не просить, ведь бесполезно, но я все же попробовал. Мама тогда вышла на тропу поисков нового мужика и велела звать ее Ингой. Я звал, хоть иногда очень хотелось, как раньше – мамой.

– Инга, знаешь, – начал я. Мама сидела перед зеркалом и красила ресницы. – Там такие кеды в магазине на углу. Красные!

– И что же? – спросила она, даже не обернувшись.

– Они здоровские.

Мама подняла на меня взгляд: один глаз был накрашен, другой нет.

– Макс, сколько раз говорить, мы не миллионеры. Папенька твой мог бы и больше высылать, а пока мне хватает только на еду.

Я хотел возразить, мол, зачем в таком случае покупать столько косметики и платьев, и можно ли обойтись без бутылок с вином, но не стал. Себе дороже. Мама Инга была худенькой и хрупкой, но удивительно больно била.

– Не купишь, значит? – уточнил я тогда.

– Иди гуляй, Максим. Ко мне скоро гости придут.

Знал я этих гостей. Когда они приходили, меня просили погулять на площадке. Иногда я гулял до полуночи, а иногда и ночевал на лавке.

Тогда-то я и подумал: а что если взять кеды самому?

– Ты украл их? – уточнила я.

– Ага, – вздохнул Максим. – Но меня поймали. Привели к маме, и она меня здорово отлупила. Тогда-то в порыве гнева она и сказала, что родилось два мальчика, но одного она отдала сестре. Что он наверняка живет припеваючи и вообще, хороший и умный, в отличие от меня.

Голос его дрогнул. Мне захотелось протянуть руку и сжать его ладонь в своей, но я прекрасно помнила, что касаться клиентов нельзя. Не все хорошо относятся к тому, что их трогает малознакомый человек. Пока я сидела и соображала, что сказать, Максим продолжил.

– Вскоре мне пришлось привыкнуть к этим ее словам. Она стала часто говорить, что забрала не того ребенка.

– Ну а кеды-то купила? – спросила я, хоть и была уверена в том, что он ответит.

– Не-а. После, когда мне было лет двенадцать, я хотел заработать на них. Мыл полы. Но мама нашла и пропила деньги.

Я видела не взрослого Максима, а маленького – плакавшего от такой несправедливости.

– Ну вот, теперь они у тебя есть, – улыбнулась я. – Папа купил?

– Нет, – деревянным голосом ответил Максим. – Это не мои кеды, а Артура.

Больше он в тот день ничего мне не рассказал.

Глава 10. Артур

Октябрь в Медвежьегорске выдался туманным и дождливым. Черное небо нависало над дрожащими яблонями, ветер разбрасывал желтые листья пригоршнями конфетти и колотился в окна. Максим по-прежнему жил в моем общежитии, хоть большой нужды, вероятно, уже не было. Вряд ли его кто-то искал. Когда отец прислал деньги, я проплатил еще один месяц за лишнюю комнату почти не задумываясь. Мне такая спонсорская помощь была по карману, да и общение с братом более или менее наладилось. Я не хотел портить отношения и терять его снова. Конечно, я боялся, что рано или поздно наш обман откроется, но риск меня заводил, делал унылую студенческую жизнь интереснее.

На удивление нам везло, и Максим пока ни разу не попался. Он устроился работать официантом в кафе, а в свободные дни частенько подменял меня на занятиях. Эти дни я проводил в нашей съемной комнате с ноутбуком, и писал тексты песен. Наконец, у меня было для этого время и место. Конечно, по характеру мы с Максом были разными, и это часто ставило меня в неловкое положение. Какого-то черта он записался в туристический и театральный кружки и умудрился уговорить моих друзей пойти туда же. На экскурсию в подземелья под Михайловской горой в конце сентября я съездил с удовольствием. Здорово было провести день на природе и послушать Соню, новую преподавательницу по латыни, которая организовала поездку. В сами подземелья попасть было невозможно, и мы ограничились прогулкой возле них, рассказом, и – что больше всего порадовало – сосисками, поджаренными на костре. Театральной сцены же я боялся как огня, потому на все занятия по сценарному мастерству Максим ходил сам.

– Жаль, что тебе не нравится, – сетовал он. – Мы распределили роли в «Ромео и Джульетте». Я буду играть Меркуцио, а Вадик – монаха Лоренцо. Димке досталась роль принца Эскала. Правда, Алина расстроилась, что роль Ромео досталась не мне, ведь она Джульетта. А я совсем не расстроен, знаешь ли – ваши странные отношения меня совсем запутали.

Он, безусловно, был прав, поскольку с девчонками у меня так ничего не разрешилось. Лишенный возможности привести Алину в арендованную комнату, ведь там жил Максим, я продолжил водить ее на свидания в заброшенную библиотеку, что особо не доставляло ей радости. Мне, впрочем, тоже, и я совсем запутался. Благо отопление там все же появилось по какой-то причине, возможно, библиотеку собирались ремонтировать, но хлам и пыль никуда не делись.

Мне по-прежнему нравились обе девчонки. Вадик как-то жаловался, что не способен никого полюбить, я же любил каждую по-своему. С Тоней, правда, мы почти не общались. После дня рождения она искренне считала меня богатеньким ловеласом и разговаривала, только когда вынуждали обстоятельства. На занятиях я часто пялился на нее, как на икону – вроде ничего особенного, а хочется смотреть. Темно-русая коса, упавшая через ключицу, курносый нос… Однако девушкой она была серьезной, и никогда бы не стала ходить со мной в библиотеку, что значительно остужало мой пыл. На удивление со мной стала общаться ее подруга Вера, хотя раньше считала полным придурком. Я полагал, что это заслуга Максима.

Думал ли я, что мы с Максимом творим беззакония? Нет, меня это не волновало. Даже его смущенные признания, что он не может в полной мере контролировать Алину, и она целует его при встрече, меня не тревожили. Я уже мечтал, как при следующей нашей подмене поеду в Петрозаводск и сниму студию звукозаписи. Может, встречусь с ребятами из музыкальной группы и покажу тексты, а тут какой-то поцелуй.

В начале октября, когда на работе у Максима выдались выходные дни, я снова попросил его подменить меня. В последнее время он, казалось, ждал этих моих предложений и едва ли не дни считал до следующего раза.

– Тебе и правда так нравится учиться? – удивлялся я. – Скукота же. Право такое, право сякое, статьи, законы, и все мы должны выучить.

– А как иначе, – пожимал плечами Максим. – Ты ведь будешь юристом, потому должен все знать наизусть. Хотя бы основное, чтобы уметь применять законы.

– Не уверен, что хочу быть юристом, – вздыхал я. – Вот музыка – тема. Ты слышал новую песню Mad K1d?

– Нет, не слышал.

Я не удивлялся. Иногда Максим казался мне до странного стерильным, словно его прокипятили в дистиллированной воде и выпустили в мир.

– Хорошо, что у меня есть ты. У меня появилось время заниматься музыкой.

– Ага, точно, вот только жизнь я за тебя не проживу, – усмехался он. – Рано или поздно уеду. Отец пишет, что может устроить меня к себе на кафедру, кем-то вроде ассистента. Неплохо, но математические науки мне совсем не по нутру.

– Ты помирился с отцом?

– Почти, – юлил Макс. – Немного общаемся, пока речь не заходит о его благоверной. К отцу у меня претензий нет, если честно. Он ведь мне не родной, а делает многое. Беспокоится обо мне. Надо бы все же съездить, навестить его.

– Чего же не поедешь? – спрашивал я, в душе желая, чтобы он остался. Оценки мои стали в разы лучше, отношения с однокурсниками тоже, да и свободного времени появилось навалом. Макс не уезжал – шли недели, и все оставалось по-прежнему.

Настал очередной день нашей подмены, и мы с Максимом одинаково этому радовались – он хотел рассказать Галену какой-то исторический факт, да и Алина уехала навестить родню, и можно было не бояться неловких ситуаций. Я же, наконец, решил съездить в Петрозаводск – прицениться к аренде студии звукозаписи и встретиться с друзьями-музыкантами.

Мои друзья были взрослыми: один работал на заводе, другой таксовал. Летом мы часто собирались в гараже одного из парней. Сейчас встретиться было куда сложнее, у каждого были дела. Добравшись до Петрозаводска, я написал ребятам, что хочу увидеться, а сам гулял по набережной, наслаждаясь неожиданно теплым деньком.

Один из друзей позже написал, что не сможет приехать – завал на работе, у второго тоже суета и заботы, и я, посетив пару студий, просто бродил по парку, по колено в палой листве. Первое время я озирался по сторонам, боясь, что меня увидят знакомые и спросят, почему я здесь, а не в колледже, но потом перестал париться. И зря, потому что я увидел того, кого совершенно не ожидать встретить в Петрозаводске.

– Артур? – Тоня появилась так неожиданно, что я не успел отреагировать. Пока она подходила ко мне, придерживая за поводок жизнерадостного скотч-терьера, я придумал сотни отговорок, но все они рушились перед неизбежным фактом: что бы я ни сказал, неважно. Тоня приедет и узнает у Веры, что на занятиях я был.

– Привет, Тонь, что ты здесь делаешь? – вяло улыбнулся я, погладив ее пса. – Ты ведь из Питера вроде. Да и вообще, должна быть на занятиях.

– О том же самом я хотела спросить тебя, – с недоумением ответила Тоня.

Мы сели на лавочку, и я попытался успокоиться. Даже если она узнает о брате, что с того?

– Приехал по делам, – пробормотал я, – наврал Галену о болезни родни. Пожалуйста, не говори никому, что видела меня здесь, ладно?

Тоня пожала плечами.

– Конечно. Я и сама прогуливаю, так что могу понять, – улыбнулась она. – У бабушки юбилей и я решила навестить ее. Я подумала, даже если пропущу денек, ничего страшного. Сегодня же пятница, а завтра – выходные.

– Так это пес твоей бабушки? – Я немного расслабился. – Какой хороший. Я и не знал, что у тебя в Петрозаводске бабушка живет.

– Вот как, – тон ее голоса сразу стал прохладнее. – Странно, ведь я тебе говорила.

– Правда?

– Да, на твоем дне рождения, в августе. Я тогда у нее ночевала.

Я чуть под землю не провалился. Она действительно говорила об этом, и я обещал ее проводить к этой самой бабушке, а потом напился, закрылся в туалете и позже уехал домой с Максом. Тоня отцепила пса: тот стал бегать, как одержимый и с хрюканьем зарываться в листву. Немного завидуя его лихой бесшабашности, я подумал, что, пожалуй, вряд ли нам когда-нибудь с Тоней удастся вот так встретиться. Учеба, друзья, Алина…

– Может, зайдем куда-нибудь, выпьем кофе? – предложил я.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она. – Здесь, в парке есть кофейня, мы часто бываем там с бабушкой. Туда пускают и с собаками.

– Отлично, тогда показывай, – обрадовался я.

– Идем, Джерри.

Она прицепила собаку на поводок, и Джерри, немного похожий на швабру, которой подметали опавшую листву, засеменил следом. Мы вышли на берег Онежского озера, где почти никого не было в этот час. Остро пахло мокрой листвой. Побережье усыпали арт-кафе в виде избушек, последние осенние цветы дрогли на клумбах, бродили небольшими группками туристы. Мы вошли в простенькое кафе, где было по дневному сумрачно.

– Сядем у окна. Мое любимое место, – сказала Тоня.

Когда официант принес меню, я попросил Тоню заказать что угодно, мол, угощаю. Она не стала жеманиться. Ей принесли капучино, а мне американо.

– Так зачем тебе понадобилось приезжать в город? – спросила она, когда пауза затянулась.

– Смотрел студию звукозаписи. Хочу песню записать, – неожиданно для себя признался я и тут же испугался. – Только об этом тоже никому, окей?

Ее глаза, уже вспыхнувшие интересом, потухли.

– Знаешь, Артур, ты хороший парень. И был бы еще лучше, если бы не врал все время.

– Кому это я вру? – смутился я, залпом допив кофе.

– В первую очередь, наверное, себе, – вздохнула Тоня. – Хорошо. Давай я тебя не буду спрашивать, а ты расскажи, о чем можно, ладно?

– Ладно. – Я потер загоревшиеся уши. – Эмм, даже не знаю. Ты красивая.

– Неожиданно, – усмехнулась Тоня, смахивая пенку с губы. Я вдруг почувствовал, что джинсы стали мне тесноваты, и смущенно заерзал. – Алина тоже красивая.

– Тонь, давай лучше не будем про Алину.

– Почему же?

– Не знаю. Прости меня, я… немного запутался…но с тобой я всегда был искренним. Я ведь не говорил, что брошу ее.

– Какой же ты идиот, Симонов. – Она встала и позвала подскочившего, как мячик, пса. – Идем, Джесси.

После ее ухода я долго сидел, глядя, как белки носятся по деревьям за окном и как мамаши с детьми угощают их семечками. Я почувствовал, что окончательно запутался. Максим появился не случайно: он как гриб, вырос там, где было пустое место. В чем-то он заменил меня, и, возможно, сделал мое существование проще, свободнее, но и был абсолютно прав, когда сказал, что всю жизнь он за меня не проживет и свои мозги мне в голову не вставит. Я должен был сам все решить: учиться ли мне дальше или бросить, и какую девушку выбрать. Есть вещи, которые человек должен решить сам. Это как рождаться и умирать. Никто за тебя эти вещи не сделает.

Пора было перестать меняться жизнями.

Глава 11. Артур

На следующий день планировалась туристическая поездка на Сегозеро. Ехать было недалеко, километров шестьдесят от Медвежьегорска, и я предвкушал, как хорошо проведу время с друзьями, но неожиданно возникло препятствие. Максим тоже хотел поехать.

– Но ведь это я записался на кружок, разве нет? – ворчал он, замотавшись в одеяло на кровати. Он скрылся в коконе почти полностью, явив миру только покрасневший кончик носа.

Я смотрел на него и думал: как бы сказать помягче, что в его услугах я больше не нуждаюсь. Поездка в Петрозаводск и разговор с Тоней встряхнули меня, заставили посмотреть на ситуацию под другим углом. Вечером, когда я возвращался в колледж, меня посещали разные мысли. Одно я понял наверняка: если так будет продолжаться, то добром эта история не закончится. Рано или поздно наши махинации откроются, и отвечать за это буду я. Теперь, когда я видел, как Макс обиделся, то на мгновение почувствовал вину, но постарался рассуждать здраво. Если сейчас я уступлю, что будет дальше?

– Макс, послушай, там ничего интересного не будет, на этом озере. Вода, деревья… Я был там с родителями, точно тебе говорю. Просто мне надо поехать. Ну, типа, с друзьями время провести, да и вообще.

– Тогда оставайся здесь, пиши свою музыку, а я съезжу, – упрямился брат.

– Нет уж, хватит, – решился я. – Знаешь, прости, но не нужно меня больше заменять. Совсем.

Он высунулся из-под одеяла.

– Что ты имеешь в виду?

– Максим, ты не можешь учиться за меня, тебе нужно самому поступать, – терпеливо объяснил я. – Не в этот год, так в следующий, почему нет? Ты очень умный, общительный, и… Тебе бы с папой помириться. Плюнь ты на его жену, даже если она тебя обижает. Просто не обращай внимания.

Он сел на кровати, грустно вытянув губы, и я от души понадеялся, что не выгляжу так же глупо, когда злюсь.

– Тебе ведь все нравилось, Артур. Я улучшил твои оценки, и теперь препода считают тебя непризнанным гением.

– Придется им разочароваться, и смириться с тем, что этот всплеск гениальности был случайным.

Мне было жаль Макса, но именно сейчас, когда он настаивал на дальнейших подменах, я понял, что поддаваться точно нельзя. Не знаю почему, но Максим считал, что моя жизнь куда лучше, интереснее, хоть оснований для этого особых не было. Обычный колледж, родители, друзья как у всех – чему завидовать-то?

– Ладно, – кисло улыбнулся он. – Я все понял. Завтра уеду.

Чувство вины забилось внутри меня, как вампир при виде креста. Брат так много страдал: сначала побои от матери, потом авария, больницы, операции. Меня не было рядом в трудные минуты, хоть я должен был, потому что, ну а кто еще? Именно я был с ним в утробе матери все девять месяцев, а после покинул, хоть и не по своей воле. Все это пронеслось в голове фоном, но я не сдался.

– Не уезжай без меня, ладно? Я приеду и провожу тебя на поезд.

– Угу.

Поездка намечалась после обеда. Сначала мы ждали автобус у въезда – он почему-то опаздывал. Я с наслаждением болтал с Димкой и Вадиком, соскучившись по ним. Кроме них с нашей группы была Вера Ларина.

– Ты вчера доделал то задание? – спросила она, когда автобус все же приехал и мы полезли в салон.

– Какое? – рассеянно переспросил я, косясь на окно комнаты Макса. Он мелькнул серой тенью, но, увидев, что я смотрю, исчез внутри.

– Которое Агния Степановна дала нам, мы вместе должны его сделать, – удивилась Вера. – Как ты мог забыть?

Я посмотрел на Веру, устроившуюся через проход от меня и Димы, и подумал, что таких ситуаций будет еще много, прежде чем все войдет в колею.

– Доделал, – буркнул я, гадая, что за задание могла дать математичка.

– Дашь посмотреть, когда вернемся? – улыбнулась Вера, удивив меня еще больше. Весь прошлый год мы общались довольно прохладно. Мне не нравилось, как Вера одевается, и как ведет себя, ее тоже вечно во мне что-то не устраивало. Теперь же она разговаривала со мной так, будто мы если не друзья, то приятели точно.

– Конечно, – кивнул я, искренне надеясь, что Максим выполнил домашнюю работу.

Я смотрел, как Михалыч машет нам рукой, провожая удаляющийся автобус. Старый чудик числился в колледже сторожем, но больше походил на городского сумасшедшего. Я не раз видел его с книгами, перетянутыми бечевкой, которые он перекидывал за спину наподобие рюкзака. Помахав в ответ, я уткнулся в окно и почти не обращал внимания на ребят, бесившихся рядом. С нами увязался и Борюсик. Почти поселившись в комнате на пятом этаже, в последнее время я мало уделял времени друзьям, и с неприятием заметил, что даже первокурсник стал им ближе, чем я.

– Дим, а скоро мы приедем? – спросил я через час. Дима, уткнувшись в книгу, едва на меня посмотрел.

– Минут через двадцать.

Что-то царапнуло душу. Что именно, непонятно, но по тону я сразу понял – Димка на меня обижен.

– Что не так?

– Все так, – буркнул он, не отрываясь от книжки.

– Но я же вижу, что ты обиделся на меня. – Я миролюбиво ткнул его в бок. – Говори уже.

– А ты не догадываешься?

Димка глянул на меня волком, и я пожалел, что спросил. Все так серьезно? Не иначе как Макс накосячил, а мне разгребать.

– Ну извини, я мыслей читать не умею, – вздохнул я, отвернувшись к окну. За ним мелькали свечки деревьев, полыхающие красным и желтым, блестели ниточки ручьев и рек. Мы свернули, и какое-то время петляли по грунтовой дороге, затем автобус с шипением остановился.

– Дальше сами, ребята. Через три часа жду вас на этом же месте, – сказал водитель, и мы, сонно потягиваясь, стали выбираться из автобуса.

Наш неугомонный предводитель Соня построила нас по двое, и процессия двинулась к озеру. Оно уже виднелось впереди синим платком, и, хоть мне и приходилось его видеть, я снова поразился его красоте и безмолвному величию. Желтые деревья склонились над водой, бросая тени, леса горели багрянцем, в небе кричали гуси, выстроившись клином. Воздух был прохладный, но пахло здорово – прелой листвой, грибами и мокрой землей.

– Итак, ребята, что вы знаете об этом озере? – спросила Соня, когда мы приблизились к кромке воды.

– Оно исчезало, – откликнулся Борюсик. Я не мог не улыбнуться, глядя на его бандану со слониками.

– Верно, Борис, – кивнула Соня. – Согласно одной из легенд, в октябре 1928 года из Лысой губы Сегозера среди бела дня исчезла вся вода. Пока люди собирали на бывшем дне рыбу, в залив вернулась волна высотой до шести метров. Через год события повторились в северном районе озера, у истоков Сегежи. В то время там шел сплав, и вода ушла за несколько минут. Ещё через минуту огромная волна накрыла обезвоженный участок, не оставив в живых никого. Как думаете, почему могло такое случиться?

– Я слышала, что по легенде в озеро опустился с неба какой-то странный объект, вроде пирамиды – задумчиво произнесла Вера. – Случилось это еще в семнадцатом веке. С тех пор озеро время от времени требует человеческих жертв. Как думаете, Софья Сергеевна, это правда?

– Кто знает, Вера, – откликнулась Соня. – В любом случае, ученые так и не выяснили, из-за чего случаются отливы. Звучит все это действительно странно, но ведь еще египтяне говорили о священных камнях пирамидальной формы. Их называли «бенбенет» и ставили на вершинах пирамид. Название – производное от слова Бенбен, так называли священный камень в храме Солнца. Он место, куда упали первые лучи солнца, символ феникса.

– Большей хрени в жизни не слышал, – усмехнулся Вадик. Он уселся на топляк, виднеющийся над водой, и стал болтать ногами над поверхностью озера. – Простите, Соня, но вы и правда верите, что египтяне или инопланетяне что-то запулили в это озеро?

Соня пожала плечами.

– Я ничего не утверждаю, Вадим, лишь пересказываю байки и сказания, а их в этих местах немало. Ещё одна легенда связана с петроглифами, которые нашли на скалах мыса в девятнадцатом веке. Один из рисунков изображает существо с квадратной головой и кривыми маленькими конечностями. Эту фигурку прозвали Онежским бесом, а потом Бесовым Носом стали называть и весь мыс. По местным поверьям, загадочное создание — посредник между реальным и потусторонним мирами. Считается, что человек, побывавший на Бесовом мысе, будет возвращаться на него снова и снова.

– Здорово, значит, мы еще сюда вернемся, – обрадовался Борюсик. – Давайте закопаем письмо счастья или что-то вроде того. У меня есть пустая бутылка.

– Нет, Борис, это не слишком экологично, – не согласилась Соня. – И потом не всегда хочется возвращаться, ведь в мире много других хороших мест. Abiens abi.

– Что это значит? – переспросил Борюсик, почесав нос.

– Уходя, уходи.

Соня, как учитель латыни, часто вставляла латинские выражения между делом, и мне это нравилось. Так запоминалось куда лучше, чем если бы мы их просто зубрили.

– А водолазы спускались на дно? – поинтересовался Дима. – Вдруг и правда что-то есть под водой. Интересно же найти эту пирамиду, если она до сих пор там.

– Да, исследование было, – кивнула Соня. – В конце 60-х годов на озере работали водолазы под руководством учёных из Академии Наук, но они ничего не нашли.

Мы еще постояли, делясь друг с другом догадками, но это занятие быстро исчерпало себя, и мы стали собирать хворост для костра. Позже я часто вспоминал этот день – как протяжно кричали гуси, а солнце играло на кружевной паутине, как мы с Вадиком нашли грибы и решили их приготовить. Вышло не очень. Я обжег руки, а после еще раз, когда полез за картошкой в костер. Вера сказала, что нужно подуть, и все пройдет.

– Алина ему подует, когда вернемся, – хихикнул Паша Солнцев, а Димка почему-то психанул. Другой мог бы и не заметить, но я видел, как остервенело он строгает ветку ивы.

Я заметил, что он почти со мной не разговаривает, и решил осторожно расспросить у Вадика, что же все-таки произошло.

– Из-за вчерашнего злится, – пожал плечами Вадик. – Зря ты так, конечно. Наверное, ты и раньше догадывался, что она ему нравится, как и я, впрочем. Но говорить, что ему вообще вряд ли отношения светят, а уж с подобными Вольской и подавно...

Я почувствовал, как волна жара бросилась мне в лицо. Пробормотав что-то невразумительное, я скрылся в тени березняка. Шумно ссорились птицы, ветерок трепал листья, а я все сидел на поваленном дереве, пока меня не стали искать. Отдых на озере закончился, и нужно было идти к автобусу. Разумеется, я знал, что Димке нравится Алина, этого не заметил бы разве только слепой. Он никогда не стал бы отбивать у меня девушку, но я видел, что он мается и ревнует. Как-то я решил поговорить с ним об этом, но Дима быстро свернул разговор.

– Не надо, Артур. Тебе не о чем беспокоиться, поверь.

Однако я иногда беспокоился, потому что видел, как он страдает. И вот Максим, в котором больницы, видимо, убили всю добросердечность и эмпатию, просто взял и сказал моему другу едва ли не открытым текстом, что он лох. Мне захотелось прибить братца. На обратном пути Дима хотел сесть с Борюсиком, но я жестом попросил малого уйти и сел рядом сам.

– Чего тебе, Артур? – хрипло спросил Дима. Автобус тронулся с места и зашуршал гравием.

– Ничего. Извиниться хочу, – пробормотал я. – У меня вчера зуб болел… и я наговорил всякой ерунды.

– Видимо, у тебя часто в последнее время зубы болят, – буркнул Димка, уставившись в окно. Погода портилась, и на стекле расползались паучками первые дождевые капли. Я увидел в отражении, как он смаргивает с ресниц слезы, и едва сквозь землю не провалился. Сердце трепыхнулось от жалости. Хотелось сказать многое: что у меня с Алиной не клеится в последнее время, и, скорее всего, мы расстанемся, или о том, что я люблю маленького засранца в очках больше всех девушек мира, но слова не шли. Оставалось надеяться, что он и так все это знает.

В колледже я первым делом стащил с себя всю одежду, провонявшую костром, и кинул в короб для стирки. Пришлось покопаться, прежде чем я нашел чистые джинсы и футболку. В комнате никого не было: Паша Солнцев, живущий в соседней комнате, пригласил Вадика на жареную картошку и сериал «Во все тяжкие», а тот взял с собой печального Димку. Борис ушел к своим друзьям-первокурсникам, и я остался один. До поезда оставалось всего ничего, и нужно было идти провожать Макса, но я все не мог себя заставить подняться с кровати. Не стоило нам меняться, ох не стоило. Мы с братом были разными, как небо и земля, и Максим, пусть и подтянувший меня в учебе, практически разрушил мои отношения с друзьями.

Наконец, я поднялся на пятый этаж, в комнату Максима. Вечерело, и в лестничные окна лился мягкий свет. Макса в комнате не оказалось. В дверном косяке я нашел скрученный тетрадный листок, где ровными буквами было выведено: «Приходи в старую библиотеку. Надо поговорить». Похоже, Максим уезжать не собирался. Взглянув на часы, я вздохнул. Сорок минут до поезда, сегодня точно никаких проводов не будет.

Дурное предчувствие закралось в душу. Я вернулся в комнату, напялил куртку, шапку и отправился в наше с Алиной любовное гнездышко, почти забытое с наступлением холодов. Скрипнув дверью, я проник в прохладу библиотеки. От солнца, протискивающегося сквозь решетку окна, заплясала столбиками пыль.

– Макс, ты здесь? – крикнул я в пустоту стеллажей.

– Здесь, проходи.

Максим сидел на столе, подобрав под себя длинные ноги. Вечернее солнце позолотило его макушку, отчего брат походил на ангелочка.

– Как поездка? – спросил он.

– Супер, – увидев его угрюмую физиономию, я разозлился. – Было бы куда круче, если бы ты вчера не наговорил Димке всякой фигни.

Макс пожал плечами и спрыгнул со стола.

– Ничего такого я не сказал. Он твой друг, а ты позволяешь ему увиваться за Алиной. Она ведь твоя девушка, это нормально, ты считаешь?

– Не тебе решать, что нормально, а что нет, – процедил я. – Давай я сам разберусь со своими друзьями и девушками.

– Кстати, о девушках, – усмехнулся он. Теперь я видел, что он тоже зол: по суженным зрачкам и сжатым в кулаки ладоням. – Они тебя не задолбали обе? Может, гарем откроешь? Первая жена, вторая… Можно спать сразу с двумя одновременно.

Потеряв контроль, я кинулся к нему и вцепился пальцами в воротник. Не знаю, что я хотел сделать, возможно, тряхнуть его за грудки, но Максим решил, что я хочу его побить и ударил первым. Мы упали и покатились по полу, моментально собрав на себя всю грязь. Боец из меня всегда был никакой, потому через пять минут я уже сплевывал кровь и лежал на грязных досках, распятый, как Иисус.

– Ты козел, Артур, слышишь? Недостоин ты ни родителей, ни друзей, ни этого колледжа. Тряпка, вот ты кто! – кричал Максим, удерживая меня за запястья мокрыми пальцами.

– Сам ты тряпка. – Я выплюнул ряд ругательств и забился в его руках, но, быстро поняв тщетность, притих. – Ничего из себя не представляешь, вот и бесишься. Заведи себе друзей и девушку, потом и поговорим. Только не будет у тебя никого, потому что кроме меня тебя никто терпеть не станет. Мозги тебе отбило в той аварии, вот и…

Я не договорил, Максим ударил меня по лицу. Раз другой – я впервые понял, что такое искры из глаз, и всерьез испугался.

– Максим, перестань, пожалуйста! Ты убьешь меня!

Он перестал бить и сел на пол, отряхивая пыль с колен. Лицо его ничего не выражало, но я чувствовал, что до спокойствия ему далеко.

– Не убью, я тебя, Артур. Только знаешь, – он сплюнул на пол кровь, – почему бы тебе не посидеть здесь и не подумать о своем поведении.

С этими словами он встал и вышел из библиотеки. Я опустошенно молчал, переваривая произошедшее, и не двигался с места, пока не услышал, как скрипит в замке ключ.

– Максим? Ты что, закрыл дверь? Открой, ты чего?! – Я испугался, подбежал к двери и еще долго тряс ее, прежде чем до меня дошло.

Максим не придет.

Часть 2. Часто гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством. Глава 1. Артур

Когда человек попадает в неволю, он определенно испытывает шок. По-другому я не могу объяснить свое состояние: после ухода Максима я какое-то время тупо дергал дверь, а потом молча сидел на полу, глядя в одну точку. Возможно, какая-то часть меня надеялась, что он успокоится и вернется. Пытаясь унять тревогу, я стал бродить по библиотеке, размышляя о случившемся, и вскоре наткнулся на страшную находку. Матрас, подушка, верблюжье одеяло, консервы и даже ведро, видимо, предназначавшееся для туалета – все это мостилось в углу, рядом с окном. Он заранее все приготовил, и возвращаться был не намерен.

Заплакав, я вновь стал трясти дверь. Массивностью и неприступностью та напоминала глыбу льда. Угомонившись с дверью, я попытался добраться до окна, которое находилось едва ли не под потолком. Построив пирамиду из столов и стульев, я долез до пыльного подоконника. Окно было забрано решеткой. Мне не удалось даже посмотреть наружу – шаткая конструкция болталась под ногами, как живая. Сквозь мелкую решетку едва протискивалась ладонь. Я написал на стекле «Помогите», затем с трудом слез, едва не навернувшись. Не хватало еще сломать ногу. Мелко трясясь от расшалившихся нервов, я устроился на матрасе, обняв колени. В голове пока не укладывалось, что все это действительно происходит со мной.

К ночи, нарыдавшись до икоты, я улегся и замер, пытаясь заставить мозг работать. Какой самый благоприятный исход из этой ситуации? В первом варианте Максим к утру понимал, что натворил и возвращался за мной. Во втором… Ничего умнее, чем наброситься на него у входа, я не придумал. Однако Макс был гораздо сильнее меня, и голова от его кулаков до сих пор саднила. Мне с ним не справиться. А вдруг он придет с ножом? Все же он оказался прав – я абсолютно никчемный.

Сколько должно пройти времени, прежде чем меня хватятся? Вечером никто не станет поднимать шум. Я мог пойти ночевать к какой-нибудь девушке, и друзья это знают. Но днем в понедельник они должны начать беспокоиться, когда я не приду на занятия. Завтра контрольная по Уголовному праву, а потом…

Внезапная мысль заставила меня подскочить. Боже, какой я тупой. Меня могут и не искать вовсе, потому что я буду и в комнате, и на занятиях. Максим для того меня и запер, чтобы, наконец, навсегда стать мной. Отныне будет только Артур, а Максим пропадет без вести. Когда мой труп найдут, то наверняка похоронят, как Максима, потому что тот расскажет складную историю. Нет, он не может так поступить со мной. У него есть собственный отец, да и вообще, боже, что за бред!

Я забегал по библиотеке, как заведенный, пытаясь справиться с паникой. В горячке я пересчитал консервы и потихоньку стал приходить в себя, стараясь выровнять дыхание. Шесть банок тушенки, две банки сайры, булка хлеба, крекеры, пятилитровка воды. Этого хватит едва ли дня на четыре, может, на пять, но затем он вернется. Максим выпустит меня, иначе просто и быть не может. Он не полный псих, просто натворил глупостей.

Первая ночь прошла беспокойно. Задремал я лишь под утро, да и то просыпался, мучаясь в кошмарах. Пробуждаясь от плохого сна, мы обычно с облегчением вздыхаем, убедившись, что находимся безопасности. Но со мной происходило обратное, поскольку действительность была куда страшнее. Я думал о Максе, и о ситуации в целом, не понимая, как все могло дойти до такого. Почему он сделал это? Мы общались несколько недель, и все ведь было хорошо, если не считать последней ссоры. Неужели, он лишь притворялся хорошим?

Утром я взглянул на серую полоску света, проникающее сквозь окна-бойницы, и снова заплакал. От холода замерзли руки и ноги, пришлось встать и попрыгать, прежде чем конечности вновь приобрели чувствительность. Батареи едва теплились. Наверное, администрация колледжа планировала отремонтировать эти корпуса к весне, и пустило по трубам толику тепла, чтобы помещение совсем не заморозилось. Знал бы, надел куртку и ботинки потеплее.

Что-то тяжелое давило на грудь и стискивало голову. В фильмах люди, попавшие в подобную беду, сначала плачут, а потом собираются силами и предпринимают попытки к бегству: делают подкоп, передают записки на волю, или убивают своих мучителей. Подобно мальчику из фильма «Один дома» мне сейчас следовало разработать хитроумный план, и желательно не один, но есть одно но – умным в нашей двойке родился не я, а Максим. Он уже наверняка все продумал. В драке мне его не победить, но можно попробовать уговорить братца-психа. Я подумал, что в сущности совсем не знал его. Какие факты мне известны о Максиме? Мама-тиран, авария, больницы. Все это могло быть неправдой, ведь я знаю это лишь с его слов. Надо было все же поговорить с родителями. Брат мог с рождения быть психопатом. Вдруг он сам убил мать, а теперь за меня принялся.

Это было слишком страшное предположение, и я решил о таком не думать.

Голода пока не было. Консервы я до этого почти не ел, кроме пары случаев, когда мы ходили классом в поход. Привыкший питаться только хорошими, качественными продуктами, я не мог пересилить себя и открыть банку, в которой наверняка плавал застывший слой жира. Я умылся, полив на руки из колбы с водой, сходил на ведро. Воскресный день, неторопливый, сонный, окутал территорию кампуса, снаружи не доносилось ни звука. Я представил, как Вадик лежит на кровати и листает ленту телефона, а Дима читает книжку у окна. Борюсик в свободное время вырезал из дерева странных солдатиков, и, привыкнув к нему, я любил наблюдать за этим действом. Мне до боли захотелось их увидеть. А ведь на следующей неделе я собирался поехать домой, на день рождения папы. Тридцатого октября ему исполнится пятьдесят пять.

А сейчас какое? Двадцать четвертое октября. Я нашел на полу карандаш и записал число прямо на беленой стене. Вспомнив книги про несчастных узников, я поставил вертикальную черточку, отмечая сегодняшний день. Это снова вызвало во мне приступ паники, поскольку я представил, что таких палочек скоро станет много. Потом я и вовсе ослабею и перестану их чертить. Нет, это не может быть правдой! Выход должен быть всегда.

Библиотека – место общественное, и потому выхода, должно быть, как минимум два: еще и запасной, на случай пожара. Подумав об этом, я взлетел над матрасом, как торпеда. Запасная дверь действительно нашлась за одним из стеллажей, но она была наглухо заколочена досками. Ничего, доски можно оторвать. Обрадовавшись, я попытался вырвать их руками, но лишь насажал в ладони заноз. Гвозди были ржавые, но крепкие, и поддаваться не хотели. Я почувствовал себя ужасно слабым и уязвимым. По привычке подумал, что Макс сейчас бы смог что-то придумать, он помог бы мне, но вспомнил, почему я здесь, и в бессилии повалился на пол.

Бывает, что мы чувствуем себя узниками: когда проводим время на скучном уроке, или делая работу, которую поручили родителями. Нас неволят навязанные обязанности, учеба, которая неинтересна. Но сейчас, когда я смотрел на узкий луч света, скользящий по щербатому полу, я отчетливо понял: то была вовсе не неволя. Я мог уйти с неинтересного занятия, или даже бросить колледж, в котором маялся дурью. Родители бы ругались, но все же поняли бы меня. Настоящий плен – это когда ничего изменить невозможно.

К вечеру в моем пристанище снова заметно похолодало. Я пожевал хлеба с сайрой, запил теплой водой. Есть по-прежнему не хотелось, возможно, от стресса, но я понимал, что совсем голодать нельзя, можно и обессилеть. Телефон Максим забрал – когда только успел? Скорее всего, он вывалился в драке. Закутавшись в куртку, я лег на матрас и уснул под стук собственных зубов.

Глава 2. Максим

Старая библиотека находилась в отдалении от общежитий. Узкий проход через дыру в заборчике, унылые, полураскрошившиеся здания – никто бы туда не пошел без острой на то нужды. Место идеальное, но я все равно боялся, и все воскресенье выбегал во двор, чтобы глянуть, не идет ли кто по тропинке в ту сторону. Только шорох листьев и белки нарушали тишину выходного дня, со стороны библиотеки не доносилось ни звука. От осознания того, что я все же сделал это, меня так колотило от страха и неясного возбуждения, что в комнату Артура я не пошел, и почти весь день просидел в своей, на пятом этаже. Спалиться в первый же день было бы худшим вариантом.

Я представлял, как он бродит по библиотеке: находит матрас, подушку и одеяло, которые я принес заранее, потом воду и консервы. Всю субботу, пока он был в отъезде, я готовился к этому событию. Я предполагал разные варианты: на случай, если он, получив записку, не пойдет в назначенное место или позвонит узнать, зачем вообще туда тащиться. Но Артур просто заявился, без лишних вопросов.

Мысль, что я могу заменить его – не на день, а вообще – в последнее время билась в мозгу назойливой мухой. Артур раздражал меня: абсолютным пофигизмом и тем отношением к жизни, которое я так и не смог принять. Сидеть в комнате и строчить стишки, когда можно учиться, казалось мне верхом глупости. И его девчонки так достали, что, заменяя Артура, я уже с трудом выносил обеих.

Вечером мне пришло в голову, что теперь, когда Артуром был я, можно было при желании расстаться с девственностью. Рассказать Алине о комнате на пятом этаже, выказать заботу и подобие любви. Думаю, секс в таком случае был бы мне обеспечен, но я не мог переступить эту черту. Личина Артура пока терла мне шею, как неудачно подобранный галстук – вроде все идеально, но не совсем. Были нюансы.

К вечеру воскресенья я немного успокоился – вернулся в комнату, и, почти ни с кем не разговаривая и не отвечая на вопросы, лег спать. Наутро полный воодушевления, я отправился на занятия. Первым уроком была история, и я, соскучившись по Галену, оторвался по полной, обсудив с ним ошибки правления Петра Третьего. Дима Осенев со мной не рядом сел, видимо, еще обиженный, Вадик всегда сидел рядом с Солнцевым, потому я просто устроился один, поближе к окну. По рядам поползли шепотки, которые меня не занимали. Пусть обсуждают. Разве имели значение все эти детские пересуды, когда я, наконец, был там, где должен был быть.

Вернулись в колледж Алина и Тоня, уезжавшие домой на выходные. Желая разрубить все концы, на первой же перемене я отозвал Алину в сторону и сказал, что хочу с ней расстаться. Лицо ее недоуменно вытянулось.

– Расстаться? Артур, ты заболел?

– А что, с тобой встречаться могут только больные? Это обязательное условие? – Я не выбирал выражений, стараясь как можно скорее от нее отделаться.

Она понимающе усмехнулась, оглянувшись через мое плечо на Тоню и Веру. Они готовили доску к следующему уроку, вытирая мел.

– Все ясно. Эта заучка все же увела тебя. Зря я ее недооценивала.

– Алин, все нормально, никто меня не уводил. Просто мне сейчас не до отношений, понимаешь? – устало пробормотал я, поелозив ботинком по линолеуму. Перед глазами стоял Артур – с его глупой улыбкой и ногами-ходулями. У братца, видимо, были проблемы с нервной системой, поэтому он часто непроизвольно дергал то ногой, то руками. Общаясь с ним, я старался запомнить его повадки.

– Да и по хрену, – разозлилась Алина. – Можно подумать, ты чего-то стоишь. Одна я с тобой, дебилом, возилась.

– Хорошо, что мы все выяснили, – кисло усмехнулся я.

Весть о нашем расставании разлетелась по группе, как тополиный пух. На уроке математики в спину мне то и дело прилетали комки-записки, но я делал вид, что не замечаю их. Как вести себя с друзьями Артура, пока было неясно. Неплохие ребята, но близко подпускать их не хотелось. Слишком открытые, слишком общительные – они вызывали во мне страх и неловкое смущение от нашей явной непохожести. К тому же Вадик и Дима лучше остальных знали Артура и легко могли меня раскусить. С другой стороны, если бы я совсем перестал с ними общаться, это вызвало бы кучу подозрений и разговоров, а привлекать к себе лишнее внимание не хотелось.

– Что произошло? – Дима подошел первым, едва прозвенел звонок на перемену.

– Ты про Алину? – Я беспечно болтал ногой, сидя на подоконнике. – Просто расстались, что такого? Люди расстаются каждый день.

– Я просто…– замешкался Осенев, немного покраснев. – Это не из-за меня?

Было бы отлично представить все так. Мол, зная о том, что другу нравится моя девушка, я ушел в сторону. Но Осенев – гордый парень. Он не примет такой жертвы.

– Не говори ерунды, – поспешно ответил я. – Просто, все к тому шло.

– Надеюсь, что так, – не слишком мне поверив, кивнул Дима. – Ладно, прости. Я зря на тебя злился. Виноват в ситуации вовсе не ты, а я. Вел себя, как мудак, засматривался на твою девушку. Конечно, ты имел полное право злиться.

Ох уж эта самоотверженность. Продолжая играть роль участливого друга, я хлопнул его плечу.

– Выбрось ее из головы, Дима. Идем, скоро следующий урок. Социальное право в другом корпусе.

Вадик наше с Алиной расставание почти не прокомментировал, буркнув лишь:

– Все правильно сделал, Симка. А то, как говорится, ни богу свечка, ни черту кочерга.

Что это значило, я не стал спрашивать. На самом деле, кроме расставания с Алиной, о том дне мне и вспомнить нечего. Я ожидал почувствовать облегчение, что, наконец, все разрешилось, и жизнь, которой я был достоин от рождения, принадлежит теперь мне, но легко не было. Я надел личину Артура, как рубашку, но она пока сильно жала и не хотела сидеть на мне, как надо.

Артур не умер – он был в библиотеке, вот что было главное. Как призрак, преследующий преступника, он неотступно ходил за мной по аудиториям, разговаривал с друзьями, но вместе с тем он также лежал на грязном матрасе в пыльной, холодной комнате. Сидя на уроках, я представлял, как он плачет, скорчившись в комок, как пытается открыть дверь, надавив плечом.

Место было что надо: мало того, что удаленное, так еще и здание постройки начала двадцатого века радовало почти метровыми стенами. На окнах решетки, от двери – ступеньки вниз. Тихо, как в могиле. Когда-то эта библиотека хранила учебные пособия для солдат, военную литературу. Мне, конечно, нужно было приходить к нему – носить еду, воду – но что делать дальше, потом, когда он все же выйдет оттуда, я не знал. Не то чтобы это не беспокоило меня до его заключения – я старался об этом не думать. Ослепленный гневом, что он гнал меня прочь, что уехал в тот день вместо меня, так далеко я не мыслил.

Воскресенье, которое я провел в непонятной анестезии, прошло. Сейчас я еще мог все исправить, думаю, Артур простил бы меня. Но я не хотел. Мой доппельгангер проснулся и требовал справедливости. Промучившись полдня, я не выдержал и ушел с последнего урока. Во дворе никого не было, кроме старика, подметающего палую листву. Был ли Михалыч дворником или сторожем, меня это мало трогало, но он казался мне потенциально опасным, потому что бродил везде где вздумается. Я немного посмотрел на сгорбленную над метлой спину, спросил что-то глупое, вроде про погоду, и побрел прочь. Дождь срывался вперемежку с мелким снежком, холодный воздух жег шею и уши. Наверное, я выглядел странно, болтаясь во время занятий по территории кампуса.

Ноги сами принесли меня к проклятой библиотеке. У Артура было достаточно воды и еды, необходимости заходить туда не было, но я признавал, что просто боялся с ним увидеться. Поболтавшись под окнами, я не рискнул даже заглядывать внутрь, лишь постоял под высокими окнами, пытаясь различить хоть что-то, но услышал лишь собственный шум в ушах. Может, он умер, покончил с собой? Мысль настолько напугала меня, что я кинулся прочь, поскальзываясь на мокрой земле.

Глава 3. Максим

Через неделю я понял, что тянуть больше нельзя, и направился к библиотеке. Снег шел всю ночь: побелил верхушки деревьев, припорошил тропинки. Дворник Михалыч снова скреб метлой, оголяя неприглядную землю. Михалыч был мятый и полупьяный; в буром кургузом пальтишке, и, наверное, даже смотрел сквозь меня, думая о своем, но под его взглядом я пару раз споткнулся. Может, он что-то знает? Мало ли, он в эту библиотеку ходил бутылки прятать, а тут вдруг заперто. Может, он взломал замок, а там Артур. Но в этом случае я бы уже увидел братца воочию.

Нужно было перестать загоняться по пустякам, но было легче сказать, чем сделать. Я пересек тихий двор колледжа, и по колено в снегу добрел до измятого волнами серого пруда. Здесь я забрал заранее приготовленные колбы с водой и сумку, набитую очередной порцией консервов. Было бы странно уходить из комнаты, увешанным снедью и не вызвать вопросов, поэтому, купив утром все в магазине, я спрятал у пруда: в том месте, где почти два месяца назад собиралась студенческая вечеринка.

Неделя прошла беспокойно. Меня не рассекретили, но чувствовал я себя неважно. Не помогали собственные убеждения, что Артур все это заслужил, не радовала долгожданная счастливая жизнь. Пока счастьем не пахло. На уроках я отвечал невпопад, учить ничего не получалось. Друзья Артура без конца спрашивали, что со мной, но я лишь мямлил, мол, с родственниками случились неприятности, и, в сущности, это было правдой.

Бестолковые длинные ночи проходили в бессоннице. Когда мне все же удавалось забыться сном, я мучился кошмарами: Артур в них болел, или в муках умирал у меня на руках. Дима тряс меня за плечо, пытаясь разбудить:

– Ты чего орешь? Приснилось что-то?

Я уверял, что просто объелся на ночь, и до утра крутился в кровати, как вентилятор. В довершение моих терзаний, мне позвонил отец Артура. Он спросил, приеду ли я на его день рождения завтра.

– Нет, папа, прости, – пробормотал я. – Очень много задали. Я позвоню поздравить.

– Ты мог бы позаниматься дома, – расстроился он. – Или хочешь, я сам за тобой приеду. Два-три часа – и я у тебя.

– Ммм, нет, прости. Много дел, – продолжал настаивать я, и от волнения долбился головой в стену, как взволнованный дятел. Я был почему-то уверен, что отец Артура точно все поймет, поэтому ехать не следует.

После его звонка позвонил мой папа. Он уже не скрывал, что очень волнуется и сильно скучает. На минуту мне захотелось все прекратить: побежать к проклятой библиотеке и выпустить Артура, а самому первым поездом рвануть к отцу в Питер. Пусть Каролина орет хоть не переставая, мне не будет дела. Мы с папой возьмем еды навынос и будем смотреть фильмы до полуночи.

У библиотеки я остановился, пытаясь унять тремор рук. Что, если Артур набросится на меня? Я взял с собой нож, но не знал, хватит ли у меня духу его не то что использовать, но даже достать из кармана. Было бы лучше, если бы он ничего не предпринимал.

Возле библиотеки снег белел чистотой: никто здесь не ходил. Щелкнув замком, я скользнул в полумрак библиотеки, почти не ничего не соображая от волнения. Когда я запирал Артура, то был зол, как черт и о последствиях думал мало. Сейчас же я полностью сознавал, что в случае побега, Артур меня посадит. Очень надолго.

– Максим, это ты?

Я вошел, поставил канистры, сумку и быстро накинул замок с внутренней стороны. Спрятав ключ в карман, я огляделся, пытаясь со света привыкнуть к темноте.

– Как дела? – спросил я хрипло.

Артур встал с матраса, явно шатаясь. Воды в колбе не было, ведро было переполнено. Он не попытался напасть на меня, просто стоял и смотрел, как я деловито собираю пустые банки, затем беру ведро и бреду с ним на улицу. Снова возня с замком – открыть изнутри, навесить снаружи.

– Погоди, Максим, ты вернешься? – простонал он, когда я уже вышел за дверь. – Вернись, пожалуйста! Хоть на пять минут!

Вообще-то, я не собирался: мне едва хватило духу зайти один раз. Вылить ведро, почистить снегом, забросить внутрь. Но услышав, что Артур заплакал, я не выдержал и вернулся.

– Чего?

– Чего? – надсадно спросил он. – Ты издеваешься? Я просидел здесь восемь дней! Еда закончилась позавчера, вода – вчера. Ты… вообще, долго меня здесь держать собрался?

Его сердитый тон немного взбодрил меня. Не так все и плохо.

– Прости. Я боялся прийти, – пробормотал я, стоя у двери.

Видимо, от нечего делать, Артур прибрался. Разбросанные книжки стояли теперь на полках, мелкий мусор сложен в одну кучу у стены. В помещении было холодно: это ощущалось даже в куртке. Пытаясь загасить чувство вины, я напомнил себе, что из этой комнатки Артур пойдет прямиком в полицию, и взял себя в руки. Поздно было что-то менять.

– Постараюсь приходить чаще, – вздохнул я. – Надеюсь, ты не будешь дурить и бросаться на меня. У меня есть нож.

И без того испуганный, Артур попятился к стене.

– Боже, какой же ты псих, Максим. – Он жалобно шмыгнул носом. – Выпусти меня, пожалуйста. Я обещаю, что никому ничего не скажу. Просто уедешь и все, я клянусь.

Он всхлипнул, размазав слезы по лицу. Я молчал. Артур жадно посмотрел на воду, потом на меня. Я кивнул. Он бросился к бутылке и стал пить, большую часть разливая. В этот раз я принес больше воды. Артур плеснул на руки, потер ладонями лицо. Чище оно не стало, лишь появились разводы.

– Ты мне, наверное, не скажешь, зачем сделал это? – спросил он, отыскав в сумке хлеб и колбасу. Жадно откусив кусок, он блаженно зажмурил глаза.

Я немного успокоился, увидев, что он не только не пытается убежать, но и приближаться боится. Видимо, я сильно напугал его той дракой.

– Ясно зачем, – сплюнул я. – Ты занял мое место, братец.

Он перестал жевать.

– Занял место? И как это понимать?

– Да так и понимай, – разозлился я. Злость снова всколыхнулась во мне. Страх ушел. – Это меня должны были забрать, Артур. Почему я должен был страдать: терпеть побои от мамаши, ночевать в подъезде?

– Господи, что за бред? – закричал Артур. – У тебя был отец, он мог о тебе позаботиться! Он и сейчас может, Макс. Если бы ты не страдал херней все лето, мог поступить сюда же. Ты создал проблему там, где ее нет.

Между нами повисло молчание. Конечно, Артур был прав. Упиваясь от жалости к себе, желая судьбу брата, я даже не подумал, что могу учиться вместе с ним. Пусть на курс младше, но под собственным именем. Но дело, безусловно, было не только в учебе.

– Твои родители должны были забрать меня, – упрямо твердил я. – Это несправедливо. Почему я должен был попасть в аварию и переломать половину костей? За что мне детство в больницах?

– Я в этом не виноват! – завопил Артур, сжав кулаки. – Все, с меня хватит, придурок. Ты конченый псих, и должен меня выпустить.

Он кинулся ко мне, и мы снова вцепились друг в друга, перепутавшись, как марионетки. Столбом взвилась пыль, захрустела под ногами мелкая известковая крошка. Артур пытался залезть мне в карман и вытащить ключ. Ярость придала ему сил, и мне понадобилось чуть больше времени, чтобы угомонить его. Я прижал его к стене. Взъерошенный, как воробей, Артур забился в моих руках, пытаясь высвободиться. Полуголодная неделя лишила его сил. Он быстро сдался.

– Мерзкий недоносок. Я жалел тебя и даже успел полюбить, как брата. Думал, мы теперь всегда… – Он плюнул мне в лицо, и я, разозлившись, ударил его наотмашь.

Артур притих, и я отпустил его на пол. Он скорчился, закрыв руками лицо.

– Тебя легко было заменить, – кипя от злости, выговорил я. – Никто не заметил подмены. Представляешь, насколько никчемна твоя жизнь. А вообще, Артур, подумай на досуге, стоило ли тебе вообще рождаться.

Я повернулся, вбежал по бетонной лесенке к двери и, выскочив, запер навесной замок. Из библиотеки не доносилось ни звука.

Глава 4. Майя

В Петрозаводск я переехала лишь год назад, окончив институт. Вся моя семья осталась в Санкт-Петербурге, и я по ним очень скучала. Частые звонки папе, чуть реже – братьям и сестре. Я зависела от их голоса в трубке, жила этими звонками. Казалось бы, и в Питере есть работа, зачем так терзаться? Но психолог-криминалист требовался только в Петрозаводске. Узкопрофильное направление, и в моем родном городе специалистов хватало. К тому же полиция Питера славилась кумовством: новые места появлялись редко, а если и появлялись, переходили по наследству ближайшим родственникам.

Славный Петрозаводск. Синева Онежского озера, свежий воздух, крик чаек – вроде все как в Питере, но ярче, уютнее. Немного портил впечатление климат: из-за повышенной влажности мороз кусал сильнее. Конечно, я скучала по Питеру, но и здесь было здорово. И пусть в работе стоящих дел оказалось не так много – допросить детишек, сбежавших из дома, или разговорить тетушку, отравившую соседскую собаку – мне нравилось то, чем я занимаюсь.

Максим Керн начал говорить. Он рассказывал понемногу, дозированно, но вместе с тем открывался все больше. Вчера он поведал о тех днях, когда он запер Артура в почти неотапливаемом помещении и убеждал себя в правильности такого решения.

– Значит, ты считаешь, что твой брат виновен? – спросила я после того, как он смолк. – Думаешь, он виноват в том, что ты страдал, а он нет?

Максим покачал головой.

– Мне так казалось.

– Как же тебе кажется сейчас?

Он пожал плечами:

– Мне трудно признавать свои ошибки.

Увидев, что он снова закрывается, я сбавила тон.

– Извини, я не хотела давить. Мне просто интересно, как ты себя чувствовал тогда.

Максим скривил губы: то ли вспоминая, то ли не желая вспоминать. Прошло минуты три, прежде чем он снова начал говорить.

– Я думал, что буду чувствовать себя иначе. Простите, Майя, мне не хочется вспоминать Артура в той библиотеке. Не то что это было приятное зрелище.

– Ладно, – кивнула я. – Тогда расскажи про учебу. Когда ты заменял Артура, тебе сразу приглянулись некоторые преподаватели, верно?

– Ага. Гален и Розанов – хорошие учителя. А еще Соня, с ней мы ездили в турпоездки.

– А как же театр? – поинтересовалась я. – Зачем ты записался туда? Чувствуешь в себе актерский талант?

– Нет, конечно, – ответил Максим. – Для того чтобы стать актером в колледже, талант вовсе не обязателен. Увидев, что записывают в кружок, я руководствовался лишь рекомендациями своего бывшего психолога. Ну а ребята, друзья Артура, потянулись за мной, поскольку я убедил их, что это интересно.

– Расскажи поподробнее про эти рекомендации.

Максим немного сгорбился, словно невидимый груз тянул его вниз.

– Когда я лежал в больницах, папа нанимал мне психолога. Он ходил ко мне раза два в неделю, и был славным дедом. Наверное, и есть – мы всего год назад в последний раз виделись. Когда меня выписывали, Владимир Николаевич говорил, что мне трудновато будет адаптироваться среди сверстников, после стольких лет в больнице. Как вариант, посоветовал пойти в любой театральный кружок. Мол, представляя себя кем-то, легче рассказать о своей боли. Тело двигается, голос, наконец, звучит, а чувства выходят наружу, не спрашивая разрешения. Зал думает, что ты здорово играешь, а на самом деле, ты лишь выплескиваешь скопившуюся в душе гадость.

Я смотрела, как он нервно сучит ногами, и вспоминала собственный театральный опыт. Конечно, я знала об этом способе. Позднее я читала о лечении театром в книгах по психологии, но в тринадцать я всего лишь пыталась жить дальше. То, что мы сделали с ребятами, мучило меня. Я не убивала ту старушку, вовсе нет. Будучи шпаной, выросшей на окраине Питера, я ошивалась с более старшими ребятами: пробовала самогон, сигареты. Отказаться от грабежа казалось невозможным: если старшие позвали, нужно было идти.

Я до сих пор помню тот дом: и голубые ставни, и самотканые половички. Не знаю, почему старшие решили, что у старушки было что брать. Соседи отреагировали на шум, вызвали полицию, и нас поймали. Но бабушку, которую мы грабили, им спасти не удалось. Она умерла в больнице. С тех пор мне все известно о том, как пожалеть о несделанном. Кто убил ее, я не знаю, кто-то из ребят постарше. Но я могла спасти ее. Спасти, просто позвонив по телефону и предупредив о готовящемся грабеже. Сейчас я отлично понимала Максима Керна и видела в его глазах то же сожаление. Ключ, повернувшийся в замке, запер не только Артура – он затворил дверь за нормальным Максимом, тем, кем он был до произошедшего.

– Я тоже в детстве ходила в театральный кружок, – вздохнула я. – В сказке про красавицу и чудовище я выбрала роль чудовища.

– Врете.

– Не вру. – Я встала, разминая затекшую от долгого сидения ногу. – Мне понравилось, что чудовище из сказки было уродливо внешне, но красиво внутри. Я считала, что ношу слишком красивую маску. Мое уродство было внутри, понимаешь?

– Но ведь это не так, – заинтересовался Максим. – Вы добрая.

– Мне понадобилось много времени, чтобы принять то, что я совершила, и жить дальше, – вздохнула я. – А ты что же? Кого-то довелось сыграть в этом театре?

– Да, я успел сыграть Меркуцио, друга Ромео, – кивнул он. – Знаете, какая самая известная его фраза? Когда его смертельно ранят, из-за вражды Монтекки и Капулетти, он кричит: «Чума на оба ваши дома! Я из-за них пойду червям на пищу».

– И что же она, по-твоему, значит?

– Она значит, что вражда была глупая, и он в ней пострадал напрасно. Интересно, что это посмертное проклятие сбывается почти буквально. Из-за случайности — чумного карантина, наложенного городской стражей, монах Джованни не смог доставить письмо о том, что Джульетта не мертва, а спит. В итоге и Ромео, и Джульетта погибают. Но дело не в том, что Меркуцио – провидец. Она скорее о бессмысленности борьбы. – Максим тяжело вздохнул. – Я едва не расплакался, как идиот, когда играл эту сцену. Родители враждовали, не общались, и мы с Артуром не знали друг друга. Тетушка заранее будто поставила на мне клеймо, словно я бракованный щенок. Так что про чуму я кричал уже им.

– Кому им?

– Родителям. Моим и Артура. Они сделали из нас врагов, разлучив при рождении.

– Максим, но они ведь не делали этого, – мягко сказала я. – Это ты выбрал быть Артуру врагом, тогда как он считал тебя другом и братом.

– Какой-то хреновый из вас психолог, – скорчился Максим. Он немного повысил голос, и я невольно отстранилась. – Вы не должны так говорить! Предложите еще мне в коробку заглянуть, чтобы посмотреть на фото того, кто мне поможет. А там бах – и зеркало. Я и без вас прекрасно знаю, что натворил херни.

– Подожди, Максим, я лишь хотела сказать… – начала я, но парень уперся.

– Я сегодня больше не стану ничего говорить. – Выглядел он сейчас не как восемнадцатилетний парень, а как обиженный малыш.

Я заволновалась.

– Хорошо, давай я приду завтра.

– Нет, – покачал головой Максим. – Не приходите больше. Я не понимаю, зачем нужны эти сеансы. Вы хотите, чтобы я пожалел о содеянном. Так, я уже давно, понимаете. Давно уже…

Он закрыл руками лицо.

– Я знаю, – после паузы сказала я. – Но нет, я здесь не за этим. Мне хочется помочь тебе. В том числе и пережить чувство вины. Оно способно убить человека, а если не убить, то выжечь в нем все живое. Уж я-то знаю.

До конца сеанса он больше ничего не сказал, лишь сидел и тихо всхлипывал, но когда я тихонько взяла его за руку, не стал сопротивляться. За окном было пусто и бело – никого, только шум ветра и скрип сосен нарушал мирную тишину. Я думала о том, что психолог из меня хреновый, и как бы не сделать хуже. Вскоре Максим выдернул мою руку и взял в руки стакан с чаем, который я принесла.

– Мне пора.

– Можно, я приду снова? – спросила я, чуть не прибавив «пожалуйста».

Я снова вела себя ужасно непрофессионально, поддавшись эмоциям. Мне не стоило бросать обвинений, только слушать, всегда лишь слушать. Меня выгонят, если я буду продолжать в том же духе. Слишком много личного я видела в истории Максима, но ведь такого личного будет еще много, и мне нужно научиться быть бесстрастной.

Я с облегчением выдохнула, когда Максим кивнул и вышел за дверь.

Глава 5. Максим

К концу ноября я немного адаптировался. Ко всему в жизни можно привыкнуть; даже к тому, что считаешь себя исчадьем ада. Демон вины, грызущий мой мозг, потихоньку утих и проявлялся, лишь когда нужно было идти к Артуру. Тот стал совсем тихим – перестал на меня нападать, и даже разговаривать. Большую часть времени он просто лежал на матрасике, как побитый пес. Терзаясь, я пытался пообщаться с ним: таскал книги и газеты, зная, что в этой библиотеке пылится лишь военная литература и советские энциклопедии, но Артур словно перегорел. Безучастный и одинокий, он совершенно ушел в себя.

Однажды я пришел ближе к вечеру, когда в библиотеке уже было темно, как в погребе. Артур читал при свете фонарика, и, на удивление, нормально отреагировал на меня:

– Привет.

– Привет, – сухо поздоровался я. Привыкнуть к тому, что ты мерзавец, практически невозможно. Уверен, есть на свете психи, способные радоваться, что упекли кого-то в неволю, но я к ним не относился. Только страх загреметь в тюрьму останавливал меня до сих пор. Да и, что греха таить, мне, наконец, нравилась моя жизнь. Неидеальная и не моя, но почти нормальная. – Что читаешь?

– Гамлета, – хрипло ответил Артур. Он немного простудился, что было вовсе не удивительно, и я таскал ему лекарства. Он пролистнул страницу. – «Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье, и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель желанная?..»

Он посмотрел на меня, откинувшись на замусоленную подушку. Я сел на стол, чуть поодаль. Монолог этот я знал. Пропустив часть, я продекламировал:

– Несчастьям нашим жизнь на столько лет.

А тот, кто снес бы униженья века,

Неправду угнетателей, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным,

Когда так просто сводит все концы

Удар кинжала!

Я шевельнул в кармане перочинным ножом. Артур испуганно отвел глаза:

– Как там учеба, как мои друзья?

– Все хорошо, – пожал плечами я. – У меня «отлично» по всем предметам. Скоро собираюсь домой ехать, отец зовет, говорит, что соскучился.

– Какой отец? – уточнил Артур. – Твой?

– Он тоже, но в основном твой. – Я мотнул плечом, отгоняя непрошеные мурашки. Мой отец-математик, Альберт Иванович Керн, стал понемногу забываться. Вплетенный в жизнь Артура, я почти перестал отделять себя от него. Теперь моим отцом стал Симонов Алексей Петрович – немного занудный, но добрый дядька. Матушка, являющаяся на самом деле тетей, мне тоже звонила, но с ней общение у меня не складывалось. Все детство я ненавидел ее за то, что забрала не меня, и сейчас считать ее мамой было сложно.

– Я так скучаю по ним. – Артур обнял себя за плечи. – Хотелось бы, чтобы и они по мне скучали.

– Они не скучают, – жестко ответил я. – По кому им скучать, ведь Артур никуда не делся. Он едва ли не каждый день разговаривает с ними по телефону.

Он почти не отреагировал: сел на матрасике, поджав по-турецки ноги. Мне вспомнилась ночевка в его квартире после дня рождения в августе…Моей квартире. Теперь она моя.

– А Тоня что же? – спросил он. Про Алину Артур почти не спрашивал, а про Тоню частенько.

– Да ничего. Тоня как Тоня. – Мне надоел этот разговор. Очень хотелось уйти. Когда я не видел Артура, то легко представлялось, что его и вовсе нет.

Голые ветви ивы стучали в стекла. Из окна здорово дуло: я поднял глаза и увидел, что части стекла не хватает, и оно закрыто какой-то тряпицей. Видимо, Артур разбил его, пытаясь докричаться до кого-нибудь, но безуспешно, и потом заткнул дыру чем придется, лишь бы не дуло.

– Ладно, мне пора, – пробормотал я. – Завтра рано вставать. Туристическая поездка.

– А, ну да. Конечно, – едко улыбнулся Артур, и на мгновение я увидел его прежнего.

Той ночью мне снова снилось, что он умирает. Я держал Артура на руках и всматривался в его бледное, окровавленное лицо. Потом я вспомнил, что Артур теперь я, и, стало быть, на моих руках Максим. Искореженная машина, яркие вспышки боли. Где-то там была моя мама, или то, что недавно ею было. А ведь она хотела жить вечно…Я шептал Максиму-Артуру, чтобы он не умирал, потом стал звать маму и молил ее выбраться из машины. Хоть бы раз меня послушала. А, может, Максим давно мертв? Что, если он погиб еще тогда, в тринадцать?

Проснулся я от пощечины. Надо мной нависла внушительная фигура Вадика. Он с волнением вглядывался в мое лицо. Испугавшись, я попытался его оттолкнуть:

– Ты чего?

– Тебе что, снилось, как мама умирает? – озабоченно спросил он. – Ты орал как ненормальный. То мама, то Артур, еще Максим какой-то. Разбудил нас всех.

Действительно, никто не спал. Со вздохом я посмотрел на растрепанные макушки парней и упал на подушки.

– Все нормально, давайте спать. Скоро утро.

Этим я, скорее, успокаивал себя. Провалившись в короткий, мертвый сон, я еле проснулся, когда прозвенел будильник. Вспомнив, что записался на экскурсию к Воттовааре, я почти пожалел об этом. Тело болело так, будто меня колотили всю ночь.

Снег уложился, и таять больше не собирался. Воттоваара являлась горой. Находилась она далеко, и лезть было высоко, поэтому собралось на экскурсию четыре человека, если не считать нашего бессменного проводника Соню. Оплачивали туристические вылазки родители, и, чем дальше было место, тем дороже это стоило. Из нашей группы вызвались только я и Вера Ларина. Увидев ее ярко-синюю шапку, я невольно улыбнулся. Меня ничем не привлекали девушки Артура: Алина казалась слишком пустой и неинтересной, а Тоня – просто обычной. Стоило признать, она была довольно мила: притягивала взгляд какой-то русской, приятной красотой. А вот Вера… Меня тянуло к ней, как мотылька на свет.

Мы загрузились во внедорожник, принадлежавший парню Сони, и понеслись вверх по грунтовой дороге. Ехать было неблизко, и я успел выспаться на плече у Веры. Слава богу, кошмары мне не снились. Пробудившись, я с интересом осмотрелся. Горы, леса, реки внизу с вялотекущей, покрытой снежной крошкой водой – все было яркое, словно вымытое. Небо горело яростной синевой.

Только тот, кто первую часть жизни провел в съемных серых квартирках, а вторую – в безликих больницах, может понять, как пьянит такая свобода. Мы выбрались из машины, потягиваясь, как сонные коты.

– Ребята, далеко подниматься не будем, спецоборудования у нас нет, – сказала Соня. – Минут сорок, и мы на месте. Не отставайте, держитесь по двое.

Двое первокурсников, парень и девушка, сжались в кучку. Мы с Верой неловко глянули друг на друга.

– Ты это… Держись за меня, если что, – промямлил я наконец.

– Ага, а ты за меня, – кивнула она, и мы стали подниматься.

Гора наступала медленно, подъем был пологий. Заповедный, не тронутый цивилизацией край, затерявшиеся в кустах водопады, лужицы озер – казалось, мир унылых коробок общежитий и разрисованных граффити кирпичных заборов просто исчез. Странные сосны: все какие-то корявые, изогнутые, обсыпали склон, и мне постоянно приходилось поддерживать Веру за руку. Она вроде была не против. На щеках ее пылал румянец, и я таращился, как идиот. Соня что-то бодро рассказывала, шагая впереди вместе со своим парнем, но я почти ничего не запомнил. Только ресницы Веры в снегу, мелкую россыпь веснушек, и звонкий смех, разносящийся эхом по склону.

В какой-то момент Вера неловко переступила, и едва не полетела вниз.

– Ой, блин.

Я успел подхватить ее, но, перепугавшись, слишком прижал к себе.

– Отпусти меня, Симонов, – смутилась она и выкрутилась из моих объятий. Я пошел следом, не понимая, что ее так расстроило.

Первокурсники (Вадик называл их первокуры) щебетали впереди, как воробьи, солнце палило, лес пылал багрянцем. Снег здесь лежал клоками.

– Об этой горе сложилось множество мифов, – рассказывала Соня. Пейзаж и впрямь был интересный, почти космический. Странные, голые камни, корявые деревья среди них – и тишина. – Говорят, здесь был культовый центр саамов. Они поклонялись тут богам, например, громовержцу Укко. Проводились и ритуалы. А это – сейды.

Мы стояли возле огромного валуна, положенного на маленькие каменные ножки. Удивительно, кому могло понадобиться сотворить такое.

– А чего они так стоят? – спросил парнишка-первокурсник. Он был приятелем Борюсика и заходил к нам иногда.

– Есть две версии, – охотно объяснила Соня. – Либо те же саамы строили здесь святилища, либо же ледник так расставил камни.

Мы перекусили на вершине, немного пофотографировались и отправились вниз. Соня обещала показать необычное озеро, а потом мы планировали заехать в ближайшую деревню.

– Что не так, Вер? – не выдержал я, глядя на печальный профиль своей спутницы.

Она оглянулась на меня с удивлением.

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– Да уж, – хмыкнула она. – Значит, твой внезапный всплеск ума распространяется только на учебу…Сначала ты клеишься к моей подруге Тоне – зовешь ее в гости, целуешься… А потом, когда понимаешь, что Тоня не Алина, и вряд ли станет тискаться с тобой по углам, перестаешь ею интересоваться. А теперь что же, я на очереди? Не выйдет, Симонов.

Она мотнула синим помпоном и пошла вперед. Я тащился следом, еле переставляя ноги. Хотелось сказать, что это не я целовался с Тоней, и с Алиной тоже не я тискался. В каком-то другом, более удачном варианте мира, мы с Артуром могли бы учиться здесь вместе: он мог бы встречаться с Тоней, а я – с Верой. Но вероятность появления такой ветки реальности исчезла, когда я защелкнул за Артуром навесной замок.

Мы спустились к автомобилю и заюлили вниз по мерзлой грунтовой дороге. В деревне Юре, парню Сони, нужно было что-то проверить в машине, а мы, пользуясь остановкой, вылезли посмотреть на лошадей. Те бродили по утоптанной, покрытой снежком, лужайке. Их хозяйка, девочка лет двенадцати, увидев нас, охотно подскочила с пенька.

– Можете покататься. Всего двести рублей. А покормить можно бесплатно. Только вот, морковкой или сахаром.

Я с опаской смотрел на огромную, фыркающую махину. Пока девчонки, смеясь, подсовывали резвой лошадке кусочки сахара, я неловко переминался рядом со второй, более смирной.

– Подойди, она не кусается, – оглянулась через плечо Вера, что немного меня приободрило.

– Никогда раньше не видел лошадей вот так, вблизи, – нервно сказал я, протягивая на ладони выданный девочкой кусочек сахара. Лошадь заголила страшные, желтые зубы, но сахар взяла аккуратно, слегка дотронувшись до ладони большими губами.

– Ой, черт. – Я одернул руку. Меня трясло от страха, но почему-то при виде лошадей на душе стало немного теплее. Глядя на них, можно было с уверенностью сказать, что добро в мире еще сохранилось. Эти лошадки, как олицетворение теплоты, смотрели на меня большими карими глазами и не собирались причинять боли. У меня никогда не было животных. А ведь мой психолог, Владимир Николаевич, советовал мне…

Я почувствовал что-то неладное и обернулся. Вера смотрела на меня так, словно впервые видела.

– Артур, ты боишься лошадей?

– Да, и что? Говорю же, просто не видел их раньше так близко.

– Да, но в прошлом году вы с Вадиком отличились, помнишь?

– Ты про что? – Как будто я обязан был помнить все, что творил вместе с Вадиком.

– Я про то, как вы угнали лошадей у фермера, покататься. – Вера не спускала с меня глаз. – Тогда ты не боялся. Когда Гален ругал вас, ты сказал, что с детства ездишь верхом. Мол, у вас в поселке есть конюшня.

Сердце мое забыло, как биться.

– И что же? – твердил я, как заведенный, забыв разумную речь.

– Ничего, – пожала плечами Вера. – Просто подумала, что это странно.

– Что именно? – защищался я. – Ну, соврал, что не боюсь, перед Вадиком выпендривался.

– Да, может и так, – кивнула Вера. – Только знаешь, а вдруг ты не Артур Симонов?

Глава 6. Артур

Солнце и роса. Скрип качелей, кудлатая собака спит в будке, высунув кончик языка. Ветер сбивает в кучу облака и несет дальше – мимо золотистой макушки церкви, мимо ленты реки. Тропинка от нашего дома петляет вниз. На реке, которая и не река вовсе, а больше ручей, горбится деревянный мостик. Я бросаю в воду камешки для речного бога. Папа стоит рядом. Он сказал, что если отдать дань, речной бог никогда не заберет меня, и можно не бояться воды. После этого мы долго плескаемся на берегу, неподалеку от мостика. Вода достает мне до груди, а папе – едва по пояс.

– Ну как, сынок, не страшно?

– Не-а, пап. Совсем.

– Вот видишь. Ты еще слишком молодой, чтобы бояться умереть.

Я киваю, хоть и считаю, что для страха смерти нет подходящего возраста. Но с папой мне не страшно. С ним я совершенно уверен, что сегодня не умру – он будет рядом и подаст мне руку, если дно под ногами станет вдруг неустойчивым.

Проснулся я резко, словно от удара. Какое-то время не мог понять, где нахожусь: дома, в общежитии, или, может, в гробу. Темно и тихо. Сон еще не выветрился из головы, и частично я все еще находился там, возле дома детства. Мне снова было девять, и я знать не знал о брате. Счастливое время.

Мочевой пузырь напомнил о своем существовании, но шевелиться не хотелось. Ни вставать, ни есть, ни ходить в туалет. Я лежал, прокручивая в голове картинки из сна, и молил о двух вещах: либо умереть во сне, либо перестать что-то чувствовать.

– Глупый, глупый Артур, – медленно произнес я вслух, только чтобы услышать свой голос и убедиться, что не разучился разговаривать. – Как легко тебя заменить.

Максим ударил по самому больному: ни когда запер меня, а позже, сказав эти слова. Жуткая правда разливалась по венам ядом. Иногда в утробе матери более сильный близнец поглощает другого. Так, Максим поглотил меня; я оказался лишним в собственной жизни, и никто по мне не скучал. Бессмысленное, скучное существование, подлые поступки, которые я почему-то считал нормой. И зачем только рождался? Выйди я сейчас из этой комнаты, никогда не стал бы пудрить мозги девчонкам, учиться через пень-колоду или хулиганить с Вадиком на пару.

Я начинал сознавать, что могу не выйти из этой библиотеки вовсе. Максим оказался куда более опасным, чем я мог представить. Первые недели я перепробовал все: выкрошил часть стекла, и орал в дыру часами, затем пытался вынести с петель дверь. Я искал подвал, пытаясь снять часть пола, но под ним оказался бетон. Подвала не было, аварийный выход был замурован, а дверь весила, наверное, тонну. Черточки, которые я начал проставлять карандашом в первый день, пугающе заполонили стену. По моим подсчетам, начался и закончился ноябрь, наступила зима. Пытаясь не сойти с ума, я стал много читать. Какие-то книги нашлись и в библиотеке, но они были неинтересные. Справочники, старые атласы, руководства к средствам химзащиты…Максим сжалился и принес мне нормальные книги, какие-то из своих, видимо.

Я учил наизусть «Одиссею» Гомера, пытался выучить латынь. Больше всего мне не хватало музыки. На обратной стороне книжных корешков я написал десятки стихов для будущих песен, пока у меня еще оставался к этому интерес. Музыка жила во мне, и долгое время я вспоминал знакомые композиции и напевал их наизусть: русские, зарубежные, все, что помнил. Из консервных банок я выстроил барабанную установку. Никогда раньше мне не приходилось выстукивать Cupsize на гнутых жестянках. Я пел, и впервые не боялся, что кому-то помешаю.

После продолжительной и изматывающей простуды, силы мои окончательно иссякли. Часто мне даже не хотелось на волю. В фильме «Приключения Электроника» робот-близнец занял место мальчика, Сережи Сыроежкина. Тот тоже какое-то время радовался нежданной свободе, но после, как и я, испытал на себе последствия этих замен. В его случае все закончилось хорошо – Электроник был добрым роботом, а не завистливым, полупомешанным близнецом.

Я поднял с пола карандаш. Он совсем затупился от частого использования, но если посильнее нажать, воткнуть в шею… Нет, в шею будет не больно. Он легко со мной справится и снова побьет. А если в глаз? Я встал и замер между стеллажами. Мне и раньше приходила в голову мысль убить Максима. Никто его искать не станет – можно оставить здесь, как он оставил меня. Позже, когда буду на воле, нужно будет вывезти тело в тайгу. Карелия богата лесами и непроходимыми местами. Никто никогда не найдет его, если бросить в болото, где-нибудь за городом.

Меня пугали и утешали мысли об убийстве. Физически убить человека несложно, сложнее переступить черту добродетели. Где грань между желанием выжить любой ценой и сохранить человеческий облик? Ответа я пока не находил. Максим не убивал меня: кормил, лечил, носил мне теплые вещи и книги, даже приносил сменное белье. Он не решался избавиться от меня, а я был куда трусливее, и уж тем более не мог решиться. Дело было даже не в боге и не в религии: я думал не о том, как мерзко и низменно мое желание уничтожить, и не о Страшном суде, а о маме и папе. Что будет, когда они узнают о содеянном? А Вадик и Димка?

– Да ничего я еще не сделал, – трусливо бормотал я, забравшись с ногами на стол. В помутненном сознании мне казалось, что Димка разговаривает со мной.

– Да, но ты думал, – укорял невидимый Димка. – Значит, уже почти готов к этому.

– Посмотрел бы я, чтобы ты сделал на моем месте, – вздыхал я. Максим за меня бросил Алину, и теперь Димка мог быть с ней, если бы захотел. Другое дело, что она точно не пожелает себе в женихи тощего очкарика. Уж я-то ее знал. Для нее статусность всегда была важнее всего.

– Как и для тебя, Артур, – качал головой Дима. Он почти растаял в зимних сумерках – как патронус. Я бы сейчас не отказался от капельки магии Гарри Поттера.

– Как и для меня… – повторил я, но это было не совсем правдой. Я дружил с Вадиком и Димкой, хотя богатыми они не были, и, напротив, терпеть не мог Солнцева и Панина, богатеньких придурков. Но с девушками это правило не работало.

Если не убивать Максима, то что делать? После долгих раздумий я видел лишь один вариант: стать ему другом и братом. Перестать бросаться, участливо спрашивать, как дела. Будучи несчастным и брошенным, он должен был изголодаться по дружбе и любви.

Когда в очередной раз дверь щелкнула и отворилась, бросив на меня клин солнечного света, и я привстал и заставил себя улыбнуться:

– Привет, Макс. Рад, что ты, наконец, пришел.

Он закрыл дверь и настороженно посмотрел на меня.

– Привет. Как себя чувствуешь?

– Получше.

Спина его была напряжена: ничего хорошего от меня Максим не ждал. Я почти без интереса наблюдал за его возней.

– Здесь так скучно, просто жуть. Давай поговорим.

– О чем же?

– Не знаю, – пожал я плечами. – О твоей семье. Расскажи мне про папу.

Кеды на нем были мои: красные конверсы. Я с трудом заставил себя не смотреть на них.

– А что рассказать? – механически спросил Максим. Казалось, его напугала моя доброжелательность.

– С мамой все было не очень хорошо, это я понял. – Я непринужденно болтал цепочкой на куртке. – Но папа ведь был. Почему ты не позвонил ему и не рассказал, что мама плохо с тобой обращается?

Наверное, вопрос был неудачный. Максим потемнел лицом.

– Потому что он бросил меня, и я ему был не нужен. Что здесь непонятного?

– Люди разводятся каждый день, – не понимал я. – Вместе растят детей.

Максим словно провалился в воспоминания. Лицо его ожесточенно вытянулось.

– Он дал мне номер телефона. Сказал, звонить в крайнем случае.

– И ты ни разу не позвонил? – уточнил я.

– Кто-то сделал это за меня, – невесело хмыкнул он. – В день аварии. Ладно, знаешь, мне еще уроки делать.

– Пока, – улыбнулся я и собрал все свои силы, чтобы не кинуться за ним следом.

Глава 7. Максим

Вера что-то подозревала. На экскурсии она вроде бы в шутку сказала, что я не Артур, раз боюсь лошадей. Мне с трудом удалось сохранить лицо. Она не могла ничего знать, но все же явственно видела между нами разницу. При чтении детективов, после того как убийца найден, мы часто думаем: можно было догадаться. Мало кто из читателей на самом деле способен расследовать загадку самостоятельно. Все дело в недостающих фактах. До самого финала мы не ведаем прошлого героев и их мотивов – этими данными владеет лишь автор. Так и меня пока спасало то, что Вера была для Артура просто одногруппницей, и он с ней ничем не делился. Как человек восприимчивый, она чувствовала неладное, но понять, что именно не так, ей было сложно.

Мне повезло, что Артур никому не рассказал о брате-близнеце. Между тем Вера хотела знать, что со мной случилось, не стряслась ли беда и почему меня тревожат те вещи, до которых раньше и дела не было. Мне могло польстить, что ей не все равно, как я себя чувствую, но спокойней от этого не становилось. Семестр подходил к концу; вскоре нам предстояло сдавать сессию и отправляться домой на Новогодние каникулы.

Две недели вдали от колледжа. Я не мог бросить Артура на такой большой срок одного: надо было что-то решать. К тому же я по-прежнему боялся, что его отец, так хорошо чувствующий и понимающий сына, точно поймет, кто есть кто. Уж он-то, скорее всего, о брате-близнеце знал. Я так издергался, что почти перестал спать. Вадик и Дима шептались за моей спиной, Вера и Тоня бросали косые взгляды. Одна Алина ни о чем не волновалась. Она уже встречалась с Пашей Солнцевым и целовалась с ним на каждом углу. Если она предполагала вызвать мою ревность, то у нее ничего не вышло. Меньше всего я думал о ней. Артуру я почему-то не стал говорить, как быстро и легко его благоверная сменила одного мажора на другого, но он догадался и сам.

Был только один выход из сложившейся ситуации, и он меня до того пугал, что руки тряслись от одной лишь мысли. Артура нужно убить. Впервые это пришло мне в голову едва ли не в первый же день его заточения, и в какой-то мере даже до него. Нет Артура – нет проблем. Но переступить черту и действительно сделать это казалось чем-то неосуществимым. Как назло, Артур стал тихим и покладистым: тем самым братом, которого мне всегда недоставало. Он спрашивал об уроках, друзьях, о прошлой жизни, и я, хоть и с осторожностью, рассказывал. Я поведал ему о страшных часах после аварии, когда я был абсолютно уверен, что не выживу, о папе, сидевшем возле меня сутками. Стоило папе тогда появиться – и я все простил. Годы отсутствия, голодное детство, одиночество, отчаяние: все стерлось из памяти. Хотя бы тогда, в первые дни.

Преподаватели тоже заметили во мне перемену. И дело было даже не в отметках. Я добивался пятерок с маниакальной настойчивостью, словно пытаясь оправдать свои поступки, но в остальном вел себя не лучшим образом. Грубил остальным студентам, сухо и односложно отвечал на вопросы, как выучивший новые слова попугай. Общение с друзьями Артура пришлось свести к минимуму: притворство занимало слишком много душевных сил.

Жизнь продолжалась: кипели студенческие страсти, колледж готовился к сессии и Новому году. Я перестал ходить в театральный кружок, отчего на меня вылился ушат неодобрения. Вадик и Дима напоминали, что именно я втянул их в участие. Руководитель кружка, Нина Павловна, качала головой при встрече:

– Зарываешь драматический талант, Симонов. Очень зря. Надеюсь, ты вернешься к нам после праздников.

Драмы мне вполне хватало в жизни. Нищий заменил принца, но удержать престол оказалось сложнее, чем представлялось в начале пути.

Одним днем меня позвал к себе Кирилл Матвеевич, преподаватель по Уголовному праву. На негнущихся ногах я вошел в учительскую, где кроме него никого не было.

– Здрасте, Кирилл Матвеевич. Вы меня звали?

– Да, Симонов. Проходи. – Он посмотрел на меня поверх очков и улыбнулся. – Садись.

Колотясь от страха, я сел напротив. Розанов какое-то время смотрел на меня молча, сложив пальцы в замок. Когда я совсем извелся под его колючим взглядом, он спросил:

– Может, расскажешь?

– Что именно? – пролепетал я.

– То самое, – вздохнул он. – С тобой происходит что-то нехорошее, Симонов, здесь можно и не гадать. Знаешь, до того как устроиться сюда в преподаватели, я был следователем.

– О, блин, здорово.

– Хорошо, что ты так считаешь, – хмыкнул он. Взгляда Розанов так и не отвел. Мне представились пыточные, вроде средневековых, и он там, в качестве палача. – В моей практике попадались разные случаи. Бывало, знаешь, допрашиваешь парнишку вроде тебя, а он вроде и чист, и улик против него нет, а трясется, как заяц. С чего бы, как говорится?

Он явно ждал какого-то ответа, поэтому я промямлил:

– Мало ли. Дома проблемы.

– Так, значит, у тебя дома что-то случилось?

– Я такого не говорил.

– А что тогда?

– Да ничего. Все как обычно, Кирилл Матвеевич. Учусь помаленьку.

Кирилл Матвеевич тихонько хмыкнул. Он явно мне не поверил. Борясь с подступающей тошнотой, я выговорил:

– Спасибо, что беспокоитесь за меня, но не стоило. Со мной все хорошо. Занимаюсь ведь нормально, разве нет?

– Учишься ты отлично, дружок. Что тоже странно, ведь раньше я не замечал в тебе такого рвения. Да и другие учителя говорят, что подтянулся, мол. Старается.

Выходит, он и у других преподавателей обо мне спрашивал. Едва не расплакавшись от страха, я сказал:

– Я просто взялся за ум, Кирилл Матвеевич, только и всего. Родители платят за обучение, поэтому нужно учиться.

Розанов встал и прошелся по кабинету, как тигр по клетке: размеренно и тихо. Наверное, раньше он отлично вел допросы.

– Может, отец с тобой слишком строг? – поинтересовался он повернувшись.

– Мм. Нет.

– То есть, если я позвоню и попрошу его приехать…

– Не надо, – я взволнованно заерзал, – все хорошо, правда.

С трудом выдавив улыбку, я встал.

– Простите, Кирилл Матвеевич. Звонок уже, скоро урок...

– Да-да. Ступай, – кивнул он, и я выскочил из учительской, как пробка из бутылки шампанского.

На историю я не пошел: до конца дня просидел на ящике под лестницей, пытаясь успокоиться. Мне не стоило противиться его стремлению позвонить отцу. Я ведь ничего не сделал: учился хорошо, не хулиганил. К чему мне так реагировать, если я ничего не скрываю? Теперь Розанов точно ему позвонит. В мыслях меня уже тащили в тюрьму и сажали на электрический стул.

Розанов и впрямь позвонил отцу Артура: тот приехал на следующий же день. Я сидел на уроке английского, когда в кабинет заглянул Борюсик.

– Здрасте. А можно Артуру Симонову выйти? К нему папа приехал.

– Конечно, – улыбнулась англичанка.

Спотыкаясь, я поплелся к выходу. В моей голове носились ураганы, и, слава богу, отец Артура окликнул меня, иначе я прошел бы мимо. Это был высокий, лысоватый мужчина в очках, лет пятидесяти. Я видел его мельком на фотографиях. Он мне напомнил собственного папу, хоть тот и был полнее. Наверное, некоторой рассеянностью во взгляде и теплотой улыбки.

– Привет, мой хороший.

Пустой коридор, вечерние зимние сумерки в окнах, теплый мягкий свитер Алексея Петровича... Он обнял меня. Я прижался к нему и, не удержавшись, разрыдался. Я оплакивал все сразу: и Артура, которому предназначались эти объятия, и себя, глупого мальчишку, возомнившего себя богом. Как банально. Капля доброты растопила в сердце Кая кусочек льда.

– Мне звонил Кирилл Матвеевич. Говорит, ты сам не свой. Расскажешь, что случилось?

– Пока не могу, – отстранился я, смахивая слезы. – Может, потом.

Алексей Петрович осмотрел меня с ног до головы, словно хотел понять, что у меня болит. Сердце забилось чаще. Сейчас он скажет, что я не Артур. Вот сейчас…

– Ты так похудел. – Он подал носовой платок. – Знаешь, Артур, когда я говорил, что нужно взяться за учебу... Я вовсе не имел в виду, что нужно вот так кидаться на амбразуру. Я знаю, тебе не слишком нравится профессия, но надеялся, что ты полюбишь ее хоть немного. Так как я полюбил в свое время.

– Мама с тобой приехала? – невпопад спросил я.

– Нет, – помедлив, ответил он. – Ладно, идем.

– Куда это?

– Сегодня же пятница, – улыбнулся Алексей Петрович. – Поедем домой. В воскресенье вечером я сам тебя привезу.

Дорогу до Петрозаводска я помню с трудом. Дорожный серпантин, заснеженные ели, нависшие над обрывами, и круг желтого, спеленутого в тучи, солнца. Тревожная красота. Я вспоминал, как часами смотрел телевизор, лежа в фойе санатория на лохматом коричневом ковре. Карелию по телеку показывали часто. Тогда я лишь мечтал, как вырасту и поеду с семьей отдыхать. Думал ли я, что буду жить здесь под другим именем? Предполагал ли, что, сидя в кожаном кресле автомобиля, стану продумывать убийство?

Зазвонил телефон, и я со страхом прочитал на экране: папа. Мой папа, Альберт Керн, а не тот, что вел машину рядом.

– Кто там, сын? Вадик? – не поворачиваясь, спросил Алексей Петрович.

– Ага. Перезвоню ему из дома. – Я быстро скинул звонок. Не хватало вопросов, что за папа мне звонит, как свой сидит рядом. Почувствовав себя неверным мужем, застигнутым у любовницы, я надел наушники. Артурову тягу к музыке я не перенял: в наушниках всегда звучали лишь аудиокниги.

Мама-тетя, иначе назвать ее не могу, встретила нас объятиями и вишневым пирогом. Она не заподозрила во мне подменыша, как и в первый раз.

– Сама пекла? – спросил я, уплетая с дороги еще теплый пирог.

– Нет, конечно, – удивилась она. – Ты же знаешь, сынок, что кухня – не мое. Купила да разогрела.

– Ну да. Я просто шучу. – Я опустил взгляд. Кошка выгнула на меня спину и презрительно зашипела. Ее мне не удалось обмануть.

– Ты бы хоть руки помыл с дороги.

– Ага, я сейчас. Прости.

В ванной было душераздирающе чисто: белая раковина, голубой коврик, явно дорогой белоснежный халат на вешалке. Вспомнив, как резвился здесь в первый свой приезд, я посмотрел в отражение. Видок был не очень. Честно говоря, мы с Артуром по-прежнему мало отличались друг от друга. Он похудел и осунулся после нескольких недель в неволе, я же – от постоянных переживаний и мук совести. Живот скрутило вдруг болезненными спазмами, и весь съеденный пирог отправился в унитаз.

– Сын, с тобой все в порядке? – послышался из-за двери встревоженный голос отца Артура. Алексей Петрович явно услышал мои рвотные потуги. Я хотел было отшутиться, что случайно залетел от одногруппника, но не стал. Холодный кафель успокаивал, и, лежа на полу, я досчитал про себя до десяти, пытаясь успокоиться.

– Да, все хорошо, пап.

– Выйдешь, поговорим.

После таких слов выходить перехотелось, но через десять минут я все же выполз из ванной. Алексей Петрович окликнул меня из комнаты Артура. Он сидел на кровати и рассматривал фото: то самое, где малыш Артур был первоклассником. Когда мы разглядывали его впервые, Артур сказал, что здесь мог быть и я.

– Помню, как ты боялся идти в школу. – Алексей Петрович погладил согнутым пальцем снимок. – Думал, что не получится с учебой. Помнишь, что я сказал тогда?

– Нет, конечно, столько времени прошло. – Я сморгнул слезу. В любом случае, я не мог вспомнить подобного. Мой отец тогда уже ушел из семьи, и в школу меня отводила только мама.

– Я тогда сказал, что, даже если не выйдет, мы сможем поговорить и обсудить это. Я всегда буду рядом.

Сильные слова, но меня они мало растрогали. Артура могли выслушать, а меня – нет. Мама лупила меня за плохие оценки и таких бесед не вела.

– Пап, – неожиданно для себя сказал я. – Почему вы забрали только одного ребенка, разве сложно было взять двоих? Наверняка ведь знали, что из Инги не получится хорошей матери.

Тот вдруг побледнел и выронил фотографию. Та, неловко спикировав, застыла на ковре картинкой вверх. Артур продолжал улыбаться, а мне захотелось схватить и порвать фото.

– Что ты сказал? – Алексей Петрович неловко поднял снимок и положил на тумбочку. – Какого еще второго ребенка?

– Ты знал, что я не твой сын? – нажимал я. – А о том, что у меня есть брат-близнец?

Отец снял очки, потом надел обратно.

– Погоди, Артур, что ты несешь? Я… Да, прости, мы не сказали, что забрали тебя… Это было решение мамы, она просила никогда не рассказывать. Не знаю, кто рассказал тебе… В любом случае, это ничего не меняет. Мы любим тебя!

Он встал, чтобы обнять, но я отстранился.

– Пап, расскажи о моем брате, Максиме.

– Артур, я не понимаю…

– Почему вы не забрали и его тоже? – повторял я как попугай.

По виду Алексея Петровича я вдруг отчетливо понял, что он не знал о втором ребенке. Жена ездила к сестре одна, а вернулась с малышом. Она приняла решение без Алексея Петровича, возможно, сообщив о ребенке лишь по телефону.

– Подожди меня здесь, – спотыкаясь, он вышел из комнаты. Через минуту из гостиной послышались крики.

Дверь, слава богу, запиралась на замок. В другой день я бы обязательно послушал, что скажет тетя, но тогда мне хотелось лишь спать.

Глава 8. Артур

Я чувствовал, что осталось немного. Мозг со странной легкостью фиксировал начинающий апокалипсис – не окончание мира, но финал моей жизни. Все казалось невещественным, иллюзорным: даже дрожащая на сквозняке белая тряпка напоминала саван. Вчера я в исступлении тер пыль на стеллажах. Она так меня достала, что я потратил на это почти все остатки воды. Человек жив, пока что-то делает, если слег – он не жилец. Не мои слова, папины, он так говорил о хворающей матери, но и мне это сейчас подходило. Бабушка позже умерла, кстати – перестала вставать и в одночасье скончалась. Я был не намерен следовать ее пути.

Максим не пришел в субботу, хотя и обещал. Зависеть от присутствия определенного человека в жизни, или от его отсутствия, оказалось для меня чем-то новым, совершенно неприятным. Макс демонстративно вычеркивал меня из своей жизни. Как ни странно, я в чем-то понимал его. Хотелось бы мне видеть того, кто вызывает постоянный стыд одним только существованием?

Голод давно перестал меня беспокоить. Джинсы болтались почти у пояса, футболка висела, как на пугале, но это не занимало меня. Как Родион Раскольников, задумывающийся о том, имеет ли он право убивать, я размышлял – имею ли право жить? Может, эта библиотека является лимбом, в который души попадают перед судом божьим? Я не имел возможности поговорить с богом, да и был ли он, по-прежнему сомневался и потому вел беседы с самим собой.

Время текло. Топорщилось выступившей щетиной и отросшими ногтями, клубилось за окном уже не листьями, а снежным вихрем. Судя по всему, до Нового года осталось немного, не больше двух недель. Что будет, когда начнутся каникулы? Может, Максим решится меня убить? Достоин ли я жизни больше, чем Макс? Может, он прав, и мне не стоило рождаться?

Да, но я не выбирал это право при рождении, как и не выбирал самостоятельно, в какой семье расти. Странно обвинять меня в том, чего я никак не мог изменить. И вообще, раз мне назначено судьбой родиться, то не Максиму решать, жить мне или умереть. Эта мысль зрела, копилась понемногу, как дождевые капли, и вскоре меня одолела здоровая злость.

– Да пошел ты к черту, – закричал я в темноту субботнего утра. – Сам гори в аду!

Я встал, разминая затекшие конечности. Впервые за долгое время мне снова захотелось выбраться из этого места, и чем быстрее, тем лучше. Чтобы привести мышцы в тонус, я немного побегал вдоль стеллажей, затем попрыгал, махая над головой руками. Физкультура никогда не была любимым предметом, но в форме до этого я старался себя держать. Недели неподвижности, часы уныния – и мое тело превратилось в старушечье. От легкой зарядки затряслись руки, ноги, закружилась голова. Я ничком упал на небольшой кособокий столик. Когда-то мы с Алиной на нем… Никаких приятных воспоминаний не осталось от свиданий здесь, только недоумение от своих же поступков. Я тратил время на пластиковую Барби. Наверняка она и думать обо мне забыла.

К утру воскресенья я немного пришел в себя: болели мышцы, проснулся аппетит, что в последнее время стало редкостью. Я сжевал три пластика вяленого мяса, кусок подсохшего хлеба, запил теплой газировкой. Мысль, что Максим придет нескоро, заставила пересчитать запасы. Полтора литра воды, три банки уже ненавистной каши с элементами мяса, полбулки хлеба и вяленая говядина в пакетике. Негусто. А кому легко? Люди в блокаду выживали с куда меньшим запасом. И я выживу, нужно лишь захотеть.

– Макс, может, и умный, но только и я не тупой, – говорил я своему отражению в мутном, потрескавшемся зеркале. Было время, когда я высматривал в нем засосы, и меня это беспокоило. – Посмотрим, кто кого.

План был прост: привести себя в форму, если придется бежать или драться, но я надеялся, что до этого не дойдет. Нужно убедить его выпустить меня. Не то чтобы я не предпринимал попыток ранее, но сейчас почему-то казалось, что получится. Кроме того, нужно снова кричать в окно. Каждый день, по часу или два. Всякое бывает, может, меня услышат. Какая ирония – находиться в неволе не в лесу или тайге, а в пятистах метрах от нормального человеческого жилья. Я смотрел на крыши общежитий и грыз ногти от злости. Я видел воронье, кружившее над кампусом, слышал мерный гул машин со стороны дороги, но в остальном был забытым в космосе шаттлом: дрейфовал в безвременье, почти без шанса вернуться на Землю.

Делая зарядку, я продумывал, что скажу брату. Красноречие никогда не входило в число моих талантов. Вадик вечно смеялся, когда приходила моя очередь рассказывать стихотворение, или — не дай боже — выжимать из себя поздравление с днем рождения. С друзьями проблем не возникало, с ними я был как рыба в воде, но если мне выпадала честь вручать подарок преподавателю, ничего кроме «счастья и здоровья» на ум не приходило.

Забравшись на окно по импровизированной лестнице из стульев и старых парт, я повис на узком подоконнике, как лоскутный человечек. Снег, стаи птиц и… удаляющаяся фигура человека. Он был совсем недалеко, метрах в ста от меня, и шел от библиотеки к общежитиям. Я упустил минуту, пытаясь понять, кажется, мне это или нет, потом закричал во все горло.

– Эй, помогите! Помогите мне, пожалуйста! Вернитесь! Эй!

Он обернулся. Сердце мое едва не выбило грудную клетку. Это был наш дворник, Михалыч. Не вполне в своем уме большую часть времени, и часто нетрезвый, поэтому надежда, что он поведет себя адекватно, была иллюзорна, но она все же была. Вот он, живой человек, кто-то кроме Максима, смотрит на меня. Значит, я еще жив, значит, есть еще шанс!

Михалыч повернулся и пошел прочь, загребая унтами сугробы. Я снова испуганно и громко закричал, словно Робинзон Крузо вдаль уплывающему кораблю, но Михалыч, видимо, подумал, что я просто балуюсь. Можно ли в здравом уме подумать, что один человек будет силком удерживать другого, да еще и на территории студенческого кампуса?

Увидев, как он удаляется, я испытал нечто, вроде потрясения. Шанс выйти уже давно не был таким реальным.

– Он вернется, – шептал я в окно, когда сгорбленная фигура старика скрылась из виду. – Пошел за ломом, чтобы сорвать замок. Он вернется и спасет меня. В Новый год я уже буду дома.

Я повторял это как мантру, как молитву, и к концу дня почти поверил сам себе. Что мешало Михалычу и впрямь вернуться? Не в этот день, так в следующий… Жаль, я не знал его имени. Как мало мы обращаем внимания на таких незаметных людей. Раньше я старался пробежать мимо него, опасаясь мутного взгляда и рассеянной улыбки. Странный дед, которого явно держат в дворниках из жалости. Но крупицы разумного в нем точно были, и я ждал Михалыча больше, чем ждет ребенок маму с работы.

Глава 9. Максим

Семейные разборки не прибавили мне душевного равновесия. Утром в воскресенье я жевал овсяную кашу, почти не чувствуя вкуса. Тетя кружила вокруг меня, пытаясь задобрить, Алексей Петрович молча листал газету.

– Сынок, ты такой бледный, – натужно улыбнулась тетя. – Ешь кашу, ты ведь ее любишь… Вот, ягодки добавь. Зря ты так переживаешь, Артур. Да, мы скрывали, что не родной ты нам, но ведь только для твоего блага. Зачем тебе это семейство? Посмотри – у тебя все есть. Дом, семья, своя комната, компьютер. Да много чего. Машину, вон, купили, хоть ты на ней и не ездишь. Все для тебя, сынок, а ты думаешь о каком-то брате. Обижаешься, что не давали вам общаться? Да он наверняка бандит! И пьяница, как и сестрица моя.

– Я ведь не пьяница, с чего ему быть? – буркнул я, отодвигая тарелку.

– Маш, не перегибай, – поднял глаза Алексей Петрович. – Максим наверняка такой же нормальный парень, как и наш сын. Человек сам выбирает, каким ему быть, при чем здесь твоя сестра? Тебе следовало сказать мне еще тогда, при их рождении. Мы могли и двоих забрать, доход ведь позволял. Правильно Артур беспокоится, я его прекрасно понимаю.

– Понимают они, – вздохнула тетя. – Умные, прямо не могу с вас. Договоренность у нас была с Ингой, вот и отдала мне лишь одного ребенка. А что там Максим сказал, так чего ты его, сынок, слушаешь? Ему неделя была, как и тебе. Откуда он знать-то может?

Алексей Петрович отложил газету.

– Знаешь, Маш, ладно. Может, твоя сестра хотела сама воспитать одного из сыновей, но после ее смерти ты ведь могла забрать Максима к нам. Вряд ли Керн возражал бы.

– Ну да, – хмыкнула тетя. Выглядела она не лучшим образом: халат поверх пижамы, всклокоченные крашеные волосы. – Как ты себе это представляешь, Лёш? Забрать новорожденного и воспитать его под себя – это одно. Но взять подростка… Ты что хотел бы, чтобы он спалил нам дом?

Меня стало подташнивать.

– А та машина, что вы мне купили, где она? – спросил я.

– В гараже, где же ей быть? – удивился Алексей Петрович. – А что?

Решение проклюнулось во мне неожиданно. До Нового года еще неделя, до каникул – и того меньше, буквально несколько дней. Если я не вернусь на занятия, никто не станет особо беспокоиться, ведь меня забрал домой отец. Что, если перевезти Артура из этой библиотеки в другое, более безопасное место? Почти не вслушиваясь в перебранку тети и дяди, которая очень бы заинтересовала меня раньше, но сейчас вызывала лишь раздражение, я думал об удобных местах.

При выписке из больницы несколько месяцев назад я получил с собой неплохую дозу снотворных. Принимать их я не желал, поскольку после приема по два дня ходил, словно заторможенный. Но если добавить таблетки в воду Артура… И что дальше? Усыпить его, и перенести в съемную комнату на пятом этаже? Я не платил за нее больше, но Костя так и не забрал ключи. Глупости, там ведь полно народу. Тогда можно в лес. Деньги есть, можно снять туристический домик и побыть там с ним, пока не решу, что делать дальше. Вокруг Медвежьегорска полно баз отдыха: на Новый год люди едут в лес, чтобы покататься на лыжах, порыбачить или просто выспаться в тишине, глядя на белок и сосны.

– Я хотел бы вернуться в колледж сам, на машине, – ответил я, наконец, Алексею Петровичу. – Можно, пап?

– Можно, конечно, – обрадовался он. – А я уж было подумал, что ты боишься ездить, расстраивался, что зря на права учился. Ты сейчас хочешь уехать?

– Простите, уроков много задали. К тому же хочу побыть один и подумать.

– Да, мы тебя понимаем. – Тетя сжала мою ладонь. Мне очень хотелось одернуть ее. Пришлось потерпеть, выжидая, когда она отпустит. – Знаешь, раз уж ты говоришь, что брат у тебя такой хороший, почему бы ему не приехать на Новый год?

– Правда?

– Ну, конечно, – примирительно улыбнулась она. – Раз уж скрывать больше нечего… Вы с Максимом справились и без нас: нашли друг друга, познакомились. Может, ты и прав, Артур, и я зря наговариваю на парня, которого не видела восемнадцать лет. Я позвоню Керну, спрошу, как там Максим, и сможет ли он приехать к нам на праздники.

Я смотрел, как тетя неловко тянется за телефоном. Сейчас она позвонит моему отцу и узнает, что я несколько недель не был дома. Под ложечкой неприятно засосало. После того как мы с Артуром увиделись в августе, я вернулся домой, и в сердцах наговорил отцу лишнего. Рассказал, что встретил брата, тетю и дядю. Наврал, что эта семья приняла меня и полюбила. По легенде я сейчас гостил у них – набирался сил перед поступлением в колледж на будущий год.

– Не надо, мам, не звони пока, – глухо выговорил я. – Мне нужно подумать, правда ли я хочу общаться с Максимом. Я позвоню и скажу потом, хорошо?

Тетя с дядей переглянулись.

– Хорошо, сынок. Подумай, конечно.

Не знаю, какую машину я ожидал увидеть, может быть, красный ламборгини, но это оказалась обычная, простенькая тойота, пусть и довольно свежая. Алексей Петрович посмотрел, как я вырулил из гаража на улицу, затем подошел.

– Артур, будь осторожен, все же ты еще не ездил так далеко.

– Окей, пап.

– Позвонишь, как доедешь?

– Конечно.

Беда была в том, что я зверски боялся ездить на легковой машине. После аварии у меня развилась неприятный страх, что-то вроде клаустрофобии, потому-то я и попросил отца купить мне мотоцикл. Тот немного заупрямился – мол, опасно еще больше – но все же купил мне его. Права категории Б у меня тоже имелись – сдал на две разом, но в автомобиль меня было не загнать. Теперь мой верный железный конь был неизвестно где, а я петлял по узким улицам поселка Мелиоративного на машине Артура, вспоминая, как попасть на трассу.

Мне понадобилось три остановки: дрожащими руками я открывал бутылку с водой, пил, затем ехал дальше. Постепенно страх прошел. Я представлял себя Артуром, а не Максимом. Артур не боится попасть в аварию, боится только Максим. В какой-то мере это помогло, и я доехал до Медвежьегорска без происшествий.

Еще был день: зимний, ветреный, неуютно-серый. Я купил в ларьке еды и воды, в одну из бутылок раскрошил пару таблеток снотворного. Желая не встретить никого из знакомых, я припарковал машину на стоянке и, не заходя в общежитие, отправился прямиком в библиотеку. Загребая ботинками снег, я пробрался к хмурой бетонной коробке, где томился Артур. Подходя к двери, я заметил, что следы возле нее не только мои. С гулко бьющимся сердцем я ощупал замок. Целый. Кто же здесь ходил?

– Ты чего тут шастаешь снова? – раздался неподалеку скрипучий старческий голос. Едва не рухнув в сугроб от страха, я оглянулся. Михалыч, черт подери. Молясь, чтобы Артур не услышал и не поднял крик, я извиняющимся тоном пролепетал:

– Простите, м-мм. Как вас?

– Сергей Михалыч.

– Прошу прощения, Сергей Михайлович, я здесь прятал кое-какие вещи, поэтому и замок повесил. Сейчас заберу.

– Давай-ка. А то нечего, – кивнул Сергей Михайлович. – Еще и кричит, ишь.

– Я не кричу. – Дверь я не открывал, ждал, пока он уйдет.

– Да не сейчас, намедни, – объяснил Михалыч. – Выпимши я был вчера, подумал, показалось. А сейчас дай, думаю, схожу.

– А, понятно.

Я стоял, парализованный страхом. Артур почему-то никак не проявил себя, хотя услышав разговор, мог уже высунуться в окно. Михалыч, пожевав губами, что-то забормотал и двинулся, наконец, по тропинке обратно к общежитиям. Я выдохнул. Не иначе как Артур поднял вчера шум, и сторож пришел выяснить, в чем дело. Удостоверившись, что старик скрылся из виду, я открыл замок.

Внутри было темно и прохладно. Артур спал на матрасе, укрывшись курткой. Защелкнув замок изнутри, я зажег фонарик и подошел ближе. Страх так и не отпустил – теперь я боялся, что Артур умер.

– Эй, привет.

Он трудом разлепил глаза и сел, сонно морщась от света.

– Привет, Максим. Тебя долго не было.

– Да, прости. Я уезжал домой, – замялся я. – К твоим. Алексей Петрович приехал и забрал меня в пятницу. Не мог отказать, понимаешь? Было бы странно.

Артур, казалось, еще не проснулся: он щурился, как выпавший из гнезда птенец.

– Максим, пожалуйста, не уходи быстро. Я хотел с тобой поговорить, – наконец пробормотал он. Я протянул ему бутылку с водой.

– Конечно. Вот, попей водички, ладно?

– Угу.

Видимо, мучаясь жаждой, он выхлебал разом полбутылки.

– Как там мама и папа?

– Нормально, – кивнул я. – Знаешь, я рассказал им, что мы виделись.

– Правда?

– Ага, – улыбнулся я. – В выходные я много думал о нас. Пожалуй, ты прав, зря я так поступил с тобой.

Артур по совиному округлил глаза.

– Господи, Макс… Ты… Ты выпустишь меня? Правда?

– Конечно, выпущу. А ты что подумал? Что я убью тебя?

Он уткнулся мне в плечо, разрыдавшись от облегчения.

– Слава богу... Макс, я обещаю, что никому не скажу, слышишь?

– Ага, слышу.

– Хочешь, я попрошу папу, и он купит тебе машину?

– Нет, спасибо, у меня есть мотоцикл.

Таблетки начали действовать. Он тер глаза, пытаясь бороться со сном, но тот оказался сильнее.

– Не уходи… Только не уходи, ладно?

– Не уйду, можешь не переживать.

Уже спящего, я взял его на руки. Брести вброд по сугробам, да еще и с Артуром в руках, было нелегко, но я справился. Больше всего меня тревожило, что кто-то увидит: выйдет во двор, увидит двух Артуров Симоновых, одного из них без сознания, и вызовет полицию. Сказать мне будет нечего.

До кампуса я добрел без проблем. Сумерки сгущались, заливали снег мертвенной синевой. Хорошо, что администрация включила фонари, иначе я бы не прошел мимо пруда, обязательно навернулся бы. У стоянки ветер гонял сухие ветки. Я положил Артура на заднее сиденье машины и перевел дыхание. Ну все, осталось лишь вернуться и забрать из библиотеки все, что могло напомнить об узнике. Не дай бог, Михалыч вздумает вернуться: еще подумает, что я открыл в библиотеке притон, и пожалуется директору.

Через пятнадцать минут, закинув в багажник все, что было компрометирующего в библиотеке, я сел за руль и устало откинулся на сидение. Артур спал, свернувшись клубком на сиденье. Он был таким тихим и беззащитным, что у меня мелькнула мысль: зачем его куда-то везти? У меня ведь есть нож…Убить во сне – лучшее решение. Никаких мук.

– Артур?

Вздрогнув, как от выстрела, я посмотрел в окно. Возле машины стоял Борюсик. Он подслеповато щурился, пытаясь понять, я ли это в самом деле. Обрадовавшись, что в машине затонированы стекла, трясущейся рукой я нажал на кнопку и приоткрыл свое окно.

– При…вет, Борис.

– Ты же вроде уехал домой?

– Ага, просто… – В голове суматошно пронеслось несколько вариантов. – Знаешь, я пока дома побуду, вернусь только после праздников. Заехал забрать кое-какие вещи… Ребят не было, и я сам там… забрал, значит. Ты не говори им, ладно?

– Про что не говорить? – не понял Борюсик.

– Что видел меня. Мало ли, расстроятся, – лепетал я. – Я сам позвоню им.

– Ну ок, – пожал плечами Борис. – А ты как сам? Лучше стало?

– Ага, дома куда лучше. Ну ладно, поеду, пока совсем не стемнело.

– Ну, бывай.

Колотясь, как помойный щенок на морозе, я вырулил на трассу и поехал к выходу из города.

Часть 3. Любовь спасет мир. Глава 1. Максим

Домик оказался небольшим, но уютным. Он стоял на возвышенности – деревянная избушка спряталась среди усыпанных снегом елей. Внизу у озера мостились похожие двух- и одноэтажные домишки, виднелся деревянный причал и административное здание, похожее на резиденцию Деда Мороза. У тропинки замерла целая семья выструганных из дерева медведей. Мне понравилось, что припарковать машину можно прямо у входа в домик. Я заглушил мотор и вышел, встречая уже семенившую ко мне по тропе женщину-администратора.

– Комната всего одна, но есть всё: кухня, туалет, душевая. Микроволновка, холодильник. – Она потрясла внушительной связкой ключей, нашла нужный и щелкнула замком. Небольшая прихожая, обшитая вагонкой, вспыхнула теплым желтым светом лампочки.

– Мой брат уснул в машине. Укачало, – объяснил я, переступив через порог вслед за ней.

– Ничего, – улыбнулась она. На притолоке звякнули колокольчики. – Главное, чтобы не пили, уж я-то вас, молодых, знаю. Извините, база отдыха у нас небольшая, семейная. Тишина и покой. С детишками многие, старички опять же. У вас хоть и в отдалении домик, но все же, не хочется, чтобы люди жаловались.

– В отдалении это то, что надо, – кивнул я. – Учеба нас совсем измотала, вот и выбрались на несколько дней. Выспимся хоть.

– Ниже, почти у самого озера, столовая есть, – вводила в курс дела администратор. – Но многие сами питаются. Если что закончится – возле столовой есть магазинчик. А здесь у вас и телевизор, и обогреватель. Постельное в шкафу. Если одеяла нужны запасные или тазик – приходите, все дам. Стиральная машинка есть в душевой. Умеете пользоваться?

– Умеем, спасибо.

– Правда, интернету нет, – пожаловалась женщина. – Как молодые, так сразу интернет просят, а у нас не ловит. Да и телефонная связь тоже не шибко хорошая. Чтобы позвонить, надо аж к главному корпусу по тропинке спускаться. Там и хай-фай есть, правда, слабый.

– Вайфай?

– Ага, у Семеныча. Все, что по интернету надо, он нам делает.

– Ничего, отдохнем от связи, – продолжал улыбаться я, стараясь оттеснить к двери общительную старушенцию. – Нам нужны лишь еда и сон. Спасибо большое. Аренду за пять дней я проплатил вашей помощнице.

– Конечно, отдыхайте. Если что, так я в административном.

Проводив, наконец, женщину, я разгрузил багажник. Забив холодильник едой, пивом и водой, я осторожно взял спящего Артура на руки и занес в домик. Он не проснулся, когда я положил его на кровать. Возможно, я переборщил с таблетками – Артур спал, как мертвый. Тщательно заперев дверь, я спрятал ключ под своим матрасом. План был так себе: народу на базе хоть и немного, но все же люди отдыхали, да и администраторша настырная могла прийти. Однако я решил побыть с братом. На пять дней еды нам точно хватит. За это время я высплюсь, наконец, ведь за Артура переживать не придется. Да и Артур помоется и отъестся.

Я хотел решить, что делать дальше, а эта база подходила как нельзя лучше. За окном серебрились инеем ёлки, вдаль по склону петляла тропинка. Автомобильную дорогу расчистили едва-едва, проехал я с трудом. Оставалось надеяться, что к двадцать восьмому не слишком засыплет.

Ожидая, пока проснется Артур, я включил обогреватель, потому что в домике было прохладно, достал продукты и принялся готовить. Кулинар из меня был не ахти, но жарить картошку раньше приходилось. Впервые на душе было почти легко. Вот он мой брат: не томится в холодном, пустом здании, ковыряясь в стылой тушенке, а спит на мягкой постели. Растительное масло весело шкворчало, постреливая в разные стороны. Я закинул в сковороду ветчины и яиц, построгал в пластиковую салатницу овощей. Тихонько включив телевизор, я вытянулся на кровати.

Итак, я не смог его убить. Пять раз останавливался по дороге, смотрел на крепко спящего Артура и ехал дальше. Раз не смог, значит, и не смогу? А нужно ли вообще его убивать? Что самое страшное ожидает меня, если он расскажет полиции про семь недель плена? Достав из сумки учебник по Уголовному праву (наивно полагал, что дома у Артура позанимаюсь), я выложил из него брошюру со сводом законов. Нужный пункт нашелся быстро. Статья 127 УК РФ пророчила мне срок до двух лет. Это если нет отягчающих обстоятельств. Но если они есть – у невольника ухудшилось здоровье или нанесен какой-либо моральный вред – срок подскакивал до пяти лет. Вроде бы как я и заслужил наказание, но сидеть совсем не хотелось. Мне хватило почти пяти лет, проведенных в больницах. Если уж я ступил на этот путь, нужно было идти до конца.

Артур спал, как младенец. Я выключил плиту, поставил чайник. Ему не мешало бы поесть.

– Артур. Эй, Артур, проснись.

Он потянулся и открыл глаза. Какое-то время он молча смотрел на меня, словно не узнавая, потом подскочил на кровати.

– Максим? Мы где вообще? Ты все же выпустил меня?

– Да, конечно, как и обещал, – натужно улыбнулся я. – Покушать приготовил. Давай поедим. Да и помыться тебе нужно. У меня есть сменные вещи.

Он непонимающе крутил головой.

– Ты не сказал, где мы.

– Понимаешь…– замялся я. – Твои родители будут ждать нас двадцать восьмого, на Новогодние праздники. Я написал твоему отцу, что мы приедем. Но привезти тебя в таком состоянии я не могу. Ты… истощен.

– Да ладно, – холодно проговорил он. – С чего бы мне похудеть?

– Это база отдыха. – Я проигнорировал выпад. – Здесь здорово, глянь в окно. Выспимся, телек посмотрим.

Он подскочил к окну, рассматривая окрестности. Я невольно сжался. Похоже, Артуру мой план не слишком нравился.

– Это что, моя машина?

– Да, она, – кивнул я. – На ней мы и поедем домой.

Артур повернулся ко мне вполоборота.

– Значит, говоришь, я свободен?

– Ага.

– Тогда дай мне выйти. Прямо сейчас.

Этого я и боялся.

– Пока не могу, – замялся я. – Выйдешь двадцать восьмого.

– Тогда позвонить, – настаивал он. – Дай мне позвонить папе!

– Тут не ловит. Все сообщения я отправил на въезде в базу, чтобы нас никто не потерял. В колледже считают, что я приболел и сдам зачеты после Нового года. Твои родители ждут на праздники, а мой папа передавал привет.

Все, что я говорил, Артуру, было правдой. Почти правдой. Я не знал точно, суждено ли Артуру доехать до дома живым. Этого я еще не решил. Казалось, он понял. Выражение лица его за минуту сменилось несколько раз: от усталого и расстроенного до смиренного.

– Ладно, Макс, я понимаю. Спасибо хоть за это. Здесь есть душ?

– Конечно, – улыбнулся я, радуясь, что он не стал истерить. – Только мойся скорей. Ужин стынет.

– Бритву дашь?

– Даже не знаю.

– Да ладно тебе, – устало буркнул он. – Неужели ты думаешь, что я способен убить тебя или себя миллиметром стали?

Решив, что в его словах есть толк, я выдал ему гель, бритву, мыло и шампунь. Пока он мылся, я застелил наши кровати полосатым постельным бельем. Пахло оно здорово – морозом и сосной. Заключая Артура под стражу в этом домике, я заключал и себя. По телевизору шли погодные сводки, затем начались новости. Сквозь толстое пластиковое окно я смотрел на бегающую у воды ребятню. Мальчишки играли с лохматым рыжим псом.

Вода шумела так долго, что я забеспокоился: вдруг плохо стало или все же порезал себя?

– Артур, ты как?

– Живой. Отстань, скоро выйду.

Он выбрался из душа спустя еще минут двадцать – к тому времени я уже здорово проголодался. Артур выглядел получше: пусть еще бледный, но чистый и бритый. Он надел свежее белье и одежду из той, что я брал с собой в Петрозаводск на выходные. Рубашка и брюки были его – свою одежду я почти не носил, боясь, что друзья Артура что-то заподозрят. Она пылилась в общежитии, запертая в комнате на пятом этаже.

– Ммм, боже, как вкусно. – Артур закинул в рот несколько навильников картошки и закрыл глаза. – Никогда больше не стану есть консервы. Лучше тогда убей меня.

Ели мы молча. Трещал новостями телевизор, шумел обогреватель, ссорились за окном белки. Какое-то время мы орудовали столовыми приборами в полном умиротворении. Артур принял мои правила, но я не сомневался – до конца он мне не поверил, и нужно держать ухо востро. Вспомнив, что оставил ключи от машины в кармане куртки, я решил ночью их перепрятать.

– Рад, что тебе стало лучше, – сказал, наконец, Артур, отодвигая сковороду.

– В смысле, – не понял я. – Как лучше? Я не болел.

За окном сгустились сумерки. Со стороны озера раздавался смех и собачий лай, мужской голос что-то выговаривал детворе.

Почему мне лучше, это ведь ему… Это он плохо себя чувствует.

– Здесь есть музыкальный канал? – спросил Артур, обратив внимание на телевизор.

– Откуда мне знать, – пожал плечами я. – Чай будешь?

– Буду. Зеленый, без сахара.

– Да, я помню. А почему музыкальный? – не выдержал я. – Ты семь недель не видел телека. Разве не хочется посмотреть новости или кино какое?

– Хочется, – признался Артур. – Но больше всего я скучал по музыке. Тебе не понять. Тяжело жить в тишине.

Он пощелкал каналами. Музыкальный был всего один. Артур сказал, что песни такие себе, но лучше, чем ничего. Мы выключили свет и зажгли лишь одну прикроватную лампу. На экране мужик пел, окруженный свечами и латинскими символами, ему вторила симпатичная блондинка.

– Это что, латынь? – удивился я прислушиваясь.

– Ага. – Артур лег и закрыл глаза. – Сначала латынь, потом английский.

– Happy nation, living in a happy nation – пела блондиночка, а я лежал и пытался понять, что же находит Артур в музыке. Приятно, конечно, но разве книги не лучше? Толком и не понять ничего. Ладно если бы по-русски пели.

– Расскажи, про что песня, – попросил я.

– Это Ace of Base, – помолчав, ответил он. – Happy nation. Песня старая, года девяносто второго. Знаешь, несмотря на ритмику и легкость, у нее есть философский подтекст.

– Я разобрал часть слов, – вслушался я. – Счастливая нация живет в счастливой стране. И люди понимают…

– Тут скорее, типа, призыв к единству, – пробормотал Артур. Я чувствовал, что он почти заснул и еле говорит. Видимо, горячая вода и еда возымели действие. – Гармоничное общество, бессмертные идеи...Но еще и…

Он умолк, провалившись в сон.

– Что еще? – поневоле заинтересовался я.

– Побуждение к действию, – сонно ответил Артур. – «Скажи им, что мы зашли слишком далеко». Война и насилие должны закончиться. Это, братец, гимн жизни.

Артур уснул, засопев, а я еще долго лежал в темноте, слушая старые, но мудрые песни.

Глава 2. Артур

На первый взгляд все выглядело вполне правдоподобно: братья приехали отдохнуть. Возможно, порыбачить, или покататься на лыжах – места-то видные. Но я не сомневался, что Максим просто сменил одну тюрьму на другую. С одной стороны, я был ему благодарен: здесь была теплая постель, вкусная еда, тепло и телевизор. С другой, было совершенно непонятно, чего от него ждать.

Я устал бороться. Эти пять дней тишины должны были напрячь меня, заставить думать или искать пути к побегу, но я почти не предпринимал попыток выбраться или позвать на помощь. Кто бы сказал два месяца назад, что мне станет все равно, умру я или нет, вряд ли поверил бы. Утром мы вставали, чистили зубы, завтракали, а потом просто лежали, как дрова, листая пультом каналы или читая те книги, что Макс забрал из моей тюрьмы-библиотеки.

– Видишь, я все вытащил оттуда, – говорил он. – Я не собираюсь больше держать тебя взаперти.

– Ну да.

Наверное, он и сам верил, что с головой у него все в порядке. У меня такой уверенности не было. Не знаю, какой формой шизы он страдал, но нормальным его было сложно назвать. Он и правда верил, что может жить вместо меня? Мне до сих пор не удавалось понять, когда он настоящий: тот Максим, что забирал меня пьяным из бара, надевал куртку, чтобы я не замерз, или этот, что запер на семь недель. Не верилось, что это один и тот же человек. А теперь он явно задумал насовсем меня убрать. Представив могилу с именем Максима, и свой труп в ней, я на полдня ушел в сонно-молчаливое, депрессивное небытие.

Глядя, как он сидит, закрывшись щитком ладони, и крепко о чем-то думает, я надеялся – он жалеет о том, что сделал. Так, герои моих любимых книг, вроде Ричарда Пейпена из «Тайной истории» или Родиона Раскольникова из «Преступления и наказания» не твердили о совести на каждом углу, но она их все же со временем настигла – неприятно, тяжело, унизительно, как всплывшая после зимы грязь.

Как ни странно, нас немного сближала музыка. Каждый раз, когда я включал музыкальный канал, Максим просил рассказать, о чем песня или что-либо про исполнителя, и уж этому я противиться не мог: рассказывал, что знал. Макс, просиживающий за монитором всю подростковую пору, искал знания практичные: он учил историю России, изучал Древнюю Грецию, интересовался кино. Я же мог с ходу рассказать о создании той или иной песни.

Я рассказывал ему про Survivor – песню начала двухтысячных. Кроме Destiny’s Child ее много кто перепел потом, но именно в исполнении Бейонсе она стала популярной. Смысл ее здорово подходил к нашей ситуации. «Я уцелела и не собираюсь сдаваться. Я выживу и продолжу бороться». Coldplay, Viva la Vida, с ее размышлением о мимолетности славы и власти, или Forever Young, как вечный гимн молодости. Хотелось верить, что ему действительно было интересно слушать все, что я нес. Макс удивлялся, что кроме современных песен мне нравятся и старые, а я объяснял ему, что у большинства песен нет возраста. Если уж песня классная, она будет классной во все времена.

Пытаясь чем-то себя занять, я постирал одежду, в которой находился в библиотеке. Понадобилось три стирки, чтобы рубашка, джинсы и свитер приняли сносный вид. Рубашку в прошлом году дарила Алина – черная джинса, ряд кнопочек, известная марка. Теперь она походила на половую тряпку. По правде говоря, лучше было бы сжечь вещи, так грязь въелась в ткань. Но я забрасывал их в машинку снова и снова, словно отсутствие пятен на одежде могло вернуть меня прежнего.

Максим явно скучал. С некоторым злорадством я смотрел, как он пытается себя занять, но выходить без меня из домика братец боялся. Он полистал Достоевского, выхватывая из текста куски и читая вслух, посмотрел пару слезливых мелодрам, но внутреннее беспокойство швыряло его по комнате, как мячик для пинг-понга.

– Посмотри, может, мой папа что-то писал в сообщениях? – как можно более равнодушно спросил я. Мне хотелось узнать, где он держит телефон.

– Забыл трубу в машине, – натянуто улыбнулся он. – Поедем в Петрозаводск, и по дороге позвоним ему.

– За рулем я поеду? – продолжал я прощупывать почву.

– Ммм, нет, я сам. Твой папа сказал, что ты пока неуверенно водишь.

Чертов придурок, он предугадывал все, что я спрошу, и на все у него был ответ. В какой-то момент у меня возникла идея поджечь дом – он загорится, люди прибегут на помощь и спасут меня. Но я испугался, в который раз. Деревянная избушка могла сгореть в считаные минуты: дверь заперта на замок, а ключ непонятно где.

– Глянь, какая странная семья, – обратил внимание Максим, умостившись на тонком подоконнике.

– Что в ней странного? – удивился я. У берега женщина играла со старшими детьми в снежки, а мужчина, видимо, глава семейства, зарывал в сугроб хохочущего малыша.

– Целыми днями играют с малышней. Разве им интересно?

– Может, и нет, – пожал плечами я. – Но они любят своих детей и хотят их порадовать.

– А у тебя было так? – грустно спросил Максим. – Чтобы мама и папа проводили с тобой так много времени?

Он отвернулся от окна и потянулся за куском пирога на тумбочке, вернее, тем, что его напоминало. Мы разогрели в духовке замороженный полуфабрикат: слоеное тесто и элементы вишневого пюре. Раньше меня вряд ли кто заставил бы съесть подобное, но после рыбных консервов все шло на ура.

– Было, конечно, – мстительно ответил я. – Я бывал здесь в детстве с мамой и папой. Мы строили крепость из снега.

Вообще-то, я врал. Мама и папа часто были заняты на работе, и на базе отдыха мы вместе не собирались. Бывало, я ездил куда-либо отдохнуть с друзьями, или папа уезжал с коллегами на рыбалку, но вместе мы не были ни разу. Но я хотел, чтобы братец почувствовал себя ничтожным и брошенным. Он лишил меня всего самого дорогого в жизни, поводы злиться у меня имелись.

Когда Максим уходил в туалет или в душ, приходила моя очередь метаться по комнате, подобно фугасной гранате. Я дергал окно – заперто, дергал дверь – наглухо. О какой пожарной безопасности могла идти речь? Однажды, когда Макс мылся, я подскочил к его вещам: потряс сумку и одежду, залез в карманы куртки. Ключей от входной двери и машины не было. Вот псих, он что, ходит с ними мыться? Я прощупал швы куртки, носки, даже залез в кеды (почему-то даже зимой он ходил в моих красных кедах), но ключа не было.

Решив, что всю жизнь в этом доме мы все равно не просидим, и вспомнив об упоминании двадцать восьмого числа, я стал смиренно ждать, когда все закончится. Вся та речь, которую я готовился сказать, сидя в библиотеке, растворилась, как бумага в воде. Какой смысл разговаривать с психом? Здесь уж как повезет: либо он действительно отвезет меня домой, либо подожжет где-нибудь в лесу вместе с машиной.

Двадцать седьмого вечером я терзался беспокойством о завтрашнем дне и рано улегся спать. Максим, поболтавшись по комнате, тоже вытянулся на кровати, но, судя по мертвой тишине без намека на сопение, спать не собирался. Молчание казалось таким тягостным и вязким, что впервые за несколько дней, я захотел вдруг вернуться в библиотеку – пусть в холод и голод, но относительную безопасность. За окном, на дорожках, тянущихся к озеру, мягко горели ночные фонари. Высветленные луной верхушки сосен мягко скрипели в тишине. Я встал. Осторожно ступая по теплому, деревянному полу, я подошел к окну и уселся на подоконник.

Славное было место, если бы меня здесь не держали силком. В соседних коттеджах окна горели синим – постояльцы смотрели на ночь телевизор. Возле главного корпуса, почти не видного из-за крыш, замерли огромные сани, увешанные колокольчиками. Представив, как веселится малышня, когда бодрая лошадка катает их на этих санках, я улыбнулся. Как Сэму из «Властелина колец», мне хотелось опираться на то, что в мире все еще есть добро.

Макс уснул, но спал беспокойно. Какое-то время он метался по кровати, словно в бреду, потом вскрикнул, забился и стал плакать: не всхлипывать, а исступленно выть в подушку, как по покойнику. Испугавшись, я подскочил к нему и стал трясти.

– Максим! Эй, Макс, ты чего?

Он очнулся, и с минуту смотрел на меня непонимающе.

– А, это ты.

– Тебе что, кошмар приснился? – Неожиданно для себя я вдруг неловко обнял его, прижав к себе. Он на мгновение приник, но тут же отстранился.

– Ага, мне часто снится, – он взял с тумбочки носовой платок и высморкался, – мертвая мама. Как я трясу ее за куртку, а она падает на меня…Я плачу и не могу выбраться. Знаешь, мне тоже страшно ездить за рулем, да и в машине вообще, потому-то я и купил мотоцикл. В нем простора больше.

– Тогда, может, все же я завтра поеду за рулем? – осторожно спросил я. – Обещаю, что мы доедем до Петрозаводска в целости.

– Артур, понимаешь…

– Макс, братец, я не сдам тебя полиции, обещаю, – твердо сказал я, чувствуя, что это мой последний шанс. – Ты веришь мне?

Он не верил: смотрел на меня так, словно я мертвая мама, которая оставила его, тринадцатилетнего, в горящей, смятой в гармошку, машине.

– Сейчас все будет по-другому, – уверенно сказал я вставая. Я налил стакан воды и подал ему. – Теперь ты не один, мы есть друг у друга. Знаешь, я сейчас смотрел в окно, и… Здесь красиво. Я соврал, мне не приходилось бывать на этой базе. Летом тут, наверное, здорово. Можно покататься на лодке, порыбачить, шашлыки пожарить. Давай приедем сюда летом?

Он молча пил воду.

– Летом ты можешь поступить в этот же колледж, – напирал я. – Познакомлю тебя с ребятами, уже как Максима, своего брата. Зря я тогда сразу не представил тебя всем, дурак был. Если поступишь… можно ничего не бояться и быть собой. Дружить с кем хочешь. Тебе понравился кто-нибудь из моих друзей?

Максим помолчал, потом нехотя ответил.

– Да. Мне нравится Вера Ларина.

– Ну вот, – обрадовался я, хоть и не ожидал такого услышать. Вера, серьезно? Я вечно с ней лаялся. – Ты можешь дружить с Верой, а я… не знаю, может, с Тоней, или вообще ни с кем. Оказалось, что быть одному тоже можно. Ну так что, Макс, ты веришь мне?

Он осторожно кивнул, потирая переносицу.

– Мне нужно в туалет, – вздохнул он. Кровать его стояла у стены, и я загородил проход, усевшись рядом.

– Конечно.

Когда за Максимом захлопнулась дверь в уборную, я вдруг подумал, что под его матрасом не поискал тогда ключей. Вот болван. Испуганно оглянувшись на дверь, я сунул руку под матрас и тут же что-то нащупал. Это определенно были ключи, только какие… Я стал судорожно шарить под матрасом, пытаясь зацепить ключи пальцами, и нечаянно уронил их в щель между матрасом и спинкой кровати. Черт, черт. Еще немного…

Кто-то поднял меня с кровати и швырнул на пол. Максим высился рядом, сжимая кулаки.

– А я тебе поверил, – с трудом выговорил он. – Все так, как я и думал. Не собираешься ты меня жалеть, сразу сдашь в полицию.

– Нет же, погоди…Макс, я только…

– Ложись спать, Артур, – вздохнул Максим. – Завтра я за рулем.

Он лег, закутавшись в одеяло, как в броню. Я примостился на своем месте, содрогаясь всем телом. Мне снова было холодно, несмотря на мерно шумевший на стене обогреватель. Я не знал, чего ждать и что чувствовать – беспокойство совсем меня вымотало – потому отрешенно пялился в темноту, пока не уснул.

Глава з. Максим

После той аварии пятилетней давности я часто думал о смерти. Не о какой-то возвышенной, эстетической ее стороне, а о той мерзкой сучке, что вламывается в твою жизнь совершенно неожиданно: сносит дверь с петель, топчется грязными сапогами по и без того уставшей душе и уходит, решив все же тебя не забирать. Когда я лежал в палате весь переломанный и горько плакал, папа неловко успокаивал меня:

– Так бывает, Максим, ничего не поделаешь. Понимаю, ты любил маму…

Маму я не любил. За тринадцать лет жизни она почти не оставила о себе приятных воспоминаний – только тычки и упреки, что я сломал ей жизнь. Но когда она умерла, я впервые осознал неотвратимость смерти. Может, я надеялся, что мама когда-нибудь одумается и станет вдруг примерным родителем. Представлял, как взрослым приеду к ней в гости. Она бросится мне на шею и попросит прощения за загубленное детство. Мы будем гулять у пруда и кормить уток. Вся эта «давид-копперфилдовская муть», как сказал бы один из моих любимых книжных героев.

Машину ей подарил очередной любовник. Ничего особенного – старенький синий вольво – но мама вдруг загорелась идеей выучиться на права. Даже пить на время бросила. Она часто говорила, что когда выучится и сдаст, мы поедем к морю.

– Только ты и я, Максибон. Будем лежать на песочке, пить молодое вино… Мы и думать забудем про все то, что здесь оставили.

Странно, но я ей верил. Водительских прав она так и получила. Как-то, здорово набравшись, она решила поехать к своему любовнику. До того он долго орал в трубку, какая она неблагодарная, и мама, наоравшись в ответ, подхватила ключи и выскочила из дома. Шел сильный дождь, и я, испугавшись, кинулся следом. Напрасно я упрашивал ее не садиться за руль.

– Мам, ну, пожалуйста. Хоть раз меня послушай!

Но если уж маме что-то приходило в голову, переубедить ее было трудно.

– Не переживай, сынок, я уже отлично чувствую дорогу. Хочешь, поедем вместе. Я отдам ему эту сраную тачку, пусть подавится! А домой вернемся на такси.

Не то чтобы я хотел с ней ехать, но неизвестность тревожила больше, и я сел рядом. Спустя полчаса мы уже лежали в кювете в искореженной машине. Позже я думал об этом – наверное, не стоило с ней тогда садиться. Иногда неизвестность – не худшее решение. Это время ДО, что бы потом ни произошло.

Двадцать восьмого мы с Артуром проснулись рано. Мне показалось, что он не спал вовсе. Мы молча дожевали остатки колбасы с хлебом, выпили чаю. Не могу сказать, что решил все наверняка, но оставаться в домике вечно мы не могли. Приближался Новый год. Встревоженные родители поднимут шум, не приедь мы к празднику.

Или хоть кто-то из нас.

Артура словно выключили. Пока я застилал постель и собирал мусор в пакеты, он молча лежал на кровати, наблюдая за мной без всякого интереса. Даже когда я открыл дверь и запустил женщину-администратора, он не кинулся к ней с просьбой спасти его от брата-маньяка, а молча вышел и сел в машину с водительской стороны.

– Как отдохнули? – Это была другая женщина, помоложе, но мне почему-то захотелось увидеть ту деловую старушку, что заселила нас.

– Нормально. – Я выдавил улыбку и отдал ей ключи. – Решили приехать сюда летом. Правда, Артур?

– Ага.

Мы выехали за ворота базы. Меня воротило от радостной показушности праздника: гроздьев гирлянд, пластиковых венков остролиста на дверях, елок, украшенных криво склеенными бумажными фонариками. Хоть кто-то считает это красивым? Я смотрел на румяных от мороза детишек с лыжными палками в руках, и думал.

Когда мы приедем в Петрозаводск, будет поздно что-то решать. Я окажусь во власти Артуровой обиды – сдаст, не сдаст. Потому необходимо все решить до того, как машина въедет в город. Нужное место я примерно знал – запомнил, когда возвращался из Петрозаводска несколько дней назад. Серпантин, обрыв, темное пятно ущелья. Место красивое, наверное, там часто фотографируются. Даже водопад имелся. И венки на бордюре, значит, аварии случались и раньше. Лучше не пристегиваться, так больше шансов выпрыгнуть самому…Жаль было машину, но куда жальче Артура. Время, проведенное вместе, всплывало в памяти кадрами кинопленки. Мы вместе на мотоцикле, он держится за пояс так крепко, словно я спасательный жилет, найденный в штормовом море. Мы едим пиццу у него в квартире и смотрим мультики. Вспоминались и последние несколько дней. Слишком мало времени, чтобы знать наверняка, верно ли я поступаю.

Я плакал во сне – обычное дело. А он взял и обнял меня, даже не задумавшись. Как брат брата, словно и не было никакой библиотеки.

– Включи музыку, веселее будет, – подбодрил я, и Артур стал крутить колесико радиоприемника.

Что-то бодрое и весьма позитивное полилось из магнитолы, под стать приближающемуся празднику. Я пытался спросить у брата, что за песня играет, но язык словно присох к небу. Эх, Артур. Если бы не эти его поиски ключей… А еще просил ему верить. Мама тоже часто просила поверить – что она бросит пить или найдет работу. Она ни разу не исполнила обещаний.

– Пристегнись, – пробормотал я.

– Не хочу, – вяло ответил Артур. Мне показалось, что он заболел. Лоб покрылся испариной, белки мутные, под глазами темные круги. Не хватало привезти его домой больным. Привезти домой… Ну да. Что же делать?

Я нервно выстукивал ритм песни на оплетке руля, затем решил переключить канал. Снова заиграло что-то иностранное. «Король умер! Да здравствует король!» – даже я это понял. К черту, лучше Новогоднее. Через минуту я вовсе выключил радио – еще один пронзительный дискант про хлопушки – и я выкинусь из машины сам.

С проселочной грунтовки мы выехали на основную трассу. Ветреная зимняя дорога была почти пуста, лишь изредка навстречу попадались машины, груженные цветным скарбом.

– Дашь позвонить папе? – спросил Артур на очередном крутом повороте. – Раз мы едем домой, телефон снова мой. Так ведь?

– Конечно. Дам попозже, когда мы остановимся. – Вернуть ему телефон казалось мне опасным делом. Предупрежденный Алексей Петрович не поверит позже, объяви я себя Артуром.

– Quod erat demonstrandum, – тихо сказал он.

Перевод мне не потребовался, ведь это выражение очень любила Соня, преподаватель латыни. Это звучало как: «Что и требовалось доказать».

Впереди показалась река Суна и поселок Гирвас. Я спросил у Артура, знает ли он что-нибудь про этот поселок, хотя мне и дела не было, пусть бы он сгорел. Он молчал, и я начал рассказывать сам:

– Водопад здесь есть. И кратер Вулкана. Читал в путеводителях у Софьи.

Я болтал без остановки: про Новый год, маму и прошлые праздники. Нога предательски ходила ходуном, едва попадая на педали.

– Макс, ты ведь понимаешь, что делаешь? – спокойно спросил Артур.

– Мы едем в Петрозаводск. – Меня начало накрывать. Машина, дорога, серпантины. Не дождь, но все равно скользко, потому что вечером сыпал снег.

– Мы ведь братья, – устало произнес он. Он возился с ремнем, но зацепиться никак не удавалось. – Все можно решить. Мои родители – хорошие люди, и если бы ты узнал их получше…

– Не надо, Артур. Вряд ли мы уже что-то изменим.

Да, изменить мы не может, поскольку все решили за нас. Но сейчас ведь мы уже взрослые, и только наше слово имеет значение?.. И тут я вдруг решил – пусть будет все хорошо. Не знаю, будет ли, может, Артур первым делом по приезде домой позвонит в полицию. Значит, так тому и быть. Я ведь действительно виноват. Странное тепло разлилось по венам, словно мне вкололи успокоительное. Разве смогу я жить нормально, убив брата? Что это мне в голову взбрело? Не будет Артура – не будет и меня, это ведь очевидно. Меня перестало трясти, и я выровнял руль. Артур, казалось, все понял. Мы посмотрели друг на друга мельком, но – вот, дела – словно прочитали мысли. Я слышал, у близнецов такое бывает. Мы проехали очередной серпантин, и я пошарил рукой в кармане куртки, пытаясь достать телефон.

Одной рукой я включил его. Посыпались уведомления: пропущенные звонки, сообщения. Почти сразу же раздался звонок: Папа. Артур был из тех парней, кто не записывает родителя предком или батей. Для него папа есть папа, как и для меня. Я протянул руку, подавая ему трубку… Все это едва ли заняло полминуты, но вспоминается словно на скорости ноль пять.

Фура выскочила на нас неожиданно. Не отвлекись я на телефон, то видел бы, что она едет навстречу. Если бы Артур не расслабился, перестав наблюдать за дорогой, он мог бы предупредить меня. Я вывернул руль в сторону, насколько смог, фура тоже. Корпус приближающейся громадины стало разворачивать на нас, неумолимо и бесповоротно. Водитель был ни в чем не виноват, это я не смотрел вперед, да еще и занесло на встречную.

Я кинул машину в сторону и, прорвав ограждение, бросился в пропасть. Лететь оказалось не так далеко, как я думал. Грохот, хруст стекла, ушат снега за шиворот. Я почувствовал, как хрустнула уже сломанная пять лет назад нога, как осколки впились в лицо.

– Артур, Артур!

Все повторялось. Он не успел пристегнуться, и сквозь лобовое стекло вывалился наружу. Меня зажало в железные тиски израненного металла. Пахло кровью и бензином.

– Артур…

– Погоди, не суетись. – Кто-то вырвал покореженную дверь и стал помогать мне. – Давай, потихоньку. Скорую я вызвал, с минуты на минуту будет здесь.

– Вы кто? – Зубы стучали, рукав куртки намок от крови.

– Водитель фуры. Офигеть, ты смелый парень. Мы все могли погибнуть, если бы ты не свернул. Как себя чувствуешь? Где болит?

– Бросьте меня, помогите лучше брату, – зарыдал я, но он все же вынул меня из того, что еще пять минут назад было машиной.

– Эх, как бы не рванула, – переживал мужик оборачиваясь.

Он подхватил меня на руки и понес вверх по склону. Увидев неподвижное, изломанное тело Артура, я потерял сознание.

Глава 4. Майя

Машина издала испуганный скрип и заглохла. Чертыхаясь, я выползла наружу, чтобы оценить масштабы катастрофы. Правое колесо почти полностью увязло в снежной каше. Зима в Карелии – аттракцион для сильнейших. Снова засыпало, хотя и обещали к выходным без осадков. Ладно, если бы спешить некуда, но я опаздывала на очередную работу. Служба криминальным психологом много денег не приносила, и я подрабатывала в городской больнице клиническим психологом.

– Маш, я опоздаю, – пожаловалась я, набрав коллегу. – Скоро приеду. Вот, только из сугроба выберусь.

– Не торопись, – успокоила Маша. – Сегодня у нас тихо. Знаешь, я сама хотела тебе звонить. Здесь твоего клиента привезли.

– Это какого? – замерзнув, я снова села в машину.

– Максима Керна.

– Ого, а почему? – испугалась я. Ничего хорошего на ум не приходило, только то, что Максим как-то навредил себе. Сейчас перед первым слушанием, это было совершенно ни к чему.

– Проблемы со здоровьем после аварии. Отец подсуетился. Поднял на уши всех, и парня перевели. Кстати, а он ничего.

– Кто, Максим? – соображалось мне с трудом. В голове замелькали образы собственных переживаний: алые ванны, опасные предметы. Ерунда, Максим – умный парень, он такого никогда не сделает.

– Отец, балда. Пусть он уже старый, лет сорока или даже больше. Очки и немного полноват, но, знаешь, симпатичный. Слышь, Майка, а у него жена есть?

– Ага. Молодая, и тридцати нет, – мстительно хмыкнула я, хотя понятия не имела, сколько лет Каролине Керн. Сойкина была неисправима. Почти в каждом мужике она видела объект вожделения. – Ладно, Маш, я потом сама почитаю его медкарту. Сейчас мне бы из сугроба выбраться. Позвоню брату, может, он поможет.

– Которому?

– Лешке.

– И как же он поможет? Приедет из Питера?

– Увидимся. – Я сбросила звонок. У меня почти не было друзей среди коллег-женщин. С мужиками как-то проще работалось. Конечно, сплетники и бабники встречались и среди них, но как будто бы в меньшей степени.

Полистав телефонную книжку, я остановилась на лаконичном «Блинчик», и улыбнулась. Из всех ребят, взятых под опеку майором Девятовым, лишь я сменила фамилию, взяв отцовскую. Просто захотелось порвать с прошлым совсем. У братьев и сестры остались их собственные. Фамилия Лешки была Блинов.

– Эй, это что за крошка мне звонит? – Лешка ответил почти мгновенно. На фоне шипела сковородка, и шелестела вода. – Привет, что-то случилось?

– Привет, Леш. Разве я звоню, только когда что-то случается? – усмехнулась я.

– К сожалению, да, Майский. Такова участь старших братьев.

– Перестань, – засмеялась я. Майский – фамилия опера из телесериала «След». Лешка думал, что это смешно. – Но знаешь, ты прав. Я тут в снегу зарюхалась, одно из колес утонуло полностью. Оно прокручивается, и…

– Гальмует?

– Ага, наверное. Не подскажешь, что можно сделать?

Лешка был хорош тем, что знал выход из любой ситуации и ничему не удивлялся. Мне казалось, позвони я ему и скажи, что нужно спрятать труп, он тут же деловито подскажет точные действия. Он пообещал, что позвонит приятелю из Петрозаводска, который приедет и вытащит меня.

– Сейчас он занят, но через сорок минут будет, – сказал Лешка, набрав меня повторно. Пока он общался с другом, я успела сбегать и взять кофе в автомате.

– Спасибо, Лёш. А ты торопишься?

– Да нет, я дома. Жарю котлетки. Скоро Галка с работы придет, – отрапортовал Лешка.

– Поговори со мной немного, – вздохнула я. – Здесь скучно. Снег, серость, грустные люди. Все идут мимо, никто не остановится спросить, как у меня дела и нравится ли мне тусить в снежной луже.

– Не вопрос, давай поболтаем. – Лешка явно держал телефон плечом, видимо, руками он чистил картошку или мыл посуду. – Но знаешь, в другой раз просто спроси. Люди сейчас зашоренные, но не злые. По-любому кто-нибудь помог бы.

Я промолчала. Психолог-интроверт – сочетание неприятное, но встречающееся.

– Как там твое дело? Когда суд? – поинтересовался Лешка.

– Двадцать пятого. Я говорила вчера с адвокатом Максима Керна. Может быть, получится без суда, но это еще не точно.

– Почему? Родители второго мальчика забрали иск?

– Знаешь, отец Артура – известный адвокат, в Петрозаводске его многие знают. Симонов Алексей Петрович. В основном ведет дела о разводах или разделах имущества. Вот уж кто мог бы засадить Максима, с его-то связями. Но адвокат Максима, Ксения Павловна, говорит, что Симонов подумывает забрать иск и не доводить до суда. А вот мать не согласна. Она лютует и жаждет крови, – пояснила я.

– Ну а как там сам Максим?

– Мне казалось, ему лучше. Но сейчас сообщили, что он в больнице, – вздохнула я. – Ладно, не буду тебе мешать. Спасибо за помощь.

– Пока не за что.

Друг брата приехал через полчаса. Он помог вытолкать машину из снежного плена, и вскоре я уже катила в больницу. Город отходил от снегопада: шумела снегоуборочная техника, дворники чистили тротуары. На улицах почти никого не было. Я поставила машину на стоянку и через десять минут уже сидела в приемном покое, листая карты новоприбывших. Ребенок, пострадавший в аварии, старушка с давлением… А вот и карта Максима.

Альберт Иванович зря времени не терял. Мне приходилось с ним встречаться, и он был настроен всерьез – во что бы то ни стало вытащить Максима из тюрьмы. Профессор собирался давить на то, что у сына после первой аварии образовался ряд болячек, и одной из них была депрессия. Я была не согласна с этим диагнозом, из-за чего мы с Керном успели пару раз поругаться. Сейчас в карте красовались сканы выписок из прошлых больниц. Ушибы головного мозга, переломы, депрессивные эпизоды…Если Максим был не вполне стабилен, почему отец так легко отпустил его пожить отдельно, в восемнадцать-то лет?

Допустим, Максим сказал, что живет у брата и его семьи. Проверить, позвонить тете? Не говоря уже о том, зачем он вообще оставил сына жене после развода – уж он-то знал, что из себя представляет Инга. Ладно, пусть не родной по крови, но по документам парень был Керном, значит, Альберт усыновил его. Максим говорил, что отец вернулся к Инге, когда он был малышом года или двух, а окончательно порвал, когда Максу было семь. Нашел жену помоложе, да не такую проблемную.

Вероятно, в Каролине Керн и была вся загвоздка. Максим так и не рассказал, в чем была причина их ссор с мачехой, но, судя по всему, эти двое с трудом переносили друг друга. Я закрыла карту. Нужно навестить Максима.

Я нашла его в одной из платных палат. Холодильник, телевизор, душ и туалет – не палата, а номер в отеле. Лучше бы Керн почаще звонил сыну, чем швырялся деньгами.

– Максим, привет, – я скользнула в тишину палаты. – Мы можем поговорить?

– Майя? – удивился он. – Что вы здесь делаете? Решили меня навестить?

– Совмещаю приятное с полезным, – улыбнулась я. – Здесь я тоже работаю, чаще в ночную. Ну, как дела?

Вид мне его не понравился. С прошлой нашей встречи пять дней назад он похудел и осунулся.

– Вы сейчас как психолог со мной разговариваете? – уточнил он, присаживаясь на кровати.

– Конечно.

– Тогда со мной все хорошо, – устало проговорил он. – Просто у меня очень голова болела, пока был в СИЗО. Папа договорился, что до суда я здесь побуду, пройду обследования.

– Понятно. Значит, у вас с папой снова все хорошо?

– У нас и не было плохо, – вздохнул Максим. – Он всегда хотел общаться со мной, это я от него бегал. Мой отец – хороший человек.

– А отца Артура ты после аварии видел? – осторожно спросила я.

– Видел один раз, – напрягся Максим. – Но не хочу об этом… Знаете, Майя, у меня и впрямь болит голова. Могу я остаться один?

– Разумеется, – кивнула я. – Максим, я сегодня в ночную смену. Если захочешь поговорить, можешь найти меня в сестринской, на пятом этаже. И… ты спросил, в качестве кого я пришла…Почему?

– Не хочу никаких психологов, – пожал плечами Максим. – Надоело все.

– Можем поговорить, как друзья. Или как брат с сестрой. У меня есть сводные братья и сестры. Можно представить, что ты мой младший брат.

– До свиданья, Майя.

– Ляг, поспи. Скоро будет ужин.

– Ага, спасибо.

Вечер прошел спокойно. Я поговорила с малышкой, попавшей в аварию, затем со старушкой, которая маялась бессонницей. Больничный быт был привычен, упорядочен и знаком. За несколько месяцев это здание казалось мне почти домом, в отличие от следственного изолятора. Там царило вечное горе, а здесь люди чаще всего выздоравливали.

– Майка, идем чай пить, – позвала Маша Сойкина. Мне предстояла беседа-монолог, очередной рассказ про нашего рентгенолога или про Альберта Керна, потому я вежливо отказалась:

– Прости, много дел. – Честно говоря, это была неправда, дел у меня было немного. Обычно ночью я спала в сестринской, улегшись на диванчик.

Максим пришел под утро. Он постучался, и пока я, подслеповато щурясь, смотрела на часы, он вошел.

– Можно?

– Да, конечно. Проходи. – Я пригладила встопорщенную челку. – Чай будешь?

– Нет, спасибо. – Он сел напротив меня, с ногами разместившись на кушетке, и подтянул к груди колени. – Просто вы сказали, что мы можем поговорить, как друзья.

– Точно. Так и сказала, – улыбнулась я. – Знаешь, полпятого утра чай с мятой – незаменимая вещь.

– А ладно, давайте.

Предрассветная травма. Это понятие описывал в своей книге психиатр Бессел ван дер Колк. Он провел в отделениях множество ночей, и часто пациенты приходили к нему именно перед рассветом. Мучимые бессонницей или дурными снами, они шли, чтобы выговориться. Сама же я сталкивалась с этим впервые. Налив чаю, я придвинула кружку к Максиму.

– Ты как?

– Лучше, – вздохнул он. – Прописали кучу таблеток, в том числе и снотворное. Но мне не хочется их пить.

– Почему же?

– Не хочу ничего забывать. Во всем виноват я, и пусть мне будет плохо.

Да уж, знакомо. Я вспомнила, как терзалась совестью после смерти старушки, и не хотела, чтобы мне становилось лучше. Казалось, тем самым я наказывала себя.

– Знаешь, – вздохнула я. – Есть такое выражение: «Что нас не убивает, то делает сильнее».

– Это сказал Ницше, – оживился Максим, отхлёбывая чай из кружки.

– Возможно, я не помню. Пусть простит меня Ницше, но, по-моему, фраза ужасно глупая.

– Почему же?

– Ну, во-первых, когда ее произносят человеку, переживающему горе или сильную боль, она может звучать как обесценивание его переживаний, как призыв стать сильнее вопреки тому, что чувствуешь. Человеку бы в принципе пережить негативный опыт и свои эмоции…Он не обязан быть сильным.

– А во-вторых? – поинтересовался Максим.

– Тяжелые события меняют человека не лучшую сторону. Он редко становится прежним, – вздохнула я. – Поэтому… Что нас не убивает, то не убивает. Вот и все. Сильным становиться необязательно.

Какое-то время мы просто молча пили чай. Возможно, мне следовало как-то разговорить Максима, но почему-то не хотелось. Я чувствовала, что парень пришел не разговаривать – он просто не хочет быть один.

– Майя, можно вас кое о чем попросить? – спросил Максим.

Я знала, что он хочет попросить. Знала с той минуты, как впервые зашла к нему в палату, и когда он пришел сейчас, мятый от бессонницы. Я не могла ему помочь, но на его месте тоже бы попробовала.

– Майя, пожалуйста… Вы ведь знаете, в какой палате находится Артур. Дайте мне поговорить с ним.

Глава 5. Майя

Утром, едва я сменилась в больнице и переступила порог дома, мне позвонил Альберт Иванович:

– Майя Анатольевна, вы сейчас свободны? Можем увидеться?

– Да, конечно. – Я задвинула ногой орущего кота, но, пожалев, подхватила на руки. Бедный Мусик совсем одичал в одиночестве и жаждал человеческого общения. – Можем встретиться через час-полтора.

– Отлично. Я остановился в гостинице Турист, это в центре города. Можете подъехать туда? В холле есть симпатичное кафе или ресторан. Подают вполне сносный кофе.

– Хорошо, подъеду.

Спустя час мы уже сидели в гостиничном ресторанчике. Плетеные кресла, мягкий свет, подушки под спину – я едва не уснула, стоило мне сесть.

– О чем вы хотели поговорить, Альберт Иванович?

– О Максиме, конечно. – Он равнодушно глянул на чашку с кофе, поставленную официантом, — я же в свою сразу вцепилась. Кофе хотелось просто до дрожи. – После того как Артур пришел в себя и рассказал о том, что произошло… Все так завертелось. Я ни в коей мере сына не оправдываю, вы же знаете, просто… Ну какие пять лет тюрьмы, он ведь совсем мальчишка. Мне хотелось бы сделать все возможное, чтобы он не попал туда.

– Понимаю. – Керн пока не говорил ничего нового. Все это мы с ним уже обсуждали. – Знаете, его перевод в больницу меня немного насторожил. Вы думаете, это было необходимо?

– А вы хотите, чтобы до суда он сидел с зэками? – прохладно заметил Керн. – Сразу видно, детей у вас нет.

– Да, мне пока рановато. Так о чем все же будет разговор? Не хочется, чтобы мы ходили вокруг да около. Я с ночи, и хотела отдохнуть.

Керн оглянулся, словно боялся, что нас подслушают.

– Я изучил вопрос снижения меры пресечения. Оказалось, из-за депрессии срок почти не снижают, нужны более тяжелые психические заболевания. Скажите, в вашей ли компетенции сказать, что Максим был невменяем в последние месяцы? В виду… ну не знаю. Шизофрении, к примеру.

– Я не психиатр, но абсолютно уверена, что никакой шизофрении у него нет, – удивилась я. – Зачем мне такое утверждать?

– Ну а что? Полежит в больнице, полечится немного, а потом я его домой заберу. Конечно, с Каролиной они не слишком ладят, но я поговорил с ней. Она постарается не задевать сына. Он, знаете, у меня один, других детей нет.

– Почему же вы почти не звонили ему последние несколько месяцев? – не выдержала я. – Ясно же, что после стольких лет, проведенных в санаториях и больницах, ему нужно время, чтобы приобрести необходимые социальные навыки.

– Потому и почти не звонил, – объяснил Керн. – Это как, знаете, бросают ребенка в воду, чтобы он научился плавать.

Да уж, ну и логика. Я не стала это комментировать.

– Не знаю, что он там наговорил про меня… – смутился Керн. – Может, утверждал, что я не уделял ему время после развода с Ингой. Я уделял! Брал иногда гулять в выходные. Стал воскресным папой, но все же… Максим сам не хотел со мной общаться. Он словно бы решил для себя, что я его предал, бросив с мамой. Глупости. Я всегда им с Ингой только мешал. Зато после ее смерти у нас отношения наладились. Я снова стал ему нужен.

В кафе было холодно. Я не стала сдавать куртку в гардероб, повесила на спинку стула. Мне очень захотелось ее накинуть, но я сдержалась. Не хотелось шокировать профессора Керна простонародными замашками.

– Я смотрела записи с осмотра психиатра, – наконец, сказала я, когда пауза затянулась. – У Максима нет психических отклонений. Есть психологические проблемы, безусловно, но с ними можно работать. ПТСР с прошлой ситуации после гибели матери, да и эта… Я разговаривала с Артуром. Должна сказать, то, что произошло, очень повлияло на них обоих, им практически одинаково тяжело. Мальчикам нужна помощь, долгая терапия. Но придумывать болезни… Ему ведь жить потом с этими диагнозами, разве вы не понимаете?

– Возможно, вы правы, – вздохнул Керн. Он снял очки, протер платком, затем снова надел. – Я просто не знаю, что еще можно сделать, вот и… Но как мне тогда помочь сыну?

– Поговорите с Алексеем Петровичем, пусть они с женой заберут иск. Мне кажется, это единственный способ. Знаете, даже если дойдет до суда, я не думаю, что Максиму дадут пять лет. Ему всего восемнадцать, первая судимость, раскаяние. Что говорит адвокат?

– То же, что и вы, – кисло ответил Керн. – Максимум год, а то и условное. Но тюрьма…Меня пугает это слово.

– Можно дать вам совет? – я встала, собираясь уходить.

– Да, конечно.

– Максиму действительно очень нужна ваша поддержка. Как и в прошлый раз, пять лет назад, вы кинулись спасать его тело, и это здорово, но как насчет души? Ему сейчас нужен просто папа. Чтобы был рядом, чтобы дул на разбитые коленки, читал сказки и говорил, что очень любит.

– Мне кажется, с этим я давно опоздал, – грустно вздохнул Керн. – Он ведь давно не семилетний малыш.

– С этим почти нельзя опоздать, – покачала головой я. – Вы хотя бы попробуйте. Ваш сын хотел стать другим человеком – убить своего брата и заменить его личность своей. Так докажите ему, что он абсолютно уникален. Заставьте поверить, что ему не нужна другая семья, ведь у него и своя отличная. Он замечательный, умный парень, у него вся жизнь впереди.

– Да, конечно. Спасибо, что пришли.

Уходя, я обернулась проверить, не забыла ли перчатки и заметила, что Керн не сдвинулся с места.

Глава 6. Артур

Цветы в вазе медленно умирали. Я смотрел на осыпающиеся лепестки и думал лишь о том, чтобы встать и выбросить их. Мама хотела как лучше, желала подбодрить меня красотой в палате, но забывала менять букеты. Встать сил не было. Спустя три недели остались лишь переломы ключицы и правой ноги, но выписывать меня не торопились.

– Пусть еще полежит, – отвечал родителям лечащий врач. – Домой мы всегда успеем. Завтра еще раз сделаем МРТ головного мозга. Нужно снова сдать анализы, рентген плеча. Вскоре можно и домой его забрать, но мы должны удостовериться, что процесс выздоровления идет как надо.

Большинство врачей разговаривало лишь с родителями, минуя меня, словно мне было пять. Им легко говорить. Я чувствовал себя так, словно снова попал в неволю. Голова болела, тело не слушалось, из палаты не выйти: эта тюрьма была даже хуже библиотечной. Там меня грела надежда и осознание собственной правоты. Сейчас не грело ничего.

Зря я сдал Максима. Конечно, он виноват, в этом сомнений не было… Но я убеждал его, что никому не расскажу о той библиотеке, и он наверняка поверил. Первым делом, когда пришел в себя, я поведал родителям, как провел последние несколько недель. Папа словно застыл от горя и почти не обсуждал со мной произошедшее, зато мама развила бурную деятельность. Иск на Максима, иск на колледж, иск на дорожников, не убирающих снег на трассе. Возможно, ей казалось, что от этих исков мне сразу станет легче. Но я хотел только тишины.

И все же он передумал тогда: отдал мне телефон за мгновение до аварии…Но это не значило, что я готов был все простить.

– Привет, сынок. Ну как ты? – спросил папа. Родители навещали меня каждый день.

– Нормально.

– А почему снова такой замогильный голос? – Мама потрогала лоб. – Не переживай, Артурчик, накажем мы этого урода. Братец выискался! Сядет как миленький.

Я молчал. Папа тоже. На меня он не смотрел, но я чувствовал – у отца есть собственное мнение, и от маминого оно отличается. Возможно, они разговаривали дома на эту тему, но меня, разумеется, не посвящали.

Больница привычно шумела: в коридоре болтали мужики, собирающиеся на прогулку, гремела каталкой медсестра, кого-то звали на УЗИ. После семи недель тишины эти звуки меня даже успокаивали. Я не один, кругом люди, стоит лишь позвать.

– И, главное, как убедительно играл, – продолжила мама. Она вытаскивала из тумбочки засохшие фрукты, которые я снова не съел. – У меня ведь и мысли не возникло, что это не ты.

– Ну да, – кисло улыбнулся я. – Видишь, как легко оказалось заменить меня.

Маме мое замечание не слишком понравилось. Она привела палату в порядок, заполнила тумбочку новыми продуктами, будто меня в столовой не кормили, и поспешила уйти. Папа немного задержался:

– Не грусти, сынок. Главное, что все живы, правда?

– Ага.

Когда за ним закрылась дверь,я вдруг понял – папа переживает и за Максима. Не «жив», а «живы». Он рад, что Максим уцелел, несмотря на то, что тот сделал.

После их ухода я встал на костыли и сгорбился у окна. Смотреть было не на что: покрытый снежной крупкой двор, машины на парковке, гуляющие больные, в куртках, надетых на пижамы. Папа пообещал, что сегодня ко мне придут друзья, впервые за все время, проведенное в больнице, и я очень их ждал.

Они пришли перед обедом. Шумные, румяные и холодные с мороза, они кинулись тискать меня и едва не снесли стойку с капельницей.

– Эй, Вадик, поаккуратнее, – улыбнулся я. – Сядь, не суетись.

Вчетвером они сгрудились возле кровати: Вадик, Димка, Тоня, и, неожиданно, Вера. Алины не было. Ребята про нее ничего не сказали, а я не спрашивал. Вроде и так все было понятно.

– Ну, как ты? – спросил Дима. Если Вадик смешил меня, суетился, рассказывал про общих знакомых, то он заметно притих, увидев меня.

– Жить буду.

Тоня и Вера переглянулись.

– Знаешь, Артур… Это страшно, но мы совсем ничего не заподозрили, – начала Тоня. – Ты был такой же, как обычно, только учился получше.

– Не такой же, – буркнул Вадик. – Наш Симка куда прикольнее этого подменыша. Добрее и веселее. Я вот замечал разницу.

– Он часто кричал по ночам, – вздохнул Дима. – Звал маму, и тебя. Я еще думал... а чего ты свое имя-то называешь. Ну, знаешь, это было странно.

Про Максима им рассказал отец. Он позвонил встревоженному Вадику сразу же, как я очнулся, первого января. Ну и Новый год, вряд ли когда забудется. Я слушал разговоры друзей и ощутил приближающийся приступ головной боли. Стоило мне хоть немного понервничать, виски словно вспарывало ножом.

– Ребят, не надо про Максима, ладно? Как-нибудь поговорим про это, но не сейчас.

– Ладно, – ответила за всех Вера. – Можно только один вопрос, Артур? И больше не будем.

– Ага. – Я смотрел на ее ярко-синие волосы и не мог вспомнить, чем она мне не нравилась раньше. Девушка как девушка. – О чем?

– Твои родители подали на Максима иск в суд?

Я кивнул. Лицо Веры огорченно вытянулось.

– Блин, можете думать обо мне все, что хотите, но мне его жаль. Конечно, он натворил дел, но мне почему-то не кажется, что он полный отморозок.

Я молчал, и ребята неуютно завозились. Тоня вспомнила про букет в руках и кинулась ставить его в вазу. Она выбросила старый, собрала упавшие розовые лепестки, протерла тряпочкой лакированную поверхность тумбочки. Новый букет показался мне довольно милым: синие цветы, похожие на подсолнухи, и белые пушистые веточки.

– Красота. Спасибо, Тонь.

– Ага, не за что. Может, апельсины порезать?

– Если только сами хотите. Мне особо ничего не лезет. Слушайте, вы ведь из Медвежьегорска три часа добирались, – дошло до меня, – наверняка голодные.

– Мы перекусили по дороге, – ответил Дима. – Прямо в Ласточке.

Вадик по-прежнему звал свой монстромобиль Ласточкой.

– Все равно, гляньте, чего там мне родители принесли. Наверное, снова полная тумбочка пирожков да сладостей.

– Ну, так ты ешь их сам. – Вадик залез в тумбочку. – Бледный как смерть. Тебе сейчас кушать больше надо. О, пирожки с картошкой. Класс.

– Съешьте, ладно? А то пропадут, и я их выкину, – вздохнул я. – Пока сидел в той библиотеке, ногу бы отдал за такой пирожок. А сейчас не хочется.

Вадик вытащил всем по пирожку. Пока Вадик и Димка жевали, шутили про Красную Шапочку и вели себя так, как и положено друзьям у постели друга, Тоня и Вера не сводили с меня печальных взглядов.

– Ну чего, – не выдержал я. – Я ведь не умираю. Подумаешь, пару переломов.

– Просто… Ты такой грустный, – вздохнула Тоня. – А раньше всегда улыбался.

– А… твой брат сейчас где? – спросила Вера. – В полицию забрали?

– Он был там, но его вернули сюда, – нехотя ответил я. Снова Максим. Пришли ко мне, а разговоры лишь о нем. – Какие-то осложнения после аварии, мне психолог сказала. Она и ко мне приходит, и к нему.

– Интересно, а его можно навестить? – заинтересовалась Вера. – Артур, ты не знаешь, в какой он палате?

– Ты совсем того? – шикнул на нее Вадик. – В смысле навестить? Этот хрен чуть не убил нашего друга! Держал в плену! Втерся к нам в доверие!

– Вадик, потише, – поморщился я. – Пусть навестит, если хочет.

– Ну вот, началось, – закатил глаза Вадик.

– Что началось?

– Стокгольмский синдром! – подскочил Береза. Я снова заволновался за сохранность капельницы. – Ты жалеешь его, верно?

– Нет, – резко сказал я. – Если бы жалел, не стал бы ничего рассказывать родителям.

– Ну тогда ладно, – сдулся Вадик и сел обратно. – А когда ты к учебе вернешься? Чего там врачи говорят?

– Скорее всего, этот год я пропущу, – вздохнул я. – Почти полгода учился-то не я, а Максим. Да еще и восстановление сейчас, после аварии. Мама оформила академ.

Вадик и Димка грустно переглянулись.

– Ну, ладно. Мы будем приезжать и навещать тебя, – сказал Дима. – А сейчас давай на гипсе чего-нибудь тебе напишем. Хочешь? Будешь смотреть и нас вспоминать.

– Хочу, – обрадовался я. – Тонь, возьми там на подоконнике ручку.

Пока друзья, смеясь, разрисовывали гипс на ноге, я думал про Макса. Интересно, навещает его хоть кто-нибудь? Приехал ли его папа, или он совсем один?

– Эй, Артур, – замялась Тоня. Она одна из всех нарисовала сердечки возле своего имени. – В тот день, когда я приезжала к бабушке… Это был ты или Максим?

– Конечно, я.

– Я так и думала, – улыбнулась она, и мне стало немного легче.

Глава 7. Максим

Мне хотелось весны. Мир за окном был белый, почти стерильный: снег, да снег. И пусть бы весна пришла грязной, неумытой, пусть бы летели с крыш кинжалы-сосульки, все равно настала бы пора и зелени. Казалось, пока я болел, кто-то запретил в мире краски. Иначе, как объяснить, что за окном стелилась белизна, а на душе царила непроглядная муть?

Меня навещали папа и Майя. По отдельности, конечно. Теперь, когда между мной и психологом не было стола в СИЗО, наше общение стало более живым, почти дружеским. Майя не подсказала мне, где палата Артура, и я принял это, как знак свыше. Признаться, я хотел встретиться с ним, но жутко трусил. Если он скажет, что больше никогда не желает меня видеть? Он ведь все же рассказал родителям о семи неделях, проведенных в библиотеке, значит, и не думал прощать. Трудно было винить его в этом.

Снова больницы: безликие палаты, так ненавидимые в детстве. Смена белья раз в неделю, стакан кефира на ночь, звонок или сообщение папе. Все повторялось. Правда, сейчас папа приходил каждый день. Он не бросался упреками, не говорил, что я полный осел, и я был несказанно ему за это благодарен.

– Ничего, сын, все наладится, – утешал меня отец. – Подлечишься, поступишь в колледж или институт. Если не хочешь видеть Каролину, так и ладно. Буду приезжать к тебе в колледж. Знаешь, я, наверное, больше всех виноват в том, что случилось. Уделяй я тебе больше времени, разве подумал бы ты о таком?

– Нет, пап, только я виноват. Спасибо тебе, – вздыхал я, уткнувшись ему в плечо. – Слушай, у тебя ведь работа. Ты поезжай до суда домой в Питер. Я тут сам как-нибудь…

– Ну уж нет, не хочу оставлять тебя одного в таком положении. Взял отпуск, думаю, справятся.

Маясь без дела, папа созвонился с начальником склада, где я успел поработать до того, как сбежал к Артуру в Медвежьегорск. Никто меня в краже не обвинял, и мотоцикл мой стоял у них целехонький.

– Хороший оказался мужик, – доложил папа. – Я ему денег скинул, он обещал мотоцикл к нам домой перегнать.

– Спасибо, пап.

Мы с отцом играли в шахматы, просиживали часы в холле, болтая о науке и технике. Но когда он уходил, время словно останавливалось. Папа хотел как лучше, выбив мне отдельную палату, но я с удовольствием променял бы ее на общую: с говорливыми мужиками и нудными старичками. Пусть бы обсуждали политику, хаяли власть, слушали радио и жаловались на болячки – наверное, под эту какофонию я бы спал, как мертвый. Бессонница была моим новым приобретением и оказалась невыносимо скучным и выматывающим состоянием, куда хуже кошмаров. Лежа в тишине, я читал вслух стихи и пел. Теперь я понимал, как тяжело приходилось Артуру.

– Спроси у жизни строгой

Какой идти дорогой?

Куда по свету белому отправиться с утра?

Иди за солнцем следом

Хоть этот путь неведом

Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра…

Эту песню пела мне в детстве мама, в те редкие часы, когда она вспоминала, что у нее есть сын. Глядя в потолок, я напевал ее на обычный мотив, на манер рэпа, то жалостливо, то весело. Хорошо, что никто не слышал, как меня кроет от скуки и одиночества, иначе могли бы и психушку определить.

Однажды, когда я пришел с обеда и приготовился немного почитать, ко мне в палату кто-то робко постучал.

– Войдите, – равнодушно сказал я, понятия не имея, кто это может быть. Майя, наверное. Папа обычно не стучал, врачи и медсестры тоже.

Это оказались Вера Ларина и Дима Осенев. Они поздоровались и вошли, а я еще какое-то время оторопело пялился на них. Их появление в моей палате могло объясняться горячечным бредом или усталостью мозга после бессонных ночей. Больше, пожалуй, ничем.

– Я не Артур, – почему-то пояснил я. Может, они ошиблись палатой?

– Мы знаем, дурень, – миролюбиво сказал Дима, присаживаясь на стул. Вера села на кровать напротив меня.

– Ага, мы только у него были, – кивнула Вера. – Надеюсь, ты не возражаешь, что мы зашли?

– Нет. – Я почувствовал, что краснею. Они знают, наверняка в курсе всего, что я натворил. Может, пришли высказать все, что обо мне думают, или их подослал Артур – с той же миссией. Но, несмотря на это, я был до одури рад их видеть.

– Ну и хорошо. – Вера достала из пакета пряники, апельсины и сок. – Как знала, что пригодится. Сказали, тебе все это можно.

– Спасибо, – пробормотал я. – Выходит, вы знаете, кто я?

– Разумеется, знаем, – хмыкнул Дима, поправив на носу очки. – Знаешь, натворил ты порядком. В колледж наш теперь вряд ли поступишь. Ты там в черном списке на веки вечные. Я слышал, как Розанов говорил Галену, что так и думал.

– Что именно?

– Что не мог ты так резко поумнеть и характер сменить. Но юридических в области до фига, можно выбрать любой другой, если так профессия нравится. Ты умный, поступишь.

– Какой мне колледж, – вздохнул я. Неловкость стала проходить. Это было странно – я уже общался с этими ребятами, но никогда прежде под своим именем. – Тюрьма — мой будущий дом.

– Погоди, ведь суда еще не было, – не согласилась Вера.– У тебя уже были судимости до этой?

– Нет, конечно. Откуда? Последние пять лет я в основном по больницам путешествовал.

– Значит, могут смягчить наказание, – сказала Вера. – Помню из лекций. Зря мы, что ли, на юристов учимся. Так что все еще может измениться.

– Почему вы решили навестить меня? – Решил уточнить я. – Ведь я обидел вашего друга. Вы должны меня ненавидеть.

– Никому мы ничего не должны, – пожал плечами Дима. – Артур сказал, что не против, если мы навестим тебя, вот мы и зашли.

– Ага, раз уж здесь, в Петрозаводске. С Медвежьего угла не наездишься.

– А Вадик и Тоня не захотели к тебе идти, в машине сидят. Вадик на тебя жутко злой. Наверное, ему понадобится время.

– Как там Артур? – волнуясь, спросил я, переводя взгляд с Веры на Димку и обратно. – Как он себя чувствует? Мне ничего не говорят…

– Нормально, выздоравливает, – ответила Вера, выкладывая гостинцы на тумбочку. – Нога у него в гипсе и плечо, а так вроде ничего. Лицо говорит, стеклом порезало, но уже почти не видно. Он руками успел закрыться, потому даже шрамов не осталось. Только так, ссадины. А ты как же? Ничего не болит?

– Да нет, только голова. Но это от сотрясения мозга. Об руль ударился. Врачи говорят, что со временем пройдет.

Мне захотелось их потрогать – убедиться, что Вера и Дима настоящие. Может, бессонница меня доконала, и я все же уснул?

–Плохой из меня вышел брат и друг. – Слова давались мне с трудом, словно не хотели протискиваться в горло. – Я заменял Артура в учебе, но не смог заменить в жизни. Артур – добрый, искренний парень. Я же – худшая его копия. Как в принтере, знаете, когда каждый лист все бледнее получается. Артур умеет любить и дружить, я же ничего этого не умею. Полжизни провел в больницах, и вот, опять…

Я стал глубоко дышать и сморгнул пару слезинок. Только бы не разреветься.

– У меня и друзей-то не было. Никогда. Откуда мне знать…

Вера пересела на мою кровать и вдруг обняла меня. Тут уж я не выдержал и все же зашмыгал носом. Не знаю, кого я оплакивал – свою ли непутевую жизнь или загубленную Артура – но с каждой минутой мне становилось легче, словно из сердца вытаскивали занозы.

– «Смотрите, он плачет»! – засмеялся Димка, явно вспомнив фразу из старого фильма.

– Ага, значит, стал человеком. – Я отстранился от Веры, немного смутившись. – Только мне до человека еще далеко. Мой психолог… сейчас у меня другой…Мой прошлый психолог, Владимир Николаевич часто говорил, что мне нужно не бояться чувствовать. Мол, я, может, и умнее большинства подростков, но уступаю им в эмоциональном плане.

– Так и говорил? – удивилась Вера. – Это как-то жестоко, мне кажется. Кстати, а ты не хочешь заново с нами познакомиться?

– Оу, эм-м. Максим, – улыбнулся я, все еще успокаиваясь от непрошенных слез. Вера подала мне платок. – Так себе друг, как уже и сказал. Брат и сын тоже не очень.

– Дима Осенев. – Димка без тени улыбки пожал мне руку. – Знаешь, в школе меня жестоко булллили. До колледжа у меня не было друзей. Когда Артур и Вадик стали общаться со мной… Я очень долго не верил, что они делают это искренне. Это как с собаками, когда их долго держат на цепи, а потом вдруг отдают нормальным людям. Я кидался на парней как больной. Хорошо, что они не перестали со мной дружить.

– Вера Ларина, – представилась Вера. – Меня тоже в школе буллили. То не так выгляжу, то не так одеваюсь. А, еще за любовь к аниме. Потом оно вдруг стало модным, но класса до седьмого… Хотя ладно. Я уже его не смотрю. По правде говоря, мы с Артуром недолюбливали друг друга в колледже. Все эти его мажорские замашки бесили меня просто жутко. Сейчас он сильно изменился… А вот ты мне сразу понравился.

– Я ведь был Артуром, – пожал плечами я. – Тебе понравился Артур, а не я.

– Блин, да, и это было странно. – Вера ткнула меня в плечо острым кулачком. – Еще и Тоня… Ей-то Артур нравился, я не могла так с ней поступить. Я рада, что ты не Артур Симонов.

– Как ни странно, я тоже, – хмыкнул я. – Во время аварии мне немного встряхнуло голову, и мозги встали на место. Спасибо вам, что навестили.

В дверь заглянула медсестра, спросила, ходил ли я уже на уколы. Я сказал, что нет, но чуть позже обязательно зайду.

– Ребят, вы потом ещё приходите, – миролюбиво сказала женщина. Мне она нравилась. – А сейчас у вашего друга процедуры. Будет выполнять все предписания – быстрее вылечится.

– Дим, подожди меня в коридоре, – попросила Вера. – Я сейчас кое-что скажу Максиму и пойдем к ребятам, ок?

– Ладно. – Димка встал. Я поспешно пожал ему руку. – Увидимся.

– Погоди, я сейчас номер телефона напишу, ладно? – спохватился я.

– Давай я скажу свой, а ты сбросишь звонок.

Он продиктовал мне номер, и я, набрав, скинул. Все еще оглушенный их визитом, я смотрел, как Дима исчезает в двери, подобно привидению. Вера не торопилась. Она смотрела на меня так, словно пыталась что-то понять для себя.

– Ты хотела что-то сказать? – промямлил я, теряясь под ее взглядом.

– Ну да. Только не сказать.

Она придвинулась ко мне ближе и поцеловала. Я сначала растерялся, позабыв, как дышать, а потом поцеловал ее в ответ.

– Amor mundum salvabit, – пробормотала Вера отстранившись.

– Чего?

– Любовь спасет мир. Так Соня часто говорит. Банально, конечно, но все же…

И все же любовь спасала, пусть не мир, но меня точно.

Глава 8. Артур

Ночь и сон должны приходить одновременно, но иногда ночь приходила одна. Я пытался заглушить мысли музыкой – всегда ведь помогало. Не сработало. Я не мог не думать обо всем, что случилось. Больше всего меня терзала одна мысль: меня так легко заменили, значит, я никто? Я маялся одиночеством, но никого не хотел видеть, желал общения, но через минуту хотел остаться один.

«Привет» – писала Тоня. – «Ты как? Стало получше?»

Она спрашивала не о больной ноге. Тоня одна из немногих чувствовала, как сильно меня кроет. Приходила Майя, и мы с ней подолгу разговаривали, но с первой минуты, как она входила в палату, я мечтал, чтобы она ушла. Притворяясь общительным и милым, я тратил последние силы и очень уставал от этого.

– «Что привезти в следующий раз?» – спрашивал Димка в сообщениях. – «Мы собираемся приехать в начале февраля. Тебя, наверное, уже выпишут. Если так, придем к вам домой».

– «Ласточка на фоксе» – писал Вадик. – «Я сдавал её в автосервис, там перебрали подвеску. Теперь можно ездить в Петрозаводск хоть каждые выходные».

Они были просто замечательные, но я был их недостоин. Что хорошего я сделал, будучи их другом? Максим был бы лучшим приятелем для них, и лучшим сыном моим родителям. Он умный, хорошо учится, желает стать юристом – в нем было все то, чего хотел от меня папа. Так зачем тогда я им сдался? Если бы план Макса удался, разве не получили бы мама и папа всего, чего хотели? Идеального сына. Идеальный сын мечтает выучить историю, а не бренчит на гитаре. Он с легкостью садится хоть на мотоцикл, хоть за руль машины, даже если боится. Я знал, что папа виделся с Максимом, но побоялся спросить, о чем они разговаривали. В моем воспаленном мозгу папа за моей спиной принимал его в семью, разговаривал о юриспруденции. Играл, наконец, в шахматы. Максим умел играть, это я точно знал, а вот я так и не научился.

– Расскажи, о чем думаешь? – спрашивала Майя.

– Думаю о том, как вернусь к учебе, – врал я. – Скучаю по друзьям.

– Уверена, они тоже скучают. А если бы не на юриста, где хотел бы учиться?

– Не знаю.

– Твой папа говорит, что тебе музыка нравится.

– Ну и что? – заученно сыпал я мамиными словами. – Музыка – это не профессия. Музыкой можно заниматься и параллельно основной работе.

– Знаешь, твой папа переживает. Говорит, ты не хотел поступать на юриста, а он тебя заставил. Все еще можно поменять.

– Майя, не надо, – твердил я. – У меня было много времени подумать. Аж семь недель в тишине. «Кто я? Чего хочу на самом деле?» «Кем хочу стать, когда вырасту?» Мне уже поздно становиться космонавтом или продавцом мороженого.

– Но ведь тебе всего…

– У меня болит голова. Давайте в другой раз, ладно?

Не знаю, что Майя говорила врачам и родителям, но мне постоянно меняли таблетки. От многих из них хотелось спать, накатывало безразличие и отупение, но желания жить не прибавлялось.

– А что, если вам с Максимом поговорить? – спросила как-то Майя. – Он ведь здесь, этажом ниже. Он хотел с тобой пообщаться, спрашивал номер палаты. Знаешь, это могло бы помочь. Вам обоим пришлось тяжело.

– О, как же он страдал, – вскинулся я. – Лежа в теплой кровати под пуховым одеялом? Или питаясь в столовой комплексными обедами? В то время как я ел мерзлые консервы и спал на ледяном матрасе, который за ночь обычно примерзал к полу!

– Прости, я не хотела напоминать...

– Майя, если увидите Максима, передайте, что я не хочу с ним разговаривать.

Когда Майя ушла, я вновь стал думать о брате. Я любил и ненавидел его. Так, возможно, любят и ненавидят свою неходячую ногу. Вроде она есть, но совершенно бесполезна. Даже если так, если нельзя, чтобы конечность была здорова, не особо хочется, чтобы ее отрезали совсем. Кризис идентичности, потеря ориентиров – вроде бы я и понимал все, что обсуждала Майя с родителями за моей спиной, но не принимал. Майя говорила, что мне нужно научиться управлять настроением, больше думать о себе и о том, чего я действительно хочу. Может, слушать музыку или читать книги, раз в прошлом они приносили мне радость… Да, но эти вещи радовали другого Артура – того, кто был счастлив и беспечен, словно майский ветер. Вполне вероятно, что он умер в старой библиотеке – душа улетела, оставив только бренную телесную оболочку.

Музыка… Старые песни набили оскомину, новые были до невозможности бесячие. Я листал плейлист с пулеметной очередью, а в книгах не понимал ни слова. Фразы не задерживались в голове, и это было странно. Буквы складывались в слова, а смысл ускользал, как песок сквозь пальцы.

Как-то меня навестили ребята из нашей музыкальной группы: Глеб и Серега. Они были такие взрослые…Вроде я и раньше знал, что они старше и серьезнее, но давно не ощущал себя настолько маленьким и ничтожным. Впервые я не знал, о чем с ними поговорить. Они болтали о детях и женах, о работе и погоде. И о нашей группе, конечно. Музыка всегда нас объединяла.

– Выпишут из больницы, можно будет собраться у тебя в гараже, – успокаивал Глеб, наш барабанщик.

– Ага, было бы супер. Я музыку написал к тем словам, что ты мне выслал. Вроде здорово вышло, – вторил Серега.

Раньше я бы прыгал от радости: в колледж ходить не надо – пой, да играй. После всего пережитого родители наверняка разрешили бы мне использовать гараж для репетиций.

– К нам парень просится, бас-гитарист. Вроде неплохой, – бодрился Глеб.

– Ага, я не против. Давайте возьмем, – улыбался я.

Бас? Это была моя позиция. Вот, уже и замену мне подыскивают. Максим заменил меня, потому что я был никем. Я не хороший и не плохой, а просто ни-ка-кой.

Как-то вечером я сидел на подоконнике, слушал музыку, и так себя накрутил, что нарыдался до истерики. Уставшее сознание дрейфовало между сном и явью, и когда я открыл окно, то уже не вполне осознавал, что делаю. Мне казалось, что единственный способ перестать думать – это перестать быть. Ветер вцепился в меня злой собакой, разметал отросшие волосы, пробрался за шиворот, но это совсем не отрезвило. Я смотрел на темный край автомобильной стоянки, на обрывок луны в мерзлой луже, и думал, что это наверняка не больнее, чем попасть в аварию...

Три секунды – и все закончится.

– Артур, что ты делаешь?

Я обернулся и увидел Макса. Он стоял в проеме двери – худой, высокий, небритый, но сердце мое вдруг забилось так, словно его взбодрили электрошоком.

– Ничего, смотрю в окно.

– Закрой-ка. – Макс подошел и прикрыл створку. – А то еще простудишься.

Странно, но я совсем не чувствовал ненависти. Я так привык полыхать злобой при мысли о нем и проклятой библиотеке, что, пожалуй, давно прогорел до углей.

– Пришел? – вздохнул я.

– Вроде да, – кивнул он. – Завтра меня выпишут, послезавтра – суд. Потом мы и вовсе можем не увидеться. Решил навестить тебя, вдруг не прогонишь. Майя все же сдала явки и пароли.

– Понятно, – равнодушно пробормотал я.

– Могу уйти, если хочешь. – Он сел на край кровати, как несчастный ребенок, забытый на церковном крыльце.

– Да нет, пожалуй, не хочу. Останься.

Я примостился рядом, подобрав под себя ноги. Мы молчали, но тишина не казалась гнетущей. Возможно, так молчат путники, добравшиеся, наконец, до цели путешествия. Оазис оказался миражом, но путь к нему объединил.

– Я родился первым, – сказал вдруг Макс. Он смотрел на свои пальцы, на трико, но только не на меня.

– С чего бы это? Ты не можешь этого помнить! – возмутился я, обернувшись вполоборота.

– Разумеется, не помню, балда, – улыбнулся Максим. Мы, наконец, посмотрели друг на друга. Одинаковые голубые глаза, и, наверное, одинаково несчастные. – Я попросил папу узнать. Он позвонил в роддом и уточнил у врачей. Я появился на свет второго августа две тысячи седьмого, в 9.55, а ты – в 10.05.

– Всего-то десять минут. Это не считается.

– А вот и считается. Я старший брат.

– Ну ладно. И что?

– Старший, сечешь? Я должен был помогать, защищать, быть всегда рядом в трудную минуту. А я…

Он вздохнул и облокотился на стену рядом со мной. Почему-то мне вдруг стало свободно и легко, словно таблетки, наконец, подействовали. Мы не говорили о библиотеке, и о том, что я его сдал полиции – тоже. Ни о суде, ни о родителях; просто болтали, и молчать больше не хотелось.

– Мне иногда кажется, что я помню первые дни в роддоме, – уверенно сказал Макс. – Я не видел тебя, но чувствовал рядом твой кулачок и запах. Это не нормальное воспоминание, а вроде как эмоция, которая запомнилась, понимаешь?

– Да ладно, этого не может быть, – покачал головой я. – Дети помнят только лет с трех.

– А кто знает? Мозг человека еще не полностью изучен.

– Снова хочешь сойти за умного?

Мы засмеялись. Зимние сумерки плескались по комнате, в окна светила луна.

– А что ты слушаешь? – Максим указал на наушники, коробочку от которых я так и сжимал в руке.

– Ой, Макс, перестань, – поморщился я. – Тебе не надоела эта игра?

– Она мне никогда не надоест, – засмеялся братец. – Мне нравится узнавать тебя через песни.

– Ну да, и говорить, что не шаришь в английском, – закатил глаза я. – Ты во всем лучше меня, и в английском наверняка.

– Не-а,– улыбнулся Максим. – Уверяю тебя, у меня языковой кретинизм. Английский алфавит, пара фраз на латыни — вот мой потолок. Давай уже, включай.

Я дал ему один наушник, второй засунул себе в ухо, и крутанул на экране телефона список плейлиста.

– Может, эту? – ткнул Макс.

Я включил. Застучали барабаны, взвизгнула гитара – вечные Radiohead пели There-there. И мне было не все равно.

– О чем они поют? – шепнул Макс. Как дети в шалаше из одеяла, мы сбились в кучку, тесня друг друга коленями.

– В кромешной тьме я иду гулять по твоему пейзажу, – начал переводить я. – Сломанные ветви…Сбей меня с толку, пока я говорю.

– Что они имеют в виду? – удивился Макс. – Ты ведь знаешь, а больше математик, чем лирик. Ни хрена не понял, для меня это просто набор слов.

– С песнями то же самое, что и с точными науками, – оживился я. – Математика – это формулы, а песни тоже…Это код! Нужно попытаться расшифровать все, что хотел сказать автор.

– О, правда? И что он здесь хотел сказать?

– Думаю, Radiohead поют про… Ну, не знаю, типа про ненадежность чувств. Что не надо так уж доверять своим эмоциям, понимаешь? Они могут привести к ошибкам или даже разрушить тебя, – уверенно ответил я. Для меня все было очевидно.

– Ты просто уникален, – восхищенно ответил Макс.

Мы сидели и слушали песню. Музыка, как шрифт Брайля, стирала границы, успокаивала нервы. Я чувствовал дыхание Макса на своем плече и думал, что Том Йорк был чертовски прав. Не следует доверять эмоциям и, поддаваясь им, разрушать жизнь. В любом моменте нужно дать себе время.

– Дальше здесь про сирен, это вроде символа искушения. А тут поется… Ну, как там. «Кто-то сидит на твоем плече». Это похоже на страхи и внутренних демонов.

– Здорово.

Шелестел страницами оставленный на подоконнике Гомер – Макс неплотно захлопнул створку. Я уже и не помнил, зачем открывал окно.

Глава 9. Максим

Когда Алексей Петрович появился в дверях моей палаты, я замер, как лиса в курятнике, застигнутая собаками. Время было послеобеденное. Меня собрались выписывать, и потому пришлось выгрести из тумбочки все, что там скопилось: книги, крошки от сухарей, подсохшие яблоки. Не хотелось оставлять после себя неубранную палату. После аварии пятилетней давности я заработал легкую форму ОКР, хотя мне его и не диагностировали. Чистота всегда меня успокаивала, вносила в жизнь ощущение некой упорядоченности.

Алексей Петрович уже заходил ко мне однажды, сразу после Нового года. Тогда я только пришел в себя, так же как и Артур. У моей постели дежурил папа: он же и поведал после, как нехорошо я прославил себя и колледж. Мое имя мелькало в каждом выпуске местных новостей: «Сумасшедший близнец запер брата», «Куда смотрит администрация: юноша семь недель удерживал в неволе студента на территории колледжа».

Папа предусмотрительно вышел тогда, чтобы мы с Алексеем Петровичем могли поговорить наедине, но наше общение долго не продлилось. Он спросил, зачем я это сделал, и мне пришлось просто молчать, глядя в стену. Я не знал, что ответить. Сказать, что я завистливый засранец без каких-либо моральных принципов? Что собирался хладнокровно убить его сына и жить припеваючи?

Сейчас, глядя, как он садится на кровать, я выронил книжку, которую вытащил из тумбочки.

– Собираешь вещи? Сегодня выписывают?

– Да, собираюсь… Здрасте. – замешкавшись, я стукнулся коленом о тумбочку. – Папа приедет к трем. К этому часу должны подготовить выписку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, получше.

– А потом куда? – поинтересовался он. – Вам с папой есть где жить в Петрозаводске?

– Конечно. Поедем в гостиницу, где сейчас живет отец. Завтра суд. Нет смысла уезжать из города.

Алексей Петрович поднял упавшую книгу и подал мне.

– Спасибо. – Я смотрел куда угодно, только не на него.

– Тоже читаешь Гомера? У моего сына такая же в палате лежит. У вас с Артуром много общего.

Сообразив, что он вроде не собирается бросаться обвинениями, я немного успокоился и попытался отшутиться.

– Каждый уважающий себя мужчина хоть раз, да задумался о Древней Греции.

– Ну да, – усмехнулся Алексей Петрович. – Я тоже в юности увлекался Древней Грецией и Римской Империей. Возможно, увлечение Римским правом и повлияло на выбор профессии. А тебе, выходит, тоже юриспруденция нравится?

Я молчал. Мало ли что мне нравилось раньше? Теперь, когда будущее было туманно, я думал лишь о прошлом.

– Я забрал иск, – сказал Алексей Петрович, и я недоуменно посмотрел на него.

– Что?

– Суда не будет, – пояснил он. – Мы обговорили это с Артуром. Он уже взрослый, и вправе решать, наказывать тебя за совершенное против него преступление или нет. Он посчитал, что ты уже достаточно наказан.

– Я так не думаю. – Мысли о суде давно перестали пугать меня, и теперь новая информация плохо укладывалась в голове. – Артур пожалел меня, но это неправильно. Суд должен решить…

– Максим, хватит, – устало произнес Алексей Петрович, потирая пальцами виски. – Все уже закончилось, успокойся. Этот суд не нужен сейчас, ни тебе, ни Артуру. Возможно, в какой-то степени он нужен моей жене…С матерями всегда непросто. Уж я-то за двадцать пять лет работы повидал всякое. Матерям всегда обиднее всего, когда обижают их детей.

– Алексей Петрович…

– Присядь.

Я послушно сел рядом, сложив руки на коленях, как нашкодивший малыш.

– Максим, вот ты вроде умный, а такое вытворил…– вздохнул Алексей Петрович. – Разве можно стать счастливым за кого-то другого? Если бы ты все же сделал это… Если бы убил Артура...разве смог бы жить дальше?

– Я бы не сделал, – вздохнул я. – Теперь мне это понятно. Между желанием убить и, собственно, убийством лежит огромная пропасть. Вы ведь знаете.

– Да знаю. Мне не раз встречались настоящие убийцы. Кто-то из них убил мать или собственного ребенка. Хладнокровно, без жалости. С отморозками все ясно – уж такими родились, или же воспитаны подобными. А что двигало тобой? Я ведь тогда не зря спросил, понимаешь?

– Понимаю. Просто мне казалось, что это несправедливо… Я перенес столько горя, работал с одиннадцати лет, терпел мамины закидоны. Потом авария...А моему брату досталась хорошая, счастливая жизнь. Глупо было обвинять его в этом, но я обвинил.

– «Тварь я дрожащая, или право имею?». Кто это сказал?

– Достоевский, – вздохнул я. – Теория Раскольникова.

– Он ведь считал, что старушка – не вызывающий уважения человек, просто вошь, а не человек. Недостойна она была жизни, по его мнению. Потом он убил и сестру…

– Не надо, Алексей Петрович, – взмолился я, терзая в руках книгу. – Я все понял, честно. Любая человеческая жизнь бесценна, и никто не вправе ставить себя выше другого. Чтобы понять это, мне не нужно читать что-нибудь умное и вечное.

Мы сидели в ряд на кровати, как бойцы после трудного боя. Мою душу съедала плесень вины. Нужно было время, чтобы избавиться от нее хоть частично.

– Давать человеку второй шанс – великое дело, но не всегда благодарное. – Алексей Петрович встал, собираясь уходить. – Используй его с умом, Максим.

– Спасибо вам. – Я тоже встал. – А мне можно позже увидеть Артура?

– Можно, если он сам того пожелает.

После его ухода я почти ничего не делал: просто сидел на кровати, сотрясаясь от непонятной дрожи. Свобода ценится куда больше, если был шанс потерять ее. Когда папа приехал за мной, то удивился, застав меня несобранным.

– Максим, ну ты чего? Договаривались же.

– Пап, суда не будет! – выпалил я.

– Знаю, – кивнул он. – Мы виделись вчера с Алексеем Петровичем. Он просил не говорить тебе раньше времени, хотел сам с тобой побеседовать. Ну, так что, домой в Питер?

– Ага. Только, пап… Можно мне зайти к Артуру перед отъездом?

Папа покачал головой.

– Его тоже выписали, они уже уехали домой. Увидитесь позже.

– А с Майей? Пожалуйста, хоть на пять минут.

– Ладно, я ей позвоню. – Папа глянул на часы. – Собирайся, а я пойду заберу выписку.

Встреча с Майей вышла сумбурной, но трогательной. Когда мы спустились в фойе, она ждала нас у входа. Я хотел сказать ей многое: спасибо, что помогала, что по-доброму относилась ко мне, но вместо этого просто подошел и обнял. Она обняла в ответ, и мы долго стояли, вцепившись друг в друга, стараясь не пустить слезу.

– Майя, если вы так будете относиться к каждому клиенту, надолго вас не хватит, – улыбнулся я, наконец, отстраняясь.

– У меня в августе отпуск. Поеду домой, в Питер. Может, заедешь в гости? – спросила Майя. – Расскажешь, как у тебя дела.

– Хорошо, созвонимся. Спасибо вам.

Домой мы решили ехать поездом. Едва мы зашли в вагон, я тут же вытянулся поленом на нижней полке. Спать хотелось безбожно. Папа что-то говорил мне – нужно покушать, потом постелить белье – но мне уже снились сны, где мы с Артуром плывем на лодке. Куда она плывет, я не знал, но это было не так уж важно.

Эпилог. Максим

Артур открыл окно, и в машину проникли запахи лугов: нагретой за день травы и земли. Начало августа, а погода стояла почти осенняя: прозрачное небо без облаков, прохладный ветерок и мягкое, августовское солнце. С огородов несло костровым дымом. Я смотрел на аккуратные сельские домики, на мальчишек со сбитыми коленками и тряскими великами и напитывался ароматами яблок и сена. Деревни мелькали одна за другой – рассыпанные вдоль дороги как пуговицы. Едва мелькал указатель выезда из одной, мы въезжали в новую.

– Может, лучше кондиционер включить? – спросил я, выехав наконец на трассу. – Как бы тебя не продуло.

– Не надо, – отозвался Артур. – Пусть пахнет летом.

Машину подарил мне отец: купил себе новую, а мне отдал свой мерседес, хоть и старенький, но вполне бодрый. Он очень обрадовался, что я поступил на юриста, да и не абы куда, а в СПБГу, один из ведущих вузов Санкт-Петербурга. Артур подал документы в тот же вуз, но на другую специальность – звукорежиссуру. Но если данные о моем зачислении уже пришли, то гуманитарный институт, где была специальностью Артура, списки еще не опубликовал. Мы ждали их, как дождя в засуху – заходили на сайт каждые полчаса.

– Артур, глянь, может, уже появились?

– Ох, отстань, я и так весь на нервах, – задергался Артур. – Давай уже доедем до места и там посмотрим.

– Хорошо.

– А вдруг не поступлю? – переживал он, ерзая на сиденьи. – Испортят мне день рождения.

– Нам.

– Ага, нам.

Идея отметить день рождения на той базе отдыха, где я держал Артура в неволе, принадлежала ему. Мне она не особо понравилась, но под его напором я сдался. Вадик, Дима, Тоня и Вера должны были уже приехать туда, а мы немного запаздывали.

– А домик-то хоть не тот же? – волновался я, выруливая на проселочную дорогу. Место аварии мы проехали в полном молчании.

– Конечно, нет, – успокоил Артур. – Папа говорил, что снял шестиместный дом, где-то на первой линии, прямо у озера.

Моя мачеха Каролина и мама Артура относились друг к другу весьма прохладно, а вот отцы сдружились. На майские праздники мы с отцом ездили к Симоновым в гости. Зря я боялся: те выходные прошли на удивление мирно, хоть и не без подколов тети в мою сторону. Алексей Петрович и мой отец сняли нам с Артуром двухкомнатную квартиру в Санкт-Петербурге, рядом с институтом. Я был местным, и общежитие мне не полагалось, а Артур хотел жить со мной.

– Да и нам, родителям будет спокойнее, когда вы вместе, – сказал тогда отец. – Не дозвонился до одного, так другой взял трубку.

Я пощелкал кнопками радиоприемника. Песни попадались довольно унылые, но после все же нашелся канал с бодрой, иностранной музыкой. Артур смотрел в окно и молча кусал губы. Играл forever young. Мне снова вспомнился домик, где мы были зимой, и эта песня, играющая по музыкальному каналу.

– Артур, а ты хотел бы жить вечно? – Мне хотелось разболтать брата, отвлечь от переживаний, но получалось плохо.

– Ох, Макс, лучше смотри за дорогой, нам бы пережить девятнадцатилетие.

– Ты же говорил, что больше не боишься со мной ездить?

– Береженого бог бережет.

Мы остановились на автозаправке. Пока я заправлял машину, а Артур бегал в туалет, я не выдержал и залез на сайт. Результаты зачисления появились. Я с волнением нашел нужную специальность и пролистал до буквы «С». Савойская, Селиванов, Симонов. Артур Симонов, ура!

– Артур, ты поступил!

– Ого, да ладно! Не врешь? Дай, дай мне посмотреть!

Нам понадобилось минут десять, чтобы сто раз перепроверить, порадоваться и немного успокоиться. Загрузившись в машину, мы продолжали обсуждать радостное событие. Артур позвонил родителям, а я своему папе.

– Слушай, а что там за предметы будут, ты не смотрел? – спросил я. До базы оставалось совсем немного.

– Конечно, смотрел! Мы будем изучать акустические основы звукорежиссуры, музыкальную акустику, слуховой анализ, историю искусства и историю музыки…

Я слушал вполуха. Осознание, что мы будем вместе учиться и жить, потихоньку проникало в сознание. Жаль, что Вадик, Димка, Вера и Тоня останутся в Медвежьегорске, но они обещали приезжать в гости. Санкт-Петербург – мой город. Я могу показать брату любимые места.

– Электронная, компьютерная музыка, инструментоведение, чтение партитур…

С Верой у нас все шло неплохо. Она приезжала ко мне летом и гостила целых две недели. За это время мы неплохо узнали друг друга. Вера утверждала, что год пролетит быстро, а потом она окончит колледж и переедет жить в Питер.

– Фортепиано, сольфеджио.

– Да блин, Артур!

– Ну чего? Ты сам спросил.

На самом деле, я был счастлив не меньше брата. Прекрасно зная, как долго он и его родители шли к этому дню, я радовался так, что едва не пропустил поворот. Наконец, Артур будет учиться профессии, которая ему действительно нравится.

– Эта база называлась «Надежда?» – удивился я на въезде. У меня не отложилось никаких воспоминаний о названии.

– Я-то уж тем более не помню. Ты меня без сознания вёз.

– Артур… – Голову сразу стиснуло болью.

– Прости.

Конечно, мы не забыли и не стали прежними. За эти полгода многое произошло: мы жили в разных городах, но часто друг другу звонили. Наши отцы ездили вместе на рыбалку. Я разобрался, наконец, с Каролиной и перестал с ней ссориться. Дима целых два месяца встречался с Алиной, но к лету они расстались. Между Тоней и Артуром явно сквозила взаимная симпатия, но предложить ей встречаться он не торопился:

– Понимаешь, я могу быть с Тоней, а могу и ни с кем не быть. Раньше я думал, что очень важно иметь девушку, а сейчас считаю, что нужно… Не знаю, типа, все взвесить, прежде чем привязывать к себе человека или привязываться самому.

К июлю он все же определился, и Тоня приезжала к нему в Петрозаводск. Все, что произошло после аварии, создавало новые нити, связующие нас, наших друзей, семьи. Но прошлое никуда не делось.

– Ну вы и ехали! Мы чуть с голоду не умерли. – Вадик открыл дверь с моей стороны и протянул мне руку. – Привет, Макс. Ну что, довез нашего Артурчика в целости в этот раз?

– А то. Лето не зима, – вяло отшутился я. От безобидной вроде бы шутки кровь сразу бросилась в виски.

– Вадик, я поступил! – Артур выскочил из машины, как мячик из рогатки. – Только что опубликовали списки на сайте!

– Да ладно! Ого, это же круто!

Подбежали девчонки и Димка. Я оставил всех обсуждать радостное событие и поехал искать место для стоянки. Позже, когда мы разложили вещи в домике и пожарили шашлык, я почувствовал, что очень устал.

– Макс, выпьешь пива? Девятнадцать лет все же не каждый день исполняется.

– Нет, спасибо, Дим, я потом. Что-то голова разболелась.

Артур бросил на меня короткий, встревоженный взгляд. Последствий от зимней аварии у него почти не осталось. У меня тоже, но голова иногда болела нещадно.

– Хочешь, на лодке покатаемся? – предложил Артур. Он знал, что меня нужно увести от толпы.

– Давай.

Мы выбрали лодку на берегу, и Артур сел на весла. Я примостился на стяжке кормы. Закрыв глаза, я долго слушал, как вода плещется о деревянные борта.

– Макс, тебе лучше?

– Да, нормально. – Я открыл глаза. – Спасибо.

С воды поднялась птица: то ли гусь, то ли утка. Онежское озеро, необъятное, как море, плескалось синевой.

– Я больше не буду про это вспоминать, честно. И друзьям скажу, чтобы молчали.

– Вспоминай, если хочешь. Если не вспоминать, будет хуже. Это часть нашей истории, другой у нас нет.

– Ты психуешь потом, и у тебя болит голова. Пусть у нас будут другие истории.

– Например?

Артур закрепил весла в уключины и сел, мечтательно прикрыв глаза.

– Помнишь пирог на день рождения, когда нам семь лет исполнилось? Большой, с человеком-пауком. Или как мы забирались под стол в грозу, чтобы не было страшно? Как под одеялом рассказывали страшные истории?

– Артур, этого не было…

– Было, просто в другой реальности. Давай, я буду рассказывать, а ты постарайся вспомнить.

Артур долго рассказывал о нашем детстве: как я научил его плавать в девять лет, а он меня – ездить верхом и не бояться лошадей. Как мы на экскурсии убежали исследовать пещеру – нас искали и потом ругали, но зато мы нашли древние монеты. Яркие, несбывшиеся воспоминания, но почему-то от них стало легче. Впереди нас ждала учеба, а после – целая жизнь.

– Теперь моя очередь, – подключился я и стал рассказывать Артуру будущее: как мы вырастем, у нас будут дети и жены. Мы будем собирать друзей на даче и устраивать пикники. Может, поедем все вместе в Турцию.

– А родителей возьмем?

– Почему бы нет.

– Тогда поплыли обратно, братец. От этих разговоров я жутко проголодался. Теперь ты на веслах.

Я смотрел, как бесятся на берегу Вадик и Димка, бросая друг друга в воду, как девчонки играют в бадминтон, и представлял себя Одиссеем, возвращающимся на Итаку. Путь мой был долгий, а все циклопы и лестригоны – только лишь в моей голове.