Здесь или никогда

Пролог.

Перед тем, как узнать конец этой истории, не плохо было бы выяснить с чего же всё началось.

Итак, приступим.

Все изменилось еще тогда в промозглый городской вечер. Прохожие, как мотыльки, вплетенные в паутину засыпающего города, который уже высасывал все их соки без остатка, кутались в тёмные пиджаки-коконы и прятали головы в высокие воротники блёклых плащей.

Если посмотреть с высоты, можно было бы подумать, что по улице движется вязкая и горючая черная река, притронувшись к которой, утонешь без следа, а если рискнешь побороть этот поток, то вспыхнешь как спичка сам и захватишь с собою весь город.

Не то, чтобы я был силен в пиротехнике, но слабость к ней начал питать с того самого момента, когда парни как-то соорудили отличную петарду, найдя на заброшке несколько пакетов синего флуоресцентного порошка. Это было самое зажигательное Рождество во всех смыслах этого слова.

А сам большой город вокруг, был ни чем иным, как огромным муравейником печали, но, если присмотреться, замечаешь, что это всего лишь черные, словно клонированные зонты, а под ними люди, скрытые маской безразличия и холодности, поток которых не останавливался ни на секунду.

В огромных зеркалах-окнах офисных высоток, отражалась эта текучая толпа, подсвеченная огненными всполохами заходящего солнца, словно занимающийся пожар для отдельного котла прямо в аду. Это зрелище отдаленно напоминает мой первый опыт использования огнемета, славное было времечко.

Будто кто-то на небе намекал им всем, сквозь зеркальные отражения небоскребов, что кому-то избранному, вроде меня, пора отринуть рутину, иначе она поглотит всех, хотят они того или нет.

А мир вокруг был окутан моим любимым временем года, осенью. Её печалью и очарованием.

Деревья, как по волшебству меняли свой наряд на золотые купюры, сыплющиеся на тротуары, по которым мерно шагали потоки людей. Если бы это были настоящие купюры, зуб даю, они перегрызли бы друг другу глотки.

А красные кленовые листья, плавающие в сточных канавах около дороги, напоминали мне пятна крови моей первой жертвы. Живописное было убийство. Кстати, тогда тоже была очень красивая золотая осень. И я наслаждался ей как только мог.

Но всем прохожим не было никакого дела до столь прекрасного времени года. Каждая смена сезона злит их, словно это не повторяется год за годом. Лето слишком жаркое, а зима слишком холодная. Бредятина несусветная.

Если уж им так неприятна предсказуемость и бесит рутина, добро пожаловать в мой мир. Нам как раз в команду требуется пушечное мясо, для отвлечения внимания.

Но нет, они не хотели узнавать эту сторону жизни в своих шорах, они мирно шли себе дальше, в шлейфе пряного аромата подгнивающих листьев и начинающегося дождя, отбивающего по нескончаемым зонтам, пульс засыпающего города, отдаленно напоминающего пулеметную дробь.

Люди, не умеющие ловить прекрасные моменты настоящего, а проживающие жизнь в суете будущих невзгод, которые возможно так никогда и не наступят. Они идут себе по своим рутинным делам, не догадываясь о том, что прямо в это мгновение за поворотом разыгрывается драма человеческой жизни.

Моей гребанной жизни.

А, вот что еще занимательно, как правило, равнодушие - основная характерная черта жителей мегаполисов. Даже если ты друг или родственник, занявший денег, но благополучно забывший про свой долг, всем плевать (кое-кто, естественно просил меня решить это недоразумение), но стоит один раз за всю свою отвратительную жизнь, захотеть сделать что-то хорошее, по-настоящему стоящее…чтобы почувствовать себя, например, лучше прочих?

Могу сказать лишь за себя, я вот никогда не проходил мимо горя своих товарищей. Если ты не можешь взять этот заказ из-за того, что потерял на прошлом ногу, руку, а может и вовсе голову, не печалься, я возьму его себе. Но помни, что и денежки это будут мои.

И тут впервые в жизни меня вдруг начала заботить судьба незнакомого мне человека и пришлось за это расплачиваться перед теми, кого я всегда так самозабвенно выручал.

Несправедливо как-то выходит. Ты раз за разом прикрываешь этим крутым парням зад, и тут вдруг решил совершить геройский поступок не для них и их толстой задницы, и пошло-поехало…

Хм, ну например, так навскидку, ситуация. Все совпадения случайны и прочая дребедень. Хотя вы и так не знаете этих парней в лицо, но они знают вас. Знают, где вы живете и где храните тот самый пресловутый ключ от сейфа.

Так вот, однажды осенью, тебе стоит первый раз за многолетнюю карьеру, не захотеть пристрелить ребенка, случайно услышавшего, что какой-то жирный кретин по имени, например, Барри забыл надеть глушитель на своего малыша, то конечно же этот «ужасный поступок», не способен никого оставить равнодушным.

Особенно тех, кто утоп вместе с тобой в реке греха настолько, что, не раздумывая может прикончить ни в чем не повинное существо, тех, кто уже не видит света под толщей воды. Или скорее чего-то горючего, типа бензина. Да, такие жидкости, однозначно моя страсть. Была.

Но я зачем-то выплыл из этой канители своих будней (хотя меня в такой ситуации больше прикалывает слово «выблевал», ибо сам я такого стремительного развития событий точно не хотел) и, как и предвещал огненный всполох заката, кто-то чиркнул спичкой и началось…

Часть 1. Глава1. Ложная надежда.

«И это племя бед произошло

От наших неладов, от нашей ссоры

Мы — их причина, мы их создаем.»

Казалось бы, можно остановиться и поговорить по-человечески, но за мной уже была вооруженная погоня! И на моем хвосте сидели два моих брата, слава богу не родных, а лишь скрепленные со мной узами общих темных дел. Хотя может с родными бы я в такую ситуацию бы не влип, но что имеем то имеем.

­­­— Робби, ты че?! — надрывно кричал Джим,

— Мы так не договаривались! Ты не должен сливаться на половине дела! —, его слова эхом отлетали от мокрых кирпичных стен, заглушаемые лишь хаотичным топотом их тяжелых берцев,

— Че за бред собачий? Тебя раньше никогда не волновали жизни этих подонков!

Я же, как вы могли догадаться, тот самый Робби, а именно Роберт, ненавижу, когда меня зовут Робби, словно я игрушка из Киндера, но более глубокое знакомство оставим на потом. Если я выживу, а выжить я ой как хочу.

И я, не оборачиваясь побежал, сломя голову, что есть мочи,

— Ребят, просто оставьте меня в покое! Я выполнил то, о чём вы меня просили! Свою часть дела сделал! Мне даже не нужны ваши деньги! —, левый бок жгло, словно я уже попал в ад, и черти натирают меня перцем чили,

— Я просто выхожу из игры! Это для меня слишком!

— Остановись, сукин сын! Это наши деньги! Это НАШЕ дело!

Джим орал, словно пытался словами ударить меня по голове.

— Подумаешь, соплячка вылезла в самый неподходящий момент, чем меньше человечек, тем меньше пуль на него надо, вот и весь разговор!

Не унимался Джим.

— Джим, он ведь и сказал, что деньги наши, — вклинился Барри. Милый простачок Барри, ты всегда не умел разряжать обстановку, зато очень метко разряжал весь магазин в тех, кто не понимал тебя с первого раза.

— Наши, это значит наши с ним, придурок, и дело это общее! — выплевывая каждое слово, разразился Джим.

— Это уже давно не игра, чтобы просто выйти, как ссыкло и никогда, черт побери, ей не было! — он почти нагнал меня, запыханно пытаясь ухватиться за ворот моего черного плаща. Пока я, чуть не поскользнувшись на огромной луже, замер, упираясь ладонями в дрожащие колени, чтобы перевести дух.

Темные высотки, два огромных колосса будто начали плавно наступать на меня, как в железной деве, желая раздавить в лепешку, а впереди яркий свет улицы, словно в конце тоннеля, подавал надежду на спасение. Спиной, едва ощутив приближение Джима, я снова дал деру из последних сил. Ноги уже подкашивались, а дыхание сбилось, как у астматика на марафоне.

Я действительно надеялся на их понимание.

Джим и Барри были для меня ни кем иным, как семьей. Мы делили крошки хлеба, которыми кормили голубей за гаражами и которые мы у них отважно отжимали. Делили теплый угол, в гараже, который кретин хозяин, забыл закрыть на зиму. (Хотя господи, храни кретинов, иначе бы я давно скончался в какой-то подворотне от обморожения.)

Мы выросли на одной философии, которая гласила: отправлять безнадежных людей на покой, чтобы они больше не мучались, но, по их мнению, я повернул не туда. А у нас, киллеров, так принято, что если кто-то пошел не туда, то он никуда больше не сможет пойти.

Как говорят, безвыходных ситуаций не бывает, но ситуация, когда двое моих старых друзей бежали за мной, желая прикончить прямо тут в эту же секунду, была, мягко говоря, БЕЗВЫХОДНАЯ!

Я, честно, до этого пытался с ними поговорить, но они достали пистолеты, и я побежал. Да, я зассал, но кто знает Джима и Барри меньше меня, уже давно сами прострелили бы себе череп, а я, рассчитывая на их понимание, наивно полагал всего лишь удрать подальше.

Хлюпая насквозь вымокшими старыми кроссовками по лужам, я резко выбежал из переулка между двух старых кирпичных высоток прямо на тротуар, надеясь, что этим недоумкам хватит ума остановится и хотя бы засунуть свои пистолеты поглубже в штаны. Привлекать внимание сейчас не самое взвешенное решение.

Ладно Барри, мы всегда говорили, что его мозг достался напополам нам с Джимом. Будь у него хоть пара извилин то, он сам бы с радостью разделил свою черепушку на две половинки и отдал нам, но Джим то всегда был мозговитым малым, если вообще можно назвать существо под 2,5 метра с телосложением гризли-сумоиста малым. Но при этом он никогда не оставлял улик и мог двигаться бесшумно, до поры, когда нашего заработка стало хватать на колу, тогда он начал издавать свой фирменный звук выполненного заказа.

Солнце спряталось за небоскреб. И наступила атмосфера того самого любимого фильма всех подростков, дурацкие сумерки.

И эта тупая тишина.

Только дождь мерно отсчитывает ритм.

Если бы мимо пролетала кукушка, то я точно не стал бы спрашивать у неё, сколько мне еще осталось жить, так как до того момента, пока она ответит, с ней бы расправились.

Или этот топот внутри меня, это моё сердце, которое вырывается наружу? От страха то затрепетало как пичужка. Оно такое громкое и наконец-то сначала я услышал голос своей совести, а теперь и сердце. Нихрена себе открытие жизни, оно у меня все-таки есть.

Я быстро осмотрелся по сторонам. В переулке не слышно шагов, но вмиг меня поглотил людской поток.

Люди десятками обтекают меня стороной, как река, когда прорвало унылую плотину, также как по моему лицу стекают крупные капли дождя, вперемешку с холодным потом.

Чёрт, че ж делать? Че ж делать? Здесь же просто уйма народу. Никто не должен пострадать из-за меня снова. У этих придурков ведь хватит ума пальнуть прямо в общественном месте.

Или все-таки не хватит.

И, чёрт возьми, я, как всегда, оказался прав. Из-за угла блеснуло дуло любимого Глока Джима, его «конфетки».

Спасибо, что не огнемет, мать твою!

Я бегло осмотрелся: вечер пятницы самое хреновое время, чтобы устроить показательную пальбу на оживленном авеню. Повсюду целая толпа безобидных людей, спешащих с работы к семье. Так и хочется сказать парням, что за них не уплачено. За меня, кстати тоже.

Кто-то шел с детьми, вероятно только что забранными из сада или школы. По аллее прогуливалась под одним зонтом парочка стариков, держась за руки.

Как мило, еще вчера я захотел бы заставить их танцевать польку под звуки моих пуль, но сегодня тот чертов день, когда все изменилось. Хотя, это меня все равно дико бесит.

И еще множество простых измотанных офисных работяг, возможно мечтающих о том, чтобы в них кто-то пальнул и прекратил их ежедневные страдания. Сорян, ребят, в этот раз ничем помочь не смогу.

И эти двое за углом, надеюсь, тоже, хотя по чесноку им все равно в кого палить. Казалось бы, темнота мне на руку, затеряться среди народу и дело с концом, но они могут изрешетить пол города, лишь бы наделать побольше отверстий во мне.

О чем я вообще думал, решив пойти против безумных парней, один из которых помог мне на первом заказе, а второй заметал за мной следы, вытирая кровь своей любимой футболкой?

В этот раз я наконец-то не стану принимать решение "Быть кому-то или не быть?» И никому не позволю. Я был слишком мерзким человеком. И отныне я больше не дам пострадать не единой душе! Лучше бы я сразу дал им меня пристрелить на месте. Но нет же, как ссыкло убежал в город и навлек на кучу людей неприятности, а может даже смерть. Хотел быть право имеющим, но по факту, дрожу как последняя тварь.

Единственное, что оставалось мне в этой, все-таки безвыходной ситуации, — это бежать на дорогу. В безумный поток машин, которым скорее всего плевать на правила, а на случайно выбежавшего в темноте парня и подавно, ведь этого металлического левиафана не остановит даже коляска с бэбиком, выкатившаяся на проезжую часть.

Ладно, Роб, хорош думать о себе! Нужно было предвидеть эту ситуацию очень сильно заранее.

Если бы я только мог угнать машину времени, как в том классном фильме с мужиком, похожим на престарелый одуванчик.

Соберись, сука!

Я резко отвесил себе смачную пощечину. Самое главное, чтоб не под фуру не попасть, такой фарш точно по частям не соберут! Кто, как, а главное зачем будет меня собирать я не думал. Я просто пытался выждать время.

Ну и в самой глубине своей душонки, в тайне от самого себя, я надеялся, что они образумятся и все это закончится дружеским похлопыванием по плечу и забыванием этого недоразумения парой пинт пива в баре.

Готов проставится, серьезно. Впервые не теряю надежды и, честно, в шоке.

Я не всегда был таким наивным романтиком.

В это мгновение возле отеля остановилось такси, выгружая мажоров-постояльцев и их элитные чемоданы, временно заморозив движение. Пока консьерж пошел за зонтом в холл, я увидел, что ребята меня заметили.

И я рванул вперед. Прямо на дорогу. Глаза пеленой застилали капли дождя, и я уже буквально чувствовал себя единым целым с этим треклятым дождём.

Время, казалось, растянулось как пузырь из самой резиновой жвачки. Я добежал до середины дороги и обернулся, перед таким тупым поступком хотелось просто посмотреть им в глаза:

— Я не плачу, парни, это просто дождь!

От идиотизма сложившейся ситуации хотелось смеяться в голос и что бы кто-то выпрыгнул из кустов и крикнул: «Робби, это пранк!». В такой момент я бы даже схавал, что меня назвали Робби, серьезно.

— Робби, ты совсем рехнулся, мать твою, стой!

— Ты мать мою не трогай, Джимми, ты же знаешь, мама это святое, мать твою!

Драть горло пришлось отменно, но я считал, что тянуть время в данной ситуации, стоя прямо посередине дороги, самое верное решение.

— Робби, ты че несешь, кретин? Ты же не знаешь мать твою!

Я увидел, как Барри зло толкнул его в бок, и Джим крикнул то, чего стоила вся эта погоня:

— Не делай глупостей, малыш Робби мы же твоя семья!

Джим и Барри, реально испуганные, спрятав оружие махали мне, призывая к себе. Неужели они одумались, и я не так наивен, как мне чудилось? Вмиг показалось, что и дождь потеплел и стал похож на ослиную мочу, не спрашивайте Бога ради, откуда я это знаю. И словно солнце снова появилось.

Но вы видите, что эта история не закончится так просто, впереди еще уйма страниц и мне есть что рассказать, поэтому просто имейте терпение.

Я замер, полный надежды, что все может быть как раньше. Они всегда знали, что ради них я готов на все. Они знали, что слово «семья» для меня не пустой звук.

И тут совсем не вовремя такси продолжило свой путь и поток нормализовался и вновь стал безумным, еще более озлобленным и необузданным, чем до этого.

Ведь люди большого города упустили целых 2,5 минуты своей драгоценной, по их тупому мнению, жизни.

Свет проезжающих машин слепил мне глаза, я крутился на месте, как слепой котенок, уворачиваясь от их сигналов и злобных выкриков водителей, гудки оглушили меня, но в этот самый миг путь мне осветил луч надежды, а не яркий свет противотуманок и я, прикрыв лицо рукавом плаща, быстро двинулся навстречу своим братьям. А ведь я всегда верил, что они лучше, чем думалось всем вокруг.

Сделав пару шагов, я остановился взглянуть по сторонам, чтобы скорее пробежать этот крошечный, казавшийся бесконечным, отрезок дороги, отделявший меня от долгожданного спасения и самых желанных в моей жизни посиделок в баре за липким столом.

И я сделал этот рывок и с идиотской улыбкой пятилетки, который снова доверчиво ждал отца на свой день рождения,

— Мои пацаны! – я распростер руки для объятия,

Но как обычно заканчиваются такие истории, где есть такие слова как отец и день рождения, открыв дверь мальчонка увидел тощего почтальона с письмом из налоговой. А вовсе не отца с долгожданной буханкой хлеба.

Так и я безо всякой задней мысли, посмотрел прямо в лицо Джиму и тут же краем глаза заметил блеск металла «конфетки» в его рукаве.

Очень тупо было полагать, что это блестит помолвочное кольцо, а в тот момент я был полностью уверен, что это его любимый Глок. О чем я думал?

Честно? Они знали, что слово «семья» для меня не пустой звук и я опять купился. Я, мягко говоря, полный идиот. И тут же смиренно обезумел.

— Пиф, паф, придурок!

На мокрый асфальт упала моя душа. Время замерло, словно кто-то поставил весь мир вокруг на паузу. Мы же существовали в реальном времени, оттого звуки стали громче, этот ползучий холод ощущался еще более промозгло. Надежда моя умерла раньше меня и от этой мысли страх проник еще глубже, уже не под кожу, а куда-то туда, ну куда он проникает обычно, ну вы поняли.

Сквозь какофонию ночного города, я услышал их слова, которые разрезали меня, как хорошая японская катана плоть, при сэппуку.

— Ты думал мы че, совсем наивные и примем обратно дохлую крысу? – ядовито выплюнул Джим.

— Он же пока не дохлый, Джимми, — Барри робко выглядывал из-за его правого плеча, нервно теребя пуговицу на своем сером кардигане.

— Я знаю, Барри, я прямо сейчас пытаюсь решить эту проблему! – Джим гневно зыркнул на него.

— Джимми, я сейчас вообще не понимаю о какой проблеме идет речь! – Барри уже испуганно выглядывал из-за левого плеча Джима.

По его лицу было видно, что у него вот-вот сдадут нервы, так же как уже сдалась нитка, на которой только что болталась многострадальная красная пуговица.

— Барри, заткни свою варежку! А не то я засуну «конфетку» тебе прямо в пасть!

Его большая красная пуговица покатилась мимо меня и бесшумно свалилась в водосточную канаву.

Прямо как капля крови, успел подумать я. И следом за ней закапала уже моя собственная кровь из моего, блин, носа.

Джим успел качественно приложится к моему дыхалу, пока я отвлекся на такую хрень. Джим очень не любил, когда его не слушали.

Было больно и в глазах потемнело. Это было так по-скотски, сначала обмануть меня, потом заехать мне по харе.

Я не спорю, может я заслужил, но

— Какого хера ты творишь, Джим? Я просто не хотел, чтобы девчонка сдохла… Она же ни в чем не была виновата, ей лет то, господи, ну может 5 было. Не факт, что она умела говорить…

— Не факт, что она умела держать язык за зубами, но я исправил твой косяк, и больше я такой тупости не допущу! Ты меня понял?

Теплая кровь лилась по моему подбородку, покрывшемуся испариной от проливного дождя, и я поднял руку, чтобы рукавом вытереть этот поток.

Маленькая сонная девочка, наверняка еще теплая, после внезапного пробуждения глубокой ночью. У неё осталось бы отменное наследство. Я мог бы воспитать из неё нереального киллера и жить припеваючи на её деньги. Пенсия киллера, в моих влажных фантазиях, представлялась мне именно такой.

Я буду кривить душой, если скажу, что не хотел бы, чтобы она просто выжила. Чтобы она своими маленькими глазками увидела мир. И может, прифигев от его жестокости, сама бы решила кем и как дальше быть.

Я просто хотел, чтобы она жила.

Тупая мечта для убийцы, знаю.

Она пахла молоком и счастливым детством, была теплая и пушистая ото сна в этой своей розовой пижамке. А теперь она остывала, и пижама пропиталась её кровью и стала ярко-красной. Но я успел прихватить её плюшевого мишку в клоунском колпаке с собой, надеясь, что в нём сохранилась частичка её невинной души.

И теперь я хотел показать ей, что я лучше прочих, что я уже не такой, как они.

Кровь затекала мне в рот и этот солоновато-железный привкус вынудил меня сплюнуть на асфальт, попав прямиком на берцы Джима.

Планировал ли я это? Нет.

Хотел ли я этого? Очень.

Он оскалился и напрягся всем телом. Кажется, у него даже зубы заскрипели.

— Сука!

— Джим, я тебе клянусь…

Тут я замешкался, прям люто затупил, признаюсь, ведь чем может поклясться человек, жизнь которого вот-вот оборвется? Правильно, только деньгами, которых он сам никогда в руках не держал.

— Чем ну? – Джим буравил меня глазами.

— … своим отложенным за все годы баблом, Джимми, ты же знаешь, я тебя не обману.

Обману. Обманываю прямо сейчас, ведь все деньги я тратил сразу после выполнения заказа на телок в отличной стрипухе между 5 и 7 авеню, доставку невероятно вкусной жрачки из мишленовского ресторана и телок, но уже из другой стрипухи.

А ту сумму, которую отложил на черный день, я решил потратить на задрипанное пианино, так как надеялся стать киллером-музыкантом, вычитал в какой-то книжке, которую спер после заказа в одном особняке, но так ни разу за то пианино и не сел.

Да, имелась у меня такая дурная привычка собирать с мест заказов красивые книги. Помню, первую спер, когда Джим взял меня на свой первый заказ, ему тогда было тринадцать, мне десять.

Так и повелось, я воровал по одной книге и пытался читать их по ночам, прячась в нашем вонючем сортире, от этого неповторимого аромата то, что происходило в книгах становилось еще более увлекательным и интересным.

Они уносили меня в те места, где не было боли, вони, борьбы за выживание, драк с крысами за кусок сыра из мышеловки.

Эти истории, пусть порой и до розовых соплей, тошнотворные, но, переносили в мир, в который мне никогда не попасть по праву рождения, пока я не получал от Джима по лицу за то, что читаю.

Для него самым главным было меткое попадание в цель, больше ничего.

— Брешешь как шавка, Роб.

— Брат, если я клянусь, то клянусь наверняка! – ну что, назад пути уже точно не было, осталось добить аргументами, — Просто отпусти меня, а я скажу, где все лежит. Это очень просто. Опусти пистолет, вот так, молодец (я опустил его рукав вниз, в котором переливалась «конфетка»). Мои деньги, вообще все-все хранятся в той коробке…, где Барри хранит свои нитки для вязания, на самом дне. Да, там целая стопка, нет, куча бабла, я тебе клянусь!

Ну да, в этот раз совесть закрыла глаза на мой обман, а что? Это же для выживания, верно? А то если не будет меня, то не будет и моей совести. Все очень логично! Поэтому она приняла верное решение, помалкивать, пока я говорю.

Парни смотрели на меня с подозрением и ожидали что ли какого-то продолжения.

— Чет маловато бабла за все годы ты наложил, коробка то там крохотная, - Джим быстро прикидывал соотношение суммы купюр на квадратный сантиметр площади коробки.

— Так я и не договорил еще! Сейчас вы оба закроете глаза, буквально на секунду, а открыв, меня словно и не было здесь. Как ветром сдует. А через полчаса я отправлю тебе смску с геолокацией остатков моих сбережений. Все очень просто, даже Барри понятно, да, ведь Барри? – он кивнул.

— Мой рот на замке, — я продемонстрировал им как застегиваю свой, покрытый красной коркой размазанной крови, рот и выкидываю невидимый ключик прямо в рот к Барри, который открыл его как по команде «фас» и весьма натурально проглотил. Ну молодец вообще!

— Ты че, за придурков нас держишь? Ни хрена подобного не будет, идиот. Раз совесть взыграла, на счет девки, это твои проблемы, но ты же, псина, растреплешь копам о наших делах. А нам оно не надо! — ладно, я забросил крючок с деньгами и думал, что рыбка клюнет, но я не учел, что пришел ловить гуппи на место, где живут акулы. Джимми услышал, где бабки, пусть даже их нет на самом деле.

Джимми не нужен тот, чьи это бабки, поэтому можно сказать, меня тоже теперь почти нет.

— Джимми, я думал, мы сейчас пойдем пить пиво. Ты же сказал, сейчас возьмем Роба и пойдем пить пиво! — толстяк Барри не унимался и явно выглядел расстроенным.

— Возьмем, это значит, прикончим, тупица! Я так решил! — Джим смотрел мне прямо в глаза, а дуло его пистолета снова смотрело прямо в мое сердце, готовое выпрыгнуть в ту же секунду.

— Значит мы его обманули? Мы ведь никогда его не обманывали, Джимми. И я не смогу пить пиво без него, — Барри явно было меня жаль и это заставило скатится вместе с дождем по моей щеке, еще паре горячих слезинок.

Но долго поддаваться чувствам я не мог, ведь в любой момент мог лишиться жизни. И с каких пор она вообще стала мне так дорога?

Парни не унимались, я знал, что это надолго:

— Хорошо, он идиот, Джимми, как скажешь! — всхлипывал Барри.

— Я уже сказал, что он идиот! Зачем ты вечно лезешь, выскочка? — не унимался Джим, грозно тыкая пистолетом в лицо Барри.

— Я слышал, малыш Джимми, прости, просто ты тут орешь, словно ты теперь главный вместо Роба, — Барри чуть ли не зашелся слезами.

Милый, чувствительный Барри, мне будет не хватать его ужасающе колючих шарфов, которые он вязал каждую зиму всей банде и его подгорелых пирогов. Гадость, но безусловно прелесть.

— Потому что я теперь главный, Барри! Считай, что с Робби покончено здесь и сейчас! И закрой свой жирный рот! Всё! — Джим уже словно забыл про меня, размахивая руками с пистолетом в сторону испуганного Барри.

И я решил действовать… Но время оказалось упущено.

— Одно неверное движение и сдохнет пол улицы. — Джим сделал шаг на встречу мне и дуло его пистолета опять уперлось аккурат в мою грудную клетку.

Признаться, это порядком начинало надоедать, — Ты же у нас теперь агнец Божий и не хочешь, чтобы пострадали невинные людишки? — он зло оскалился, глядя мне прямо в глаза.

Я остолбенел. Люди, машины, шум - в одночасье всё потеряло звуки. Я был будто под водой и ничего не слышал. Усомнившись в происходящем, я пристально вгляделся в бешенные глаза Джима.

Они всегда были такими злыми, маленькими и ужасающе красными, как у упыря?

— Джим, ведь…, — я пытался выдавить из себя что-то наподобие улыбки, но не смог.

— Робби, уже нет. Ты реально думал, что я позволю тебе просто смыться? Думал, будешь жить себе припеваючи дальше, купишь дом из журнала, заведешь длинноногую цыпочку, а потом таких же убогих как ты детишек, пока мы и дальше будем как падальщики помойные выживать? — его голос сорвался на крик, — Ни черта подобного, Робби! Мы дали клятву!

— Я клянусь, Джим, я никогда не сделаю вам ничего плохого! — я вложил в эти слова всю горечь и раскаянье за то, что так внезапно предал их, — Я просто хочу начать жизнь с чистого листа, давай вместе попробуем? Всё то, что произошло сегодня правда перебор. Я не выдерживаю. Я боюсь просто в один день свихнуться окончательно, Джим — глупо было надеяться на его понимание.

Мы никогда не знали другой жизни, парни даже мечтать о ней не смели.

А я, козлина, посмел.

— Пошел ты, Робби! Отсюда никто сухим не выйдет! – его рука, держащая пистолет предательски вздрогнула, - такая жизнь не для таких, как мы!

Сухим я не был уже давно, уже слабо соображая, я сказал лишь:

— Тогда стреляй, только по мне, ни в чем себе не отказывай, Джим. Я собака, нет, я мерзкая псина сутулая, я точно не хочу такой жизни. А раз другой не будет, выпусти на меня всю обойму смело, но я умоляю тебя как моего брата, никого больше не тронь, прошу.

Джим зарычал, а Барри протяжно взвыл, как собака, которой дали сапогом со всей дури под ребра.

Естественно, такая словесная потасовка с блестящим предметом в руках, уж очень похожим на пистолет, не могла так долго оказываться неприметной и на нас стали пялиться люди.

Барри, всхлипывая, безмолвно просил прощения, я же ощущал всем своим нутром, что до выстрела оставались считанные секунды. Незримое напряжение на улице натянулось до предела, струны нервов рвались на глазах. И тут …

— Молодые люди, у вас вообще все в порядке? — Она подплыла бесшумно, словно лебедь, нежно окутав отсыревшую улицу светом и ароматом ландышей и клубники, словно вылезла из идеального мира, верхом на единороге.

Её золотые волосы пушились от ветра и влажности, а свет фонаря создавал ощущение ореола, словно ангельский нимб над её прекрасной головкой.

Таких ангелиц я не видел в стрипухах, отвечаю. И аромат веет невинностью и чистотой. Поверьте, мне на слово, в таких местах, где я обитал, так не пахло. На мгновение показалось, что даже у Джима глаза подобрели, но, увы, мне лишь показалось.

— Вали, куда шла, курица! — выплюнул он, но испугавшись, что она вызовет полицию, вмиг сменил гнев на милость, — Друг покидает нас навсегда, мой лучший друг, оттого мы так громко кричим…

— От чувств, — зашелся слезами, которые теперь рванули потоком Барри, - Нам будет так его не хватать!

— Поэтому, идите, куда шли, милееееди, — липко протянул Джим с ухмылкой, — а не то захотим вас проводить.

Видно было, что он молча выругался себе под нос и явно заприметил её как жертву без оплаты в своем темном деле.

И тут она взглянула на меня. Что это были за глаза, боже! Она словно смотрела внутрь меня, сквозь меня и понимала всю суть мироздания. Я хотел утонуть здесь и сейчас прямо в этих глазах.

Я уже говорил, что я постепенно превращаюсь в неисправимого романтика?

Ну вот не до такой же степени, чтобы влюбиться в первую встречную, особенно в такой ситуации.

Было, конечно, уже довольно темно, но свет фонаря за её спиной попадал мне на лицо и даже немного слепил глаза. Я на миллион зеленых с Франклином уверен, что она должна была заметить моё окровавленное лицо, но ничего, даже бровью не повела, хоть и стояла в метре от моего носа.

Наверняка решила просто не лезть в это дело, и кто я такой, чтобы винить её за этот разумный поступок?

Трое взрослых мужчин решают свои дела в большом городе, такой крошке вообще здесь не место.

Я бы обнял её, вонзился бы своим острым носом прямо в её ароматную гриву, и валялся бы с ней целыми днями на диване, слушая винил и попивая красное сухое, но если она любит полусладкое, то даже его, пусть и ненавижу его вкус.

Стоп, это что-то странное, чувство внутри меня не похоже на все то, что обычно испытываешь к девочкам, которые одеты в ниточки белья и наматываются на шест как сахарная вата на палочку, это что-то другое. Оно глубже, там, ну черт побери, внутри меня.

Я влюбился что ли?

Я читал очень много книг, среди них были и романы, от которых мысленно тошнило блестящей розовой жижей и исторические биографии, но я истерически хохотал в голос от слов «химия» и «любовь». Что же со мной стало?

Неужели мой разум от череды разочарований, помешанных с адреналином, повредился настолько, что я теперь не мог отвести от неё взгляд. Мне нужно было бежать, хоть пошевелиться, но я просто не мог даже пальцем дернуть, настолько, сама того не ведая, она приковала меня к себе. Слишком много открытий для одного дня.

Сначала совесть, потом сердце, теперь, о боги, че, любовь?! Судьбоносный выдался денечек.

Если выживу, не буду больше причитать о том, какая однообразная у меня жизнь. И скорее всего напишу роман.

— Я справлюсь, спасибо, желаю вашему другу хорошего пути, — она махнула рукой куда-то в мою сторону, но впредь ведите себя потише, - она примирительно улыбнулась Барри,

—Леди, а как вас зовут? — я не мог упустить эту возможность хоть притронуться к звуку её имени, чтобы, возможно, вскоре умирая, унести его с собой на губах.

Вот тут вы мне скажете, Роб, ты же киллер, че за розовые сопли?

А я вам скажу, это любовь, пацаны. Чистейшая, концентрированная!

—Ха-ха, я не знакомлюсь, ребят. И имейте в виду, чувства чувствами, но ведь вы пугаете прохожих, — и она ушла, цокая каблучками по мокрому асфальту и виляя шикарными бёдрами. Вот уж не думал, что у ангелов такая красота сзади, помимо крыльев.

Она ушла, а я остался.

Ангел улетел в рай, а я остался с этими двумя чертями в самом адском пекле. Вокруг снова стало темно, мокро и страшно.

— Хорошенькая, сейчас с этим разберемся наконец и догоним, — облизнулся Джим, — такая попка пропадает.

Мои скулы свело, я прикусил губу до крови, сжал кулаки так, что ногти пронзили мои ладони. Никогда еще я не шел против своих, даже мысль такую не допускал, но я уверен, что наконец-то прозрел.

Истина явилась мне в лице этой юной, нежной и трогательной особы. И я тотчас был готов творить добрые дела! Ощутив себя всесильным, я собрал всю свою волю в кулак и спросил:

— В чем сила, брат?

— Че? – Джим взглянул на меня с непониманием.

— В яйцах! — И я что есть силы двинул Джиму промеж ног, чтобы сегодня, завтра и надеюсь, никогда он не смог даже подумать о чьей-то юбке.

А если подумал бы, то пронзительная боль напомнила бы ему и о том, как он обманул меня и хотел убить. Но если у меня есть совесть, это вовсе не означало, что она имеется у всех, тем более у Джима. В нём как показала практика, бушует целое море, нет океан, ненависти.

Толпа вокруг встрепенулась, где-то в далеке даже раздался свист офицера. Даже если я сейчас покину этот бренный мир, я познал очень много за сегодня, а самое важное, что этих двух повяжут, межножье Джима еще долго будет напоминать ему обо мне, но самое главное, они не доберутся до неё.

Джим сложился пополам, скрипя зубами, и завопил:

— Сдохни, сука!

И все-таки у него такие злые глаза, как я раньше не замечал. Наверное, они никогда не смотрели на меня с таким отвращением.

Теперь я искренне сочувствую тем, на кого Джим брал заказы, последнее, что они видели были его глаза, из которых сочилась ненависть.

Он схватил меня за грудки и изо всех сил, вытолкнул прямо на проезжую часть.

Неужели и я, как все жертвы Джима, отпечатаю на сетчатке его взгляд?

Силы малышу Джимми было не занимать, и я это знал, но также я был очень ловок и мог прошмыгнуть мимо летящих на полной скорости машин, как мышка.

Почему я так уверен в этом? Ну так я сделал это впервые пять минут назад и весьма успешно, надо сказать.

Я выпрямился, стоя прямо посреди оживленного движения, самой загруженной улицы этого сумасшедшего города, который вечно куда-то спешит, но никогда не успеет.

Стоило отряхнуться, чтобы смыться от парней и настичь мою любовь.

Где эта игрушка?

Вот уж не думал, что в свои двадцать шесть лет, я буду искать плюшевого зверька на автостраде, но сердце моё упало в пятки.

Я не хотел снова предавать её.

Я хотел стоить хоть волосинки этого невинного ребенка.

Но медвежонка не было в моих карманах. И я стал рыскать взглядом под несущимися на полной, колесами машин. Занятие это было, мягко говоря, не из легких.

Дождь налил воды на славу, только некстати. Грязные лужи расплескивались со всех сторон и не давали как следует рассмотреть дорогу.

И вот, вот она. Фух. Я сейчас быстро наклонюсь и…

Схватил! Это ощущение, будто я все-таки смог спасти ту малышку, внутри меня все ликовало и светилось. Я позабыл про парней и прижал мокрого, до одури грязного крошечного плюшевого мишку в совершенно дурацком клоунском колпаке:

—В цирк мы больше не вернемся! — только и успел сказать я.

А затем раздался оглушающе громкий сигнал машины, грязная ругань, скрип тормозов, я помню, как мимо летят огни, вижу начавшуюся перепалку на тротуаре, где только что был.

Я прикрыл лицо рукой от яркого света, несущегося прямо на меня.

По ощущениям моего тела, я все еще был там, но душа…

Хлопок выстрела, разноцветные всполохи перед глазами и слышу их пронзительный вскрик. Голоса ангела и девочки сплелись в один и слились с отвратительным со скрежетом тормозов, похожим на звук пенопласта по стеклу, а затем я услышал громкий сигнал машины, проносящейся рядом.

Глухой удар, невесомость, а после лишь темнота.

Пустота.

Лишь мрак вокруг.

За что? Я че, все-таки умер под фурой?

Глава 2. Знаешь, о чем я мечтаю?

«Четыре дня в ночах потонут быстро, И быстро в снах пройдут четыре ночи; Тогда луна серебряной дугою, Вновь перегнувшись в темных небесах, Осветит ночь торжественную нашу.»

Знаете ведь такую фразу, что, если долго вглядываться в бездну, она начнет вглядываться в тебя, так вот.

Если очень долгое время проживать в таком городе, как «Н», то рано или поздно тебе захочется сбежать от суеты, неизменной оравы людей-муравьев, сбивающих тебя с ног в подземных лабиринтах метро, бесконечных пробок, чередующихся с необузданным дорожным движением.

Тобой вскоре овладеет желание запрятаться подальше от нескончаемой гонки под названием «жизнь в мегаполисе».

Я так сильно страдал от этого и решил наконец укрыться в живописном пригороде, где ночью поют соловьи, восседая на колючих еловых ветвях, а днем жужжат огромные полосатые шмели, перенося на своем пушистом тельце от цветка к цветку блаженный аромат разнотравья с полей.

Рядом протекает, серебристая, словно покрытая листом огромной фольги, река. В чистейшем отражении, словно смотрятся в зеркало, деревья, и сияют их фантики-листья, позолоченные страстным поцелуем осени.

Мой дом стоит в самой что ни на есть настоящей деревенской глуши.

Изумительное сооружение из закаленного кирпича глубокого изумрудного цвета, с высоким дымоходом по боковой стене, будто его создавали по викторианским чертежам.

Половину моего волшебного жилища оплетает, начинающий краснеть к осени, густой старый плющ. Он растягивает свои ползучие лапы-ветви до самой мансарды, обитой белыми деревянными рамами над вторым этажом.

У моего дома даже имеются собственные резные ставни.

Это похоже на чудный сон.

Я потерял покой, как только увидел объявление о его продаже в свежем глянцевом журнале, которые так любит листать перед сном моя любовь.

Тогда еще мы жили в крошечной квартирке с выходом на пожарную лестницу, заменяющую нам балкон и прозванную мной «кофейной», но зато в самом сердце большого шумного муравейника. На этом «зато» в этой квартире заканчиваются, ведь соседи шумят, скрежет за окном по ночам не даёт спокойно уснуть, а трубы ржавеют и текут, как и моя крыша.

Я совсем не помню, как заехал сюда, наверное, это было очень давно.

Сколько себя помню, я всегда открывал эту скрипящую дверь, в облупившейся красной краске и принимал душ под лиричное завывание водопроводных труб, порой подпевая им дуэтом.

И что удивительно, я не могу припомнить своего прошлого без неё, без моей Ханны, словно я и не существовал вовсе до встречи с ней.

Какая разница, что мое единственное окно выходит на серую плесневелую стену соседнего дома, если у меня дома, по пыльному ковру ходит самый прекрасный вид в этом городе.

Да что там городе? В целом мире!

— Ханна! Это он! Кажется, что я видел именно его в своем сне!

— Это не в том ли, где на тебя напали зомби и размозжили тебе череп? - она заливисто захохотала, запрокидывая голову назад, а я застыл как юнец, любуясь тем, как волосы нежными волнами стекали у неё по плечам.

— Нет, милая, а в том самом сне, где ты и я, взявшись за руки входим в наше семейное гнездышко и живём долго и счастливо! — я улыбался как дурак, в этот самый момент уже рисуя у себя в воображении идеальные будни с походами на фермерский рынок за свежими овощами и фруктами до катания с нашими детьми на велосипедах с корзинками по набережной реки.

— Я мечтал именно о нём, правда!

Она подошла ко мне, забираясь как маленький ласковый котенок на мои колени и нежно чмокнула в лоб,

— Милый, твои желания должны исполняться, — её руки крепко обвили мою шею, а взгляд внимательно устремился к выделенному красным карандашным овалом мной объявлению.

— Тогда я хочу, если ты вдруг станешь зомби, чтобы именно ты разломила мой череп, как грецкий орех…

— Хм, прямо как орех? — она театрально поднесла руки ко рту, но в глазах сияли искры едва сдерживаемого смеха, — желаете на две половинки? Или побольше?

— На две, моя госпожа, и чтобы именно ты съела мои мозги!

— А вот этого я тебе обещать не могу, - она лукаво повела бровью на мой саркастичный взгляд, — Не вздумай, я этим никогда не занималась! И ты же вполне осведомлен, что твоя госпожа предпочитает более изысканные блюда, например твой милый острый нос, — она нежно чмокнула меня прямо в кончик носа, — или…

— Ханна, постой, я догадываюсь, к хм... чему ты клонишь, снова хочешь наказать меня падением на пол, когда я забудусь от твоих поцелуев? Да? — её сморщенный носик дал мне утвердительный ответ,

— Милая, но в данный момент все мои мысли заняты лишь тем, чтобы понять подходит нам обоим этот дом или нет? — я строго посмотрел в её сапфировые глаза, которые взирали на меня уже с легкой ноткой обиды после сказанного мной и смешливым вызовом.

«Сейчас начнется представление…» только и успел подумать я, улыбнувшись.

— Ну знаешь, если ты хочешь этот дом больше, чем меня, то…

Я, конечно же, не дал ей договорить, нежно роняя ее на диван и жадно накрывая ее губы своими губами, но пришлось разорвать поцелуй, чтобы пресечь её попытку обидеться за недосказанность.

И она еще отрицает, что не предпочитает мой мозг в качестве блюда, ну да, ну да.

— Милая моя, ну не ворчи, я просто хочу тебя поскорее в нашем общем доме, но это не мешает мне желать тебя еще и в этой крохотной квартире с ужасно скрипящим диваном и…

На этот раз Ханна притянула меня к себе и поцеловала так страстно, что я уже позабыл про дом и велосипеды, обиды и про этот дурацкий скрипящий диван, который начинал ругаться на нас, стоило лишь подумать, что хочешь сейчас на него сесть.

— Это ты скрипящий, любовь моя! Быстрее выполнишь мои желания и смело приступишь к своим!

Этот аргумент мне было совершенно нечем крыть, и я поддался на её ласку, как и всегда.

Путаясь в нежных как шелк волосах, подгребая её под себя, пока мы вдвоем с хохотом не свалились с этого злополучного дивана, прямиком в облако пыли, хранящее неприкосновенность моего старого ковра. Но такие мелочи нас не заботили.

Нас волновали только жгучие прикосновения друг друга.

До этого страстного падения мы уже не первый день ломали голову, обнявшись и отсмотрели миллион объявлений, ища то, которое западет нам обоим в сердце.

Нам необходим был перерыв на обдумать. Но я уже знал, что этот дом ей точно понравился, так как предыдущие объявления были просто на просто выброшены в мусорное ведро, со словами «Мне и так замечательно здесь!», а это вызвало поднятие бровей и страстные поцелуи, а значит дело в шляпе.

Выйдя из душа в одном полотенце, с еще влажными волосами, с которых медленно стекала вода на её обнаженную шею. По комнате разошелся теплый пар, с ароматом дикой вишни и лимонного мыла.

По одному ее взгляду, я понял Ханна прямо сейчас подтвердит мои догадки,

— Когда планируешь поехать и посмотреть его вживую?

— А я знал, что тебе он тоже понравился! Пока ты принимала душ, я как раз позвонил владельцу и все удивительно хорошо складывается. Дом свободен, хозяин даже готов сделать скидку, если мы ему придемся по душе!

— Милый, я ему придусь по душе, а вот ты под вопросом…

Она осветила меня своей самой милой и невинной улыбкой.

— И именно поэтому я поеду с тобой! Будет обидно потерять такой прекрасный дом, верно?

— Моя же ты заноза в заднице, - я поднялся, отложив телефон и журнал на диван и она, поняв, что сейчас я планирую догнать её и наказать за столь нелестные в свой адрес слова, просто развязала влажное полотенце и оно с приглушенным хлопком упало на пол. На её лице играло ангельское выражение, но в душе это была настоящая дьяволица. И я любил её во всех проявлениях.

— Я обезоружен, но не сломлен, — и мы вдвоем посмотрели на наш единственный диван, который, казалось, заскрипел от одного нашего взгляда, будто уже предчувствуя беду.

Глава 3. Веришь в любовь?

Я овладел тобою, Ипполита! Моим мечом, враждой я приобрел Твою любовь; но брак наш совершится Средь пышности, торжеств и наслаждений.

Я любил Ханну самой чистой и искренней любовью, какая только встречается в наше лицемерное время.

В её сапфировых, невероятной глубины, глазах я видел отражение своих же глубоких чувств, помноженных на её понимание и участие. Её искреннюю любовь.

И в этом у меня не было ни единого сомнения.

Мной давно было принято решение, что моей спутницей по жизни должна быть не просто длинноногая блондинка с зеркальной белизны зубами и молчаливым милым ротиком, как желали того все мои коллеги.

Я хотел в первую очередь, видеть рядом боевую подругу, готовую перенести вместе все горести и радости, взлеты и падения и все то, в чем обычно клянутся друг другу наивные молодожены.

Моя избранница должна подавать мне пули, пока я отстреливаюсь от жизненных неурядиц и врагов.

Ханна ни раз доказала, что она именно тот подлинный бриллиант, среди кучи сияющих коварных подделок. И потому я принял решение незамедлительно предложить ей свою руку и сердце, а также свою жизнь.

И только чтобы она обязательно сказала мне в свойственной только ей саркастичной манере:

— Блин, я думала уже не предложишь! Конечно, да! Ты точно хорошо подумал, ведь я невыносимая…

Я представлял всё до мельчайших подробностей и молча улыбался своим мыслям, готовя на скворчащей сковороде пару яиц и хрустящие тосты на завтрак.

До этого я наивно полагал, что об идеальном предложении мечтают только девицы, но сам раз за разом возвращался в собственные мечты, планируя, чтобы все прошло просто идеально!

После её «да!» я бы сгреб её в свои самые крепкие объятия и сжал, пока она не начала бы попискивать от счастья.

— Невыносимая, но теперь целиком и полностью моя! – «Да, возможно чересчур ванильно, но она все равно будет сиять, хотя может и сморщит носик, но кольцо вмиг заставит её позабыть об этом инциденте»

Я поставил турку с кофе на плиту. По сразу же комнате растекся согревающий запах арабики с ноткой корицы.

«— Может все-таки наденешь мне на палец это кольцо с огромным блестящим камнем? Или так и будем стоять? — она бы захохотала, не по-осеннему теплый ветер развевал бы в это время её летнее шифоновое платье.

То самое, в котором она так любит иногда пройтись в такую погоду.

— Или мы теперь вместе просто сиганем с этой крыши? Между прочим, на это я согласия не давала!»

Да, это всё очень в её стиле, пожалуй, именно так она и скажет и будет раздуваться от удовольствия за то, что я предоставил ей такую возможность!

Я громко засмеялся своим собственным мыслям, но осекся и подпрыгнул, так как кофе, уже шипя на плите отказывалось ждать пока я закончу столь важное для меня планирование и решило убежать. Теперь запахло менее аппетитно, но кофе я хотеть не перестал. Меня так просто от него не отвадить.

— Надеюсь, она не испугается и не убежит как ты! – шепотом пригрозил я запачканной подтеками кофе, турке, пальцем.

— С кем ты там разговариваешь? Мне стоит волноваться? – Ханна, которая в это время красила себе ногти, закинув свои потрясающие ноги на круглый журнальный стол, смерила меня шутливым взглядом.

— Милая, она уже убежала от меня и в придачу испачкала нашу турку. Так что скорее нет, чем да, — я застенчиво почесал затылок, затем совершая шуточный реверанс, словно извиняясь перед ней, — Моей госпоже не стоит переживать о таких мелочах.

Ханна же в ответ мне послала воздушный поцелуй и продолжила дальше напевать себе что-то под нос, вторя едва слышному радио, занимаясь дальше своими красивыми делами.

Стоит ли говорить, что в моем представлении предложение должно было быть сделано по всем канонам американских мелодрам. Ханна, конечно, постоянно отрицает то, что смотрит их, но пару раз, вернувшись домой раньше времени, нет, нет, да и заставал её за этим (как она сама говорит, постыдным) занятием.

Я лично не могу назвать себя любителем подобного рода фильмов, но ради неё я готов смотреть что угодно и где угодно.

И, как раз таки, чтобы моё предложение было именно таким, как желают все девушки, желают, но почему-то молчат об этом, наивно полагая, что мужчины умеют читать их мысли, я и отсмотрел больше пятидесяти (!!!) разносортных мелодрам.

От нескольких я даже пустил слезу, а под некоторые откровенно рыдал и ел шоколадный пломбир, как Бриджит Джонс, когда Мистер Дарси… Ой, потерял мысль.

Вот на что способен по-настоящему влюбленный мужчина! Да и вообще, моя жизнь с ней обрела яркую окраску, словно монтажер прибавил яркости и контрастности, а также включил на фоне песни Тейлор Свифт, как раз именно те, которым моя любовь подпевала в данный момент, купаясь в лучах рассветного солнца, пробивающегося сквозь соседские высотки.

Всё-таки я, наверное, неисправимый романтик, раньше такого за собой не замечал.

Но в тот самый значимый день Х, в этот важный вечер предложения что-то явно пошло не по плану с самого начала.

Встреча была назначена. Назад дороги нет.

Ханна должна была подойти в установленное место сразу после работы, как я надеялся, ни о чем значительном не догадываясь.

Утром я просто отправил ей смс с предложением поесть последнее мороженное в этом году с видом на море, ведь дальше будет только холоднее и наступит пора теплого пунша и глинтвейна.

Она ответила мне кивающим стикером, уточнив место встречи.

Я же отправился туда, сразу после удачно завершенной сделки на работе, благодаря ней, теперь моих средств хватало на тот самый идеальный дом для нас.

Сегодня я получил такую порцию поздравлений от коллег, словно уже и женился, и сразу завел кучу детишек. Все хлопали меня по спине и называли «счастливчик», не, так-то они абсолютно правы, но сегодня я стану еще счастливее.

Нет никаких сомнений, что она ответит мне утвердительно!

На самом деле, я очень нервно шел на встречу с ней, крутя в кармане заветную коробочку с кольцом, обошедшимся мне в целое состояние, но по сравнению с ней не стоящим ни цента.

Я не сомневался, но чертовски волновался.

Представлял, как после ужина с видом на море, мы уже стоим на крыше самого высокого небоскреба, по небу, окрашенному в закатные тона, летит вертолет, а вокруг толпится стая зевак с фотоаппаратами, девушки вздыхая толкают своих парней, мол, я тоже так хочу, а парни прожигают, в свою очередь, меня ненавидящими взглядами.

А я и она светимся от счастья, как светлячки в лесу. Как две новогодние петарды.

И как я раньше только жил без неё?

А еще вопрос, когда я научился придумывать такие романтичные сцены?

Я так счастлив, что наконец-то решился сделать ей предложение. Еще немного и эта пташка могла бы улететь от меня, показав на прощание только свой милый хвостик, а я бы загнулся, изнывая от горя в своей холостяцкой конуре.

Значимая встреча была назначена мной в самом уютном кафе на набережной. Стеллажи с книгами в глубине, а терраса выходит на пляж, где слышно только шум прибоя и заунывное пиликанье скрипки. Ну не люблю я скрипку. Чайки и те поприятнее орут.

Для предложения я выбрал один из самых теплых осенних дней, именуемых у нас индейским летом. И, видимо, не просто так, погода была адски душная, и вот-вот должен был грянуть ливень, на что я ну никак не рассчитывал.

Огромные черные тучи прилетели внезапно прямо с моря, ветер пригибал деревья и по моим плечам заморосил мелкий неприятный дождь.

Теперь на небоскреб путь заказан, черт его дери. Ладно, разберусь по ситуации, главное, чтобы она пришла.

Господи, хоть бы она пришла.

Помню, тогда я сидел на летней веранде, моя рубашка промокла насквозь, а Ханна всё не приходила. Я отправил ей сообщение с вопросом, «все ли у неё в порядке?» Мало ли, задержали на работе или решила в самый последний момент сменить прическу, платье. Может вернулась взять зонт? Это вполне разумное объяснение.

Через полчаса, я снова отправил ей смс с местом нашей встречи, нет, ну а вдруг перепутала и пришла не туда?

Но в ответ лишь тишина. Не прочитано.

Я тут же набрал её номер, но в ответ только: «В данный момент абонент не абонент». Я выругался себе под нос и заказал выпить, надеясь хоть так снять напряжение, ведь в уже начинающую ныть, голову начали лезть самые противные мысли, словно черви, поедающие меня изнутри.

Никогда не понимал сравнения душевных страданий со скребущимися кошками. Делов то, поскреблись и ушли, но черви, это действительно отвратительно.

А еще эта ноющая головная боль, эти черти черви явно обзавелись крохотными напильниками и медленно, но, верно, пытаются что-то сотворить с моей черепной коробкой. Стоит мне только начать переживать, я понимаю, что не стоило переживать.

Ханна опаздывала уже на целый час, чего раньше с ней никогда не случалось.

— «Сука, ну неужели именно сегодня? А? В день, когда я хотел сделать тебя своей женой, ты решила меня кинуть!? А может случилось что-то непоправимое?» — в тот момент, казалось, я был на таких натянутых нервах, что одновременно возненавидел весь мир, думая, фигли он причинил вред моей девочке и помаленьку начал понемногу ненавидеть саму Ханну!

Прошло 2 часа.

Два самых черных часа в моей жизни.

Коллеги, вы были не правы, я долбанный неудачник, которого кинули.

Ну типа, что могло быть хуже? Только если бы она убежала в день свадьбы, а что еще хуже, если бы смылась на Бали с малолеткой серфером, оставив меня с брюшком и тремя нашими погодками. Да, это было бы фиаско. Детям без мамы никак нельзя, это выше моих сил. Бедные наши детки…

Стоп, она не пришла, а это значит, что теперь, никаких тебе детей, никакого брюшка, серфера и Ханны… Никакой мне Ханны.

Допив третий бокал вина, я приоткрыл заветную бархатную коробочку с выгравированной лисицей, дань её огненным волосам, на крышечке.

«Сапфир, именно тот оттенок, что и у её глаз. Белое золото, ведь желтое она не любит. И меня. Она. Не. Любит. Да будь ты проклята, Ханна!»

Я со всей дури, присущей мне, а у меня её очень много, захлопнул ларец с украшением.

— Официант! Счёт! — воспользовавшись моментом, я вытер пот, льющийся словно градом, несколько от жары, сколько от злобы, салфеткой. — А, нет, дорогой, подожди! Дай-ка с собой бутылку виски! Да по крепче!

— Празднуете что-то? – ехидно поинтересовался официант.

— А вот вообще не твое собачье дело! – я резко достал две купюры по 10 зеленых и положил ему на плечи – Это тебе, на чай и на эти…погоны! – и поплелся, путаясь в собственных ногах, ставших ватными и такими неустойчивыми как ходули, прямиком к морю.

Волны жадно облизывали терпеливый песчаный берег. Воздух насквозь пропитался ароматом слез, на моих зубах скрипели острые песчинки. Облизнув пересохшие от вина губы, я ощутил вкус соли, как предзнаменование моих скорых слез.

Из-за дождя на пляже стояли красные флаги, что означало, что море сегодня тоже не в себе, как и я.

— Возможны подводные течения, обратные течения и безвозвратные, - забурчал я себе под нос. – Так выпьем за то, чтобы под воду унесло всех тварей, которые так поступают, не принесло их обратно ни-ког-да и все это безвозвратно! – я отсалютовал почти пустой бутылкой виски шумному морю, которое уже намочило мои брюки до колен и унесло один ботинок куда-то в далекие дали.

Я твердо решил упиться своим горем.

Её номер упорно не отвечал, я уже точно знал периодичность гудков и секунду разъединения, потому что раз за разом на автомате набирал его до такой степени, что на пальце образовалась красноватая мозоль.

Расположившись на песке, я пил прямо из горла, пил жадно, словно это был не крепкий алкогольный напиток, а живая вода, способная вернуть в мир моих грез.

Вернуть к ней в наше гнездышко, где еще вчера все было пропитано любовью и искренностью.

А так ли искренна она была со мной?

Зачем играла с моими чувствами, зная, что каждый долбанный день, я все больше привязываюсь к ней. Я ведь правда не помню своей жизни без неё и поэтому кажется, что без неё меня не станет.

Море накатывало уже выше бедер, мимо прошла парочка смеющихся девушек, осветив меня фонариком телефона, а второй мой ботинок качался на волнах уже довольно далеко, чтобы попытаться его достать. А над волнами только большая и круглая, как новая монета, луна. Смотрит, светит, издевается. Захотелось повыть на неё, но словно прочитав мои мысли, она скрылась за тучей. И та свалила в рассвет.

Да и черт с ним, пусть море поглотит меня полностью, вот так лягу на песок и пусть смоет.

Зачем я копил деньги, чтобы купить наш дом? Он не нужен мне без неё, я же точно знаю, что таких больше нет. Есть те, кто косит под таких, а на самом деле еще более пустые, чем бутылка в моих руках.

Несчастная бутылка внезапно подошла к концу, идти за новой не было ни сил, ни желания и я снова упал в бездну молчаливой ярости.

Закинул пустую стеклянную емкость, что было сил туда, где дрейфовал на волнах мой правый ботинок и попал прямо по нему.

Метко! Может судьба мне просто стать наемным убийцей? Убивать тех, кто кинул тех, кого любили больше жизни!

«Как же так! Дура! Ненавижу! Я сейчас пойду в самое грязное место и там трахну первую попавшуюся девку! Чё-ёрт, я не могу так! Я не хочу никого кроме неё. Словно она меня приворожила или прокляла.» — обхватив голову руками, я чувствовал, теплоту слёз на щеках.

Ну сопляк, ты мечтал о мелодраме, так получи ей прямо по лицу!

Не замечая, что мысли перешли в слова я продолжал бухтеть себе под нос:

— Мне никто не нужен кроме тебя! — смотря в небо, отливающее закатными тонами, — никто! Какая же ты дура, какая я же я дура… — выкрикнул я и зашелся рыданиями, наплевав на всех.

— Милый, это ты? Только ты мог назвать себя дурой…

Мотнув свинцовой головой, я с огромным трудом осознавал происходящее, но был чётко уверен, что этот голос я знал и это был ЕЁ голос!

И этот аромат дикой вишни вернул меня в наш уютный домашний уголок. Этот запах дурманил меня всегда, поэтому нет сомнений, она все-таки пришла!

И точно, Ханна возвышалась надо мной, уперев руки в бока и качала головой, но увидев мое изуродованное долгими страданиями лицо, сменила гнев на испуг:

— Что ты здесь делаешь!? Ты же насквозь вымок! — подлетев ко мне, она упала рядом на колени, не замечая, как ракушки впивались в её обнаженные колени, а море уже жадно облизывало её невесомое шифоновое платье.

По мере её приближения ко мне, в облаке сладкого аромата ее духов, моя уже ставшая невозможной, головная боль, начала сходить на нет. Ну и куда я без неё?

— Я так испугалась, что потеряла тебя! В метро какие-то козлы украли мою сумку! Представляешь? И я сразу же побежала обратится к патрульному…а там меня промурыжили битый час, прикинь? Завели настоящее дело, вот, прямо как моих любимых трукраймах, в итоге куча бумажной волокиты, показания. Одним словом жуть… В сумке конечно же был мой телефон и его, конечно, тоже украли. Я попыталась догнать их, чтобы показать, где раки зимуют, но потом поняла, что опаздываю к тебе и пошла на пост — Она тараторила без остановки, волосы прилипли к влажному от пота и морских брызг лицу.

И чем больше и быстрее она говорила, тем больше я трезвел, а мое лицо само собой дрогнуло в улыбке.

— Естественно, без денег я не могла ни вызвать такси, не позвонить из автомата, просила телефон у патрульного, но он лишь посмеялся, что с моей удачей сегодня, мне только хорошей погоды просить!

— Козёл! – вдруг сказали мы в один голос и засмеялись. Напряжение испарилось из воздуха как по волшебству.

Ханна сидела рядом со мной, обняв меня и уткнувшись носом в щеку, по её щекам струились слёзы, тушь была размазана.

— Ты же не думал, что я тебя кинула как какого-то лошка? Если ты так думал, то я сейчас тебе вмажу! – вытирая рукавом моего пиджака свой нос, сказала она.

— У меня есть право на адвоката? – теперь урон понес не только мой пиджак, но и мое плечо, по которому только что проехался её крохотный кулачок.

Мой язык предательски заплетался. — Дай-ка я тебя обниму, — я снял с себя многострадальный пиджак,

— Как же я рад тебя видеть, ты не представляешь! —, накрыв её хрупкие плечи пиджаком, еще сохранившим моё тепло.

Она тут же завернулась в него, словно котенок.

— У тебя есть платок, а то рукав я уже нещадно замарала? — я кивнул в ответ, а она всё не могла успокоиться.

Вроде шутила, улыбалась, но по румяным щекам ползли вниз черные дорожки туши — Прости меня, счастье моё, правда, я не хотела… я не знала. Прости, любимый. Если ты мне не веришь, то у меня где-то была копия заявления… — Ханна судорожно закопошилась в кармане моего пиджака. — Я могу тебе доказать…

И в тот миг её и без того огромные глаза, похожие на два горных озера, округлились от удивления, от чего и моё собственное сердце пропустило пару ударов от испуга.

Так быстро я никогда еще не трезвел.

— Это что, мне? — тонкие трясущиеся пальцы вынули из внутреннего кармана моего безвозвратно испорченного этим днем, пиджака, красный бархатный ларец с сияющей лисицей.

Веки ее бездонных глаз, вновь наполнились слезами. На этот раз я надеялся, что все-таки слезами счастья!

Моя девочка сегодня действительно много перенесла, какой же я последний дурак, что посмел вообще подумать про неё что-то плохое! Я сам себе буду морду бить, если еще хоть раз допущу такую мысль!

А в глазах Ханны сиял свет, настолько чистый, что хотелось утонуть в нём, раствориться без остатка, как сахар в горячей чашке чая.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, но этого я не заметил, так как моё солнце светило мне прямо сейчас. Казалось, я безотрывно пялился на неё целую вечность.

В моей голове в этот момент даже раздался странный, раздражающий писк, смутно напоминающий какие-то сигналы из больничной палаты. Брр. Нужно моргать почаще рядом с ней, а то еще ослепну.

В глазах резко потемнело, но я тряхнул головой, сбрасывая это нервное напряжение.

И, пожалуй, просто больше пить не буду, тут же пообещал себе я.

— Коробочка тебе, а то, что внутри я купил для себя, — не выдержав, съязвил я от нервов, надеясь, что она улыбнется и напряжение момента спадет до критического минимума, но Ханна лишь сморщила нос и показала мне язык.

Рот пересох, будто я ел песок в пустыне. Нервно сглотнув, меня не покидало ощущение, что сказанные до этого слова пропали, сгинули, утопая под землю.

Сердце билось так часто, что вот-вот, еще секунда и оно выпрыгнет прямо на влажный песок. Вот он пик напряжения.

Пора действовать. Ни лучше ни хуже момента уже не будет.

— Ты… — мой голос был тихим и сиплым. — Кхм, ты выйдешь за меня, Ханна? — нежно вынув коробочку из её рук, я открыл, достав кольцо, недавно ставшее мне ненавистным, и одел на её прекрасный палец.

На её тонком безымянном пальце оно обрело иной смысл, Ханна меняла все вокруг себя. Меня и мою жизнь.

— Да! — кротко произнесла та, кинувшись от счастья мне на шею, отчего мы повалились прямо в пенные волны прибоя, намочившего нас уже полностью.

Влажное почти прозрачное платье мигом обхватило её идеальную фигуру, а некоторые части тела напряглись от прикосновения освежающей ночной морской воды. Мои, к слову, тоже.

Наплевав на зевак, мокрый и прохладный после дождя песок, слились в самом сладком и страстном поцелуе надолго. Изучая тела друг друга под пристальным вниманием хитрюги-луны, которая очень не кстати выглянула из-за уходящей на север, тучи.

— Ой, как хорошо, что официант сказал, что ты уполз куда-то сюда с бутылкой виски, — в её глазах плясали чертята, а губы распухли от моих ласк.

— Ничего я не уполз, я ушел, может не такой прямой походкой, как хотелось бы, но меньше слушай этих официантов! — я буркнул и встал, отряхиваясь от песка, хоть в данной ситуации это вообще никак не могло улучшить мой внешний вид.

Я выглядел, мягко говоря, жалко. Был весь вымокшим до нитки. Но тепло страсти и алкоголя все еще приятно согревало меня изнутри.

— Ну он мне помог тебя найти, а еще передал благодарность за 200 баксов на чай, думаю ты был самым щедрым клиентом за последний месяц, если не год, — она смеялась, сидя на песке и смотря на меня снизу вверх, приглашая сесть рядом.

— Твою мать, — выдохнул я, почесав залегшую за сегодня морщину промеж бровей, — Ну пусть хоть у него сегодня будет самый неожиданный сюрприз.

— Милый, у меня неожиданный сюрприз, — она подняла левую ручку и покрутила у меня перед носом безымянный палец с кольцом.

Ох, как же красиво этот сапфир сочетается с её глазами,

— Официанту очень даже повезло, но и я не промах. Я взяла её в дар от щедрого малого, чтобы отдать тебе лично в руки, а также чтобы оплакать свою любимую сумку и телефон, но появился повод радостнее, та-дааам!

В этот самый момент, как по волшебству, по всей набережной зажглись фонари, освещая её заплаканное, но оттого не менее прекрасное лицо с улыбкой победителя и бутылку шампанского, в ей правой руке, перепачканную песком!

Она тут же картинно прикрыла глаза и звонко засмеялась.

— Моя же ты хозяюшка! – я чмокнул её в макушку и присел рядом, - из горла?

—Ну если не брезгуешь, любимый! — сказала она с глухим хлопком откупоривая праздничную бутылку.

Пена, но в этот раз уже шампанского обливала нас, но было все равно.

Когда внутри греет любовь, совершенно наплевать, что происходит снаружи.

Так мы и просидели до рассвета, пока не протрезвели и все-таки не замерзли, смотрели на океан бок о бок и напевая самые попсовые песни во весь голос, пока этот самый голос не осип от смеха и диких песнопений.

Я планировал сделать ей идеальное предложение, но судьба внесла свои коррективы и это случилось намного лучше, чем в любой мелодраме.

Коллеги за спиной такого как я обычно завистливо шепчутся, «счастливчик». И они, черт побери, правы.

Но по-настоящему живым и счастливым я ощущаю себя рядом с ней, с моей Ханной.

Как я только жил до этого без неё?

А ведь правда, а как?

Но из похмельных, а потому тяжелых рассветных мыслей меня вытянул полный участия взгляд слегка пьяненькой Ханны:

— Милый, мне холодно, пойдем к нам домой? Продолжим начатое без посторонних глаз.

Я лишь кивнул, вновь накинув на её хрупкие плечи свой, видавший и лучшие времена, слегка подсохший пиджак.

Прости, брат, но сегодня днём ты отправишься на свалку.

Все-таки мне очень с ней повезло! Теперь на её нежной ручке, на этих тоненьких пальчиках сияло недавнее согласие на моё неидеально идеальное предложение.

Весь мир вокруг был безликим, пустым, но Ханна была моим лучом, сиянием, за которым я был готов следовать по пятам.

Всходило нежное рассветное солнце и чайки приятно голосили, проносясь низко, прямо над нашими головами. Я шел за ней прямо сейчас, держась за эти бархатистые пальчики позади, наступая шаг в шаг в следы её изящных ножек, оставленных на песке.

Она, в свойственной только ей манере, решила поддержать моих утопленников-ботинок и с хохотом выбросила в море свои лаковые туфли:

—Отныне вы свободны! А новые пусть мне муж покупает! – заголосила она на весь пляж.

Я никогда не верил в любовь и всегда в голос смеялся над дураками, превозносящими это чувство, но теперь я сам такой дурак! Как легко признаешь свои поражения рядом с правильной женщиной, удивительно!

Встреча с ней вообще кардинально изменила ход времени в моём сознании: с ней оно бежало быстро, выкрученное на полную яркость и окрашенное в самые радостные тона.

Я ценил её, любил её и желал всегда. Наверное, еще с прошлых жизней.

Мне порой кажется, что еще тогда, когда динозавры ходили по земле, она была просто рядом со мной, во все времена моих взлетов и падений. И несмотря ни на что, сохранила верность нам и веру в исполнение общих мечт. И, с радостью, продолжает делать это и по сей день, найдя меня и в этой моей идеальной жизни.

Глава 4. Наше уютное гнездышко.

«Но что с тобой, друг милый? Отчего

Ты так бледна, и помертвели розы

Твоих ланит?»

Я и сам, честно говоря, не до конца понял, когда успел наступить тот самый знаменательный день нашего переезда.

Жизнь ощущалась так, словно невидимый режиссер, сидящий где-то за пределами этих идеальных декораций моей жизни, нажимал на ускорение будничной рутины и, наоборот, восстанавливал обычный ход времени, а может даже замедлял его, когда наступали по-настоящему важные моменты.

Воистину я совсем не понимал, кого мне стоило благодарить за этот дар небес, ведь, как правило, в жизни все происходит с точностью до наоборот.

И вот, я и Ханна стоим перед дверьми того самого идеального дома.

Небо сказочно голубое, не видно ни единого облачка. Птицы поют так, словно им за это платят, а от куста жасмина, цветущего у кованной калитки, разносится такой сладкий аромат, что голова начинает идти кругом.

Я даже от неверия в действительность происходящего, предварительно вырезал то самое объявление с фотографией, чтобы сравнить с реальностью. Возможно, надеялся отыскать недостатки, но зря. Он был ровно такой же глянцевый и чистый, как на огрызке публикации, зажатой в моей руке.

Моя, уже, невеста нежно прижималась к моему плечу и в её глазах отражался восторг, который она уже не могла скрывать, Ханна даже немного привстала на носочки от нетерпения, что умиляло меня до слез.

— Хочешь поскорее зайти внутрь?

Она порывисто закивала.

— Скажи ведь, это идеальное место, чтобы начать жизнь с чистого листа, — я заглянул в её светлые глаза, лицо по-прежнему освещала улыбка, — создать семью там, среди приветливых соседей.

—Какая-то сплошная Американская мечта! — заливисто рассмеялась Ханна и чуть призадумавшись, добавила, — но мне правда-правда нравится!

Я чмокнул её в золотистую макушку.

— Уже прямо вижу, как я в белом передничке встречаю добродушных, пришедших поздравить нас с новосельем соседей,

—В одном передничке? — я не мог сдержаться и нарочито хмурясь, взглянул на неё.

—Боже, конечно же…Да! — Она слегка наступила мне на ногу и засмеялась,

—Как же иначе я еще могу им понравится? Не умом же?

—Милая, я уверен, что ты им уже нравишься, пусть они пока с тобой и не знакомы!

—Подлиза — она оставила у меня на щеке влажный поцелуй и мечтательно продолжила, следуя рядом со мной, под руку к нашему дому,

— С самой, по-киношному, милой улыбкой на лице, выношу им яблочный пирог, украшенный подпаленными взбитыми сливками на красной клетчатой салфетке!

—О, да, описываешь всё именно так, как я хочу! — я обнимал её,

—Я просто знаю все, что ты хочешь! О! И обязательно с одной вишенкой на самой большой горе сливок!

— Как ты, блин, это делаешь? Ведь ты буквально читаешь мои мысли, милая! Я же в это время буду косить газон в джинсовом комбинезоне и соломенной шляпе, изредка подозрительно поглядывая на тебя. А то вдруг какой-то сосед, неудовлетворенный своей личной жизнью, начнет косо на тебя посматривать?

—Боишься, что ему захочется вкусить не только мои пироги, но и меня саму? — она остановилась напротив, повернувшись вплотную к моему лицу, прямо перед входом в дом — Пора бы запомнить, что меня интересуешь только ты и твой джинсовый комбинезон…

—Эй, а соломенная шляпа? Она вообще-то тоже весьма неплоха! — я сделал вид, что поправляю невидимую шляпу на своей голове.

—Это не соломенная, а ковбойская! — теперь уже она поправляла эту невидимую шляпу у меня на голове, так, что я уже ощущал её неотъемлемой частью себя, — теперь то, что надо!

Я наклонился и сорвал соломинку с уже нашего газона,

—А теперь вообще идеально!

Ханна заливисто засмеялась.

В это время луч солнца пробивался сквозь деревья, отражаясь в глубокой реке, «Такой же, как цвет её глаз. — «Американская мечта! Как точно она подметила!» — я нежно поцеловал её в губы, открывая ей дверь в наш новый идеальный дом.

Со стороны могло показаться, что мы сошли с журнальной обложки. Красавица жена и я, вполне неплохо сложенный шатен двадцати шести лет от роду. Её глаза на солнце отливают сапфировой бирюзой, а мои имеют четкий цвет хорошо выдержанного виски.

Интересно, какие глаза будут у наших детей? Хм, я уже имею право об этом думать? Дом купил, а, дерево я воткну завтра же, чтобы приступить к самому ответственному занятию в этом немаловажном списке дел каждого мужчины.

В то же время, рабочие, снующие туда-сюда, словно муравьи, разгружали наше совместно нажитое имущество. Лампы, полки, книги Ханны, радио и комод из красного дерева, купленный мной когда-то на аукционе.

Двое парней покрепче, красные как пара раков, выносили из грузовика старое, видавшее виды пианино, покрытое толстым слоем пыли и, чихая и пыхча, заносили его в наш дом.

Если честно, не припомню, когда оно у меня появилось, возможно еще до встречи с Ханной.

Это время я постарался забыть, или может, моя память сама стерла его подчистую, просто посчитав бессмысленным и безликим. Потому что именно так и было. У меня не было никаких сомнений.

А еще, когда я пытался хоть как-то через силу пролить хоть каплю света на свое прошлое, у меня сразу начинались невообразимые головные боли. И спасти меня могло лишь прикосновение Ханны, а где прикосновение Ханны, там уже не до тяжелой мыслительной деятельности.

И вот когда мы, рука об руку, переступили порог, в нашем прекрасном доме у реки уже стояли другие груды коробок с нашими вещами. Сквозь начищенные до блеска, окна, пробивались теплые красноватые лучи солнца. А внутри, в этих лучах танцевали крупинки пыли, поднятые ногами рабочих, словно волшебная пыльца.

Коробок и правда была уйма и от них шел аромат свежей деревянной мебели и пыльного картона.

— И откуда только у нас столько вещей, милая? Ты ограбила магазин, чтобы заполнить этот дом?

—Если бы, это просто моя косметичка! — хихикнула Ханна в кулачок, — И то, не вся, остальное во второй машине.

—Разве я не говорил тебе, что косметика на твоем лице — это лишнее?

—Говорил, но я не склонна верить словам. Плюс, ты так не разу и не видел меня без макияжа!

—Врушка! Сейчас я тебя умою и докажу, что я прав!

Я схватил её на руки, одним быстрым движением закинул на плечо, не упуская момента, признаюсь, даже шлепнул по самому мягкому месту. Как тут удержаться? И, улыбаясь как заправский маньяк, понес свою жертву прямиком на второй этаж.

—Эй, куда? — хохотала она, легонечко колотя меня кулачками по спине, — ванная справа, на первом этаже!

—Правда? Я не вижу! Я ослеп от твоего сияния!

— Так давай смоем его в совместном душе? Для этого просто нужно дождаться, когда ребята занесут остатки вещей и я вся твоя!

—А я не хочу ждать, продавец сказал, что на втором этаже отменная звукоизоляция, почему бы не проверить это сейчас.

Теперь уже Ханна шлепнула меня по заднице. Довольно сильно.

И тут же засмеялась еще заразительнее:

—Теперь мы квиты, дорогуша!

—Тем более, моя милая мстительная особа, теперь в нашем распоряжении не только скрипящий диван, а огромная кровать с ортопедическим матрасом, ммм…!

—Не припомню, чтобы он скрипел…ладно, ведь теперь это не имеет совершенно никакого значения.

—Я уже говорила тебе, что ты умеешь быть чертовски убедительным?

—А я говорил тебе, что безумно тебя люблю? — я поставил её на пол около нашей новой кровати и присел на неё. — Какая мягкая! Проверишь?

Ханна нарочито медленно прошла к двери в спальню и звонко закрыла её на замок, а вернувшись ко мне, села на мои колени и сказала:

—Повторяй это почаще, тогда я точно не успею забыть!

И одним легким толчком, уронила меня на упругий, еще не заправленный ничем матрац.

Ну и кто на самом деле оказался жертвой?

—Сейчас мы вместе все и проверим!

Ханна медленно сняла с себя оверсайз футболку, которую одолжила у меня. Ненавидел, когда она её надевала. Всегда прятала все самое вкусное подальше от моих глаз, но я уже знал её тело наизусть, да и фантазия у меня отменная.

И вот теперь увидев своими глазами, что на ней нет нижнего белья, я совершенно пропал.

Нежно, но по-хозяйски, я взял её за шею и притянул её губы к своим, проводя своим немного загрубевшим пальцем по её влажному едва приоткрытому ротику.

Затем едва касаясь дыханием, прошелся по бархатной мочке её крошечного ушка и уже настойчивее начал покрывать горячими влажными поцелуями её слегка солоноватую кожу ниже и ниже, дойдя до отвердевшей груди. Слегка облизнул нежную выпуклость кожи и крепко сжал обеими руками отвердевшие соски.

Она тут же покрылась мелкими милыми мурашками и выгнулась словно кошка, закусывая свою губу и закатывая глаза от наслаждения.

Затем я кончиками пальцев погладил её между лопаток, чтобы усилить этот эффект. Знаю же, что у неё срывает крышу от правильно дозированной щекотки.

Женская кожа — это удивительный орган, поглаживаниями которого можно довести до райского наслаждения. Жаль, что у нас мужчин все просто, как коробка передач на старой колымаге.

Моя женщина уже начала слегка покусывать меня за шею, а значит пора переходить к активным действиям. Я перевернул её на спину, оказавшись сверху и медленно опустился на колени, с треском освобождая её от обтягивающих черных джинсов, заброшенных затем в самый дальний угол.

Вот уйдут эти работяги, я спрячу или выброшу все её вещи, которые долго снимать. Незаконно имея такую фигуру и зная, как сильно она меня заводит одним взглядом, закрывать себя на сотни замков. По нашему дому она будет щеголять в одном полупрозрачном шелковом халате.

Опустившись на колени, я провел языком по внутренней стороне её бедер, и взглянул на неё. Лицо Ханны выражало крайнюю степень наслаждения происходящим, она слегка смущенно улыбалась, но глаза уже были с поволокой вожделения. И я начал сильнее сжимать ее бедра, а кончиками пальцев поощрил те самые мягкие и чувствительные места возле впадинок у ягодиц.

Её внезапно громкий стон с придыханием подтвердил, что мой язык подвешен как надо и затем мы полностью растворились друг в друге без остатка и без шанса на спасение.

Напрочь позабыв про суетящихся внизу рабочих и время.

Но закрывая за ними двери, я весьма щедро вознаградил их чаевыми, за недюжинное терпение и понимание.

Вкусив однажды этот сладкий дурманящий вкус Ханны, похожий на вкус самой спелой и сочной вишни, не хочешь пробовать больше ничего иного.

Наши первые дни после переезда, как и все остальные с моей любовью, были наполнены счастьем. Мы не могли насытиться, упиваясь им до опьянения, познавая прелести этого мира и друг друга, словно только начали жить.

Половину коробок мы разбирали вдвоем, но улыбка не сходила с наших лиц, кажется, никогда.

Счета приходили не большие, а добродушные безликие соседи, сменяя один другого, заносили нам разную еду, пили чай и рассказывали о том, что это лучшее место на земле.

«Мы с Джоном прожили здесь 45 лет, и наша любовь продолжает только расти» — рассказывала седовласая старушка, держа своей морщинистой рукой такого же седовласого старичка.

Удивительно, но в этом райском местечке, старики даже не пахли пыльной усталостью и кислой смертью, которой они обычно пахнут в больших городах. В подземке, бывало, я старался незаметно прятать нос или задерживать дыхание и все гадал, почему так? И что бы мне такое сотворить с собой, что не издавать на исходе жизни этот отвратный аромат. Чтобы моим внукам и жене не приходилось улыбаться мне в глаза, а затем идти на крыльцо и глубоко дышать, стараясь забыть поскорее эти ярко выраженные ноты старости и болезни.

Если в большом и шумном городе такие пары были скорее исключением из правил, здесь напротив все было насквозь пропитано гармонией.

Однажды вечером, когда наша гардеробная была почти заполнена под завязку, Ханна решила устроить мне заводной показ мод, демонстрируя различные облачения из разных времен своей жизни, однозначно надеясь проверить в этот раз на прочность наш новый кухонный стол:

—В этом пиджаке я впервые отправилась на собеседование! — она крутилась, демонстрируя мне во всей красе синий пиджак, расшитый блестящими пайетками, словно чешуёй, надетый на голое тело.

Не то, чтобы я был фанатом модных показов, но на такие бы ходил и ходил.

—Потрясающе, браво! —Я сидел на полу и громко аплодировал ее импровизированному дефиле на длинном кухонном столе.

—Чего браво? Ты даже не спросишь, была ли я одета точно также, как сейчас?

—Я спрошу получила ли ты работу, а на основании этого уже будет ясно как именно ты ходила в этом пиджаке!

—Не получила! В том то и дело!

—Ну значит, стоит сделать выводы и пойти в следующий раз так, как ты сейчас одета!

После этих моих слов, пиджак полетел мне прямо в лицо, неприятно кольнув блестящими чешуйками, а Ханна уже пропала где-то в горе коробок, вынимая новый наряд.

— О, смотри, а в этом платье я ходила на выпускной!

—Ты точно в этом была королевой бала.

Она натянула через голову короткое черное платье с длинными облегающими рукавами и нижней объемной юбкой в красную клетку. С её рыжими волосами сочетание было убийственное.

—Я не могу представить, что кто-то в платьях-тортах, с дурацкой прической, похожей на гнездо аиста, мог тебя затмить!

—Затмить меня никто не смог, тут ты прав. Но королевой бала я и не смела мечтать быть. Смеешься? С моим характером? Слава богу, что я вообще смогла выпуститься!

—Так вы, леди, были та еще негодница!

—У тебя до сих пор были какие-то сомнения?

—Порой закрадывались.

Ханна ловко спрыгнула с кухонного стола, на котором происходило сие дефиле, чтобы сменить облачение. И затихла.

—Милая, ты в порядке?

Она тут же вышла, выглядящая ровно также, как в тот важный для меня день.

— А в этом платье ты сделал мне предложение! Помнишь?

—Я все помню, словно это было вчера!

—Так вы, сударь, льстец.

Она убийственно стрельнула в меня глазами.

А я, откинув назад, её пиджак, который до этого возбужденно переминал в руках, схватил её и одним легким движением усадил на кухонный стол. Но Ханну такой расклад явно не устроил:

—Когда ты уже научишь меня водить?

—Милая, хоть завтра, ты же знаешь.

—Я не об этом, дурень. А о том, что теперь пора бы мне порадовать твою коробку передач.

Медовый месяц, подумаете вы и будете правы. Не переживайте, у нас ничего от такой тонны сладостей не слиплось.

Остальные же оставшиеся груды коробок, за ненадобностью для наших игр, стояли, будто специально созданные для уюта, декорации, нагроможденные тот тут то там понемногу.

Ханна даже закинула на них новогоднюю гирлянду, сияющую золотыми огнями, и сказала, что если не разберем вещи до Рождества, то нам не придется тратиться на новогоднюю ель. Я был не против.

А между остальными вещами, мы лавировали, постепенно разгребая эти милые завалы начала нашей счастливой семейной жизни.

Тут, словно на окраине мира, в неведомом краю, я почувствовал, что все будет хорошо, даже если мир вокруг рухнет.

Если бы существовал мой личный рай, то он был бы выглядел именно так!

По вечерам, гуляя по бесконечным аллеям парка, замечая призрачное движение теней деревьев на глади воды, мы читали друг другу книги и нараспев цитировали наших любимых поэтов:

— В нашем маленьком доме будет счастье и радость. В нём покой и уют навсегда!

— …навсегда!

Мы вторили друг другу, оканчивая мысли и воплощая мечты в реальность. Любимая легко лавировала между коробок, ловко находя нужные мне вещи в совершенно неожиданных местах.

—Этот переезд — это что-то волшебное! —заключала она, держа в руках утерянную мной рубашку, — Не могу поверить, что это происходит со мной!

— Полностью соглашаюсь с твоим неверием, любимая! —я был на подъеме, работа шла в гору, а рядом самый дорогой в мире человек.

В моей жизни никогда не происходило ничего критически плохого. Про таких как я, все завистливо говорят «счастливчик». Таким всё даётся легко и без особых усилий, но мало кто догадывается, что за этим обычно стоят годы неустанной работы.

Память очень странная штука. Она однозначно женщина, в этом не может быть ни малейшего сомнения, ведь когда она необходима, она подводит.

А когда все идеально, словно картинки из забытого в родительском доме, фотоальбома, начинают всплывать эпизоды моего прошлого. Видимо, моя психика наконец-то успокоилась и поняла, что я в полной безопасности. Неужели. Я могу просто вспоминать свою жизнь, не переживая о том, что мне нечего будет рассказать своим будущим рыжеволосым, очень на это надеюсь, детям.

Вот я впервые держу ложку. Забиваю свой первый гол. Папа учит меня водить наш старый мерседес, а мама держит за руку, стоя рядом на выпускном. Мама тоже рыжая. Вот откуда у меня такая дикая тяга к огненным женщинам. А у папы очки на пол лица.

Я совсем не могу вспомнить их в молодости, но после нашего с Ханной переезда сюда, частенько мысленно возвращаюсь к своему прошлому. Наверное, это тот самый пресловутый возраст ностальгии, когда хочется именно такой жизни, как у наших родителей.

Я вспомнил, что отец погиб, спасая маленькую девочку, случайно выбежавшую на дорогу в самый неподходящий момент. Его сбила огромная фура.

Пережить именно этот момент было сложно, так как я все видел своими детскими глазами. После этого мама говорила, что я замкнулся в себе и целиком и полностью ушел в чтение книг и изучение бизнес-стратегий. Мечтал основать свою самую прибыльную в стране фирму, чтобы отец мной мог гордиться. И выполнил то, чего хотел.

От отца же мне остались огромные очки с толстенными диоптриями, тонна красивых книг, тяга к знаниям и несколько фотографий, на которых я рядом с мамой и целой вереницей папиных коллег, облаченных по все черное, под дождем, медленно бредем за катафалком. И этот запах смерти и грозы.

По этой причине многие свои проблемы с памятью я привык списывать на пережитый в раннем возрасте сильный стресс, также мне говорили многочисленные психологи, которых я посещал для маминого успокоения.

Как бы там ни было, я всегда был «деятельным малым», так говорила мне мама. Вроде как в 15 лет начал работать на мойке, а в 20 уже открыл своё дело, приносящее по сей день немалый доход.

Никто из знакомых никогда не говорил про меня ничего плохого. Я был абсолютно свободным счастливым человеком.

Я так думал.

Пока не встретил её. Я ел плесневелые сухари и считал, что это тирамису, но попробовав настоящий нежнейший десерт, я считаю, что был тупым дикарем, убеждая всех вокруг, что сухари это блаженство!

Каждый наш прожитый день в пригороде был наполнен радостью, где мы писали свою идеальную историю.

Вскоре Ханне надоело два раза в неделю ездить на работу в город, и она устроилась на работу в самый близкий к дому детский сад, и приходя домой упивалась непрекращающимися рассказами:

— Ты себе и представить не можешь, какие они милые! И пахнут молоком, словно их родители по вечерам замачивают их в чане для аромата — похоже её восторгу не было предела, глаза, так и сияли вдохновением, а щечки горели румянцем. — А детское сердце чище всего на свете! Сегодня прочла им целую главу из «Питера Пэна», так половина плакали, а во взгляде остальных читалось участие, такое, какого у взрослых не встретишь!

Сидя напротив меня и в излюбленной манере накручивая прядь золотых волос на палец, она продолжала повествование, которое будоражило её до глубины её бесконечной души.

Ханна — ангел. Обладая незаурядной внешностью, она являлась эталоном красоты для многих её подруг в городе, а здесь, в этом волшебном месте, в которое мы переехали, мне казалось, её любили даже собаки.

Имея великолепные волосы, взгляд, бурлящий жизнью в глазах, смахивающих на два чистейших, но бездонных озера, обладая белоснежной кожей и самой сексуальной фигурой, которую я когда-либо встречал, она была умна. Бесконечно умна и остра на язык. Настолько, что казалось порой, я недостоин её.

— А мне ты не читала «Питера Пэна»! Выходит, я глупее твоих любимых детишек, — я не упускал возможно завести её, заставить глаза сиять еще ярче.

Она засмеялась.

— Выходит, что так. О, боже, что я нашла в тебе таком глупеньком? — встав с высокого кухонного стула, она в мгновении ока оказалась рядом, ухватив за ворот рубашки. И сейчас любимые глаза были напротив. — Но у нас есть уникальная возможность наверстать школьные пробелы! — девушка нежно чмокнула меня в нос и убежала в гостиную, удобно расположившись на диване.

Если я не в раю, то мне оно не нужно. У меня здесь свой.

Да, я знаю, что моя жизнь кажется идеальной, но так оно и было.

Я мечтал, нет, я очень надеялся, чтобы это не закончилось никогда.

Глава 5. Клятва на мизинчиках.

«Конечно, оттого, Что нет дождя; но буря глаз моих Легко заменит этот недостаток.»

И вот, спустя сказочные полгода, мы наконец-то завершили обустройство нашего семейного гнездышка. Довольно неторопливо и обстоятельно заполнили каждый уголок дома милыми сердцу вещами.

Повсюду на стенах висели полароидные снимки города, которые Ханна сделала специально, чтобы прошлое всегда было рядом с нами, я же говорил, что они висят, дабы не допускать мысли, что раньше было лучше и как напоминание, написанное красным: «никогда не возвращаться назад». Отныне город меня пугал и одновременно навевал серую липкую тоску.

Кухню украшали яркие и наивные детские акварели моей женщины, я искренне посчитал, что они прекрасны, пусть Ханна и бурчала, когда я случайно нашел её коробку с рисунками из детства. Но перед моими уговорами не устояла и облачила их в разноцветные рамы, что было по-своему мило.

А в святая святых, нашей спальне висели фотографии обнаженной Ханны, целых три экземпляра. Я специально одарил свою любовь этой фотосессией, чтобы запечатлеть красоту её тела во всех подробностях, и чтобы эти кадры, сделанные мной на старую плёночную камеру, напоминали ей, что она Богиня.

На первом кадре была запечатлена лопатка Ханны, на которой виднелось созвездие родинок и крохотный млечный путь из веснушек, игриво разбросанных до самой талии вниз и по утонченной шее вверх до линии роста волос. Её голова в пол оборота, профиль изящного носика с легкой аристократичной горбинкой, глаза с прикрытыми трепещущими ресницами и легкое сияние улыбки на её пухлых желанных мной губах.

Длинные и тонкие пальцы удерживали копну огненных волос на затылке, но одна, самая завитая и непослушная прядь, свисает вниз до средины спины, касаясь едва заметной изящной выемки прямо над её ягодицами.

На втором кадре, уже черно-белом я заснял её длинные ноги, сложенные друг на друга в изящном изгибе колен, ведущие словно две реки прямо её изысканными ступнями в кадр.

Пальчики, словно слепленные лучшими мастерами эпохи Возрождения и нежные кисти её рук, едва обхватывающие колени. На заднике кадра виднеются округлости пышных бедер и легкая тень от высокой упругой груди.

А описание третьего кадра я, с вашего позволения, приберегу только для нас двоих, так как он содержит очень откровенные эпизоды тела моей любимой. Этот кадр дорог мне больше всех. Моё сокровище и доказательство моей любви навеки.

Вам же оставлю простор для фантазии, пусть разыграется не на шутку.

Также во всех комнатах появились уютные обои в цветочек, если кто скажет, что это безвкусица, я самолично плюну вам в глаза, так как они вам не нужны, раз не умеете видеть прекрасное в обоях в цветочек!

В коридоре нижнюю половину стены украшали деревянные панели оливкового цвета. А на стенах мерцали старинные канделябры, которые были обнаружены нами на барахолке за копейки. Золотые завитушки и лампы в форме свечей. Это именно то, чего желал дом по своему характеру, и мы, с должным нам усердием, внимали его просьбам.

Мы с Ханной сошлись во мнении, что минимализм — это удел бедняков и слепцов, и создавали свой дом таким, каким хотелось бы передать его будущим поколениям.

Ароматы у нас всегда витали невероятные. Одним днем дом пах яблочным штруделем с корицей и жженым сахаром, на завтра уже черным перцем и кофе.

А в особые дни лени, как мы называли наши совместные выходные, Ханна зажигала индийские благовония с ароматом мускуса или Пало-Санто и аромат дома переносил нас в неизведанные восточные страны, прямиком в храмы, напичканные обезьянами и туристами.

Мы не мечтали о путешествиях, ведь в них торопятся те, кто хочет от чего-то сбежать. Мы же, после марафона, длинной в два десятка лет, наконец-то нашли покой в объятиях друг друга.

Возможно, в недалеком будущем, мы захотим увидеть весь мир через круглое окошко иллюминатора, пройтись по загадочным лабиринтам старинных цивилизаций и ощутить ароматы чужих столиц и культур, но пока у нас есть наш дом, в котором мы пишем эту историю прямо сейчас.

Даже моему убогому пианино досталось место. И не абы, где, а прямо на террасе под навесом, надежно спрятанное от излишнего солнца и опасного для дерева и струн, дождя.

Окно кухни выходило как раз на пианино, а плющ, оплетающий столбики, держащие черепичный навес, создавал ощущение, будто мы живем в романе Джен Эйр.

Постепенно я даже стал упражняться в игре и мог радовать свою любимую, уже жену, несколькими произведениями, пока она готовила нам обеды.

На Рождество даже исполнил несколько мелодий аккомпанементом ряженным, пришедшим к нам с поздравлениями и конфетами. Мы выпускали пар изо рта, пока Ханна с любовью в глазах, наблюдала за этим действием из окна кухни, готовя праздничные подарки взамен.

Соседские детишки довольно часто прибегали на звуки моей неидеальной игры, хотя я больше склоняюсь к варианту, что прибегали то они скорее всего исключительно на соблазнительные ароматы, идущие из кухни, и слезно просили научить их играть что-то несложное.

Конечно же, я соглашался. Ведь, когда целая толпа детишек овивает тебя своими крохотными ладошками и просит поиграть, сидя на коленях, здесь отказу нет места.

И, когда они получали мое долгожданное разрешение, то зажимали маленькими пухлыми пальчиками пару клавиш, создавая неповторимую какофонию, и хохотали так, словно это самое восхитительное занятие в их жизни.

Ханна с любовью смотрела на происходящее, но её глаза говорили мне о большем.

Вышло так, что сама по себе свадьба не имела для нас обоих никакого значения, куда главнее был тот факт, что теперь мы официально и по большой любви в одной лодке.

Поэтому, лично для меня это событие смялось в памяти, как исписанный ком бумаги и отошло на задний план. Все было просто, без лишнего шума. Только наши чувства и мы.

Поэтому мы тихо скрепили союз в местной часовенке с прекрасным витражным окном.

Я был одет в твидовый костюм с заплатками-налокотниками и что не маловажно, даже отрастил усы, чтобы завить их концами вверх, как английский денди. Вставил в нагрудный карман пиджака незабудку.

А Ханна приобрела свое платье молочно-белого цвета в секонд хенде большого города и наскоро сварганила фату из ажурной тюли, оставленной нам прошлым хозяином дома. По виду ткани, она явно была антиквариатной, как минимум выглядела так, будто уже была чьей-то фатой в прошлом столетии, тем самым идеально подходя под стиль легкого кружевного платья Ханны, едва закрывающего ее колени и плечи, и её букета, собранного перед выходом, из ароматного жасмина, растущего возле нашего почтового ящика.

Нам просто было первоочередно важно, что наши чувства скреплены клятвами и перед Богом, и перед государством и что теперь мы смело можем заводить детей.

Ведь мои головные боли отступили и прекратили терзать меня. Я с огромным облегчением, наконец-то, позабыл о гильотине, мысли о которой терзали меня во время них и о последствиях в виде головокружения и тошноты. Отныне я стал абсолютно полноценным здоровым человеком, исцеленным силой любви. Жизнь обещала быть безоблачной и спокойной. Наших совместных сбережений вполне могло хватить на покупку небольшого острова, поэтому почему бы и нет, верно?

Вот и моя женщина начинала бредить мыслью о крохотном создании, болтать без умолку о том, что нам это жизненно необходимо.

Возможно, влияние на разум Ханны, оказывала именно работа в детском саду. Эти маленькие ручки и ножки, которые она так красочно описывала вечерами, этот аромат молока и детские голоса и глазки. Мне это начинало надоедать, она же, чувствуя, что я теряю интерес к такого рода разговорам, наспех уводила меня в спальню.

Идеальная женщина знает, как заставить мужчину слушать себя внимательно.

На счет её работы, конечно же я был прав, ведь всегда принято считать, что среда меняет человека под себя и, что, работая, например в свинарнике, ты рано или поздно тоже начнешь попахивать свинками. Нет, в этом совсем нет ничего плохого, в свое время работая в окружении одних богатых эгоистичных холостяков, меняющих за вечер от двух до шести пассий в дыму от сигар и испарений крепкого алкоголя под утро, меня ужасала сама мысль о семье и одной единственной женщине до конца моих дней.

Да и сам я всю свою жизнь мечтал о большой и дружной семье. О маленькой златовласой дочке или разбойном мальчугане, чтобы одну учить пользоваться рогаткой и бить промеж ног хулиганов, а второго напротив, отучивать от драк и забирать рогатку себе, чтобы по ночам хулиганить на заднем дворе самому.

Но меня до одури пугала одержимость Ханны этим вопросом. Мы правда самозабвенно старались завести ребенка. И каждый раз, каждый месяц, я успокаивал её, убеждая в том, что было бы хуже, если бы вообще не пытались, но втайне, я как последняя сволочь, улыбался мысли, что она пока что только моя.

А Ханна, моя Ханна, раз за разом принимала этот вздох облегчения за мое разочарование в ней.

Я же не хотел пока представлять ту жизнь, в которой мне придется с кем-то её делить. Знаю, как звучат мои слова и как больно это осознавать.

Я-эгоист, конченный эгоист, но даже для такого поведения, я имел свои оправдания.

Невыносимо было представить, каково это ждать, пока она снова станет только моя через восемнадцать лет. Отойти на второй план её любви. Ощущать, что аромат её кожи, благоухающий, как дикая вишня, среди дождливого леса, сменится жирным ароматом молока и памперсов.

Видеть, как её кожа истончиться и обратиться в пергамент, появятся белесые растяжки и складки на её плоском и бархатном животике.

А волосы, из завитых длинных блестящих локонов, обратятся в замусоленный бытом и детской отрыжкой пучок, в лучшем случае, а в худшем, она просто срежет их под единицу.

А еще я катастрофически боялся, что я сделаю ребенку, этому крошечному существу что-то не так.

Я страдал от одной мысли, что я как-то могу навредить ребенку. Внутри меня горело жгучее чувство вины и клюющая меня с частотой секундной стрелки, навязчивая мысль о том, что я мог бы намеренно нанести невинному существу вред.

Я очень боялся, что так произойдет. Я знал, что Ханна меня не простит. Она увидит, какое я на самом деле чудовище и уйдет от меня. А я умру, повесившись на поясе от её шелкового халата или просто от своей, съедающей меня заживо, головной боли.

И, конечно же, Ханне не стоило тогда об этом знать, даже догадка о таком моем состоянии, могла испортить наш идеальный мир, созданный в хрустальном шарике и, пока я молчу об этом, устойчиво стоящем на каминной полке у Господа.

Поэтому я самозабвенно выполнял все прихоти Ханны, отлеживал вместе с ней ее цикл, как самый под каблучный муж, возможно я таким и являлся. Я хотел быть таким, но маленький червь сомнений, когда все вокруг было идеальным, как в тех журналах, что лежали в нашей прихожей.

Я исправно приносил ей корзины цветов и сладостей и пускал горячую лживую слезу, когда она выбегала из ванной с тестом, означающим «нет!».

«С тобой все в порядке, со мной все в порядке, и мы обязательно сможем, мы справимся, милая!». После этих слов, она утыкалась носом мне в плечо, сидя прямо на полу в коридоре и засыпала от долгих мучительных слез, укрытая моими руками, как одеялом. Я бережно переносил её на диван и закутывал как гусеницу в кокон, чтобы завтра утром она вновь переродилась в мою жизнерадостную Ханну.

Страдал ли я, видя, как ей больно? Конечно! Но я знал, что если я совершу то, на что я считал себя способным по какой-то неведомой мне причине, ей будет в разы больнее. Смертельно больнее.

И я не могу сказать также, что меня не тешила мысль о том, что она искренне хочет воспроизвести на свет мое крошечное продолжение, считая меня самым достойным. В то время, когда я сам начал подозревать, что ни стою даже золотистого волоса, упавшего с её прекрасной головки.

В награду за моё счастье, ей была боль. А на счет себя, я, к сожалению, не уверен. Единственное, что причиняет боль мне, это бесконечное время, когда она не рядом. На все остальное мне плевать с той самой колокольни, в которой мы венчались.

Из нашего дома постепенно стали пропадать шутки, улыбки, секс. А затем, когда я вновь предпринял попытку развеселить её, подбирая на пианино смешные песни, она даже крикнула на меня:

—Бога ради, Роб! Выруби эту дурацкую шарманку! У меня голова кругом идет, а тут еще ты со своим весельем!

Я опешил и обессилено опустил руки на клавиши, отчего они издали звук, схожий с тем, что происходило в тот момент внутри меня.

Какая-то незримая струна лопнула. Я сжал кулаки и уже с размаху ударил по несчастному инструменту, что было сил.

—Теперь ты винишь меня в том, что я улыбаюсь? В том, что я имею право веселиться, когда её высочество находится в трауре! Уж извините меня, покорно! Но я не твой слуга, чтобы потакать всем твоим капризам! Ты хотела переехать сюда, я здесь! Хотела свадьбу, я выполнил. Теперь твои идея фикс — это ребенок! Ну уж извини, что я не могу положить тебе его под Рождественскую ель, обёрнутого в пеструю подарочную упаковку! Для этого и тебе нужно иметь терпение и силы.

—Да как ты смеешь?

Она выскочила, разгоряченная и злая, глаза сияли так, словно она была готова разорвать меня на малюсенькие кусочки, а затем, с удовольствием, приготовить из меня жаркое на ужин и раздать соседям и голодающим бездомным.

Не буду кривить душой, этот блеск её глаз я успел позабыть, а теперь я очнулся и вспомнил о том, что в этой измученной своими проблемами женщине, в самой глубине, скрывалась та девушка, по которой еще совсем недавно я сходил с ума.

—Милая, я просто хочу, чтобы ты знала, я делаю все возможное! Я хочу этого, возможно, не так сильно, как ты, потому что боюсь. Может боюсь, что я буду недостоин своего ребенка, что он будет сильно лучше меня во всем.

—Вот он, посмотрите, Роб во всей красе. Он испугался ответственности и теперь дает заднюю как последнее ссыкло! Мы так не договаривались!

Меня прошиб холодный пот, и я замер в исступлении. Я ощутил, как боль в моей голове сначала появилась в виде крохотной копошащейся мошки, но от каждого её вскрика и взмаха руками, обращалась в огромное черное чудовище, намного хуже тех, что пожирали меня изнутри, раньше.

—Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду, Ханна. Я боюсь быть плохим отцом. Я боюсь, что эти боли передадутся нашему ребенку. И я очень сильно боюсь, в конце концов, что он может…умереть.

В глазах моей жены появилась печаль. Она испуганно обхватила сама себя руками, задрожала всем телом и отвела глаза, в которых начали блестеть предательские слезинки. Я знаю о чем она думала, что снова не смогла быть такой сильной как раньше. И что я теперь не люблю её.

Но я люблю. До сих пор. Всем сердцем.

В тот момент жгучее чувство вины накрыло меня с головой и зашептал, сквозь слезы, текущие уже по моим щекам,

—Прости, прости, прости…Я не хотел. Ты знала, что я не это имел в виду, но я правда боюсь потерять тебя и невинное существо, созданное тобой. Ведь нет ничего важнее в целом свете для меня!

Я подполз, как раненное животной к ней, хоть в глазах и пылали разноцветные всполохи, а виски сдавливало так, будто мою голову сдавливал со всей дури, огромный и безумный силач на каком-то турнире.

—И что теперь, чтобы ты не боялся, что он умрет, то ему лучше и не рождаться на этот свет?

Ханна подняла на меня свои бездонные глаза, полные нескончаемых слез, как озера и вытерла нос рукавом синего свитера.

—Ты прекрасно знаешь, что я так не думаю, зачем говорить это? Страх смерти — это, наверное, естественное состояние для людей…

Теперь я посмел взять её за холодную руку и притянул к себе, обнимая.

Боль, как по волшебству, отступила, вновь только рядом с ней.

Все ищут волшебную таблетку, но она есть только у меня. А головная боль явно союзник Ханны, ведь каждый раз, когда я начинаю страдать из-за своих мыслей, появляется весомый повод страдать от настоящей, уже осязаемой боли, снять которую одним прикосновением, как фея, по щелчку пальцев, может только она.

Я с облегчением шумно выдохнул.

— Ты боишься увязнуть в рутине? Боишься, что потеряешь меня так просто? Думаешь, что я оставлю тебя в покое, когда появится твоя маленькая копия?

Она разрешила себе едва улыбнуться самыми уголками губ, поглаживая меня прохладными пальцами по небритой колючей щеке.

Как всегда, она точно знала все мысли, роящиеся в моей беспокойной голове.

— Да.

—Этому не бывать, мой милый. Я не отпущу тебя отсюда, из нашего райского места. Зря что ли столько сил вложено? А? Я целую вечность выбирала эти обои, имей совесть!

Теперь уже улыбался я, нежно прижимая её колючее от шерстяного свитера тело к себе, с наслаждением утыкаясь носом в копну непослушных волос.

А она, обхватив меня руками за талию, продолжала,

—И никогда я не перестану быть той, кого ты полюбил. Да, я буду меняться, ведь не меняются только идиоты, сам знаешь, так Черчилль сказал. А я не глупее него, между прочим.

Я чмокнул её в темечко, и она легонечко хихикнула мне в плечо.

—А еще я хочу тебе сказать, что уверена на миллион процентов и готова покляться на сотне зеленых с Франклином, что ты будешь чудесным отцом, самым лучшим. Самым достойным. Этому ребенку нужно будет еще постараться, чтобы тебя вывести из себя и быть похожим на тебя. И также я уверена, что твой страх абсолютно беспочвенен. Ведь я знаю наверняка, что ты никогда не причинишь вреда мне, а значит и человечку, вылезшему прямо из меня. Но я попрошу тебя об одном одолжении, ведь у меня тоже есть свои страхи, хорошо?

Я слегка напрягся, но настороженно, вдохнув напоследок аромат шампуня и её волос, отодвинул Ханну от себя, обхватил за плечи и пристально посмотрел в её глаза,

—Я слушаю тебя, милая.

—Ну ты так напрягся, будто ждешь, что я попрошу купить мне маленького пони, но на самом деле просьба намного проще…

—Я внимательно слушаю тебя, Ханна.

—Я хочу, чтобы ты просто поклялся, что никогда, ни при каких обстоятельствах не оставишь меня здесь! Мне так будет спокойнее, сам понимаешь.

Естественно, я напрягся еще сильнее и задумчиво отвел глаза. Вы обманете меня, если скажете, что вас тоже бы не смутил такой поворот разговора о детях. Да, просто просьба, но высказанная в столь напряженный момент, я не имел права оставить её без ответа. Я очень не хотел продолжения этой холодной войны. До мира оставался крохотный шаг и готов его сделать, если ей так будет проще. Надежда на то, что все еще может быть как раньше, что еще десять минут назад еле теплилась внутри меня, когда я насиловал клавиши своим наигранным весельем, вспыхнула во мне, как огнемет.

И мне мало что оставалось ответить, кроме как,

—Я клянусь!

—Прошу, повтори вслух, если правда уверен.

—Милая, я не понимаю, неужели по всем моим поступкам, моей любви и всему тому, как я переживаю о тебе, делаю все возможное для нас, это не понятно? Что мне еще сделать, чтобы ты убедилась, что такого никогда не произойдет? Я болен тобой, ты моя эпидемия. И если мне предложат вакцину, я своими руками убью их, сначала заразив тобой.

—Роб, просто выполни мою просьбу. Я тоже очень сильно тебя люблю, я не прошу доказательств, ведь все и сама прекрасно вижу своими глазами…

Она словно стыдясь отвела взгляд куда-то вверх, к безоблачному небу,

—Но в данной ситуации достаточно лишь твоих слов, чтобы мне стало спокойнее. Считай, что это жизненно необходимо услышать и принять моему мозгу, чтобы спокойно забеременеть.

Она вновь посмотрела на меня глазами, полными слез.

—Да, конечно, родная. Если ты этого хочешь…

Я крепко взял её за руки, притянул поближе к себе и прижался губами к её холодному крохотному ушку. Она слегка вздрогнула.

—Ханна, милая, я клянусь тебе своим сердцем, что никогда в своей жизни не оставлю и не предам тебя, буду делить с тобой радости и горе. И ни за что на свете, чтобы ни произошло, не оставлю тебя здесь. Я клянусь.

Произнеся эти слова, я сам того не ведая, скрепил нас навеки непреложным обетом. По телу прошла дрожь. Губами я ощутил на её щеке слезы и нежно смахнул их, беря её личико в свои руки.

—Я люблю тебя, милый. Прости меня.

Она оставила на моих губах невесомый, как крыло бабочки, соленый поцелуй и обняв меня, с легкой, но пока еще печальной улыбкой, повела ко входу в дом.

Я в ответ с пониманием легонько сжал её ладошку в своей руке,

—И ты меня прости.

Тогда, искренне прося прощения у неё, я еще не знал, что её прости было совсем не за эту ссору на веранде. Далеко не за неё.

И моя идиотская тяга к абсолюту и невиновности и в это раз сыграла со мной злую шутку.

Глава 6. Красные, как маки.

«И ветры нам напрасно пели песни.

В отместку подняли они из моря

Губительный туман.

Тот пал на землю. Реки рассердились

И вышли, возгордясь, из берегов.

С тех пор напрасно тянет вол ярмо,

Напрасно пахарь льет свой пот: хлеба

Сгнивают, не заколосившись.»

Как бы там ни было, дни продолжали течь обычной чередой, сменяя друг друга. Мы потерялись в них, понимая, что не рутина наш главный враг, а именно то, что наш дом стал слишком уютным и удобным, чтобы нам вообще хотелось когда-нибудь его покидать.

И вот, в один из солнечных дней, когда река оставляла серебристые блики на деревьях, стоящих на её берегу, а акации цвели и жужжали от пчелиных очередей на их медовые цветы, я забирал почту и молоко, которое принес добродушный курьер.

Мы с ним обменялись парой приветливых фраз о погоде и планах на ближайший день. И пока курьер, поднимал свой велосипед, чтобы поехать развозить заказы дальше, я понял, что в череде этих дней, совершенно позабыл про свои мечты, которые хотел осуществить, после переезда сюда.

Список был не велик, тем более что неосознанно мы с Ханной практически ежедневно выполняли хоть по одному пункту оттуда.

Поэтому, забежав в дом, гремя стеклянными бутылками с еще теплым молоком, я позвал вниз свою прекрасную жену.

— Ханна, помнишь, о чем я мечтал до покупки этого дома?

— Могу ответить, что обо мне, а потом все твои мечты разом потеряли смысл в моем сиянии.

Я улыбнулся, расставляя молоко в холодильник и затем оторвал лист от ежедневника, висящего на холодильной дверце.

Наконец-то, после той самой клятвы, она стала прежней. До этого казалось, что сама жизнь забирает её соки и выпивает без остатка, но стоило нам тогда поговорить по душам, как она вновь стала острой на язычок и страстной.

— Здесь не поспорю, милая, но я тут вспомнил, что мечтал о…

— О чем? Давай запишем все на листик и будем выполнять заветные мечты друг друга по очереди? Мне кажется это очень романтичным.

— Ммм, да, идея хорошая, но я тут решил, что запишу, конечно, свои мечты, а ты соответственно свои и мы займемся этим, а пока я должен поехать…по неотложным делам.

И под уже подозревающим что-то взглядом Ханны, я кинул лист с ручкой на стол, накинул свою любимую желто-черную флисовую рубашку и поспешно прошел к выходу.

— А ты ничего не забыл? — Ханна стояла, поджав губы и топая ножкой в розовом тапочке с пушистым помпоном.

— Милая, как ты могла вообще так подумать!

Пришлось отвлечься от этого жгучего желания исполнить свою мечту прямо здесь и сейчас, и наспех чмокнуть Ханну в румяную щеку, с отпечатавшейся на ней подушкой.

Может обижаться сколько хочет, но я-то знаю, что мой сюрприз ей точно понравится. Она визжать будет как чайка и моментально забудет про свои наигранные обидки.

И, улыбаясь своим мыслям, и напевая под нос веселую песенку, запрыгнул за руль машины и завел мотор.

Вернулся я уже под вечер, когда фонари по нашей улице, застеленной гладким асфальтом, оставляли тепло-желтые поцелуи на моих боковых стеклах, везя за своей красной легковушкой небольшой фургон, в котором громыхало то, что помогло бы нам начать чаще выбираться из дома.

В нем, в нашем доме, к слову, совсем не горел свет, хоть было еще не настолько поздно, чтобы спать. Лягушки на реке протяжно запевали свои лирические серенады. И в тот момент, когда я, заглушив мотор, захлопнул дверь машины, на террасе зажегся свет и вышла заспанная, взлохмаченная Ханна.

— Неужели ты вернулся сегодня, думала ты заночевал у своих бывших.

— У Бритни или у Леди Гаги?

Я подошел к ней, взял со стула около фортепиано зеленый плед и завернул её в него, как котенка. Она зло зыркнула на меня, а потом рассмеялась, натягивая плед и на мои плечи.

— Если к ним, то прошу, в следующий раз прихвати меня с собой, ладно?

— Без проблем, милая.

Мы присели на верхнюю лесенку террасы, обнявшись.

— Что там в фургоне рассказать не хочешь?

— Давай мы сделаем вид, что, когда я приехал, ты спала, и я не смог разбудить тебя и решил оставить это дело до утра, чтобы вместе вскрыть эту подарочную упаковку?

— Реально думаешь, что я смогу спать, видя из окна этот черный фургончик, прямо как у маньяков, возле твоей машины?

— Если ты думаешь, моя испуганная жена, что там и внутри него содержимое как у маньяков, то ночью проверять это не самая разумная идея, верно?

— Туше! Ладно, тогда поиграем по твои правилам и пойдем спать, но не пугайся, если в пять утра проснешься от моего пристального взгляда.

— Пять утра еще ничего, вот если в три ночи, то я точно наложу под себя от страха, а убирать будешь ты.

— Ладно, уговорил.

— Ты какая-то подозрительно сговорчивая сегодня, все в порядке?

Ханна загадочно заблестела глазами и ухмыльнулась.

— Скажем так, у меня тоже для тебя есть сюрприз, одно выполненное дело из списка мечт, но я раскрою тебе эту тайну, сперва оценив твой сюрприз.

— Нет, мне показалось, что ты стала сговорчивой. Словил помутнение от долгой дороги.

— Ой, иди купаться уже, что я зря что ли кровать тебе грела?

И мы, игриво толкаясь бедрами и по-доброму подначивая друг друга, поплелись в обнимку на второй этаж.

Я очень надеялся, что у Ханны хватит выдержки не залезть в фургон посреди ночи и когда я, утром сам туда загляну, выпрыгнуть словно черт из табакерки с диким возгласом «Сюрприз!».

Да и, честно говоря, мне самому до одури, хотелось поскорее испробовать в деле то, что я приволок домой.

Утро, казалось, наступало бесконечно. Мы по очереди ворочались в постели, будя друг друга от нетерпения, как дети, которые ждут прихода Санты.

За ночь Ханна раз пять, если не больше, шепотом спрашивала у меня, а точно ли надо ждать до утра, а я, мастерски, как мне казалось, делая вид, что я спал и крайне недоволен таким её поведением, бурчал, что никто не ест торт на стадии теста и нужно подождать, пока он испечется.

Время пробуждения настало, когда под окном зазвучал велосипедный звонок парнишки-почтальона. Мы одновременно поднялись в постели, откидывая пушистое одеяло и переглянулись в предвкушении.

— Пора?

Ханна затянула шёлковый халатик на талии и уже начала надевать пушистые тапочки, но пришлось её остановить, не так я себе представлял процесс сюрприза. Как обычно, на обратной дороге, я планировал все до мельчайших подробностей, мечтая, что все пройдет как по маслу. И тем более, если она пойдет туда в таком виде, то мой подарок не получится сразу испытать в деле.

— Нет, нет, нет, моя нетерпеливая любовь! Для начала, доброе утро. Иди в ванную и почисти свои зубы, нет, я не говорю, что ты пахнешь неприятно, просто мне необходимо время, чтобы подготовить тебе подходящую одежду. Наденешь то, что я положу на кровать и спускайся вниз позавтракать, а затем мы вместе пойдем к фургону.

— Даже не знаю я расстроюсь или обрадуюсь, если это не БДСМ игрушки, а приготовишь ты мне не латексный костюм и кожаную плетку.

— Целый фургон игрушек? Давай-ка ты запишешь эту свою мечту в свой список, я в целом, не против поскорее её осуществить.

— Я пошла чистить зубы!

Дверь ванной комнаты снизу уже захлопнулась, не успел я договорить. У кое-кого в этом доме, нетерпение посильнее моего будет.

Через полчаса, сытые, облаченные в спортивные брюки и футболки, мы с улыбками на лице, в предвкушении стояли у фургона.

— Только не говори мне, что сам фургон — это сюрприз!

— Секунду!

Я парой резких движений снял брезент с крыши, скинув его на газон, и явил взору Ханны для ярких велосипеда, выглядящих один в один как детские, но сделанных как раз для таких сумасшедших взрослых как мы.

— Не может быть, это же точная копия моего детского велосипеда! Как на той фотографии, что я тебе недавно показывала, где папа учит меня на нём ездить! Какой красивый! Я так плакала, что выросла из него и приходилось ездить в школу на скучном сером без этих розовых блестящих кисточек и корзинки! Аааа! Спасибо!

Ханна прыгала и хлопала в ладоши как ребенок и я не мог отвести взор от неё. Значит, угадал. Прижал её к себе и поцеловал в губы, что было сил. Моя.

— Я так счастлив, что попал в десяточек! Хочешь опробовать? Ой, вот еще, чтобы снимать все, что мы будем проезжать!

Я достал с переднего сидения новую модель её любимых полароидов и целую стопку картриджей.

— Спрашиваешь? Конечно хочу! Ты ведь со мной? Роб, ты что волшебник? Спасибо!

— Я что, зря что ли себе купил такой же, но синий?

— Ты, кстати, нагло испортил мой тебе подарок! Не подумай, я помнила про то, что у тебя в детстве не было красивого велосипеда и ты очень о нем мечтал. Просто я хотела подарить тебе такой же, только зеленый и на твой день рождения.

— Милая, не подумай пожалуйста, что я псих, но, когда у меня мой день рождения?

Я замер, словно меня припечатали электрошоком. Забыть свой собственный день рождения, это уже серьезно. Моя радость покинула меня, а Ханна, стоящая рядом, не услышав мой вопрос, или посчитав его шуточным, уже доставала свой велосипед, поспешно залезла на него и положила в свою корзину фотоаппарат и пленку.

И слава богу, что она не расслышала этот идиотский вопрос, каким бы придурком я оказался в ее глазах. Просто по приезду посмотрю на своей страничке в социальных сетях и сразу вспомню. Легко решу эту проблему сам.

Я помню, что мое имя Роб, мне двадцать шесть лет, я женат на Ханне, у меня есть мама, она живет в Лиссабоне. И я достаю свой синий велосипед с блестящими кисточками и корзинкой, кладу в него две бутылки воды и пачку персиков и залезаю на него, чтобы поехать на пикник со своей женой. Моя жизнь похожа на средне бюджетный ситком, но с хорошими любимыми актерами. А я всего лишь не помню, когда день моего рождения. Это вообще не беда.

— Куда отправимся, милый?

— Просто поедем прямо по дороге, в любом случае получим массу удовольствия. Ведь важна не цель, а сам путь.

— Ты прямо настоящий самурай с этими кисточками из дождика на руле! А что так скис? Ездить не умеешь?

— Вроде умею… Ты, главное, поезжай спереди, тогда мое настроение сразу пойдет в гору.

— Засранец!

И мы начали движение по живописным улицам нашего городка. К своему собственному удивлению, ездить я умел, причем довольно неплохо. Пару раз соскакивала нога с педали и один раз цепь чуть не зажевала мою штанину.

Я совершенно не помнил, где научился ездить, попытался вспомнить, и тупая боль начала появляться и колотить меня по темечку. Поэтому я принял решение, полностью отдаться моменту и чувству свободы.

Свежий ветерок ласково облизывал моё лицо, запахи вокруг вызывали какой-то невероятный всплеск радости, проносясь мимо облаком сначала сладкого аромата лилий, затем горького полыни и болотными нотками застоявшейся заводи реки.

Впереди мельтешил золотой хвостик Ханны, туда-сюда, и я засмотрелся на её упругие ягодицы и позабыл про все проблемы, включая легкую головную боль.

Мы покинули черту города, и я начал задыхаться с непривычки, пока моя женщина неслась быстрее ветра и пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы нагнать её и через отдышку попросить замедлиться.

— У меня уже ноги болят, давай остановимся попить водички?

— Шутишь? Я только вошла в ритм, просто расслабься. Сейчас заедем на этот пригорок, там каждый год местные фермеры высаживают новые цветы для продажи.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты уехал по неотложным делам вчера, я пошла пообщаться к соседке и у нее дома стояла целая ваза с пионами, я спросила, где она нашла такую красоту, и она поделилась, что нарвала их на одном из фермерских полей.

— Так все-таки наш путь имеет цель с самого начала?

— Я совмещаю приятное с полезным, мой скрипучий муж, тем более что идти пешком далеко, а на велосипедах в самый раз. Осталось то тут минуты две ехать.

— Если больше, то повезешь меня на руках обратно.

— Ага, мечтай!

Она вновь прибавила скорости, улыбаясь мне прямо в лицо. И откуда у этой женщины столько прыти?

И вот мы выехали на долгожданный мной пригорок. Рассветное солнце слепило глаза, которые застилали градины горячего пота, но я приятный прохладный ветерок на высоте обдувал сильнее и был свежее, чем в низине.

Ханна слезла с велосипеда, и я наспех последовал её примеру, чтобы поскорее сделать долгожданный глоток прохладной воды. Горло пересохло и язык побаливал от постоянных попыток сглотнуть слюну, которой и в помине не было. Рот мой пылал как выжженные пустынные пески.

Я сделал несколько жадных глотков воды и плеснул немного себе на лицо, чтобы стереть пот, от которого щипало глаза. Утерся рукавом и посмотрел на сияющую Ханну. Не понятно было, от кого шло больше света и тепла, от розового солнца на востоке или от неё.

Она медленно, словно погружаясь в море, вошла в поле, которое колосилось словно единый зеленый ковер и доставало ей до поясницы. Рукой она поглаживала свежие наливные колосья, от которых шел неповторимый аромат свежей травы. Я последовал за ней, взяв её за руку и вдруг, немного пройдя, мы увидели целое поле, ярко-красного цвета.

Ханна резко отпустила мою руку и рванула в это красное марево, которому не было видно ни конца, ни края.

— Роб, пойдем, сделаешь мне пару кадров!

А я застыл как вкопанный, не в силах шевельнуть пальцем. Нет, не от красоты происходящего, хотя это, конечно было невозможно отрицать, а от ужаса.

Липкий страх сковал меня изнутри, боль была уже не безмолвным гостем, который просто стучится в двери. Она выбила дурацкую хлипкую дверь прямо с ноги и нагло, по-хозяйски, заполнила собой все моё естество, сил кричать, сказать, пошевелить пальцем или просто-напросто сглотнуть скопившуюся в моем рту тошнотворную желчь, не было.

Ханна, которая крутилась в поле, срывая огромные красные бутоны и сплетающая из них венок, стала в моих глазах единым целым с поглощающим её красным цветом. На секунду мне почудилось, что она тонет в море, барахтаясь руками и крича о помощи. И даже тогда я ничего не сделал. Я просто стоял и смотрел на целое море крови, заливающей поле, льющейся через край горизонта.

Меня трясло, я ощутил, как холодный пот медленно стекает по моей горячей спине и явственно ощутил солоновато-железный запах свежей крови.

Из последних сил посмотрел вниз, на свои трясущиеся руки и обнаружил, что они тоже в липкой и горячей крови.

Подняв глаза, чтобы сфокусироваться на Ханне и попробовать прийти в себя, я обнаружил её в спортивном розовом костюмчике лежащую в этом теплом вязком океане крови. По мягкой ткани, облегающей её фигуру, расплывались ярко-красные пятна крови, их было смертельно много. Так много, что через секунду она вся слилась с цветом поля и я не выдержал.

Ватные ноги не слушались, но я смог сделать крохотный шаг, стоящий мне последних сил, хватая руками воздух спереди, словно держась за него, как ходок по канату в цирке.

Высохший от страха рот не позволял мне крикнуть, я лишь скрипел, тяжело дыша.

— Ха…на…нет.

И вдруг она исчезла с моего поля зрения и эта кровавая волна накрыла меня с головой. Я упал на колени и поддался потоку. Держась на этой волне с расслабленными руками и ногами, я дрейфовал, ощущая вкус крови во рту, ушах и глазах.

И что странно, мне это чертовски нравилось. Я слышал лишь шум этих волн. Страх о Ханне сменился внезапным удовлетворением, словно выполнена тяжелая работа и я наконец-то получил хорошее вознаграждение.

Руки тряслись от восторга, а мозг твердил мне,

— Роб, это ты убил! Тебе понравилось? Будем еще?

И я отвечал,

— Я хочу еще, мне очень понравилось. Они заслужили.

Теплое удовольствие приятно расплылось по уставшим мышцам, радость кипела в груди. Я закрыл глаза и все пропало.

Тишина. Темнота. И только монолог моего сознания,

— Че, блин, происходит?

***

Вокруг так темно, словно я попал в пасть какой-то глубинной рыбе. Не чувствую, как дышу, а дышу ли вообще? Надо прислушаться. Надо попробовать шевельнуть хоть пальцем.

Не выходит.

Меня могли похоронить заживо или замуровать в бетон? Я помню, что как-то раз очень глубоко уснул и ребята пошутили, что если еще хоть раз так усну, то они закопают меня прямо в пижаме. Если бы это было так, то было бы холодно, наверное, пахло бы землей и деревом. Наверное.

Звуки. Попробую сосредоточится на них. Они вроде есть.

Так. Шаги. Это однозначно они. Свистящий звук пластиковых ботинок, типа кроксов по чему-то гладкому. Я слышу легкий шелест ткани, тонкой ткани, похожий на занавеску или скатерть. Едва уловимое шуршание совсем рядом со мной.

Звон чего-то тяжелого о металлическую поверхность.

Это однозначно плюс, что я могу слышать. Значит, если вокруг ходят и что-то застилают, то я точно не закопан заживо и не залит в бетон.

Но минусов, увы, в разы больше. Я не вижу, вообще не ощущаю своего тела и не могу контролировать дыхание. Запахи, к слову, тоже отсутствуют. Нос, возможно тоже. Не время для шуток, но здесь возможны любые варианты, так что я вполне себе могу оказаться Темным лордом.

Говорят, вокруг кто-то говорит, но разобрать слова невозможно. Как-будто на меня надели мотоциклетный шлем или шапочку из фольги. Нужно вспомнить что было до этого. Давай, парень, напрягись. Ты, конечно, не трус, но сейчас слишком страшно. Если бы я мог обмочиться от страха, то сделал бы это.

Начнем с того, что я уверен, что я парень. Отлично. У меня есть уши, судя по тому, что звук идет с обеих сторон, два. Значит я не Ван Гог при смерти, что обнадеживает. Так, это выяснили. Теперь мне нужно имя…

Ну же, черт тебя дери, вспоминай. Сейчас попробую представить, что я стою спиной и меня зовут.

Блин, слышу только «Б», но если я парень, то так меня звать все-таки не могут. Биб, Боб… Роб! Так, вроде попал.

Мысленно я отзываюсь на это. Даже вроде вижу себя со стороны. Хочется верить, что я не душа, вышедшая из тела. Итак, выводы: я, вроде, высокий шатен, если так, то хорошо, держу за руку женщину. Она рыжая, смутно знакомая, словно видел её где-то. Но если за руку держу, то явно не первый раз вижу, хотя, я весьма неплох собой, поэтому. Так, не об этом сейчас. Она красотка.

Черт! Такой резкий звук прямо над моим ухом, холодный такой звон, словно на железный поднос кинули что-то типа щипчиков для бровей.

Если эти два мерзавца усыпили меня с помощью снотворного и щипают мне брови, я их прикончу. Хотя, если бы они такое делали, то непременно бы ржали, а смеха нет.

Сейчас вокруг снова стерильная тишина.

Какие мерзавцы и почему два? О чем это я? Кто они?

Звук стал еще громче и противнее. Он словно идет из моего тела. Шуршание моей одежды, нет, это похоже на звук отрезания моего тела. Самое время наложить под себя, Роб. Самое время. Может этот некто испугается, что я уже отбросил коньки и перестанет это делать.

И тихие разговоры больше похожие на слабо включенное радио.

Прикатили что-то на колесиках. Мне кажется, я пересмотрел фильм «Бивень», теперь я абсолютно уверен, что маньяк прикатил мне железное инвалидное кресло, ведь мне отрезали ногу, потому что я её не чувствую.

И руку, потому что я её тоже не чувствую. Но уши на месте, слава богу. Двадцать процентов оригинальности мне обеспечено.

Дурак! Не время для шуток! Тебя кромсают, абсолютно точно тихо о чем-то говорят, а ты в темноте, даже из образов только ты и какая-то рыжая девка. Красивая зараза.

Эту штуку на колесиках откатили обратно. Ну что ж, наверняка поняли, что сотворили чудовище, пришив мне гигантский хвост, и теперь хотят испытать меня в деле…

Стоп, я что-то испытывал в деле. Нужно попробовать вспомнить, что последнее я видел. Поднажми, мозг, ты пока со мной и должен быть на моей стороне.

Красный.

Что красный? Код Красный? Нифига ты очевидный. Я явно не гений, но тут и пню понятно, что такая ситуация это самый красный.

Красные цветы. Или кровь на цветах. Цветы в крови? Я что, похож на того, кто придумывает название для женского романа в мягкой обложке?

Меня кромсают на части, а я шучу. Ну, возможно, я стендап комик. Был.

Хруст из моей головы? Эй, вы, засранцы! Вы че, отрезаете мои уши?

Почему так громко хрустит…мой череп? Мне разламывают череп.

При чем здесь орехи? Я ничего не понимаю! Я хочу плакать! Я очень зол.

Какая нелепость… Я так хочу встать и пойти, как никогда в своей жизни, я хочу убежать.

Я убегал от кого-то, или я бежал к кому-то? Сейчас бы сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но даже такая очевидная и доступная раньше вещь, мне не подвластна.

Что имеем не храним, потерявши-плачем. Чувак, боже, что за розовые сопли? Нам нужно собраться с силами и заорать, что есть мочи. Давай!

3…2…1…

Глава 7. Сон в летнюю ночь.

«Что увидишь, как проснешься, Всей душой тем увлечешься. Пусть любовь тебя гнетет: Будь то волк, медведь, иль кот, Иль с щетиной жесткой боров — Для твоих влюбленных взоров Станет он всего милей. Как придет, проснись скорей!»

—ААААА! — я подорвался и сразу упал на мягкий пол.

—Милый, что случилось? Голова не болит? Ты там в порядке? — с высоты кровати на меня смотрели огромные и очень испуганные глаза Ханны и её темный силуэт, засыпанный копной сбившихся волос, напротив солнечного окна.

—Я где? Дома? — я ошарашено тряс головой по сторонам, трогая сначала деревянные ножки крова, затем мягкий, слегка притоптанный ворс бежевого ковра, затем свои руки и ощупывая лицо.

—Ну конечно дома, а ты хотел бы сейчас оказаться в другом месте? — Ханна подала мне руку, чтобы я смог подняться и залезть к ней в теплую ото сна постель, пахнущую ополаскивателем для белья с ароматом орхидеи и её сонным телом.

—Не в этом дело, я просто…Мне приснился очень жуткий сон, но что еще более странно, я не помню, как я здесь оказался. Милая, мне сейчас очень страшно. — я прижал ее к себе со всей силы, заволок прямо на руки и полной грудью вдохнул аромат её волос, пропитанный нотками свежей травы и костра. — Я совсем не помню, что произошло…

—Роб, милый, ты, наверное, ударился головой, когда упал с кровати или несмешно шутишь… А если нет, то ты меня очень сильно пугаешь, — Она взглянула мне в глаза и нежно провела руками по моей голове, запуская пальчики в мои волосы, — Шишек нет вроде, вот тут болит? — Она посильнее надавила на мой всклокоченный подушкой затылок.

— Нет же, совсем ничего не болит. Господи, такое ужасное ощущение после этого сна, хочется смыть его с себя. И я не шучу на счет вчера, прошу, расскажи мне все как было. Во всех подробностях.

—Ты совсем ничего не помнишь? Хочешь сказать, что какой-то очень щедрый и радостный призрак похитил твое тело на один день. Одарил нас двумя умопомрачительными велосипедами и фотоаппаратом, съездил со мной к маковому полю, которое я уже очень давно хотела увидеть своими глазами, снял меня сначала на фотоаппарат, а затем просто снял меня прямо посреди этого поля…Кхм, как думаешь, это можно считать изменой?

Ханна игриво блестела глазами, зазывая меня в эту словесную перепалку, и хоть очень хотелось поддержать её шутливый тон и подыграть, сказав, что я просто шучу, но я просто не мог оставить все как есть. Я был слишком напуган тем, что не понимаю, что сейчас смотрю. Что есть сон, а что явь на самом деле?

—Думаю, что нет. Малышка, прошу, расскажи мне что было потом? — Я схватил, возможно довольно сильно её за нежный и тонкие запястья и сжал их, убеждая таким образом отнестись ко мне серьезнее, — Я помню только как мы приехали на поле, ты дала мне фотоаппарат, и я пошел к тебе…

— Не дала, а ты сам взял, — Ханна выдернула руки из моей хватки, настороженно поглядывая на меня, потерла по очереди запястья, на которых оставались слегка красные отпечатки моих пальцев, — Вчера ты был нежнее… Ты правда ничего не помнишь?

— Солнышко моё, молю, прости меня за это, — я прижал к губам по очереди её хрупкие запястья и оставил на каждом нежные извиняющиеся поцелуи, — но сейчас я хочу, чтобы серьезно меня выслушала, мне очень сильно нужна твоя помощь. Я не шучу и не играю в данный момент, я правда не помню! Хрен с ним со сном, всякое может почудиться, но провалы в памяти это уже меня напрягает. Возможно, стоит обратиться к кому-то за помощью…

—Робби, любимый, я не считаю, что тебе необходима помощь. Правда, вчера ты упал в обморок прямо посреди поля. Так, сначала мы приехали, я убежала к макам, а ты пошел сзади с фотоаппаратом. Было чертовски жарко, душно. Это факт. Ты дошел до середины поля, навел на меня объектив и рухнул прямо на землю… Я испугалась, взяла телефон, набирая 911, но...

— Так, это все я помню, было странное состояние, словно я тону.

— Так вот, я естественно перепуганная, подбежала к тебе, присела рядом, набирая службу спасения и параллельно поливая тебя водой, но ты открыл глаза как ни в чем не, бывало, притянул меня к себе, и мы конкретно так помяли это несчастное маковое поле.

— Надо же… — я ошарашенно взглянул сам на себя в видимую мне часть зеркальной дверцы шкафа, — Я правда ничего не помню.

На меня в отражении, отливающем косыми солнечными лучами, смотрел Роб. Я такой, каким помнил себя вчера, и я ровно такой же, каким видел себя внутри этого жуткого сна. Мои уши на месте, глаза тоже. Могу дышать, значит из всего этого стоит сделать логичный вывод, что это реальность, а то был лишь жуткий кошмар. Который, я очень надеюсь, никогда больше не повториться.

Ханна озабоченно развернула мое лицо к себе и прильнула своим лбом к моему. От этого стало еще легче, ведь ощущать её прикосновения это моё лучшее лекарство.

— Так, не паникуй, говорю же, было довольно душно, ты упал, еще и маки эти, черт их дери. Это же еще тот дурман. Да и ко всему, ты так натурально сделал вид, что прикинулся, что тебе было плохо. Я сразу же отклонила вызов и поддалась на твои уговоры не только нарвать маков домой, но и увести их в моих волосах.

Я глубоко дышал и с каждым словом Ханны, я буквально ощущал её прикосновения к моему потному лицу, облепленному тонкими красными маковыми лепестками, слышал звук ветра, колыхающего упругие стебли и аромат потного тела Ханны. Её стоны, разлетающиеся эхом по полю и затихающие на моих искусанных губах. Блестящее от пота лицо, облепленное влажными волосами, прикрытые дрожащими ресницами от удовольствия глаза и глубоко вздымающуюся обнаженную грудь на фоне ярко-синего безоблачного неба. И мои руки на её горячих бедрах, сжимающие пальцами мягкую сколькую от жары кожу, облепленную маковыми лепестками.

И как я мог позабыть такое? С этой картиной впору умирать счастливым. Так красиво, легко и страстно мне еще никогда не было.

Картинки, одна за другой всплывали в моей памяти. Словно я только-только проснулся до конца и начал вспоминать произошедшие вчера события.

Волна успокоения и тепла накрыла меня с головой, и я шумно выдохнул прямо в макушку Ханне.

—Ну что, вспомнил? — Она с настороженностью во все глаза смотрела на меня, прямо в глаза, в которых эмоции ежесекундно сменяли друг друга, и эта эмоциональная чехарда завершилась умиротворением, застывшим на моем лице и довольной, как у чеширского кота, улыбкой на губах.

— Милая, да! Видно, и правда сон настолько меня прибил, что я совершил недозволенное и позабыл про этот сказочный день с тобой. Фух, правда. Спасибо, что отнеслась серьезно и немного подождала. Я люблю тебя!

Никогда больше не позволю забыть себе секс с моей обворожительной женой.

— Лестно такое слышать, но старость и страшные сны не щадят никого. А о чем был сон, расскажешь? — Ханна чмокнула меня в губы, заигрывая своими тонкими пальчиками с развязанными шнурками на резинке моих брюк, которые слегка приподнялись от ярких картинок воспоминаний о прошлом дне. Уж никак не ожидал от себя такого резкого переключения от страха до страсти. Но эта женщина настолько огненная, что здесь и мертвец восстанет.

— Ерунда, сейчас ерунда… А напомни-ка мне, пожалуйста после того, как я перевернул тебя на спину на поле, что ты сделал потом, этот момент никак припомнить не могу.

—Это, наверное, уже Альцгеймер и стоит все-таки обратиться к профессионалу, но для начала я все же попробую тебе помочь. Муж все-таки, не чужой человек, — Она уже медленно стягивала с меня конкретно мешавшие восстанию в моих трусах, пижамные брюки и начала нежно покрывать влажными поцелуями мою шею, сверху вниз.

Я не удержался, перевернул её на спину и придавил сверху её распростертые руки своими руками. И слился с ней в терпком поцелуе.

Не думал, что за короткую ночь и этот пугающий сон я мог соскучиться по ней. Её аромату, губам, прикосновениям. Но смог. И что меня еще больше пугает, так это то, что я смог во сне забыть кто она такая, приняв любовь всей моей жизни на простую прохожу.

С этим стоит разобраться, обязательно, непременно, но чуть позже, ведь пока я рядом с ней, я полностью в её власти.

Мой рассудок окончательно помутнел, и я вошел в неё весь без остатка.

Спустя несколько часов, погруженные в остатки страстной неги и абсолютно счастливые мы валялись на кровати, изнывая от жажды и жары, споря, кто все-таки пойдет на кухню принести ледяной воды.

Разбросанные во все стороны, спутанные и влажные волосы Ханны по-хозяйски оккупировали моё лицо, но мне всегда был приятен этот жест присвоения. И щекотное ощущение её огненных, но не обжигающих меня, прядей на моем лице.

— Милая, я схожу, хорошо, но, когда я вернусь, ты не сбежишь! — Я поднялся с кровати, поспешно натягивая на голое тело штаны, неприятно прилипающие к потному телу.

—Может сначала сходим в душ? Только перед этим принеси мне лимонад, на столе возле книжной полки.

— Да, родная, конечно! — Я чмокнул её в пересохшие от тяжелого дыхания губы и вприпрыжку начал спускаться по лестнице.

— Только прошу, милый, не пугайся! — послышался слегка встревоженный голос Ханны сверху из спальни. И звук мнущегося матраса, и когда мы успели его до такой степени продавить? Ночное наваждение спало, и я ощущал себя самым счастливейшим человеком на всем белом свете.

Любимая рядом, мы живем в лучшем месте на планете, что может пойти не так?

— Ханна, только не говори мне, что пока я спал, ты пустила перекантоваться к нам семерых гномов? Я не собираюсь кормить эти прожорливые рты.

— Роб, тогда, я, пожалуй, тоже спущусь, подожди. — Я замер на ступеньке, но напугать меня не смог бы даже дракон, вышедший вместо Ханны, завернутым в молочную шелковую простынь. Но я напрягся. Опять.

— Я тогда подожду вас здесь, моя королева и с удовольствием пронесу подол вашего величественного платья прямиком на кухню. — Я пропустил её вперед, нежно убрав волосы в покрытой испариной шеи и оставил на ней едва уловимый поцелуй, отдающий по вкусу морем.

Мы спустились в залитую яркими лучами кухню, наполненную ароматом свежих лимонов, от которых во рту пробудилась слюна.

—Милый мой, я постою здесь, хорошо? — Она оперлась плечом об дверной косяк, стоя прямо в теплом луче, а вокруг неё танцевали миллионы пылинок, словно восхищенные своей королевой, крохотные феи.

—Ты такая красивая у меня. Просто знай это. — Я с трудом отвел от неё взгляд и направился к столу с кувшином, полным нарезанных долек ярко-желтого лимона. Паркетные доски под моими босыми ногами жалобно скрипнули и в этот самый момент я заметил опертого с обратной стороны кувшина небольшого плюшевого мишку в совершенно идиотском клоунском колпаке.

— Роб, я очень тебя люблю и, если ты не готов, я приму это. Да, мне будет сложно, но я приму твое решение, если ты не захочешь оставить его. — Я слышал, как Ханна тяжело задышала и сделала несколько легких шагов за мной, затем бросилась на мои плечи, обхватывая меня руками за талию.

Но все моё внимание было приковано к этому медведю. Он был явно не первой свежести. Колпак истрепался и несколько темных пятен, явно стиранных не один раз, но оставшихся на нем, говорили, что игрушка эта многое повидала.

Я смотрел на этого медведя, а он на меня. Как бы глупо это ни было, но в первые пять минут, я даже не заметил того, из-за чего Ханна так распереживалась.

В руках у плюшевого циркача была открытка со словами «Ты станешь папой» и долгожданный тест с двумя яркими красными, как маки, полосками.

—Роб, ты молчишь! Ты так долго молчишь! Все хорошо? — моя девочка не на шутку разнервничалась, а виной тому был я, судорожно ищущий в своей памяти этого треклятого медведя. Я точно его видел. Я знаю, какой он пушистый и со слегка примятой шерстью под лапками на ощупь. Откуда?

Так, соберись, чувак, твоя жена беременна! Вы, черт тебя бери, ждете этого долгожданного и уже любимого ребенка! А ты как полный кретин зациклился на медведе. Это наверняка лишь милый жест, чтобы привлечь твое внимание и не более того. Спросишь у неё потом, когда она успокоится.

Пора бы сделать самый главный вывод за сегодняшнее утро, что дурацкие наваждения это просто наваждения и не более того.

—Роб, ответь! Я понимаю, ты в шоке… Я тоже была в шоке. Я боялась рассказать тебе сразу, вот прошло две недели, и я решилась. Прости, нужно было сразу, тогда еще можно было бы как-то это исправить… — Она дрожащими руками обняла мое лицо, по щекам покатились горячие градины слез, глаза бегали в испуге. Она ждала, что я отвечу.

—Прекрати! Я полный придурок, я просто сошел с ума. Прости милая, что я вообще мог своим поведением допустить хоть зерно мысли в твою прекрасную головку о том, что я не хочу этого ребенка.

Я присел на колени, обнимая её обернутый шелестящей атласной тканью, еще совсем плоский животик и приложился к нему губами.

—Эй, малыш, привет. Приём, это папа Роб! Я тебя очень жду и люблю не меньше, чем твою маму. Кстати, она у тебя красавица. Скоро сам все увидишь!

Ханна, задыхаясь от слез, поток которых уже было не остановить, и они капали мне на плечи, смеялась, обнимая меня за голову, прижимая к себе крепче.

— Спасибо, любимый!

—Тебе спасибо, ты сотворила чудо!

Глава 8. Моя ласточка.

«Клянусь прочнейшим луком Купидона,

Его острейшей золотой стрелой,

Чистосердечьем голубиц Венеры,

Святыми узами любви и веры»

— Моя нежная и любимая, носящая под сердцем частичку меня, не буду пока будить — я улыбнулся, обнимая сопящую на моей подушке, Ханну. Во сне, уже слегка округлившаяся, она нежно прижималась ко мне, растягивая губы в счастливой детской улыбке. — Если бы её не было рядом, я бы не был так счастлив!

Я осторожно убрал непослушную прядь с её лица, спрятав за крошечное ушко и провел ладонью по уже конкретно так выпирающему животику.

Интересно, кто у нас будет? Ханна, бывало, порой заводила разговоры о выборе имени, но затем пугалась сама своих мыслей, впадала в бездну глупых суеверий и просила меня ни при каких условиях до момента родов не покупать ничего из детской утвари и одежды.

И все бы ничего, если бы однажды, приехав с работы немного раньше времени, я не обнаружил её, напевающей под нос детские колыбельные и любовно складывающей несколько распашонок в ту большую розовую коробку, которая уже давненько стояла под нашей кроватью.

Я же, лишь тайком улыбнулся её скрытности и на носочках прошёл вниз, чтобы более громко хлопнуть входной дверью, извещая её, что я наконец-то дома. В надежде, что на этот раз она могла поспешно спрятать свою тайну и со спокойным видом, притворяясь только проснувшейся, спуститься и встретить меня.

Ханна ни раз просила меня не заглядывать туда, прикрываясь тем, что хранит там свои дамские штучки для одиноких вечеров без меня, а после увиденного тем вечером, я задумался о том, верно ли понимал ее «дамские штучки» все время нашей совместной жизни.

И тихонечко, день ото дня, сам покупал разные необходимости по мелочи.

Вот буквально на днях, увидев в витрине малыша-манекена с соской в виде усов, незамедлительно приобрел эту необходимую в быту счастливого отца, вещь. Даже если у нас будет дочь, то я смогу смело отпугивать её настойчивых бойфрендов снимком с этими невероятными усами.

А что, естественный отбор усатыми фото. Выйдет лишь за того, кто не испугается. Шучу, конечно, ни за кого она не выйдет.

Боже, пусть у меня лучше будет сын, иначе я сойду с ума от нервов за мою девочку или сяду за решетку за убийство того, кто посмеет лишить её невинности.

Но пока до момента рождения оставалось еще немного времени. Мои нервы еще три месяца точно будут в целости и сохранности.

Врач на последнем осмотре сказала, что пол сказать пока не получится, ведь наш малыш любит закрывать свои причинные места и наверняка очень хочет сделать маме и папе сюрприз.

Шел шестой месяц беременности Ханны, она расцветала день ото дня и стала еще прекраснее, чем была до. Я же взвалил на себя еще больше работы, хоть моя нежная жена и говорила мне, что все деньги в мире не заработать, я же старался заработать хоть малую часть всех денег, чтобы отложить их на различные непредвиденные ситуации. И как минимум мягкие и комфортные платные роды моей любимой женщины. Она это заслужила.

Новый день начинался непримечательно, как обычно я проснулся по вибрирующему будильнику у меня под подушкой, чтобы не будить Ханну.

Но она в последнее время частенько оккупировала мою подушку, вытягиваясь на кровати диагонально. Как бегемотик в лужице.

Я аккуратно выполз аки слизень из её цепкой хватки, несколько секунд полюбовался своей Ханной, похожей на пузырик и отправился в душ.

Настроение было умиротворенное, но предчувствие чего-то необычного не отпускало ни на секунду. По недавней полезной привычке, привитой новыми вкусовыми изощрениями Ханны, я позавтракал зеленым смузи и тостом из цельнозернового хлеба, и отправился на работу, одобрять очередной проект, который должен был принести мне столько денег, что вместе с отложенными уже, хватило бы на платное обучение нашего ребенка в Гарварде. Эта мысль радовала меня, как первая стипендия подростка.

Но, уже выехав за черту нашего города, в машине меня застал врасплох звонок матери. Не то, чтобы я был не рад, но скорее испуган, ведь она звонила мне последний раз… а когда?

Даже если напрягусь до мигрени, вспомнить не смогу. Мы чаще перекидывались в чате фотографиями, а голос я её и вовсе успел позабыть. Оттого меня пробила мелкая дрожь от слова «мама», светящегося на дисплее моего мобильного телефона.

Как бы там ни было, но мои отношения с матерью были столь идеальны, какие только бывают у двух лучших друзей. Я давно был сепарирован и самодостаточен, она же не досаждала меня пустой болтовней.

Каждый жил своей жизнью и не вмешивался в дела другого. За такие отношения я был несказанно ей благодарен. Ведь, кажется, именно благодаря ней и такому не удушающему воспитанию, я вырос таким самодостаточным и, не побоюсь этого слова, успешным.

В школе она ни разу не подняла на меня руку и голоса. Ни за какие проказы, а вытворял я разное. Все решалось беседой и верно сделанным выводом, который запоминался мной намного лучше криков и побоев, которыми воспитывали львиную долю моих одноклассников.

А после кончины отца, я стал главным мужчиной в её жизни, опорой и поддержкой. Она же, в свою очередь, показала своим примером, какой должна быть идеальная женщина и жена.

Всегда нежная, занятая любимым делом и умеющая быть одновременно далеко и близко, в те моменты, когда поддержка срочно необходима одному из нас.

Возможно, это именно тот случай, когда ей требовалось мое доброе слово.

Я сглотнул нервный комок в горле и принял вызов.

— Привет! С праздником, мон ами! — её голос звучал весело, — меня и тебя. Не зря восемнадцать часов мучилась, пока выпихивала тебя из нутра!

— Мам, милая, спасибо, поздравляю? — я опешил, и замолчал.

— Сыночек, ты в порядке? За рулем? Не отвлекаю? — голос на том конце провода напрягся, и я понял, что сейчас однозначно сказал что-то не то.

—Мамуль, у меня день рождения? Я правильно понял? — В этот момент я решительно съехал на гравийную обочину и поставил машину на аварийку. Мои ладони неприятно вспотели.

—Шутишь? Конечно! Совсем увяз в своей работе и забыл про свой счастливый день! Но я пока у тебя не настолько старая, чтобы позабыть как ползала на четвереньках по больничным коридорам и орала на этих безмозглых нерасторопных врачей, чтобы они поскорее вытащили тебя из меня! — по голосу было слышно, как она улыбается, растягивая слова на французский манер, а где-то за её спиной кричат неугомонные чайки и едва заметно слышен морской прибой.

—Мам, пожалуйста, я не хочу слушать о том, как, когда и откуда именно я вылез. Спасибо, что родила, но прошу без уточнений. — я сам не ожидая от себя, рассмеялся в голос, — Я так по тебе соскучился! — по моим щекам тут же потекли незваные тихие слезы.

Моя мама, мамочка. Эти слова заплясали хороводом в моей голове. И тут же яркими всполохами начала одно за другим всплывать воспоминания, словно я прямо сейчас пролистывал свой выцветший от времени, детский альбом.

Вот мне два года и мама испекла огромный торт с большой синей машинкой, нарисованной на нем взбитыми сливками, и я тут же попытался откусить от него кусок побольше, лишь испачкал свой нос, а торт плюхнулся на пол этой самой машинкой вниз, но родители смеются и обнимаются. А после выносят мне несколько разноцветных свертков с долгожданными подарками.

Теперь мне уже шесть, и я попросил маму позвать в гости моих одноклассников, но пришли лишь семь человек из двадцати пяти, и я сидел грустный, и беседа за праздничным столом не ладилась, но вот пришла мама и предложила начать играть в крокодила.

Мои одноклассники тут же влюбились в неё без памяти, а одноклассницы еще потом несколько месяцев обсуждали маму, беря ее как пример для подражания. И на следующий мой день рождения все-таки пришел весь класс, чтобы лично познакомится с этой легендарной женщиной, обыгрывающей всех детей в детские игры и умеющей готовить умопомрачительные луковые колечки.

А на свои шестнадцать, я очень сильно хотел быть крутым байкером и мотоцикл, но денег на тот момент в семье было не много, оттого я совсем не ждал исполнения своей мечты, но мама, несмотря ни на что, все-таки смогла её исполнить.

В двенадцать часов ночи, она разбудила меня тем, что звонко кидала маленькие камешки в окно моей спальни, а когда я сонный спустился, она стояла возле настоящего нового, еще пахнущего автосалоном, мотоцикла. До сих пор задаюсь вопросом, чего ей стоила эта моя мечта? Сколько дней она работала без отдыха и чем пожертвовала, чтобы её сын смог почувствовать себя настоящим мужчиной, сидящим за рулем своего собственного мотоцикла.

На дворе была лунная ночь, звезды светили, словно их пробили шпажкой в ночном небе и подсветили фонарем, Моя мама, одетая в облегающие кожаные брюки, джинсовый жилет и красную байкерскую бандану, повязанную на её огненных волосах, стояла, крутя на пальце связку ключей.

Я захохотал от счастья, загадывая себе ровно такую жену, как моя мама. А она мне в этот момент сказала: «Пока у тебя нет прав, байкер, я присмотрю за этой ласточкой! Залезай и держись покрепче, ведь мама в молодости гоняла на таких ночами напролет!»

Карусель воспоминаний в моей гудящей голове внезапно прервалась, по моему лбу текли капли холодного пота, а на щеках остались соленые дорожки слез.

Что такого со мной произошло, что я ровным счетом ничего о себе не помню. Я ничего не знаю о себе. Но сейчас стоит взять себя в руки и продолжить разговор с этой бесценной в моей жизни женщиной.

Со всеми своими заморочками я разберусь потом, тем более что часы явственно кричат мне о том, что рабочая встреча должна начаться уже через пятнадцать минут, при условии, что ехать мне еще как минимум тридцать.

И вновь, закинув своих тараканов в огромную коробку подсознания, я мысленно пообещал сам себе в сотый, наверное, раз, что нужно записаться к психиатру. И пока мама продолжала на том конце трубки рассказывать о своих буднях, завел машину и выехал на трассу.

—А Ханне обязательно передавай огромный привет! Такой же огромный, как мой внук в её животике, или может внучка, вы пока не узнали пол? — мама продолжала болтать, аккуратно выспрашивая меня о моей жизни с супругой — У вас все хорошо? Ты же знаешь, что я так скучаю по своей маленькой девочке! Она копия я, однозначно моя дочь из параллельной вселенной!

— Ах-аха, мама! Это противозаконные шутки, но это правда, она вылитая ты, как я и хотел! Мы по тебе тоже, родная. Обязательно передам! На счет пола нет, Ханна сразу тебе напишет, как узнаем. Мам, мне нужно торопиться, опаздываю на работу. Еще раз спасибо и я очень люблю тебя! — сбросив вызов, я положил телефон на сидение рядом.

Настроение после разговора, как ни странно, выросло в разы, словно я очень давно не пил и вот утолил свою жажду. А еще теперь я знаю, что сегодня у меня день рождения. Возможно, такими темпами, мне совсем не стоит переживать, ведь жизнь сама отвечает на мои вопросы, просто несколько позже. Но это можно пережить.

На радостях, я собрал все зеленые светофоры. На радиоволнах играли только самые приятные и любимые композиции. Я весело подпевал им, постукивая пальцами по мягкому рулю моей машины.

Утро моего дня было на удивление солнечное и тёплое. Я приехал на парковку возле работы даже раньше на три минуты. Заглушив мотор, я выдохнул и посмотрел на сияющее солнце в ореоле облаков.

Мой день рождения. Моя жена ждет ребенка, а мама жива и здорова. Я так счастлив, что будь у меня чуть больше времени, я расплакался бы от счастья. Нет, правда. Кто еще может похвастаться таким?

Взяв важные документы с пассажирского сидения, я вылез из машины, поправил немного примявшийся в дороге темно-синий костюм и красный галстук удачи, который Ханна подарила мне на Рождество и торопливо пошел к стеклянным дверям офисной высотки.

«Сегодня мой день!»

И всё вроде бы шло хорошо, день протекал по намеченному плану, но вот только вот любимая мне ни разу не позвонила. Вполне могло случиться что-то непредвиденное, но тогда из больницы бы мне набрали, но наверняка, я как обычно, напрасно переживаю. Скорее всего самые мои дорогие люди в жизни, буквально два в одном, сейчас мирно сопят под шум дождя, который стекает по запотевшим окнам моей машины мокрыми блестящими дорожками, подсвеченными фарами проезжающего мимо трамвая.

Я опустил окно и вдохнул полной грудью напитанный озоном воздух. Ветер доносил запах сырости и мокрых камней. А оранжевое солнце медленно скатывалось под тихими каплями дождя, за город, прожигая дыры в черных аппликациях туч.

Однозначно, обычно в этот день Ханна раньше всех радовала своим сонным «С твоим днём любимый!» и улыбаясь, обнимала меня. А сейчас так этого не хватало, но я чувствовал, что моя женщина наверняка подготовит что-то особенное! Я представлял, как в нашем маленьком доме зажжены свечи, звук любимых групп из патефона играет в ретро-стиле, и мы танцуем босиком на прохладном паркете. Ханна вновь наступит на мои ступни, когда её пальцы совсем замерзнут. А я поспешно побегу к комоду за самыми теплыми носочками из нежной шерсти, затем разотру её немного припухшие ножки и окутаю их облаком носков.

«The falling lies, drift by my window». Музыка погружала бы нас в удивительные края, облачая мир вокруг в уют и покой. Но это была ночь, а пока…

До начала следующей деловой встречи оставалось еще несколько часов, мимо пролетал суетливый поток большого города, по обочинам под зонтом прогуливались старички и влюбленные парочки, один мужчина, очень близко проходя возле моего авто, спешил по делам, громко хлюпая по лужам, смеясь говорил по сотовому. — «Почему бы не сделать приятное моей малышке!?»

А правда, мужик, хорошая идея! Зачем терять время, думая, что с Ханной что-то не так, если можно спрятать тревогу поглубже или вовсе загасить её желанием порадовать мою любимую.

Я притормозил возле самого престижного ювелирного магазина. Сделка сегодня была что надо, тем более что Ханна заслуживает всего самого лучшего, так как делает мою жизнь сказочной, только лишь присутствуя в ней.

— Ты будешь просто счастлива! — закинув пиджак на плечо и отворив правой рукой начищенную до зеркального блеска дверь, я вошёл.

В глаза бросилось буйство самоцветного блеска, всё сияло от правильно подобранного освещения маленьких ярких лампочек, нашпигованных и в углах магазина, и в крошечных полочках, из которых лились всевозможные драгоценные лучи.

—Здравствуйте! Вам помочь? Я вижу, что вы выбираете что-то особенное — миленькая молоденькая консультантка приветливо улыбнулась из-за витрины, заманивая меня стреляющими карими глазами.

«Ну, милая, если я стою у самой дорогой стойки, конечно что-то особенное хочу, но сильно губу не раскатывай, так-то у меня уже есть любовь всей жизни!» — подойдя ближе, я оперся на витрину локтями и приветливо ей улыбнулся, демонстрируя безупречную белоснежную улыбку.

— Нужно кое-что особенное — произнёс я, облизывая губы и хитро щурясь — для моей любимой жены!

Взгляд девушки тотчас потух. Она тяжело вздохнула и понуро опустилась на колени, чтобы достать с нижних выдвижных бархатных полок украшения подороже. Раз уж не вышло познакомится, так хоть выручку сделаю, наверняка подумала она, — Что именно вы хотите? Кольца, серьги, кулоны? Их сейчас… — продолжала продавец, шумно копаясь в полках и глазами перебирая ценники.

— Я хочу золотую цепочку, причем чтоб плетение было нестандартное с кулоном!

— Хм, хороший выбор! — высунувшись наверх, она держа в руках семь видов цепочек с различного вида плетениями.

Я выбрал самое изящное, переплетенное с белым золотом. Дело оставалось за малым, найти кулон, который полностью отразит внутренний мир Ханны и не вызовет у неё желания втихую узнать адрес магазина и поменять на что-то, что ей понравится больше.

«Удивительное дело, конечно, день рождения мой, а радовать хочется всех вокруг!

— Милая, — я подошел к девушке-консультанту почти вплотную и убрал прядь светло-русых волос с её лица, — Это все очень достойные вещи, но мне хочется чего-то особенного, — я игриво опустил взгляд чуть ниже её подбородка, мельком взглянул на начавшее вздыматься чаще, пышное декольте, — А кстати, как вас зовут?

—Ирэн. — девушка залилась румянцем и глазки снова сияли, как два алмаза из дорогого кольца.

Попалась, теперь точно предложит что-то по-настоящему стоящее, а не то, что нужно поскорее сбыть втридорога.

—Ирэн? Очень красивое имя, как и ваши, — Я задержался взглядом на этой прекрасной груди, подчеркнутой слегка виднеющимся нежно-голубым кружевом лифа и парой пуговиц, еле удерживающих её рвущееся наружу сердце. И поднял взгляд, посмотрев нежно ей в лицо, — как и ваши бездонные глаза.

Я улыбался, а девушка еще больше заливалась румянцем. Улыбка на моем лице была еле заметная и игривая, а на деле я представлял лицо Ханны, которая, увидев это, долго и мучительно бы ела мои мозги тем, что начала бы флиртовать со всеми проходящими мимо мужчинами. А я бы злился, заводился все больше и больше, как и она. Всё-таки флирт в долгих отношениях необходим, чтобы оба партнера знали, что их избранник еще имеет кучу пороха в пороховницах.

— Да, верно. — консультант вся влюблённо сияла.

— Так вот, милая моя Ирэн, на этот раз не водите меня за нос, аки дурака и наконец-то покажите мне самые прекрасные ваши вещицы! Чего бы вы из всего многообразия вашего магазина хотели бы сами?

В это же мгновение на стол с легким стуком бархата о стеклянную крышку витрины, водрузилось три заветных коробочки, словно бедная Ирэн ежедневно, приходя на работу, рассматривала их и охала. Вещицы были прекрасными, но совсем не то, что мне нужно. Это идеально подходило самой девушке-консультанту, простота и лаконичность, но никак не для моей Ханны.

— Лично я, если бы покупала себе, взяла этот с котенком. Уж очень он милый. Любая девушка просто визжала бы от восторга! —она крутила и так и эдак в руках, облаченных в защитные перчатки кулон в виде крохотного котенка, свернувшегося калачиком из самого желтого золота и бриллиантов — Идеальная вещица, а главное уникальная! — её глаза сияли искренней влюбленностью в эту безделушку.

— Хм, мило, а пожалуй, заверни-ка мне это! — Ирэн затаила дыхание и замерла, видимо не ожидала от меня такого скорого решения и уже мысленно попрощалась с полюбившимся кулоном. — Я расплачусь сразу.

Пройдя на кассу, я вернулся и поставил коробочку на стол, за которым только что говорил с Ирэн. Только она теперь, не замечая никого, сидела на шатком деревянном стуле, пользуясь моментом, когда клиентов практически нет и нервно ковыряла заусеницы на ногтях, рассчитывая, что единственный утренний клиент уже ушёл, а больше никого не предвидится.

— Ирэн, — она вздрогнула от неожиданности, резко подскочила со стула, отряхивая складки короткой черной юбочки.

— Все в порядке? Вы передумали? — в её глазах заплясали огоньки надежды на то, что она все-таки сможет владеть вещью, которая ей так сильно полюбилась.

— Нет, не передумал. — и я тут же поднял на уровень её глаз красный подарочный пакет, который только что получил на кассе— а это вам. — Бархатная коробочка, перевязанная бантом, отражалась в её наивно-деском взгляде. — Возьмите! У меня сегодня праздник и я хотел бы подарить немного счастья людям вокруг.

— Но… — озираясь по сторонам, она остановила взгляд на охраннике, дремавшем у стойки. — За что? — её руки тянулись к заветной вещице, она точно знала, что там. — Спасибо. Поздравляю вас! —её ладошки прижали заветную коробочку к сердцу. Неизвестно сколько лет бы ей пришлось неустанно работать, чтобы заполучить эту вещицу себе. Подозреваю, что порой она, грешным делом, допускала скользкую мыслишку о том, чтобы выкрасть дорогущий кулон и смыться в закат. Допускала, но продолжала вздыхать и прятать с каждым разом все дальше и дальше от клиентов и все ближе к себе.

Немного мешкая, она приложила указательный палец ко рту, постучала задумчиво по поджатым губам, а её глаза метались справа налево по линии плинтуса. Девочка явно что-то замышляла или настойчиво вспоминала.

—Спасибо, милая. И кстати, еще спасибо за ваше имя. — я уже разворачивался на пятках, чтобы пройти к выходу и придумать для Ханны что-то другое.

—Постойте, имя? Причем тут моё имя? — она рассеяно улыбалась, все еще прижимая к груди бархатную коробочку.

— Мне просто очень понравилось ваше имя, я назову так свою дочь. — Я тепло улыбнулся девушке на прощание и сделал уже два шага по направлению к выходу по белоснежному кафелю, в котором сверкали отражения сотен крохотных лампочек, словно это был не пол, а большое озеро, отражавшее яркое звездное небо.

— Вы же не выбрали еще ничего своей любимой! У нас есть кое-что особенное, правда — выпалила девушка, выбежавшая из-за стойки, хватая меня за рукав и смотря мне прямо в глаза.

— Ирэн, милая, я понял, что у вас нет того самого подарка, понимаете. Пожалуй, придется ехать в другой магазин. — Деловито поглядывая на часы, я покачал головой, — А время уже поджимает… видно не судьба! – вздохнув, я отвёл взгляд.

— Одну секунду! Просто дайте мне одну секунду! — в одно мгновение она исчезла из поля зрения, а голос эхом отзывался от стен какой-то малюсенькой каморки за кассой, — нам вчера привезли одну редчайшую вещь, мы даже не успели оформить её на витрину. Винтаж, белое золото. Собственность ювелирного дома Картье, но совершенно внезапно руководство решило продать часть вещей на аукционе, а часть реализовать через нас.

«Ну давай, детка, удиви. По описанию это точно стоило мне тех денег за кулон с котенком» — усмехнулся я.

— Это кулон графини Эссекс. — Продолжала девушка, неся заветную крошечную красную коробочку в руках. — После её смерти Картье приобрели обратно этот кулон и еще её тиару. Так что это уникальная вещь, поверьте мне! — Она поставила его на витрину, охватывая пальцами все в тех же белых бархатных перчатках, очень проникновенно взглянув на меня.

— Покажешь? — Я потянулся к шкатулке.

—Само собой! — она, улыбаясь медленно открыла коробочку.

Пока Ирэн открывала коробочку я уже знал наверняка. Да! Это именно то, что мне нужно! Внутри был не просто кулон, а произведение искусства созданное во всем изяществе своей простоты. Я смотрел на него и не видел отдельно, он уже давно украшал изящную цепочку на шее Ханны, а она украшала его.

Они не шли отдельно друг от друга. Только вместе.

Кулон представлял из себя небольшую ласточку в полете с расправленными крыльями из белого золота, инкрустированную агатами и рубином на клюве. А крохотные сияющие глазки птички, сделаны из лунного камня. Потрясающее произведение искусства!

Я был тотчас готов отдать любые деньги за это чудо, ощущая на своих пальцах бархат кожи моей любимой и её сияющие глаза, смотрящие на меня как на Бога. Это дорогого стоило.

— Беру!

На выходе из магазина, когда колокольчик над дверью лениво зазвенел, Ирэн окликнула меня на прощание,

—Спасибо, вашей жене очень повезло!

— И тебе повезет! — Я игриво подмигнул её на прощание и пошел к машине.

В предвкушении вечернего сюрприза, весь день пролетел незаметно. Встреча с инвесторами и три ужина подряд с самыми богатыми людьми города. Я с легкостью улаживал любые конфликты, подписывал договоры, считавшиеся уже пропавшими, потому что никто из моих коллег не в состоянии был этого сделать.

В этот день я был как Санта-Клаус наоборот, получив около трех сотен поздравлений из разных концов земли. Из Японии, Майами, России и Дублина. Я был на волне весь день.

И когда стемнело и я, шурша влажным, после дневного дождя гравием, припарковался на аллее у дома. Фары моего автомобиля ярко подсвечивали кусты жасмина, растущие на нашем газоне и цветущие ароматными белыми цветами, но при таком освещении, они выглядели как те кровавые маки на поле. Никогда не думал, что жасмин цветет круглый год.

Я вышел из машины, ожидая увидеть Ханну на ступеньках, окутанной пледом, или хотя бы свет на кухне, обещающий теплый вкусный обед и в идеале сладкий торт и не менее сладкие губы моей любимой. Но ничего этого не было и в помине.

Я прошелся по подъездной дорожке, освещённой небольшими фонарями, и наконец-то увидел её.

Ханна лежала на террасе, свернувшись на большой мягкой подушке, вытащенной из дома, как котенок. Рядом стоял стул, на котором расположился недоеденный сэндвич с ветчиной и огурцами, и помятая, зачитанная, наверное, уже до дыр книга о том, как быть хорошей мамой. Большой животик мило выглядывал из-под пледа, а по щеке Ханны стекала мокрая струйка, означающая, что спит она крепко и сладко.

На улице было зябко и ничего другого не оставалось, как перенести Ханну в дом и уложить в постель. Ну ладно, хотя бы на диван, так как я не уверен в своих силах поднять её на второй этаж. Очень не хотелось бы уронить моё драгоценное сокровище на лестнице.

Я подпер входную дверь стулом, убрав с него остатки еды и книгу, завернул Ханну в плед, как в кокон, чтобы она не замерзла еще сильнее и с тяжелым вздохом поднял на руки. Впервые за очень долгое время. К моему удивлению, она была не тяжелее, чем раньше и сладко обняла меня за шею, вытирая влажную ото сна щеку об моё плечо.

— У меня для тебя сюрприз. — сонно промычала она мне в шею, — Я ждала тебя, чтобы поздравить с днем рождения.

—Крошка, ничего, поздравишь завтра, у меня для тебя тоже сюрприз. — я чмокнул её в спутанные волосы на макушке.

Ханна снова засопела и расслабилась.

Я медленно поднялся по стонущим от такого непривычного веса, ступенькам и аккуратно положил Ханну на кровать. Немного простояв рядом с кроватью и любуясь на неё спящую, я вдруг резко ощутил всю ту усталость от прожитого дня, которую подавлял внутри, чтобы поскорее добраться домой.

А, плевать. Утром почищу зубы и искупаюсь. Я быстро разделся до трусов и залез под теплое одеяло, аккуратно обнимая Ханну за спину и вдыхая аромат её волос, к которому, помимо обычной дикой вишни и лимонного мыла, добавились нотки влажного дерева, один в один как пахла наша терраса во время дождя. Лучше аромата не придумать.

Утро разбудило ароматом моей любимой яблочной шарлотки с поджаренными взбитыми сливками. Сладкий яблочный аромат переплетался с запахом сахарного теста с похрустывающей на зубах румяной корочкой. Эта аппетитная вуаль обволакивала всю квартиру, медленно заполняла каждую комнату и тонкой змейкой просочилась в щелку прямо под дверью спальни, запуская свои сладкие лапки прямо мне в нос. Один вдох и я уже готов покорять мир, но только после того, как съем как минимум три кусочка этого произведения искусства, а затем поцелую Ханну.

Кстати, от усталости я совершенно забыл о том, что лежало в моем рабочем портфеле. Ласточка! В то же мгновение, я сорвался с кровати и совершив все утренние процедуры, со ртом, наполненным аппетитом, который был готов вытечь, пока я обтирался полотенцем после душа, наспех сбежал вниз.

— Милая, аромат просто божественный! — я спустился с лестницы, вдыхая уже полной грудью этот сладкий запах моего уютного идеального дома, залитого рассветными лучами еще сонного солнца, прикрыв глаза, но ответом мне была тишина. — Ханна! Ты где?

Я увидел лишь легкое движение на заднем дворе, отражающееся в зеркале на стене прямо перед моими глазами. Что-то очень большое и черное падало на мою жену.

Голова с хрустом разболелась, словно кто-то все-таки разломил мой череп напополам в этот раз до конца, по губам потекла теплая жидкость. Стало тяжело сделать вдох, а назойливые черные мошки мельтешили перед глазами, с каждой пульсацией моего сердца увеличиваясь в размерах.

Собрав остатки сил, на негнущихся ногах, я побежал ко входной двери, врезаясь на ходу, то в торшер, который с грохотом и треском битого стекла развалился позади меня, то в вешалку, полную пушистых кофт Ханны, чтобы пить кофе в прохладный вечер на улице. Она с гулким ударом опрокинулась прямо передо мной, и я большо ушибся ногой об её металлическое основание.

Кровь противно затекала в рот, отдавая вкусом горечи, слез и старого ржавого железа.

Открыв дверь, я увидел улыбающуюся Ханну, которая махала мне одной рукой, а второй держала большой черный воздушный шарик, на котором красовались голубые и розовые воздушные знаки. Её лицо, при виде меня, мгновенно изменилось на испуганное, глаза стали как две чашки, наполненные озерной водой, и она начала бежать ко мне, а огромный черный шар, почуявши свободу, выскользнул из её руки и отравился в путешествие к небу. Ханна не обратила на него внимания и лишь спешила навстречу ко мне с немым криком на губах.

Я же, в попытке придать своему лицу нормальное выражение улыбнулся во весь рот, обнажая зубы, окрашенные кровью. И сделал шаг ей навстречу с этой ужасной маской кровавого клоуна.

Ей нельзя нервничать, опять моя идиотская паника взыграла. Ханна просто хотела устроить нам утро гендер-пати. Возможно, этот шарик ждал своего момента в укромном месте еще со вчерашнего дня, оттого она и уснула на террасе, в надежде встретить меня сытой и радостной, заодно таким образом отметив мое день рождения. Какой же я идиот, я как обычно все испортил.

Из-за головной боли в моих ушах звучал лишь протяжный писк, словно крохотную мышь придавили внезапно закрывшиеся двери поезда в метро. Солнце светило ярко, хоть пока и не было высоко. Его лучи пробивались сквозь пышную крону огромного дуба, растущего на нашем заднем дворе. Небо такое синее, по нему на перегонки носятся звонкие птицы, а газон такой зеленый и пушистый, что кажется сделан из сахарной ваты.

Минута растянулась на час. Мысли куда-то исчезли, и я ощущал только уже надрывное биение моего сердца, шумно качающего кровь, которая еще продолжала капать на мой подбородок. Я вытер его рукой, взглянув на красные расплывчатые пятна, оставшиеся у меня на ладони. В этот момент как раз подбежала Ханна. И последнее, что я увидел, были её испуганные небесно-сапфировые глаза, а милый ротик замер в немом крике.

—Роб, нет!

***

А я снова провалился в эту уже знакомую зияющую пустоту. Одного не могу понять, почему я просто не могу умереть. Каждый раз что-то или кто-то настойчиво вытягивает меня из этой липкой дегтярной трясины. Или я сам до одури не хочу умирать, не хочу покидать этот рай, созданный моими руками.

Я уже, кстати, совсем не боюсь её, этой всепоглощающей пустоты. Иногда во снах, все чаще и чаще в последнее время, я вижу это место и кое-как научился в нем разбираться.

По моей логике, если я не умираю и слышу эти тихие звуки разговоров, как в прошлый раз, а в этот раз я отчетливо слышу кашель и храп, я явно куда-то перемещаюсь.

Да, я взрослый человек и не верю во всю эту шизотерику, но нет-нет, да и порой почитываю статьи о том, что наш мозг во сне переносится в другое, если можно так выразиться, измерение. Ну вернее не мозг, а душа.

Это вполне объясняет тот факт, что я не могу контролировать свое дыхание, но дышу, так как навострив все рецепторы своей души, я пришел к выводу, что из того места, где находится моя грудь, выходят слабые сдавленные хрипы.

Может ли такое быть, что я перемещаюсь в тело какого-то инопланетянина, для которого такое дыхание является нормальным, ведь, как по мне, если так дышит человек, то он явно нездоров и скоро отбросит коньки.

Я себя знаю, я здоров как конь. Головные боли бывают у всех, особенно у таких трудяг как я. Мне плевать на головные боли, если я могу позволить моей любимой кулон Картье, а себе потрясающий дом.

Ханна. Она так испугалась. Да, я в этом состоянии помню все, я помню, как выгляжу я, она и даже наша гардеробная, в которое навалена сейчас куча всякой всячины, остатки от периода гнездования Ханны. Помню то я все, но так и не научился по своему желанию выходить из этого состояния.

Я пробовал представлять себя полностью, даже пытался вылезать сам из себя. На черном фоне подсознания я рисовал себе даже картинки, похожие на карандашные наброски о том, как моя светлая душа в виде крохотного комочка сидит внутри у страшного, хрипящего на фоне, как самый дорогой автомат ИВЛ, инопланетянина и я, прямо такой как есть, расстегиваю этот инопланетный жилет и вылезаю. Нет, проснуться я не могу.

Мне даже кажется, что звуки становятся громче и я начинаю ощущать запахи. Вот сегодня ощущается явственный аромат хлорки, пытающийся скрыться за запахом дешевого лавандового масла. Так пахнет больница.

Ну конечно! Наверняка Ханна вызвала скорую и уже скоро, совсем скоро я очнусь от ужасающе тошнотворного запаха нашатыря под моим носом. Нужно просто немного подождать.

Еще подождать.

Хм, никогда не думал, что обморок такое прикольное состояние, особенно если можешь себя в нем осознавать. Из-за этого эксперимента со снятием шкурки, я теперь слышу, как скрипнул металлический стул, словно с него встал кто-то тяжелый. Шаркающие шаги дешевых тапочек по полу. Ровно четыре шага. Звук открывающегося на проветривание окна, из которого тотчас полилась птичья трель и шум города, доносящийся откуда-то издалека.

Снова четыре шаркающих шага обратно и скрип возвращения тяжелого кряхтящего тела на металлический стул.

Но время в этом состоянии, особенно когда привык к нему и уже не паникуешь, тянется ну очень уж долго.

А что, если это ощущения того, что моя душа залетела куда-то не туда. Ну типа, во сне ведь она как-бы вылетает из тела. Обморок, что-то типа сна, но неосознанно и глубже. И вполне возможно, что я так припечатался об порожек террасы, что моя душа улетела в Китай. И по этой логике я должен залезть обратно в свое тело.

Все просто представляем одного большого Роба, который гле-то лежит и маленького, в котором сейчас находится эта частичка сознания, заключенная в золотистый шарик, типа души. Да, бред, абсолютно с тобой согласен, Роб. Но пока у меня не то, чтобы был выбор. А то я уже начинаю подозревать, что помер и света в конце туннеля не заслужил.

Итак, поехали. Роб залезает в Роба…

Глава 9. Моя девочка.

«Ночь мрачная усиливает слух

И делает чувствительнее звуки.»

Я делаю глубокий вдох, тело словно свинцовая гиря распласталось на мягкой свежей газонной траве. Ядерное солнце светит прямо в глаза, ослепляя до слёз.

Я смог. Перевожу взгляд на зареванную Ханну, которая трясет меня и шепчет, отведя свои бесконечно великолепные глаза к небу

—Только не сейчас, молю…Еще слишком рано…

—Малышка, я здесь. Всё хорошо.

Она переводит красные от слез глаза на меня и тут же выдыхает. Взгляд моих любимейших глаз моментально светлеет и мне самому, еще несколько секунд назад, находящемуся между двух миров, кажется становится легче.

Мне однозначно легче. Я могу дышать, я дома. Заботливые теплые руки Ханны нежно ласкают мои волосы, а животик, к которому вплотную лежит моя голова у неё на коленях, шевелится.

—Кто-то соскучился по папе!

Я делаю робкую попытку привстать на локтях, чтобы приобнять Ханну и поцеловать, но она настойчиво кладет меня обратно к себе на колени, прижимая мои плечи хрупкой рукой.

—Полежи еще, ты только что был без чувств. Дай себе время, Роб, прошу!

Я усмехаюсь ее заботе. Прижимаю теплые пальчики к своим губам и нежно провожу по ним своими сухими губами.

Голос после пережитого недавно, еще подводит, предательски хрипя и проседая.

—Ханна, это не в первый же раз. Я привык, плюс ты сама отговариваешь меня от похода к врачу, так что, это я тебя прошу, дай мне встать и обнять тебя. Это мой косяк, я сам испугался непонятно чего…

—Роб, ладно. Я правда не хотела тебя напугать тем, что вышла во двор, подготовить сюрприз.

Пусть моя жена пару минут назад и находилась на грани истерики, погруженная в переживания о сохранности моей жизни, но сейчас она уже может обиженно поджимать губки и дуть щеки, как пятилетняя девочка, оттого что я посмел ослушаться её высочество.

—Милая, я испугался не того, что ты вышла во двор,

Я потихоньку привстал на локтях, ощущая, что хватка Ханны ослабла, посмотрел в её глаза, в которых уже и следа не осталось от испуга. Мне это в ней очень нравится, не раздувает из мухи слона, понимая, что я способен совладать со своим недомоганием самостоятельно.

—Мне показалось, что на тебя упал этот огромный черный шар! В тени дерева и если смотреть из окна кухни, кажется, что на тебя начала обрушиваться черепица.

Ханна усмехнулась, доставая из кармана свободного сарафана в бело-розовую клетку, влажную салфетку и вытирая остатки моей засохшей крови под носом.

—Шарика? А я так долго мечтала, что мы вместе узнаем пол нашего малыша. Планировала, что ты проснешься, выйдешь в сад и мы пробьем его, а разноцветные конфетти внутри скажут нам, кого же мы все-таки ждем.

Я поспешно отодвинул её руку с порозовевшей салфеткой подальше от своего лица и сел увереннее, поджимая под себя, еще дрожащие от недавнего стресса ноги. Почему-то я считал нужным и важным не делиться с Ханной тем, что пережил, находясь в отключке. Моё сознание подсказывало, что если я открою рот на эту тему, то совершу огромную ошибку. Я объяснял себе это так, оправдывал себя фактом того, что попросту могу её испугать.

Я старался оберегать её по всем канонам заботливого мужа и будущего отца. Она так хотела этого ребенка, что у меня просто совести не хватило бы хоть по какой, даже по самой важной причине, заставить её переживать.

Пожалуй, если бы я умирал, или ощущал, что конкретно схожу с ума, я дождался бы, когда малыш или малышка появится на свет и тогда бы уже, возможно, рассказал ей все.

—Ого! Врач все-таки узнал пол? Этот кроха наконец-то дал доктору себя рассмотреть?

Я приложил ладонь к большому упругому животику Ханны и тут же получил пинок пяткой, прямо в руку. Ханна засмеялась и поцеловала нежно меня в лоб. Так нежно и осторожно, что я зажмурил глаза от счастья. Мне плевать, что было минуту назад, если я снова здесь.

Яркое жизнерадостное солнце просвечивает сквозь мои прикрытые веки. Легкий теплый ветерок несет аромат полевых цветов и свежескошенной травы, легко касаясь волосами Ханны моего лица. Сама Ханна тоже пахнет иначе. Её аромат дикой вишни стал мягче, словно к этому буйству её запаха примешались легкие нотки молока. Она пахнет нашим ребенком.

Я вдохнул полной грудью, насладившись тем, что могу дышать, а не хрипеть и прочистил горло. В этот момент взгляд Ханны снова помутнел, словно её накрыла огромная печаль.

—Милая, что такое? Все в порядке?

—Да, со мной все хорошо, с малышом тоже.

Ханна встала с травы и легким движением отряхнула слегка примявшийся хлопковый сарафан, едва прикрывающий ей колени. На юбке немного отпечаталась трава и моя женщина, вновь забив на такую мелочь, просто махнула рукой и протянула её мне, помогая встать.

Я засмотрелся на неё. Милое округлившееся лицо и животик. А волосы подсвечены солнцем, словно ангельским ореолом. И вдруг меня снова пронзило иглой боли так, что в ушах запищали миллионы комаров одновременно.

—Роб, что такое?

—Ай, снова начало ломить череп. Наверное остаточное. Сейчас пройдет.

—Ты конкретно упал. Принести воды?

—Если тебя это не напряжет, то пожалуйста.

Ханна, встревоженно поглядывая на меня, пошла в сторону дома. Заскрипела деревянная лестница, ведущая к террасе. И вот я остался один на один со своей пронзающей болью. Сжал голову двумя руками, что было сил, так как я ощущал, как кто-то или что-то копается, растет и прорывается в моем черепе, словно это не череп вовсе, а семечко, из которого норовит вылезти не то, что свежий зеленый росток, а сразу маститое столетнее дерево.

Я прислушивался к шагам на лестнице, а из глаз текли слезы. Прикосновения Ханны уже перестали меня исцелять. И это пугало. Нет, я ни в коем случае не считал, что наша любовь куда-то ушла. Ушло что-то другое.

С моих глаз, с каждым днем все больше и больше спадала какая-то пелена. Будто до этого, неизвестно сколько я жил в розовых очках и чего-то не замечал, только пока, если честно, я не понимаю чего.

В этом идеальном мире мне стало так пусто. Из меня выкачали вдохновение что ли или очарование. Раньше я пил и не мог насытиться. Теперь в меня не лезет. Все стало чересчур.

И начал я это ощущать буквально сейчас, пробудившись от обморока в этот раз. Мир вокруг кажется каким-то ненастоящим и похожим на мыльный пузырь. Но я не хочу его терять. Я так много работал. Я так люблю Ханну, что я не хочу его покидать, но дурацкое, съедающее меня изнутри впечатление, что «пора» не покидает.

Конкретно я так припечатался. Ладно, с болью прожить можно, если есть ради чего. Вряд ли я ощущаю приближение своей смерти. Просто нужно время, чтобы прийти в себя. Роб, это был просто очень глубокий обморок. Можно сказать, критический. И если это еще хоть раз повториться, я сразу пойду к врачу.

—Милый, твоя вода. Я принесла сразу два стакана, чтобы ты выбрал. Холодная и потеплее с лимоном, как ты любишь.

Ханна смешно вразвалочку шагала ко мне. И этому зрелищу невозможно было не умиляться.

—Милая моя, ты золото! Спасибо. Я выпью оба.

—Тебе лучше? Голова прошла? — Ханна озабоченно заглядывала мне в глаза, и я не имел права огорчать её жестокой правдой о том, что её прикосновения меня больше не лечат.

—Конечно, когда ты рядом, все снимает как рукой. — Я старался держать свой голос ровно, чтобы он не сдал меня с потрохами и даже, на удивление самому себе смог выдавить вполне искреннею улыбку.

—Так почему еще несколько минут назад, моя любимая жена была хмурой тучкой? М? — посчитав, что самым разумным в данной ситуации будет перевести тему, я задорно схватил её за подбородок и повернул к себе.

Мы по-прежнему сидели на уже конкретно примятом газоне, он чего запах свежей травы усилился в разы. Проходящие мимо пожилые и не очень соседи умилялись, слегка кивая нам. А по загорелой стройной ножке Ханны полз настойчивый нахал муравей, норовя залезть в святая святых, принадлежащее только мне, к ней под юбку. Недолго думая, я посадил его к себе на палец и перестроил его маршрут по направлению к кустам жасмина. Пусть ищет жертву в другом месте.

— Дело в том, мой восхитительный и ревнивый муж. Что я передала результат УЗИ тому, кто сделал нам этот шарик, а он улетел. А я уже до изнеможения хотела узнать кого мы все-таки ждем, понимаешь.

Она, приложив руку козырьком ко лбу, посмотрела по направлению большого дуба, охранявшего наш участок от любопытных соседских взглядов.

Я повторил за ней и увидел, что шарик никуда не делся. Он огромным черным облаком застрял прямо в кроне нашего столетнего соседа и тот его крепко-накрепко держал своими зелеными ветвями.

—Да ничего он не улетел, ты что, не видишь? Он на дереве!

Я встал, чтобы пойти и спасти пол нашего ребенка из цепких лап дуба, но Ханна цепко схватила меня за штанину и с угрозой в голосе произнесла,

—Роб, не смей, ты только недавно валялся тут в отключке, а теперь решил поиграть в героя? С ума сошел?

А меня уже оседлал азарт, или я его, кто теперь разберет. Я засмеялся и не нашел что е й ответить кроме как,

—А я и есть герой. А герои не носят…штаны.

Так как моя упертая спутница жизни все еще крепко и настойчиво удерживала мою штанину, то я легким движением руки расстегнул коричневую пуговку и прямо на глазах у проходившей мимо седой пенсионерки с педелем, остался в одних ярко-желтых трусах.

Чего я не ожидал, так это озорного и звонкого хохота Ханны, именно в тот момент, как я, представив себя суперменом, встал, уперев руки в боки и уверенным шагом заковылял к дереву.

В этот момент за нашим белым резным забором, раздался глухой удар, словно кто-то уронил небольшое цинковое пустое ведро. Тут же из-за аккуратно выточенных колышек забора показалась пушистая, аки перезрелый одуванчик, седая голова соседки, которую она растирала левой рукой, отпустив поводок с пуделем. Осознав, что глупое животное убегает от неё, она, наспех улыбнувшись нам, побежала следом за ним.

Пока Ханна до слез заливалась хохотом от раззявы соседки, засмотревшейся на такую невероятную в этих краях сцену, как молодой мужчина в одних трусах, да еще и солнечного вырви глазного цвета, я уже был на самой устойчивой ветке старого дерева.

Ветка эта очень предательски скрипела подо мной, но я уже тянул руку к заветной веревочке у шарика и оставалась пара сантиметров, только зацепить пальцем. От напряжения я вытянулся в струнку и даже высунул язык, словно первоклассник на контрольной. Шаткой положение и отсутствие штанов меня ничуть не смущало, Ханна вскрикнула,

—Если это мальчик, то Джим! Возражений я не принимаю!

Она уже стояла возле дерева, прячась от палящего солнца в его тени. В позе сахарницы, уперев руки в бока.

—Ес, мэм! А если девочка, то…

Наверное, со стороны это выглядело как комичная сцена ситкома, но напомню, вся моя жизнь с Ханной это самый лучший и скучный ситком, но идеальный для меня. Я держал в руках веревочку, но шарик уже предательски трещал, предвещая то, что лопнет он прямо в кроне дерева.

—Ирэн! — мы выкрикнули это имя настолько одновременно и синхронно, что от неожиданности я дернул рукой и шарик с резким хлопком лопнул, как мыльный пузырь, высыпав на голову Ханны миллион крошечных розовых лепестков.

—Как ты узнала? — я застыл на уже вставшей хлипкой ветке с отвисшей челюстью и веревкой в руке, которая болталась на ветку на хвост несчастного ослика из сказки про Винни-Пуха.

—Ураааа! —Ханна плясала в этом конфетти, разносимым ласковым ветром. Розовые бумажки были ровно того же оттенка, что и пестрые клетки на её легком сарафане, который от её счастливых прыжков, развевался словно парашют. —Роб, милый! Я знаю абсолютно все, что происходит в твоей голове! — она беззаботно хохотала, а я лишь успел подумать: «Очень надеюсь, что не все!»

—Слезай давай! — Ханна подошла ко мне, с лучезарной улыбкой на лице, по щекам уже текли капли пота. Пока мы разыгрывали сценку с шариком, солнце поднялось на самый верх и палило уже так нещадно, что мне и в одних трусах становилось, откровенно говоря, жарковато. — Или тебе помочь?

—Ну нет, я взрослый мальчик и с этим уж как-нибудь справлюсь! — я подавил это удивление от совпадения нашего выбора имени. Мало ли, от усталости болтал ночью. И Ханна услышала и запомнила, чтобы вот так выдать, при удобно подвернувшемся случае. Она ведь та еще лиса.

—У меня немного свело ногу, дай мне секунду! Так-то я вообще выше облаков от мысли, что у нас будет дочь! — я правда был счастлив и улыбался во весь рот. Плевать мне на какие-то там обморочные видения, если совсем скоро по нашему дому будут топать крошечные ножки, которые я не стыдясь буду покрывать нежными отцовскими поцелуями.

Я снова ощутил, что в жизнь вернулись краски и даже эти ярко-желтые трусы, розовеющие на сочной зеленой траве, конфетти, стали еще ярче.

Зря, переживал. Фух.

Самый темный час –– перед рассветом. Порой буквально. Темнота кажется плотной, словно можно протянуть руку и потрогать ее. Но чаще всего эта пословица означает, что даже самому плохому свойственно заканчиваться. Это может быть ночной кошмар или тягостное неведение. А может быть череда печальных событий, что ведут в бездну. И чем отчаяние попытки все наладить, тем ближе оказываешься к краю.

Но порой хватает лишь одного обнадеживающего события, чтобы не сорваться.

Глава 10. Вспышки.

Находиться на дереве было на удивление уютно. Я словно позабыл о том, что внизу ждет нетерпеливая Ханна, прикрывающая глаза от яркого солнечного света рукой, на манер козырька. Позабыл обо всем, поймав до этого неведомый мне момент настоящего детского счастья.

Да, я прекрасно понимаю насколько абсурдно это звучит. Взрослый мужчина только что узнал, что у него будет долгожданная красавица дочка, в одних трусах стоит на ненадежной ветке трухлявого дерева и ощущает себя настоящим пиратом, обозревающим вдали бескрайние просторы. Но я чувствовал себя именно так.

— Роб, может нам с Ирэн залезть к тебе? — Ханна уже явно переживала о том, что я точно получил какую-то черепно-мозговую травму в момент своего недавнего падения. Признаться честно, я и сам допускал такую мысль, но просто залип на солнце, нежно проникающее через кроны деревьев на соседских участках.

И вдруг увидел идущую неподалеку ту самую соседку, которая приложилась об наш почтовый ящик увидев меня в моих солнечных трусах. Она по прежнему тщетно пыталась нагнать белоснежного пушистого пуделя, который убегал от нее на всех парах, волоча за собой по пыльному гравию длинный синий поводок.

Я резко ощутил укол совести и очень яркое желание помочь ей, ведь именно по причине моего внешнего вида, она отвлекалась и упустила свое драгоценное домашнее животное.

—Ханна, там мисс… не помню как ее там, мисс головой о наш почтовый, все еще догоняет своего пуделя, представляешь?

Я начал осторожно переставлять ноги с одной большой ветки, на которой стоял до этого на другие пониже, которые были более хрупкими и неустойчивыми. Ханна подошла вплотную к дереву и протянула мне руки.

—-Хочешь пойти и по геройски помочь ей? В одном исподнем? Ты понимаешь, что тогда должен будешь на ней жениться?

Ханна хихикала и замерла молча в тот момент, когда под моей ногой с сухим треском обломился трухлявый сук, на который я до этого пристроил ногу. И благо, что успел вернуть ее на предыдущую ветку, так как то, что я увидел в следующий момент меня поразило и сбило бы почву из под ног. Будь она там.

Параллельно с треском трухлявой ветки, со стороны дороги послышался явный звук скрипящих об асфальт тормозов. Резкий, протяжный. Словно кто-то изо всех сил старался выжать ручник, одновременно с этим что было сил давя на тормоз.

Высоты ветки, на которой я находился хватало ровно на то, чтобы увидеть, что на том самом месте, где только что бежала пушистая собака происходит то, о чем в наших мирных краях будут говорить еще пол года точно.

Большой синий грузовик какой-то фирмы доставки затормозил так резко, что из под видавшей виды летней резины шел дым, а собака, решившая именно в этот момент перейти дорогу к своей хозяйке, которая совсем не вовремя прибегла к приманке в виде вкусняшки, замерла, как чучело в музее.

Время остановилось. В ушах зазвенел только вскрик пожилой хриплой соседки, последний скулеж белоснежного пуделя и надрывный скрип тормозов, заканчивающийся глухим ударом об кованный забор соседнего дома.

Собака как футбольный мяч, пролетела по траектории небольшого колеса обозрения и упала аккурат у нас под забором, прямо перед моими глазами.

Ее пушистая шерсть с невероятной скоростью начала пропитываться алой кровью как вата, глаза закатились, а лапы лежали в настолько неестественной позе, словно она не была секунду назад живым существом, а была нелепой поделкой малыша из пластилина.

Воздух наполнился ароматом жженой резины, горя и крови. Хотя вот буквально минуту назад пах счастьем, скошенной травой и солнцем.

Я увидел как соседка со всей прытью бежит к уже алому трупику своего лучшего друга, грузный водитель в синем комбинезоне грузно вываливается из машины и с ужасом на лице снимает кепку с запотевшей от душной погоды и напряженной ситуации, головы и наспех протирает ей влажный лоб.

Да, лишь успел подумать я, как не вовремя ты, песик, купился на вкусняшку. Еще секунду назад тебе ничего не угрожало, а теперь ты труп.

По моей спине пробежали нехорошие холодные мурашки, в мозг ударило дежавю, словно я тот самый пес, был им когда-то очень давно и забыл, а теперь вспомнил.

Мне было уже наплевать на то, что соседка с громкими воплями бьет водителя куском того самого поводка, оторвавшегося с шеи ее собаки, а он трусливо прикрывает красное от нервов лицо со вздувшимися венами на висках, руками и бормочет что-то про то, что никак не ожидал такого и не мог предусмотреть.

Все равно на то, что на возникший шум, другие соседи, побросав свои домашние дела сначала любопытно высовывают носы, но затем в край осмелев в такой выходящей из ряда вон ситуации в наших краях, начинают все громче и активнее высказывать свою никому не нужную и ни на что уже не влияющую, точку зрения.

Я молча слез, взял испуганную Ханну под локоть и повел в дом. Я ощущал переполнявшее меня счастье и не боялся этого. Наконец-то вспоминал кое-что важное, что мне казалось уже никогда не вспомню, так как это произошло миллион лет назад и возможно вообще, не в нашей Вселенной.

Ханна засыпала меня однообразными вопросами о том, что произошло с явным испугом на лице, но я почему-то не верил ей.

И теперь моя паранойя перестала мне казаться реальной и важной, куда важнее для меня было разобраться в том, почему я испытал какое-то понимание и удовлетворение от того, чему невольно стал свидетелем буквально пару минут назад.

—Роб, ну что там совсем страшное что-то было, да?

Ханна остановилась в прихожей и со звоном поставила пустые стаканы на глянцевую поверхность комода.

—Милая, это просто неприятное зрелище которое тебе видеть ни к чему, поверь мне. Такие вещи в твоем положении смотреть и обсуждать противопоказанно.

Я поспешно чмокнул ее во влажный лоб, слегка приобняв за талию. И собрался пойти наверх, чтобы отнести брюки, которые я сжимал в одной руке, в стирку и принять душ, полностью отдавшись своим мыслям.

Но Ханна как всегда чувствовала, что со мной происходит что-то неладное.

—Роб, солнышко, мне кажется ты сегодня явно перегружен. Сначала упал, потом узнал, что мы ждем дочь, а теперь увидел эту аварию. Я совершенно спокойна из-за произошедшего на улице, да, жаль собаку, но куда больше меня волнует то, что на тебе лица нет.

Я остановился на второй ступеньке и посмотрел на нее, не было больше этого вечного ощущения счастья, оно не возвращалось. Я слышал внутри своей головы странный звук, словно завели таймер.

Тик-так, тик-так.

И меня это не пугало, а наоборот доказывало в очередной раз, что так идеально не бывает.

Или бывает и я просто сошел с ума. Но тогда почему Ханна настойчиво запрещает мне обращаться к психологу. Откуда на узнала про имя? Про имя Ирэн я не говорил ей, в тот день просто вручил ей кулон и увидел того самого плюшевого медведя, ставшего отправной точкой моего безумия.

Солнце, как яркий софит, ни на сантиметр за ближайшие два часа не сдвинувшееся с точки зенита, просвечивало сквозь невесомые шторы из кружевной ткани, которые художественно развевал ветерок.

На улице, к слову, ветра не было.

Идеальные шторы. Идеальное солнце и идеальная Ханна, словно созданная под мои самые смелые фантазии.

Идеальная мама и идеальный погибший отец. Отец, которого сбила машина.

—Любимый, я понимаю, что ты озадачен и взволнован, ведь твой папа погиб под машиной.

И тут меня словно обкатили ушатом ледяной воды, мои руки задрожали и я из последних сил попытался отогнать эту ярость, огненное наваждение, в котором я был готов сжечь дом вместе с Ханной дотла.

Закрывал глаза, я махал головой из стороны в сторону желваки ходили, а руки сжимали и разжимали кулаки до тех пор, пока на ладонях не стали оставаться глубокие лунки, следы от ногтей которые я со всей злостью вдавливал в руку.

Что угодно, лишь бы сейчас не сорваться, не задавать ей лишние вопросы.

Почему я так боюсь спросить ее о чем-то, словно уверен заранее, что она знает ответы на все мои вопросы.

Она точно знает почему я не помню себя до встречи с ней, почему мои дни пролетают мгновенно, когда ее нет рядом. Настолько мгновенно, что часы сливаются в дни, дни в недели, а недели в месяцы.

Я не помню ее с маленьким животом. Совсем, возможно я много работал, но почему тогда она знает мои мысли наперед?

—Роб, ты очень много работал в последнее время и твои нервы не выдерживают.

Она подошла ко мне и положила голову в ореоле нежных волос, щекочущих мне ном и губы, на мою грудь.

—Ханна, прекрати, прошу.

Я стоял как неприступная крепость, сжимая зубы до скрежета, держа глаза закрытыми, пропуская вдохи и выдохи, чтобы не позволить ангельскому виду и божественному аромату Ханны вновь меня одурманить.

Я не хочу снова жить под пеленой безмолвного согласия с условиями этого мира, я хочу отсюда выбраться.

—Ханна, кто я?

Я задал этот вопрос намного раньше, чем он успел сформироваться у меня в голове. Я произнес это и по моему телу прошли иголочки абсолютного удовлетворения, словно до этого я играл в сапера и выиграл партию.

Но в ответ на это, Ханна лишь подняла на меня ужасно хмурые, даже озлобленные глаза. А заметив промелькнувший на моем лице испуг, наигранно засмеялась.

Ее улыбка одно из чудес света, меня снова начало засасывать в черную дыру любви к ней.

Я схватился за ощущение оторопи, когда она только подняла на меня глаза, до этого никогда еще не бывшие злыми на меня.

—Рооооб, снова ты меня разыгрываешь. Таааак! Ты хочешь, чтобы я сказала, ты мой любимый муж и самый лучший в мире будущий папа, да?

Она заливисто хохотала, именно так как я люблю, прикрывая нежный ротик одной рукой и откидывая голову назад так, что волосы щекотали ее нежную зону промеж лопаток.

—Нет, Ханна. Я хочу знать кто я, я хочу знать как мы с тобой познакомились и почему черт подери я ничего не помню до встречи с тобой, лишь какие-то обрывки жизни. Да и то, явно не моей.

Я запустил руки в волосы и выдохнул со всей силы, опускаясь на лестницу, чтобы сесть.

Сам того не желая, я начал захлебываться слезами.

—Роб, ты просто перегрелся и упал.

Ханна присела рядом, чтобы уровни наших глаз совпали, на свои подогнутые колени и попыталась достать мои руки из волос, но тщетно.

—Откуда ты взяла этого плюшевого Мишку? Почему мне больно на него смотреть, словно он связан с чем-то очень важным в моей жизни? А?

— Это мишка, которого ты держал в руках, когда узнал, что твой отец умер во время аварии.

Ложь.

— Как мы с тобой познакомились?

Ханна на мгновение замерла со взглядом полным боли прямо на меня, старалась заглянуть мне в душу и пронять обидой.

—Серьезно? Я беременная от тебя, сижу в твоем доме, ты просил моей руки и клялся в том, что не оставишь. Роб, что бы ни было в твоей голове, ты поклялся, что никогда меня не оставишь. Помнишь?

—Да, это я помню. Ответь, пожалуйста на мой вопрос, Ханна.

—Что ж, я гуляла с подругами и вор выхватил мою сумочку и начал убегать. В этот момент ты выворачивал из-за угла говоря по телефону и грабитель сбил тебя с ног, ты выронил телефон, а он побежал спотыкаясь дальше. Ты кричал на него такими словами, которых я тогда не знала, тут как раз подбежала я, закричала на всю улицу, что тот тип украл мои вещи. Ты резко схватил свой разбитый телефон с земли и запустил прямо воришке в голову. Он упал. Как-то так.

—Романтично, да. А потом я сказал, что мол, девушка, мой телефон не работает, дадите ваш? И записал тебе туда свой номер как «спаситель»? Верно?

Ханна расплылась в улыбке и даже пустила одинокую слезу, стекавшую по ее бархатной щеке, при таком освещении похожей на персик.

—Ну вот видишь, ты все помнишь! Именно так ведь все и было!

Очередная клишированная ложь.

—Ты не находишь, что все у нас как-то слишком идеально?

—Шутишь? Нет, у нас все как у всех. Ты мучаешься головными болями, я не могла забеременеть. Мы ругаемся и миримся, как все люди.

— Если все так, как ты говоришь, то я просто сошел с ума. У меня уехала крыша!

Я поднялся, чтобы налить себе воды и перевести дух. Такой острой необходимость остаться наедине со своими мыслями, я пожалуй, не испытывал еще никогда в своей жизни.

Мне нужно во всем разобраться, прислушаться к себе, возможно стоит взять отпуск.

Я уже пил воду прямо из горла влажной бутылки, жадно глотая ледяную воду, как вдруг Ханна вскрикнула и я услышал звук уж слишком похожий на тот, что издают воздушные шарики, полные воды, во время столкновения с асфальтом.

—Роб, у меня отошли воды.

Ну конечно, идеальное время подумал я надменно подходя к ней, все еще держа бутылку воды.

Все это симуляция, это обман, я просто сплю и рано или поздно проснусь.

Ханна ошарашенная стояла и смотрела на меня. Дрожащие руки придерживали огромный живот, а под ней образовалась лужа, словно кто-то нарочно, пока я отходил выплеснул ей под ноги стакан воды.

—-А я папа Римский, пока не ответишь на все мои вопросы, мы никуда не поедем!

Я приперся плечом на дверной косяк и посмотрел на нее выжидающе.

Ханна медленно согнулась пополам и вскрикнула от боли.

По моим рукам прошли нехорошие мурашки.

—Я, я отвечу, только скорее, мне очень больно.

Я подошел к ней вплотную и нагнулся, чтобы посмотреть в ее глаза.

А ее глаза выражали неподдельный страх и боль, рвущуюся слезами наружу.

Лоб мгновенно покрылся испариной, а щеки покраснели.

А вдруг я ошибаюсь и это правда моя жена, которая меня любит, а заставляю ее страдать.

Мы только сегодня узнали кого ждем, буквально пару часов назад, а по ощущениям словно прошел месяц или около того.

Я только начинаю что-то понимать, а события закручиваются с такой силой, что не остается времени даже выпить воды или сходить в душ.

Что мне делать, господи.

Ханна уже надрывно скулила, упираясь рукой в мое плечо, по прежнему согнутая, изнемогающая от боли.

—Роб, скорее, вызови скорую. Все слишком рано и слишком больно. Это не нормально. Мне страшно.

Мне тоже очень страшно, я вспотел снова, словно схватки были не у Ханны, а у меня. И схватывала меня совесть, жующая изнутри.

Она твердила, что я псих и нужно скорее вытереть свои потные лживые ладони об хлопковое полотенце на кухне, вдохнуть полной грудью, чтобы ощутить этот запах крови, немного стухшей воды и и ужаса и мчать в бюольницу, ведь очень велика вероятность кого-то сегодня потерять окончательно.

Либо разум, либо Ханну.

—Милая, прости, молю, можно я задам лишь один вопрос?

—-Да, конечно.

Ее ответ потонул в крике, а ногти еще сильнее впились в мою, уже истерзанную руку.

—Почему, Ханна, почему ты не разрешаешь мне сходить к психиатру?

—Роб, потому что моему отцу… ему ложно поставили шизофрению. Мы остались одни с мамой, а его принудительно лечили какими-то экспериментальными методами. Через два месяца он скончался в психушке. Нам доставили его прах в коробке из под красного Мальборо. Мама лишь сказала, что при жизни он ненавидел курить и вообще тех… кто курит. Вот и вся история.

Ложь. Но мне плевать. Сейчас я выбираю потерять разум, но не ее. Ту, которая была со мной все это время и делала меня счастливым в этом мире, наподобие Шоу Трумана.

Кто бы там не писал этот сценарий, он псих, но спасибо ему за Ханну.

Я резко подхватил ее на руки, чмокнул в соленый от пота висок и пошел к машине, стоящей на подъездной аллее.

Солнце наконец-то окрасило небо в закатные розовые тона, покрытые воздушными мазками облаков, похожих на перья.

—-Милая, на небе генденрпати в честь Ирэн. Я с тобой, молю, прости меня. Я правда перегрелся.

Осторожно уложив Ханну на заднее сидение, я достал пару подушек из багажника и подал ей, вместе с бутылкой воды.

Она вымученно улыбнулась, принимая необходимые вещи и мои извинения.

—Прощаю, поедем встречать нашу дочку?

—Спрашиваешь? И я завел мотор.