Здесь будет степь

Глава 1

Смерть смотрит на Зарлыра. Видит его. Кровящее закатом солнце блестит на загнутых серпом клинках. В этих клинках — гибельная магия. У Зарлыра есть копьё. Не зачарованное, обычное. С таким и на волка не пойдёшь — не то, что на смерть. Он видит, как стрелы прошивают смерть насквозь, не причиняя вреда.

Вокруг полыхает битва — свирепая, шумная как лесной пожар. Гоблин не слышит её больше, не видит соратников по орде — сейчас здесь только он и посланник Мортис. Смерть выбрала его — она плывёт навстречу, не касаясь сухой, ломкой травы. Зарлыр пятится назад. Он знает, что бежать бесполезно. Не поможет и хранившая его всю жизнь удача.

Разгорается колдовское пламя, зелёные искры срываются с серпов смерти, падают на землю. Взмах четырёх клинков — и тут же жар огня бьёт Зарлыра в спину, опрокидывает на колени. Он видит вырвавшееся из-за плеча пламя. Чувствует, как запекается и лопается кожа на руке — хотя его только задело, хотя старейшина метил в сметь. Зарлыл чувствует, как другое плечо пронзает холодом и болью — расползается под коже яд хуже паучьего. Но всё-таки, ослеплённая пламенем смерть задевает Зарлыра вскользь.

Теперь у неё другая цель. Складки её одежд трепещут, хлопают на ветру, как крылья пойманной птицы. Смерть в бешенстве. В этой, подаренной Мортис тёмной жизни, она не привыкла к боли. Крикхаг, старейшина гоблинов, чьё лицо скрыто пожелтевшим от времени черепом, пляшет вокруг неё, поёт песнь Громдоку. Вновь и вновь вспыхивает пламя, кусает смерть.

Всё плывёт перед глазами Зарлыра. Слепит закатное солнце. Гоблин думает, что яд Мортис убьёт его — мучительно, медленно, неотвратимо. Он думает, что и у старейшины нет шансов против смерти. У всех нет шансов сегодня... слишком много мёртвых пришло к лагерю. Ноги не держат — и он падает на землю, укрытую трупами. Ещё горячими, ещё пахнущими кровью.

***

Крикхаг находит его слабым, но живым. Старейшина оттаскивает труп какого-то орка, уже схваченного окоченением, тяжёлого, колющего стальными шипами брони. За руку помогает Зарлыру подняться. Он осматривает раны, цокая языком. Шепчет песнь, заговаривая ожог. Но легче не делается. Это пройдёт, позже. Ожоги всегда проходят. Куда сильней гоблина беспокоит рана, нанесённая колдовским оружием.

Крикхаг замечает старые шрамы. Широкий рубец через рёбра — от жвал гигантского чёрного паука. Зарлыр не знает, как выбрался из того ущелья — ядовитый укус много дней туманил разум. Когда дурман отпустил, гоблин уже мог учуять дым костров лагеря — в беспамятстве он почти добрался домой. Молодой орк и гоблины не вернулись вовсе.

Змеёй тянется по животу след от клинка человека-ящера. Зарлыр и сейчас помнит, как зазубренное от времени лезвие застряло в мясе, тянуло его в стороны. Словно гоблин стал тряпичной куклой, которую можно мять и так, и этак. Рану долго не удавалось залечить до конца. Да и сейчас в сырую погоду рубец тянет и ноет. Плохо срослась переломанная медвежьими челюстями кость левой руки. Даже распоротый орочьим клинком, зверь не разжимал зубы.

— Часто водить смерть за нос? — спрашивает Крикхаг. — Хорошо. Это хорошо.

Зарлыр кивает. Ему всегда везёт, это правда. Он никогда не был сильным гоблином. Нескладный, неудачливый в охоте, он почему-то оставался жив там, где погибали другие. Страшные раны оказывались несмертельными. Даже теперь, чувствуя, как растекается по телу яд смерти, Зарлыр думает, что выкарабкается. Не уверен полностью — отрава пахнет Мортис. Вцепившись, безмясая редко разжимает зубы. Но и гоблин прожил уже очень долго — знает, что крепче, чем кажется.

— Громдок видит тебя, — говорит Крикхаг.

Он уходит раньше, чем поражённый Зарлыр догадывается хоть что-нибудь спросить. Если Громдок замечает гоблина — тот становится старейшиной. Но разве может Зарлыр подружиться с духом огня? Разве сможет он петь так, чтобы их бог ответил? Говорят, отмеченных Громдоком видно сразу. С детства они видят сны о девяти небесах, они ходят в задумчивости и одиночестве, они плохи в охоте и их избегает смерть. Разве Зарлыр такой?

В лагере пахнет смертью. Здесь пахнет слугами Мортис, их гнилой кровью. Запах беды. Кажется, омертвела сама земля. Орки и гоблины жгут костры, но дым не может перебить сырую, холодную вонь. С тех пор, как их племя ушло из захваченного Нефериса, оно лишь редело. Зарлыру не нравилось в городе. Хорошо, что ушли. Лучше спать на живой земле, в шатре или под открытым небом. Но так получалось, что и кочевому племени нигде не было места.

Зарлыр видит могучего Гуктхая, короля орков. На его голове корона, много раз смятая в схватках за власть, много раз выправленная. Давно ковали её кузнецы орков. Давно — в дни объединения племени. Король смотри вдаль — туда, откуда пришли мертвецы. Он зачерпывает землю, нюхает её. Отбрасывает с отвращением.

— Гниль, — говорит он. — Плохая земля. Уйдём с солнцем.

Зарлыр согласен с королём. Люди глупы, а потому сами ищут драк. Эльфы, гномы — все не лучше. Зверь мудрее, зверь всегда уходит оттуда, где ему плохо. Только племени Зарлыра плохо везде. Словно зря Громдорк привёл их в этот мир. С юга идёт лесным пожаром земля демонов, север скован снегами Вотана. Везде плохо. На этой земле было не хуже, чем везде. Но теперь в ней поселилась смерть. Надо уходить. Племя согласно — и не нужны чужие слова, чтобы это почувствовать.

Крикхаг не согласен. Он прыгает вокруг короля, словно в боевом танце, словно орка держат в плену злые духи. Гуктхай стар, но у него острый слух. Он слышит всё, что говорит старейшина. Он оборачивается и смотрит прямо на Зарлыра. Молчит. Но у Гуктхая глаза мудрого зверя — и в них видно куда больше, чем орк может сказать словами. В мелком гоблине король хочет увидеть Громдока. Грукхай отворачивается. Он снова смотрит вдаль, на горизонт.

— Гнилая земля, — говорит он. — Мёртвая. Громдок не делать её живой. Нет у нас своей земли. Уйдём с солнцем.

— Здесь сила, — говорит старейшина. Он так сильно ударяет посохом, что древко неглубоко входит в утоптанную землю. — Здесь! Громдок заговорит — здесь.

В ночном сумраке глаза старейшины горят ярче, чем угли в костре. Дух огня живёт в его маске, сделанной из черепа врага — и потому Крикхаг никогда не снимает её. Зарлыру кажется, что сейчас Гуктхай зарычит, бросится на старейшину. Король думает. Он знает — гоблины никогда не претендуют на власть. Если старейшина спорит — того требуют его сны.

— Уйдём после обряда, — говорит он наконец. Его слышат все. И кто-то из орков рычит, радуясь завтрашней битве.

Крикхаг зовёт за собой Зарлыра. Разводит костёр, щедро отдавая огню сухие, ломкие листья. Дым от них пахнет странно, горчит — причём так далеко, словно сквозь ноздри дым просачивается в череп, занимает его весь. Голова становится лёгкой. Старейшина тихо поёт, заговаривая мутное варево в небольшой, с две ладони, плошке.

— Пей, — говорит он Зарлыру.

Варево обжигает горло. Зарлыр смотрит в небо. Звёзды и луну заволокло горьким дымом. Щипет глаза.

— Люди узнают из книг, — говорит Крикхаг. — Гномы узнают из рун. Зверь... — указательным пальцем старейшина ударяет по своей маске, — знают всё сразу. Надо вспомнить.

Крикхаг затягивает песнь. Звёзды расплываются, двоятся. Зарлыру кажется, что ещё немного и он начнёт различать девять небес, о которых поёт старейшина.

***

Зарлыр приходит в себя на краю тёмного леса. Он лежит на траве — и трава под ним жесткая, словно солнце долго сушило эти земли. Воздух наполнен здесь запахом луговых трав, свежестью лесной реки где-то неподалёку. Так не пахнет ни край эльфов, ни край людей. Здесь гоблин чувствует себя как дома. Он много раз видел это место во снах, хотя забывал, проснувшись. Здесь хорошо. Громдок создал эту землю для зеленокожих, когда отделил их от зверей. Только вот лес впереди страшен. Зарлыр знает, если пойдёт без провожатого — сгинет навсегда.

Он видит перед собой волков и гиен. Тела их покрыты шерстью, но кости черепа обнажены. В глазницах тлеют красным угольки зрачков. Они смотрят на Зарлыра, словно ждут его. Когда Зарлыр поднимается на ноги, звери обращаются чёрными птицами, срываются вверх, летят к своим небесам. Свободные души. Небеса здесь не те, к которым Зарлыр привык. Теперь он легко различает все девять. Только ему туда нельзя. Так высоко могут лететь лишь боги. И старейшины, что после смерти снова стали зверями и птицами.

Ему нужен теперь провожатый. Кто-то, кто проведёт сквозь тёмный лес. Он видит саламандру. Крохотную ящерицу с красной чешуёй. Посмотрев на Зарлыра, она скрывается в траве и появляется снова — уже в тени леса. Теперь гоблину хорошо видно, что красная чешуя не блестит в солнечных лучах, а светится сама по себе.

Зарлыр идёт следом. Тропинка узка. Она петляет и только огонёк саламандры не даёт сбиться с пути. Во тьме прячутся дикие звери. Они готовы растерзать гоблина-одиночку. Но им нельзя выходить на тропу. Только если Зарлыр оступится — тогда они вкусят свежей крови. Хорошо, что дух-саламандра — друг гоблина.

Они идут долго и всё темнее становится чаща. Но всё-таки лес заканчивается. Зарлыр видит, что сразу за ним, там, где солнце вновь обретает власть, ждёт обрыв. Когда они выходят к обрыву, саламандра кажется совсем уставшей. Её чешуя светит не так ярко. Пройдя ещё несколько шагов, она падает замертво. Тело сгорает, а пепел падает в траву, исчезает в земле.

Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Пирос, создатель огня, забыл как быть богом. Он сошёл в смертный мир и гулял по нему, пока не истёк отмеренный смертным срок. Его силу, силу огня, забрала почва — так заведено. Сила никогда не уходит бесследно.

Кузнецы орков знакомы с огнём — они запирают его в клетки, желая подчинить. Так они куют своё оружие. За это дух мёртвого Пироса зол на орков и опасен им. Гоблинов не такие. Они уважают силу богов, и потому дух мёртвого Пироса — друг мудрым старейшинам.

Зарлыр подходит к краю обрыва. Вдалеке, по ту сторону пропасти, он видит остров. На острове — дерево. Столь огромное, что кроной пронзает все девять небес, подпирают дом Того, Кто Над Всеми. Ветви не видно в густых облаках. В пропасти — бушующее пламя, такое свирепое, что не пройти сквозь него — ни с провожатаем, ни без

Переход был долог. Зарлыр опускается на траву в тени тёмного леса, чтобы отдохнуть.

***

Когда он просыпается, над шатрами орков поднимается солнце. Старый Крикхаг не спал всю ночь, поддерживая огонь в костре. Он чертит линии в золе, но стирает рисунок, когда видит проснувшегося Зарлыра. Зачерпывает золу и добавляет в плошку с каким-то варевом.

— Пей, — говорит он Зарлыру, поднося плошку.

Варево пахнет горечью, обжигает горло пламенем.

— Вспомни, кем был, — говорит старейшина.

Утро смердит Мортис. Зарлыру кажется, что теперь это чувствуется сильнее, чем с вечера. В лагере пахнет кровью и гнилью. Зарлыр чувствует близость немёртвых. Но это не пугает его. Он чувствует скорую добычу, он скалит острые зубы, он рычит.

Что-то происходит с ним и с миром. Он теряет слова и мысли. Он дикий зверь теперь, хищник. Дети Мортис пришли на его территорию. Но видит их, но не нападает. Зверь не станет ввязываться в драку с тем, кто сильнее. Не на охоте уж точно. А он сегодня охотится. Двигаясь быстро, на всех четырёх лапах, он проскальзывает рядом с гигантским троллем, когтями кромсающим тушу виверны. Он чует вампира — обходит стороной опасную тварь. Он прячется от внимания бесплотных духов и оборотней.

Время путается. Зверь устаёт. Прячется. Отдыхает. Снова ищет жертву. И находит. Это сильный враг. Скелет с острой опасной сталью в руках. Но кости раздроблены там и тут, он вымотан дракой. Скелет тяжело замахивается — обрушивает сталь на орка. Орк падает замертво. А зверь бросается на скелета. Он грызёт прочные кости, он царапает их когтями.

Зарлыр обнаруживает себя среди мёртвых тел. В его руках череп скелета — и гоблин сжимает его так сильно, что кажется, если череп не расколется под его пальцами, сломаются сами пальцы.

Уже вечер. Племя развело костры. Воинство Мортис схлынуло, чтобы вернуться завтра. Племя лечит тех, кто ещё может подняться. И хоронит тех, кто не смог. Зарлыру кажется, что плохой земли стало больше. Гниль окружила лагерь, словно Мортис решила проглотить его, вместе с шатрами и кострами. Те, кто вчера ждал битвы, теперь выглядят обеспокоенными.

— Хорошо, — говорит Крикхаг, когда видит принесённый череп.

Старейшина уже развёл костёр, Зарлыр чувствует дым горьких трав — не тех, что были вчера. Он вспомнил уже достаточно, чтобы отличать. Череп Крикхаг бросает в котёл с кипящей водой. Он снова поит гоблина — чем-то горячим, густым и маслянистым, похожим на мясо, которое вываривали слишком долго.

— Духи очистят тебя, — говорит старейшина, когда Зарлыр садится у огня. — Не бойся и не мешай.

***

Когда Зарлыр просыпается, он видит диких зверей, что едят его плоть. Волк и медведь объедают мясо с его костей. Сильные челюсти дробят левую руку — там, где криво срослась кость. Клыки волка вспарывают зарубцевавшееся плечо — и на землю проливается пахнущий смертью яд.

Ворон занят глазницами. Густая чёрная кровь течёт по вискам Зарлыра. Он видит это словно со стороны. Но чувствует зубы зверей. Он не может освободиться — тело не слушается его. Он не может и закричать — ворон уже вырвал его язык.

Вскоре от Зарлыра остаются только кости. Волк и медведь обгладывают их не спеша, разгрызают, добираясь до того, что внутри. Ворон садится на пустой череп, берётся когтями за глазницы.

Расправив крылья, летит он вперёд, над бездной. Он летит низко, так что пламя лижет череп Зарлыра. Искры задевают перья. Этому ворону нельзя подниматься выше, девять небес больше не для него.

Остров с великим древом всё ближе. Теперь Зарлыр видит, что ветки на нём обломаны — но от них тянутся вверх лучи света, утопая в облаках.

Перья ворона кусает пламя, и они вспыхивают все разом. Птица выпускает Зарлыра из когтей. Горящим камнем падает ворон вниз, в бездну. Череп долетает до края обрыва, катится по сухой жесткой траве, к подножью великого древа.

Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Бетрезен, создатель людей и зверей, разучился быть богом. Теперь он заточён на дне огненной пропасти, терзаемый вечность. Он не Пирос — Тот, Кто Над Всеми не оставил ему дара смерти. Бетрезен пожирает сам себя, жрёт души тех, кто поверят его зову. Но всё же — это он создал слуг Громдока. И поныне он — друг гоблинам, оркам, ограм и троллям.

У Зарлыра нет больше тела, чтобы подняться, чтобы подойти ближе к великому древу. А потом — он засыпает.

***

Когда Зарлыр просыпается, его знобит. Он кутается в шкуры, придвигается ближе к огню, но ничто не может прогнать этот холод. От горячей похлёбки, которую даёт старейшина, легче не становится тоже. Зарлыр чувствует, что может не пережить этот день. Наверное, яд смерти оказался сильнее, чем он думал. Интересно, станет ли он чёрной птицей, из тех, что видел в свой первый сон? Или, раз он не закончил посвящение, его душа не получит дар полёта?

Крикхаг протягивает Зарлыру пустой череп. Кость совсем белая, вываренная в котле.

— Работай, — говорит он. И уходит.

Зарлыр находит маленький каменный нож. Он пробует вскрыть череп. Кости кажутся мягкими и видно, где они срастались. Но нож то и дело срывается, режет пальцы. От холода гоблин не может сосредоточиться на работе. Он чувствует запахи дыма, видит искры костра. Дым окутывает его. Иногда в дыму Зарлыр видит других гоблинов, снующих по своим делам. Иногда он видит грозного Гуктхая, орка с глазами зверя. Гуктхай сомневается в нём — и Зарлыр старается работать усердней, хотя пальцы болят от множества порезов, хотя на кости остаются следы, красные и чёрные. Иногда Зарлыр видит Крикхага. Сначала в глазницах его маски темно, потом в них вспыхивает пламя, вылетает наружу сгорающим вороном, выползает рассыпающейся в прах саламандрой. Иногда Зарлыру кажется, что он только взялся за работу — и тогда ему странно, как мог он так сильно изранить себя. Иногда ему кажется, что она работает целую вечность, что Тот, Кто Над Всеми приговорил его снова и снова выскабливать череп убитого врага. Ему кажется, что Мортис забрала всех в лагере, что оборотни и духи смеются, наблюдая за работой Зарлыра. Ему кажется, что Громдок очистил землю под ногами, что она больше не пахнет смертью.

Когда Зарлыр заканчивает маску, то обнаруживает, что уже вечер. Он не знает, что было в лагере в этот день, но по запаху свежей крови понимает, что мёртвые приходили снова. Крикхаг забирает маску из его окровавленных пальцев. Рассматривает, поднося к свету костра.

— Хорошо, — говорит он наконец. Откладывает маску.

Снова он даёт Зарлыру горькое питьё. Варево растекается по желудку, наполняя его огнём. Только гоблина всё так же бьёт холод. Старейшина сам укутывает Зарлыра в шкуры. Измазанным в саже пальцем он чертит что-то на лбу гоблина. А затем — закрывает его лицо маской.

— Громдок видит тебя, — говорит Крикхаг. И это — последнее, что он слышит.

***

Зарлыр находит себя у корней великого древа. Сначала ему кажется, что от него только и остался череп, пустой и лёгкий. Но потом гоблин понимает, что трава оплела его руки и ноги, всё тело — так, что только голова и осталась на поверхности. Сложно разорвать эти путы, но Зарлыру удаётся выбраться.

Он видит, что изменился. Чувствует, что стал сильнее, словно моложе. Хотя кожа его, наоборот, постарела, стала тёмной и синей, как у мудрого Крикхага. Он смотрит на великое древо. Оно огромно — чтобы обойти ствол уйдёт не один день. Зарлыр видит отметины — кто-то повредил кору, оставил насечки. Их девять — ровных горизонтальных полос. Словно ступеней. Зарлыр карабкается по ним вверх. И там, гораздо выше собственного роста, видит расщелину. Смотри в неё — и видит тень Громдока.

Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Громдок пробудил зеленокожих — и так устал, что забыл как быть богом. Он отдал свою волю и силу молодому народу. Зарлыр видит глаза зверя. И в них больше, чем можно сказать словами. В них обещание. В них требование.

Теперь Зарлыр знает — когда его племя станет больше, когда многие будут верить Громдоку и восхвалять его, только тогда бог вспомнит себя. Тогда старейшины услышат его голос. И где бы ни шло племя, под их ногами будет степь, обещанная им земля, над которой ветер наполнен запахами луговых трав.

Громдок протягивает руку к Зарлыру. Накрывает его лицо, выше рта. И там, где забывший себя бог касается гоблина, поселяется друг-огонь. Пламя жжет Зарлыра, но его тело очистили волк, медведь и ворон. Огню больше не за что ухватиться.

Теперь, когда Зарлыр вспомнил великую мудрость, Громдок отталкивает его. Гоблин падает с великого древа на землю.

***

Зарлыр просыпается. Теперь он не чувствует в себе болезни. Не ноет старый шрам — нет его больше. Разбросав жаркие шкуры, поднимается Зарлыр на ноги. Лицо его скрыто маской из черепа врага. Под маской живое пламя. Он вспомнил песни, что порадуют Громдока. Он берёт с земли посох старейшины — теперь оружие принадлежит ему по праву.

Крикхаг смотрит на Зарлыра. Затем фыркает, отворачивается — не признаёт равным себе. И не скоро ещё признает. Их ремесло теперь одной природы — и потому один сильнее, а другой слабее. Пока Зарлыру довольно и этого.

Вместе они идут к Гуктхаю, мимо шатров орков малой пасти, мимо шатров орков большой пасти.

— Мёртвые придут снова, — говорит король. Он окидывает взглядом племя. Всё меньше оно с каждым днём.

Крикхаг опускается на одно колено — зачерпывает горсть земли. Нюхает её, отбрасывает, морщась. Он рычит. Поднимается на ноги и, замахнувшись, бьёт оземь своим посохом. Глубоко входит древко. Зарлыр повторяет за старейшиной. Он ненавидит Мортис, её гибельное дыхание, от которого бегут звери и болеют травы. Он просит Громдока прогнать мёртвую богиню.

Молчит Громдок. Слаба вера племени, чтобы бог вспомнил себя. Зарлыру кажется, что ещё немного, и у самого древка его посоха начнут пробиваться луговые травы. Земля под ногами остаётся мёртвой — но Зарлыр чувствует, что она отвечает. Все в племени чувствуют. Гуктхай фыркает. Смотрит вдаль — туда, где из-за горизонта пребывают уже мертвецы.

— Будем здесь, — говорит Гуктхай. — Пусть мёртвые уходят.

Теперь это их земля. И племя будет защищать её — и однажды не останется врагов, что рискнут посягнуть на неё. Здесь будут жечь костры — и однажды они не просушат отравленную Мортис землю. Здесь будут петь песни Громдоку — и однажды их бог вспомнит себя.

Здесь будет степь.

Глава 2

Зарлыр поднимает голову, вглядывается в небеса. Он различает все девять. Но кажется, словно не то уже зрение, словно стар стал. Он видит птиц — те летают свободно и не спускаются к нему. Много ночей не обращались они волками и гиенами. Да и приходят ли они к старейшинам? Может ждут, пока сам Зарлыл обретёт крылья?

Не так много степной земли есть под ногами гоблина. Кругом, куда не глянь — тёмный лес. И не видно тропинок, по которым мог бы пройти старейшина, и не является провожатый, чтобы вести его. Как пройти к мировому древу? Как будить Громдока?

Зарлыр хочет рассказать свободным душам, что племя под угрозой — смерть ходит теперь теми же тропами, что и зеленокожие. И нельзя сойти с этих троп — не велит Громдок. Тогда почему молчит бог? Зарлыр запрокидывает голову и кричит в небеса — но вместо слов слышит лишь волчий вой, да птичий клекот. Он знает песни, что порадуют Громдока — но и они обращаются звериным рыком.

Стоило ли приходить? Разве мало гоблину обещания самого Громдока? Разве мало ему дара огня? Не ждёт ли кара за жадность и дерзость?

Зарлыр не знает ответа. Но каждый вечер варит он горькие травы. И после долгого, полного битв дня, просыпается на границе леса. Слишком тяжко смотреть, как погибают зеленокожие. Тяжело думать, сколько тел ушло уже в землю. Зарлыр знает, что раньше гоблины были другими — не ценили жизни собратьев. Но теперь не так. Зарлыр просит знание, кричит в небеса, пока не теряет голос. Он ждёт, что ветер донесёт слова Громдока. Он вслушивается, но слышит лишь шум лесной.

Устав, ложится он на жесткую траву, ложится набок, поджав колени к груди. Он лежит так, вдыхая аромат луговых цветов, радуясь запахам дома, в котором никогда не был. А затем засыпает.

***

Дни сменяются днями. Снова и снова приходят посланники Мортис. Их гнилая кровь отравляет землю — ту, что обещал очистить Громдок. И льётся на землю другая кровь — кровь живая, кровь орков и гоблинов. Но не делает она землю чище, не смывает гниль мёртвой богини.

Мудрый Крикхаг смотрит недобро. Ворчит. Стирает с земли защитные знаки, которые успел начертить. Он не спал эту ночь, следя за костром и охраняя путешествие Зарлыра. Если заплутает гоблин на той стороне — не выберется уже сам. Не обязан равный следить за равным. Зеленокожие сильны настолько, насколько силён самый слабый из них. И если сгинет слабый — от того племени только польза. Но когда придёт вечер, Крикхаг вновь начертит защитные знаки.

— Зря упёрся, — говорит он, поднимаясь. — Ты обманывал смерть — так увидел тебя Громдок. Сам будешь звать Громдока — позовёшь гибель.

Много костров горит этим утром. Племя готовится к битве. Трон короля, что был раньше в большом шатре, в зале совета, стоит теперь среди жалких лачуг гоблинов-копейщиков. Здесь, у самой границы поселения, Гуктхай следит за горизонтом — оттуда всегда приходит враг. Зло рычит король, когда появляются вдалеке мертвецы. Он верит Громдоку — ждёт, что тот явит сокрытую в земле силу. И кажется — только эта вера даёт ему сил вновь браться за оружие. Каждое утро. Ни у кого, наверное, нет уже такой веры, как у короля. Долго ждёт племя.

Зарлыр думает, что с каждым днём становится Гуктхай больше. Похож на скалу теперь старый орк — так же крепко стоит он на этой земле. И хотя к вечеру тело короля будет покрыто ранам, утром он вновь поднимется на битву.

Кажется, что угасают силы мёртвой богини. Там, где шли когда-то скелеты-фантомы, ковыляют теперь зомби. И всё чаще вместо умертвий видит Зарлыр перепуганных пожаром битвы чернокнижников. Но всё же — каждое утро посылает Мортис новых слуг. Так не обман ли, что слабеют проклятые? Не хитрость ли мёртвых? Сейчас видит Зарлыр как, возвышаясь над рядами зомби, тащит своё грузное тело ужасающий вирм. Не виверна болотная — могучий дракон-мертвец. Яд стекает по его коже — и земля впитывает этот яд.

Впереди воинства — рыцарь в тёмных доспехах. Его меч, тяжёлый и длинный, зачарован гибельной магией. Так её много, что лижет лезвие пламя колдовское, зелёное. И конь под седоком непростой — огонь пожирает его копыта, да не может пожрать. Голова коня укрыта маской — точь в точь морда чёрного дракона. И рогов на ней тоже четверо, да загнуты иначе.

— Мортис забрала эту землю себе, — говорит рыцарь. Голос у него громкий, легко разносится он над полем. Слышится Зарлыру, словно вторят ему загубленные рыцарем души. — Уходите с земли. Или оставайтесь — служить богине.

Рычит Гуктхай. Не говоря ни слова, идёт вперёд, волоча за собой тяжелый стальной шар на цепи. Стальные зубья вспарывают мёртвую землю. Племя идёт за ним. Легко срывается вперёд шипастый шар — пробивает череп ближайшему зомби. Другого мертвеца опрокидывает наземь дубина огра. Быстрой и злой рекой текут вперёд гоблины, вооруженные лёгкими копьями. Вперёд, мимо зомби, уже связанных битвой — к чернокнижникам.

Зарлыр пробуждает своё пламя. Швыряет заклятие в вирма — но непослушный огонь рассыпается, раня не столько мёртвого змея, сколько зомби вокруг. Хотел бы Зарлыр вложить в удар всего себя, бить точно и сильно — да не может. Колдовство старейшины опаляет кожу вирма — и хоть ранит, наносит малый вред. Ползёт вирм среди орков, среди гоблинов — сеет смерть без числа.

Лишь Гуктхаю удаётся остановить монстра — после того, как падает наземь тёмный рыцарь, сражённый яростными ударами тяжёлой булавы. Трудно даётся королю этот день. Вечером садится он на трон — и не закат красит красным его доспех, а собственная кровь. Молча вглядывается орк вдаль — туда, где тёмные тучи сливаются с мёртвой землёй.

— Мортис упряма, — говорит король. Говорит впервые за много дней. — Будем здесь.

Зарлыр знает — прав Гуктхай, племя хочет остаться. Бывает — с годами перестаёт король слышать волю племени. Тогда, как бы ни был силён он, находится орк сильнее. Тот, что в бою заберёт корону. Но Гуктхай не такой. Как и раньше сильна в нём воля зеленокожих. Не касается слабость руки, сжимающей рукоять королевского оружия.

Но хорошо ли слышит волю племени сам Зарлыр? Не уверен уже гоблин, что стоит держаться за этот лагерь. Мертва земля под ногами — давно принадлежит она Мортис. И молчит Громдок — не открывает, чем особенно это место.

Каждый день погибают зеленокожие. Многих кого Зарлыр знал по именам уже нет у вечерних костров. Но кажется — только растёт сила племени. Словно чья-то воля ведёт орков к кострам Гуктхая, словно кто-то направляет сюда троллей и циклопов. Приходят к шатрам пугливые обычно гоблины — и остаются в племени. Зарлыра тревожит, что сам он не слышит никакого зова.

Он пьёт снадобье из горьких трав. Запрокинув голову, вглядывается в ночное небо. Сегодня не видно звёзд, всё скрыли тучи.

***

Зарлыру кажется, что в глубине тёмного леса он видит свет — холодный, сродни мерцанию звёзд. Дрожит он, исчезает и появляется — так духи болот манят путника сойти с верной тропы.

Дрожит холодный огонёк, ждёт Зарлыра. Но разве не сгинет гоблин без провожатого? Он склоняется низко, собирает горсть чёрной лесной земли. Кажется та земля раскрошенным углем, пахнет та земля пожарами войн, болью утрат. Окружает гоблина зло, что впитал в себя Невендаар с дней сотворения.

А может — не так было. Может, чёрный пепел — то зло, что было ещё до сотворения. Шаманки северных варваров рассказывали, будто Тот, Кто Над Всеми вечность блуждал один в чёрной пустыне. Когда он устал быть один, то собрал всю надежду, что не растерял за вечность странствий — и посадил в землю. Отсюда проросло великое древо. Из кроны его выросло девять небес, а у корней нашли себя боги. Сам Зарлыр ни разу не видел северных варваров и не слышал песен их шаманок. Но старейшины пересказывали так.

Гоблин поднимает голову — но не видит привычных птиц в небесах. Никто не присматривает за ним сейчас. Может — знают свободные души, что гаснет в старейшине вера в Громдока, может — не рады ему больше. Одному ему идти теперь через тёмный лес.

Долго не может решиться Зарлыр. Чувствует он, что злые звери прячутся в глубине леса. Лишь ступит гоблин на их землю, начнут они охоту. Настигнув, будут рвать тело старейшины. Зубы их — не те, что у медведя и волка. Не обрастёт уже Зарлыр новым мясом, останется пленником этой стороны.

Поёт Зарлыр песню Громдоку. В мыслях своих поёт, не давая песне стать звериным воем. Не знает, услышит ли так его бог — а всё равно становится спокойнее. Осторожно ступает он на чёрную землю — но нет под ногой чёрной земли, степь приходит с Зарлыром. След в след идут за ним сухие травы, цветы с медовым запахом. Потому и не приходили провожатые — теперь сам может найти тропу старейшина.

Только знает теперь Зарлыр, почему тяжело было саламандре вести его в прошлый раз. Каждый шаг наполняет тело усталостью — словно переходишь вброд быструю реку, словно вязнешь в болоте. И всё меньше чистой земли идёт за Зарлыром. Дальше заходит он вглубь — и всё уже творимая им тропа. А та, что есть — истлевает за спиной. Остаётся лишь идти вперёд, идти к манящим огонькам — и надеяться, что хватит сил.

Находит Зарлыр землю мёртвых, землю песчаную, давно погибшую. Вместо деревьев растут из неё черепа да кости. Обрывом заканчивается та земля. Уставший гоблин падает на колени, не в силах сделать новый шаг. Степь покидает его, последние травинки сжирает чёрный лес за спиной. Но и у леса нет здесь власти — особое это место. Хотя живёт в этих землях смерть — не та это смерть, властью над которой тешит себя Мортис.

Зарлыр знает эту судьбу. Однажды Солониэль, создательница рек и морей, забыла, что и богам отпущен свой срок. Она лишилась возлюбленного, но не смирилась с этим — отправилась следом, чтобы вернуть. И там, где нет места живым, долго бродила она, ища душу Галлеана.

Рассказывают, будто найдя душу мёртвого, нужно провести с ней три ночи — не сомкнув глаз в беседе, перебирать общие воспоминания, но ни разу не повториться. Если не заснёт ищущий, если достаточно найдёт воспоминаний — вернётся с этой душой в мир живых. Только ни разу не случалось так. Кто отправится искать мёртвого — сам сгинет.

Богам позволено больше, чем их созданиям. Возвратился Галлеан, в полной своей силе возвратился — помнил, как быть богом. Другое забыл. Не знал теперь, как быть Галлеаном. И Мортис не знала уже, как быть Солониэль. Сгинуло чувство, связавшее когда-то души этих богов.

Зарлыр поднимается на ноги. Он понимает, зачем вёл его сюда Громдок. Смерть треплет племя — уходят в землю орки и гоблины, тролли, циклопы и огры. Это плохо. Но каждому отмерен свой срок. Уйдя в землю, прорастёт сила предков вновь в орде. Пока приходят новые зеленокожие к кострам Гуктхая — крепнет племя. Это важно.

Зарлыр подходит к краю обрыва. Видит он остров с древом, ветвями уходящим к девяти небесам. Видит, как бушует вокруг острова пламя свирепое. И видит — несёт ворон череп, чтобы бросить на остров. Значит — есть где-то гоблин, что прямо сейчас вспоминает известное Зарлыру. Разрознено племя — по всему Невендаару разбрелось. Но и так прирастает его сила. В далёких землях слышат зеленокожие зов Громдока. А если сам Зарлыр не слышит его — не потому ли это, что уже пришёл он к земле, что станет им домом?

Зарлыр идёт среди костей — нужно найти манившее его холодное пламя. Он видит черепа великанов — не разобрать уже, детьми какого бога были они при жизни. Огры, титаны, горный народ... всех примет земля. Он видит суставчатые крылья драконов и черепа змеев. Видит кости меньше. Кое-где видны доспехи и оружие — всё сильно поедено временем, обветшавшее. Внимание Зарлыра привлекает не сам череп, один из множества, а монета рядом. Золото потемнело но, кажется, пострадало меньше прочих металлов. Когда гоблин подходит ближе, в глазницах скелета вспыхивает знакомое уже холодное пламя.

Старейшина опускается на колени. Касается кости — та рассыпается под пальцами, так обветшали. На месте черепа видит Зарлыр вросший в землю кристалл. Он похож на те камни, которыми прорастает сила бога — земная помощь своим детям. Только видит Зарлыр, что кристалл этот отличается от маны бога людей — нет в ней отстранённого молчания Того, Кто Над Всеми. Касаясь камня, не чувствует Зарлыр ярости и обиды Бетрезена. Нет в кристалле холода Вотана, чёрного отчаянья Мортис или безумия Галлеана. Впрочем... если на что и похожа эта сила — то на магию Галлеана. Только вместо злой решимости загнанного охотой зверя другая решимость — тоже звериная, решимость хищника, что сам вышел на охоту, что на своей земле.

Когда Зарлыр касается кристалла, чувствует, как отзывается в нём самом дух Пироса, как растёт колдовская сила. И земля, ничейная и мёртвая, обращается степью — под ногами и вокруг. Ждёт Зарлыр, пока разрастётся ковёр жестких трав достаточно, чтобы удобно улечься. Гоблин засыпает подле кристалла — счастливый, впервые за долгие дни.

***

Проснувшись, сразу встаёт Зарлыр на ноги и, кивнув Крикхагу, идёт к большому костру перед троном короля. Старейшина идёт следом — не ворчит и не задаёт вопросов, чувствуя, что в этот раз путешествие было успешным. Взгляд Гуктхая устремлён к горизонту, где видны уже идущие к лагерю мертвецы. Гоблин ударяет оземь посохом старейшины — сильно, так что древко втыкается в мёртвую землю.

— Здесь растёт сила Громдока, — говорит Зарлыр. — В земле. Позже явит себя.

— Ты видел? — У короля тяжелый взгляд. Взгляд мудрого зверя, который знает о тебе всё, сразу решает силён ты или слаб.

Зарлыр кивает — именно это видел он в своём путешествии. Эту тайну явил ему Громдок. И смеётся король — глухим, рокочущим смехом, словно гром вдалеке, словно горный оползень.

— Вот зачем мёртвая здесь. Хочет красть силу Громдока. — Король опускается на одно колено. Осторожно трогает землю перед собой. — Сейчас — её это земля. Но мы не уйдём. Будет земля нашей.

Затем король смотрит на Крикхага и то же спрашивает:

— Ты видел?

Качает головой мудрый старейшина. И от того снова смеётся король.

— Ты старый, — сообщает он гоблину. — Я старый. Громдок говорит тем, кто моложе. Верно это. — Какое-то время он молчит. Словно прислушивается к чему-то или пытается учуять что-то новое в воздухе. — Ветер меняется. Чувствуете?

Ветер и правда переменился. Раньше приносил он лишь запах гнили. Теперь чувствует Зарлыр запахи хвойного леса вдалеке — там, куда не добралась ещё Мортис. Холод приносит ветер с земель Кланов.

Перед лагерем собралось уже войско. В нём скелеты, в нём призраки и умертвия — трупы чернокнижников, облачённые в тёмное колдовство и волшебные тряпки. Во главе воинства — королева-лич. Мёртвая колдунья, вооружённая тонким посохом — и столько силы в этом оружии, что Зарлыр чувствует её издалека.

— Мортис пришла в эти земли, — говорит колдунья. — Вы, конечно, долго огрызались. Но теперь — уходите. Или останетесь навсегда — среди мертвецов.

— Мортис? — Пальцы Гуктхая сжимают рукоять королевской булавы. Напрягаются мышцы. Так, что кажется — переломится древко. — Пускай идёт к Громдоку — просить землю.

— Если и были когда-то силы у этого обманщика — то уж точно не был он ровней Мортис. — колдунья смеётся. — Да и сгинул давно ваш Громдок.

— Раз сгинул, раз мёртв стал, — Гуктхай недобро скалится, — Громдок признает Мортис хозяйкой. Пока не признал. Пока говорит — здесь его земля.

Огонь вспыхивает в глазницах облезлого черепа женщины-некроманта. И не понять Зарлыру — страх ли то от вести, что пробуждается Громдок, или ненависть — к зеленокожим, которых не удалось прогнать. Одно ясно — битва начнётся сейчас. И тут же шипастое ядро летит королеве-личу в голову, пробивает гнилой череп. Без замаха бил Гуктхай — потянул за древко, шагнул вперёд, вложив в удар всю силу могучего тела. Колдунья поднимается снова, опираясь на посох — сильная магия заключена в истлевшем теле, не хочет оставлять его. Снова бьёт Гуктхай, яростно и быстро бьёт — только гудит шипастый шар, рассекая воздух. Король словно не замечает раны от вражеских клинков — идёт сквозь строй скелетов, вслед пятящейся колдунье. И правда — больше становится он с каждым днём. И словно камень — крепок.

Сталь орков не берёт проклятую плоть умертвий — зато легко пожирает её пламя. Старейшины обращаются к своей силе — и она вспыхивает в рядах нежити, рассыпается снопами искр. Дух огня живой, своевольный. С ним нельзя спорить — и Зарлыр идёт за ним. Он там, где искры вздымаются в небо, он там, где разгорается пламя ярче. Гоблин пляшет среди врагов, поёт песнь Громдоку. Огонь хранит своего друга. Уводит с мест, куда мгновением позже опускаются тяжелые мечи воинов скелетов. Редко задевают они Зарлыра. А если и касается гоблина вражеское оружие, то лишь вскользь.

Вдруг костры за спиной взметаются в небо — Зарлыр чувствует их жар, чувствует, как больше стало силы. И легче ему направлять пламя. Насылает он огонь — не на многих как раньше, на одного. Сгорают бинты умертвия — отпускают на волю заточённую Мортис душу. Быстро редеет войско мёртвой богини. Топоры орков разят без промаха.

Враг разбит к вечеру. И лишь падает в землю, сырую и маслянистую, последний мертвец, бежит Зарлыр к кострам. Ищет тот, чьё пламя давало силы. Не страшась жара, сбивает огонь руками, расчищает золу. Здесь, среди прогоревших углей, находит он кристалл — точно такой, что видел во снах. Растёт он из земли, но легко крошится под пальцами, вспыхивает пламенем.

Накрыв кристалл ладонями, поёт Зарлыр песнь. Закрыв глаза, зовёт он степь. Если во сне шла родная земля след в след за гоблином — неужели не явит себя теперь? И степь приходит — Зарлыр чувствует это, даже не открывая глаз. Там, где костёр просушил и согрел холодную мёртвую землю, пробиваются ростки колючих трав, распускаются цветы, что пахнут как мёд.

Совсем немного степи призвал Зарлыр. Но знает — день ко дню будет прибывать она. И будет расти кристалл, наполненный силой Громдока. А значит — и сам бог делается сильнее, вспоминает былую мощь. Не только здесь — по всему Невендаару просыпается племя.

Глава 3

Ветер переменился. Он несёт теперь запах гари. Идёт с востока лесной пожар — земля Легиона подступает к Куг Гурру. Далеко эти земли от владений Гуктхая, но и здесь нет покоя зеленокожим.

— Уходить надо, — говорит Мергрот. Он сделал шаг и стоит в кругу совета.

Его слышат — и многие согласны с его словами. Мергрот родился слабым, но теперь он умеет смирять металл и подчинять огонь. Рангом большой пасти он обязан не силе мускулов, а крепкой броне и оружию, более искусному, чем у других. Часто выходит он победителем там, где сгинули бы другие. Никогда не претендовал он на власть. Но сейчас чужая воля говорит в нём — воля племени. Ещё Мергрот знает, что лесной пожар не послушается ни орочьего кузнеца, ни старейшину гоблинов. Бетрезену служит то пламя. Оно сметёт Куг Гурр, а демоны добьют выживших.

— Здесь — дом, — говорит Грумнак. Корона орка сдвинута набок, так что закрывает повреждённый когда-то в бою глаз. Трон короля сложен из костей и стоит поодаль от круга совета. — Здесь останется. Я решил.

— Умрут многие, — говорит Мергрот. Он опускает взгляд — показывает, что не бросит королю вызов.

— Умрут слабые! — бросает Грумнак. Теперь король в гневе. Он поднимается с трона. Берётся за оружие.

В его словах — тоже воля племени. Старая воля — защищать своё, вцепившись зубами и когтями. Но ветер уже переменился. Зеленокожие сильны настолько, насколько силён самый слабый из воинов. Это каждый знает. Никто не помнит сгинувших гоблинов, не считает орков малой пасти, не пришедших к вечернему костру. Только Мергроту это не нравится. Однажды Громдок призовёт своё племя — так слышал Мергрот от старейшин. Плохо будет, если призывать окажется некого.

Грумнак вдыхает запах лесного пожара. Он улыбается, жмуря единственный глаз. Король стар — но и теперь крепче всех в племени. Он ждёт новых битв, чтобы вновь показать свою силу. Король смотрит на Мергрота — не хочет ли тот бросить вызов? Мергрот опускает взгляд. Нет, он не хочет драки. Распри делают орков слабей. Король презрительно фыркает. Да только слишком сильна воля племени — и уже не может один орк встать на её пути. Мергрот берётся за рукоять клинка. Он поднимает взгляд на Грумнака.

— Племя решит, — голос другого орка. Ургарта. Он молод, но и его признаёт совет — за мудрость, за мастерство зельевара. Зелья свои Ургарт проверяет на мелких гоблинах — и вместо обещанной силы те каждый раз получают несварение на много дней. Бывает, что и погибают вовсе. Такую цену имеет знание.

— Я решил, — повторяет Грумнак. Единственный глаз короля наливается кровью. Крепкие пальцы сжимают рукоять цепа.

— Племя решит, — говорит Мергрот.

Его оружие — меч. Настолько искусный, насколько может выковать орк. Он широкий, как топор новобранца. Он длинный, как мечи имперцев и тяжелый, как дубина горного великана. У клинка нет ножен и он закреплён цепями на поясе Мергрота. Звенья шумят и лязгают, когда орк освобождает оружие.

Вызов брошен. Каждый в племени чувствует общую волю — так хищники в стае делят на всех жажду крови или страх перед опасным зверем. Только Грумнак стар, глуп и слишком надеется на свою мощь. Он улыбается клыкастой пастью, не замечая, что ветер переменился.

— Умрут слабые, — говорит он. Идёт к Мергроту, находу раскручивая цепь своей булавы для удара.

Совет расступается, давая воинам место. Купол шатра закрывает их от слабого вечернего солнца. Трескучий огонь даёт больше дыма, чем света. Искры взлетают легко — устремляются вверх в поисках неба.

Тяжелое стальное ядро вспарывает земляной пол — Мергрот успевает уклониться. Оружие вязнет в земле, но Грумнак легко выдёргивает его. Гудит булава, рассекая воздух — снова и снова ударяет она по земле. И хотя Мергрот избегает пока увечий, его клинок тоже не достигает цели. Длинная цепь не даёт подойти близко. Единственный глаз Грумнака всё ещё зорок. Король видит выпады раньше, чем Мергрот решится на них. Это опытный орк, прошедший через множество битв — он чувствует врага по звуку, по запаху, по движению воздуха. Булава всегда летит туда, где Мергрот.

Широкое лезвие кладёт Мергрот на стальной щиток, закрывающий плечо. Колючее ядро бьёт по клинку. Будь меч выкован умелым мастером из племени людей или гномов, он переломился бы под ударом. Но клинок Мергрота защищает того словно щит. Ядро тяжелое — кости плеча больно хрустят. Мергрота мотает в сторону, но орк удерживается на ногах. Острие меча врезается в землю. И отсюда, резким ударом снизу вверх, Мергрот впервые достаёт короля. Удар проходится вскользь, лишь вспарывает кожу. Но племя видит пролитую кровь.

Грумнак в ярости — удары булавы сильнее и быстрее. Мергрот пробует отступить, закрываясь клинком — и сталь принимает тяжелое ядро. Много раз. Но много раз булава достаёт и самого Мергрота. В глазах кровавый туман — и где-то словно бы стучат барабаны старейшин. Только воля держит ещё орка на ногах.

Грумнак идёт вперёд с яростью крупного зверя. И, как загнанный медведь встречает однажды остриё рогатины, Грумнак напарывается грудью на выставленный вдруг вперёд меч. Король закован в тяжелую броню, но воля Громдока ведёт оружие в щель меж пластин.

Грумнак тяжело дышит. Хрипит яростно. И будто не знает, отчего вдруг оставили его силы. Он делает шаг. Булава выскальзывает из пальцев. На перекошенной клыкастой морде удивление. Ещё шаг. Клинок проходит насквозь и упирается в доспех изнутри. Король нависает над противником — и корона соскальзывает, падает на землю. Тьма смотрит на Мергрота из обезображенной шрамом пустой глазницы короля. И тьма расползается по целому ещё глазу — пока тот не становится мутным льдом.

Когда Мергрот отбрасывает труп короля, он скорбит о погибшем. Не так много в Куг Гурре зеленокожих. Племя изъедено войной чужих народов. Многие орки и тролли ушли в леса — там, вдали от дорог, они живут как звери, добывая пропитание охотой. Невендаар создавали не для зеленокожих. Поздно Громдок привёл их в мир — потому им и нет здесь места. Племя разбрелось — более слабое, чем когда-либо.

Но Мергрот чувствует чужую волю. Он берёт корону и идёт с ней прочь от шатра. Он идёт к главному костру. Солнце уже село, и стоя у самого огня, Мергрот не видит лиц — только отблески пламени в глазах.

— Демоны идут сжечь Куг Гурр, — говорит он. — И сожгут. Их много. Много больше, чем нас. Поэтому мы уйдём. Стрелы эльфов ждут нас в лесу. Лёд и молнии ждут в горах. Злое железо ждёт в городах. Смерть ждёт всюду.

Племя слушает. Племя шумит как неспокойная вода. Но никто не возвышает голос. Чужая воля сильна в Мергроте. Но племени ли принадлежит эта воля? Когда Громдок обратится к своим детям — чьими устами будет он говорить?

— У нас нет земли, — говорит Мергрот. — Стоя здесь, в Куг Гурре говорю — у нас нет земли. Нас мало, мы слабы. Там, где будет нас много — станет наша земля. — Племя затихает. Так, что слышен треск костра. Мергрот произносит, — Время собирать орду.

Не многие понимают о чём он говорит. Он обещает племени спасенье от демонов и новую землю — многим достаточно и этого. Все чуют надвигающийся пожар. Весть о нём несёт ветер и гоблины-разведчики. Но в глазах некоторых молодых орков Мергрот видит отблеск той воли, что чувствует сам. Ургарт — один из них.

Когда этот орк собирает свои вещи в дорогу, походный мешок набирается особенно большим. Ургарт не носит тяжелой железной брони и вооружен простой деревянной жердью. Из заточенной стали у него — лишь кинжал с кривым, змеящимся лезвием. Длинной с ладонь, не больше. Им Урграт срезает листья, цветы и ягоды для своих зелий. В бою он уверенно управляется с жердью, но разве что крепость ударов делает его опасным противником. Когда Мергрот спрашивает про жердь, Ургарт довольно скалится.

— Длинная палка делает людей умными, — говорит он. — Ургарт тоже будет умный. Я давно собираю бум-бумаги. Вот. — Он развязывает мешок — и Мергрот видит, на самом верху, чтобы не сильно помялись в дороге, лежат свитки с колдовскими печатями людей и демонов. Ургарт очень доволен собой.

Поражён новый король орков. Да, переменился ветер. Но не было ещё такого, чтобы орк научился читать колдовские знаки на листках. Или деревянная жердь и правда наделена такой силой?

— Понимаешь бум-бумаги? — спрашивает Мергрот.

Ургарт грустно трясёт головой. Потом улыбается, обнажая клыки.

— Позже потом. Пока собираю.

Утром племя готово оставить Куг Гурр.

***

Леса в этих землях растут без присмотра богов. Не касается их сила Того, Кто Над Всеми, не питает буйный дух Галлеана. А потому зеленокожим здесь хорошо и спокойно. Но ведёт Мергрот ведёт своё племя на запад. Там, ближе к океану, можно будет переждать нашествие демонов. И там, возможно, встретят они других зеленокожих. Так думает орк. Воинство Бетрезена, наверное, пойдёт на юг — в земли Империи. Или на север, захваченный Мортис.

Дикие звери разбегаются, слыша тяжёлую поступь великанов племени — огра Торголла и циклопа Урглака. Те задевают ветки, ломая их походя. Давят колючие кусты — случайно, без умысла. Вооружённым луками гоблинам остаётся лишь цокать языками от досады. Не подстрелить мелкую дичь на ужин рядом с такими гигантами.

Впрочем, есть здесь другой зверь. Зверь крупный — и он не бежит от племени. Он присматривает за зеленокожими, следит. Мергрот видит быструю тень, то и дело мелькающую среди деревьев. Он знает, кто это. Изгнанник. Громдок верно шутил, пробуждая эту жизнь. Он сделал орка, долговязого и презиместого — такого, что ходил чаще на четырёх лапах, что походил больше на мелкого тролля. А может — это в тело тщедушного тролля был вложен орочий дух. Дал Громдок орку нрав зверя-одиночки, хищного и опасного. Он мог читать лесные тропы и в бою двигался быстрее имперского убийцы. Вражеский лучник встречал его когти раньше, чем успевал положить стрелу на тетиву.

— Варгул! — кричит Мергрот. И тут же вспыхивают в листве глаза охотника.

Орк появляется на тропе. Он безоружен — ему достаточно крепости когтей и остроты клыков. Он идёт, опираясь на длинные руки, словно зверь на лапы. Грубая кожа его исполосована шрамами. Варгул принюхивается.

— Знаю эту кровь. Свежая. Пролитая в бою. Кровь Грумнака, — говорит он. Ухмыляется. Когда-то мёртвый король изгнал Варгула из племени — за то, что легко заводил дружбу с волками. И после — не охотился на друзей, ценя их не ниже зеленокожих. — Теперь ты ведёшь стаю?

Мергрот кивает в ответ.

— Почему твоя стая бежит? — спрашивает Варгул. Он снова втягивает воздух, принюхивается, шумно отфыркивается. — Демоны? Демонов нельзя есть. Демоны опасные. Боишься охотиться на них?

— Пожар идёт большой, — говорит Мергрот. — Будет много демонов. Очень много.

Варгул думает. Он не страшится драки — нет хищника свирепей и опасней, чем он сам. Но когда горит лес — зверь оставляет его. Поэтому Варгул кивает.

— Я буду искать спокойное место, — говорит он. И хочет уже уходить — собирать своих.

— Мы идём к воде, — говорит Мергрот. — На запад.

Варгул смотрит на него. Взгляд настороженный, изучающий.

— Грумнак сказал — быть в стороне, — наконец говорит орк. — Грумнак сказал — зверью не рады в стае.

— Было время разбредаться орде, — говорит Мергрот. — Сейчас время — собирать орду. Я говорю.

Сложно уследить за лицом Варгула. На нём сомнение. На нём радость и недоверие. В какой-то момент он почти начинает смеяться, а после — готов расплакаться.

— Снова с детьми Громдока! — говорит он. — Снова свой! Я пойду с вами. Я знаю тропы — где легко идти, где вкуснее ягоды. Мои друзья...

Варгул осекается. Тревожно смотрит на Мергрота. Но тот кивает. Варгрул рычит. Он запрокидывает голову, и по лесу разносится звучный вой. Выходят из леса волки — пятеро, да не одни, а со щенятами. Выходят лесные тролли, заметно одичавшие. Выходят гоблины — эти прибиваются к любой стае, к любому племени.

***

К вечеру, дойдя до просторной поляны, племя разбивает лагерь. Уверенно вёл их Варгул — быстрее и легче было идти со знатоком тайных троп. Волки и дикие гоблины тащили к лагерю мелкого зверя.

Только что-то тревожит Варгула. Уже давно орк принюхивается, фыркает, рыскает взглядом по сторонам. Пока зеленкожие разводят костёр, пока свежуют пойманных гоблинами зверьков, Варгул скрывается средь деревьев. Вскоре он возвращается, волоча в зубах израненного в драке человека. Лазутчика Империи, вора в грязно-синем плаще. Из плеча Варгула торчит рукоять воровского клинка — лезвия не видно вовсе. Оттого морщится орк, но не выпускает добычу.

Лазутчик низкорослый и тощий, а потому и приготовленное на костре мясо оказывается жестким и сухим. Но всё же Мергрот и Варгул довольны такой пище. Плохо только, что люди верно знают о перемещении племени. Вряд ли вор случайно набрёл на отряд. А значит — Империя не отступит уже от племени. Люди всегда приходили к оркам с оружием. С одного боку теперь — злая людская сталь, с другого — пламя Бетрезена.

— Демоны сильны, — говорит Мергрот. Сегодня ветер лишь усилился и чувствовалось — восток объят пожаром. — Почему-то сильны они теперь. Люди здесь не так сильны. Но они в городах, они за стенами. Пойдём на юг. Заберём стены людей себе — пусть помогут сдержать демонов.

— Стены помогут сдержать орков, — говорит Ургарт задумчиво. — Орк чует человека, но человек не учует... — мгновение он высматривает что-то рядом с костром, а затем тащит за шиворот щуплого гоблина, позарившегося на обглоданную орком кость, — человек не чует гоблина! Я слышал о людской подлости, которой они берут города врагов.

Оставшись у костра, Ургарт варит зелье — по знакомому рецепту. Такому, что делается совсем плохо с теми, кто решится отведать. Зелье долгого несварения. И, пока он работает, Мергрот объясняет гоблину, что тот должен сделать. Снятый с человека плащ валяют они в грязи, трут травой, покуда синий цвет не исчезает вовсе. Надев плащ, гоблин делается совсем незаметным среди кустов. Теперь легко спрячется он — хоть среди деревьев, хоть в городских тенях. Вооружается он воровскими клинками, цепляет на пояс склянки с отравленным зельем.

— За стенами найди колодец, — наставляет Ургарт, — каменную яму с водой. Людей не буди. Не убивай, не кусай. Еду людей не воруй — не раньше, чем найдёшь колодец. Вылей туда зелье. Сам не пей. Всё лей в колодец.

Кивает лазутчик зеленокожих. Скалится довольно. В неверном свете костра глаза его горят азартом.

Поздно уже. Рассыпаны звёзды по чёрному небу. Когда гоблин скрывается в тенях, племя устраивается на ночлег. Утром они войдут в людской город. Пойдут небольшим отрядом, оставив племя в лесах, в безопасности. Всякого приёма можно ждать от людей.

Мергроту снятся шатры зеленокожих — много их, тянутся от горизонта к горизонту. Поднимается к небу дым костров — и тоже много их, и к каждому огню приходит то орк, то гоблин, то кто-то из великанов. Королевский трон стоит там не в шатре совета, а у самой границы — так король орков охраняет свои земли. И странные то земли.

Мергроту снится, что бедна та земля деревьями — низкие они, торчат во все стороны колючие ветки. Много на той земле цветов — бледных, неприметных среди сухой травы. Пахнут те цветы мёдом

Есть в этих землях сила и спокойствие. Кажется, будто Громдок создал её для своих детей.

Глава 4

Мергрот видит своего врага. Латы рыцаря украшены сложным узором, а сам доспех кузнец покрыл лазурной эмалью. Только сейчас её почти не видно — изгибах металла собралась щедро пролитая за утро кровь. В глазах рыцаря — отблески городского пожара и ярость. Совсем не осталось в них человека.

Когда зеленокожие ворвались в поселение, люди из ополчения были не в силах поднять оружие — так плохо было им от зелий Ургарта. Словно среди имперцев не нашлось ни одного достойного целителя. Впрочем, теперь Маргрот видит, почему здесь не жаловали слуг Того, Кто Над Всеми.

Было раннее утро, стражники не успели потушить запалённые на ночь факелы. Чтобы перерезать дозорных, хватило бы отряда и втрое меньше того, что привёл Мергрот. С ним был Варгул, несколько орков малой пасти и выводок гоблинов. В быстрой стычке возни было больше, чем боя. Когда от пламени факелов занялись деревянные домики и не спал уже весь город, к нападавших выбежал волшебник. Затрещал воздух, собирая из искр молнию... да только стрелы гоблинов и когти Варгула оказались быстрее. Судя по дорогому одеянию, старик был опытен в своём ремесле. Не сработай отрава Ургарта, заклинатель мог бы стать серьёзным противником.

Только Мергрот подумал, что ни один орк не погибнет сегодня, прямо с небес в толпу зеленокожих рухнул крылатый конь с разъярённым мечником в седле.

Он сеял разрушение и смерть. Клинок рыцаря разил гоблинов насмерть, серьёзно ранил орков. Хрипя от натуги, крылатый конь взмывал к небесам и вновь камнем падал вниз. Даже когда когти Варгула настигли крылатого зверя и тот завалился набок, придавив седока, рыцарь смог спешиться. Яростью пылали глаза этого человека. И лишь заглянув в них, Мергрот понял, с кем имеет дело.

Слуга Бетрезена. Он ещё сохранял человеческий облик, но демон проявился уже достаточно, чтобы не спутать. В обмен на силу человек предал веру в Того, Кто Над Всеми. А значит — именно сюда, в этот город идёт огонь Бетрезена.

— Да что вы возомнили о себе?! Зверьё! — кричит рыцарь. Он размахивает мечом, отгоняя орков. Для пешего, клинок у него слишком длинный. Но проклятая сила демонов позволяла человеку управляться с тяжёлым оружием. — Бегите в леса! Прячьтесь, пока можете! — Человек смеётся. Плохо, визгливо.

Топоры орков бесполезны против длинного клинка. Стрелы гоблинов не могут пробить крепкий доспех. Бросается в бой Мергрот — и рыцарь легко отбивает удары тяжелого меча. Бьёт в ответ. Звон стали стихает на время — воины кружат друг против друга, примеряясь.

На стороне рыцаря — опыт и тёмное колдовство. Мергрот знает, что не превзойдёт человека в искусстве фехтования. Меч человека лёгок и быстр — кажется, он ранит даже воздух, оставляя еле заметные бреши. Воздух дрожит, стремясь за клинком. И, покуда течёт в рыцаре кровь демона — орк не превзойдёт того в силе.

Они сходятся. Мергрот пытается повторить старый трюк — закрывается широким лезвием как щитом, прикладывая меч к латному наплечнику. Сталь скользит по стали, высекая искры. Удары рыцаря яростны и сильны. Он быстр — и Мергрот не может ударить в ответ. Но ему и не нужно. Сегодня он бьётся не один.

Сегодня дети Громдока на охоте. Орк не меряется с добычей силой, не пробует превзойти в ловкости, не ищет уважения. Мергрот загоняет зверя, готовит к атаке ловца.

Рыцарь смеётся — его меч попал в зазубрину на клинке врага. Орочья сталь грубая, ломкая. Ломается меч Мергрота, глубокая трещина идёт по металлу. Но в тот же миг, пока рыцарь не может высвободить оружие, когти Варгула вспарывают имперскую броню. Орк подцепляет пластину, двумя руками вырывает её из доспеха. Клыки орка рвут плоть. Рычит людской рыцарь. Бросается вперёд, стремясь напоследок достать мечом Мергрота. Тот закрывается обломком клинка. Принимает на лезвие удар. Затем — ещё один, уже совсем слабый. И бьёт в ответ — короткой острой кромкой, как топором. Там, где рассекает лезвие плоть, вспыхивает проклятое бетрезеново пламя.

— Эго сам беллатор инвиктус, — хрипит человек на наречии своего хозяина. И Бетрезен забирает его душу.

***

— Отец небесный... — приведённый Мергротом человек видит, насколько сильно проросло в рыцаре проклятие демона. Бетрезеново пламя закоптило и обезобразило плоть мёртвого воина. Такое мясо даже гоблины жрать не станут.

Зеленокожие уже заняли поселение. Гоблины сновали там и тут — обыскивали трупы, вскрывали ящики. Всё ценное, но неинтересное самим, они стаскивали во внутренний двор. Орки разбирались с телами — хотя не всё удалось забрать у Торголла и Урглака. Великаны предпочитают сырое мясо. И редко наедаются досыта.

Человека Мергрот нашёл в башне магов. Он совсем молод и слаб в колдовстве. Но точно грамотен. Человек попробовал призвать молнии — и искры щекотали орочью кожу. Вновь обратиться к магии человек уже не решился.

— Я не знал, — бормочет человек, — никто не знал. Мы вообще с демонами не... В смысле — не в союзе.

— Я знаю, — говорит Мергрот.

— Меня точно съедят... — бормочет человек. Его трясёт. Он смотрит на Мергрота и вдруг хихикает. — Его... — он кивает на труп рыцаря, — его жрать не станете? Демонов никто не любит, да?

— Порченное мясо, — соглашается Мергорт. — Плохое.

— Орки не едят демонов, — кивает Варгул, — Если пробуют — болеют потом долго. Орки едят кабанов, оленей, зайцев, людей.

Парнишка бледнеет. Хотя и до того был белее баньши.

— Или — орки не едят людей, — говорит Мергрот. Почему-то, от этих слов парнишка бледнеет ещё сильнее. — Когда как. — Какое-то время он молчит. А затем произносит, — Ты будешь учить.

— Учить?.. — Человек удивлён. Орк слышит, как быстро колотится сердце молодого волшебника.

— Станешь делать меня умным, — говорит Ургарт. Из горы принесённых гоблинами вещей он достаёт магический свиток с синей имперской печатью. — Чтобы я читал бум-бумаги.

Человеческий волшебник удивлён. Очень. Но быстро-быстро кивает.

***

Узнав, что убивать его не будут, человек делается очень разговорчивым. Он говорит быстро, использует слишком много разных слов — Ургарту не понять и половины. Но видно, что человек хочет быть полезным, так что Ургарт терпит. Поначалу маг и правда пытается обучить орка грамоте. Он роется в отобранном гоблинами хламе — находит пухлую книгу. Показывает страницы с крупными буквами. Тыкает в них пальцем и называет каждую. Ургарт путает, запоминает плохо, а когда две или три буквы оказываются рядом, не может назвать все подряд.

— Ладно... — бормочет человек, нервно ерошит волосы. Они у парня густые, торчат во все стороны. — Что-то с грамотой совсем не ладится. Попробуем разобраться хотя бы со свитками... А это у тебя что? — он указывает пальцем на палку, которую орк везде таскает с собой. — Твой... магический посох?

Орк серьёзно кивает. Говорит:

— Я видел — длинная палка делает людей умными. У тебя нет палки — ты слабый маг и молнии слабые. Я как-то встречал другого человека, в зелёном колпаке и с белой бородой. У него были бум-бумаги и длинная палка. Молнии его били больно. Он умный был, не как ты.

— Понятно... — говорит человек. — Подожди меня здесь.

Под присмотром пары гоблинов человек идёт в свою башню. Там он долго копается в поломанных зеленокожими сундуках. Возвращается к Ургарту с горстью каких-то блестящих штук. У него есть кристаллы — не как кристаллы маны, не волшебные. Есть какие-то блестящие камушки. У каждого камня или кристалла — тонкая металлическая цепочка.

Один из камней человек прилаживает к оружию Ургарта — жердь оказывается достаточно сучковатой, чтобы крепко зафиксировать украшение при помощи цепочки.

— Вот, — говорит человек. — Волшебники держат это знание в тайне. Но тебе я расскажу. По дружбе. Это особый камень. Чем больше таких камней на посохе — тем умнее делается владелец.

— Тогда давай все! — требует Ургарт.

— Нет! Ты что! Нельзя сразу становиться умным как архимаг! Голова с непривычки лопнет. — Человек хитро жмурится, видя, что орка всерьёз напугали его слова. — Когда привыкнешь быть вот настолько умным, — он щёлкает пальцем по камню, — добавим на посох ещё один кристалл. Не раньше.

Теперь, когда Ургарт сделался умнее, обучение идёт проще. Человек рассказывает орку, что символы, нанесённые на печати свитков — особенные.

— Это бум-бумаги, — поправляет Ургарт.

Человек кивает.

— У каждого заклинания свой знак. Своя закорючка. Если сломать печать и произнести нужные слова, бум-бумага отдаст запечатанную в ней магию. Главное тут — не перепутать слова. Этому трюку можно обучить даже рыцарей и следопытов — а они тоже не все с грамотой справляются. Достаточно заучить символы на свитках.

Дни сменяются днями. Воздух всё ощутимей пахнет гарью. Но видно, что время ещё есть. Тренируясь, Ургарт успевает ополовинить свои запасы бум-бумаг. Но самые разрушительные бережет для демонов.

Пока идёт обучение, Мергрот тоже не тратит времени даром. В людском поселении есть кузница. В ней хватает как неизвестных орку приспособлений, так и знакомых. Здесь живёт особый огонь — послушный и жаркий. И руда здесь собрана из разных земель. Мергрот смешивает разное и получает сталь — то слишком хрупкую, то мягкую. Но проходят дни и находит орк подходящий сплав. Он куёт для себя новый меч — острей и прочней старого. Лезвие получается тоньше, а от того — легче. Тогда перековывает Мергрот клинок — теперь лезвие расширяется к концу. У нового меча привычная тяжесть, но когда есть время для замаха, быстрей движется меч, с гулким звуком вспарывает воздух.

Мергрот заменяет стальной наплечник своих доспехов. А затем берётся за новую работу, которая занимает кузнеца на много дней. Он делает стальные перчатки с длинными зазубренными клинками — для Варгула. Поначалу следопыт отказывается, уверяя, что когти в охоте привычней.

— Племя приняло тебя, — говорит Мергрот. — Старейшины говорят — Громдок ждёт большой охоты. У людей, гномом и эльфов стальная шкура. Значит — и когти нужны такие.

С такими словами Варгул спорить не может. Нехотя, орк позволяет закрепить латные перчатки на своих руках. Поначалу они кажутся ему тяжёлыми. Но, попрактиковавшись в охоте, орк остаётся доволен.

Он каждый день ходит в лес — а бывает, что и на несколько дней оставляет крепостные стены. И каждый раз возвращается он с новыми зеленокожими. Когда правил Грумнак, многие в племени выбрали участь дикого зверя. Теперь пришло им время возвращаться.

Иногда с Варгулом приходят и волки — они слушаются следопыта, чуя в нём опасного зверя. Поначалу молодняк гоблинов страшится разгуливающих по городу хищников. Да и оркам бывает не по себе от вида звериных клыков. Но кажется — волки считают племя своей стаей. Со временем зеленокожие привыкают и к ним.

Старейшины гоблинов первыми замечают, что меняется земля рядом с поселением. Раньше здесь густо росли кусты и травы — как всегда бывает под присмотром Того, Кто Над Всеми. Сейчас зелени становится меньше, словно сухой делается земля. Зато тут и там пробивались теперь пахучие луговые цветы. Мергрот никогда не видел таких раньше, но их аромат кажется ему знакомым. Мудрые старые гоблины говорят — это от того, что теперь эта земля под присмотром Громдока. Так не случалось раньше — но, видно, пробуждается бог.

Другое открытие делает Ургарт. Собирая травы для своих зелий, он находит крохотные, размером с ноготь, кристаллы — они растут прямо из земли и походят на камни божественной маны. Только цветом отличаются от кристаллов, что видел орк раньше — одного оттенка с кожей старейшин гоблинов. Да и слишком они крохотные.

На посохе Ургарта красуется уже два украшения — значит, он умён достаточно, чтобы не нести кристаллы к человеку-учителю. Орк пробует растолочь кристаллы и добавить порошок в свои зелья. От этого зелье взрывается, вспыхивая как молния и гремя как небо в грозу. Важное знание и достойный результат. Ургарт радуется, готовит новые гром-зелья.

Он трудится вечерами, когда заканчивает учить закорючки на бум-бумагах. Работа с кристаллами меняет и самого орка. От ладоней расползаются по рукам дорожки сиреневого цвета. Эта новая кожа слабо светится в темноте. По ночам видит Ургарт сны — будто стоит он на берегу огненного моря. Орк видит вдали гигантское древо, ветвями устремившееся к небесам.

Сны тому виной или кристаллы, но пламя однажды подчиняется Ургарту. Теперь оно вспыхивает там, куда укажет орк. Ничему похожему не учил его человеческий волшебник. И Мергрот не учил тому, как смиряют пламя кузнецы зеленокожих. Само пришло то знание — как приходит оно старейшинам гоблинов.

Видя это, старейшины признали силу Ургарта и стали рассказывать орку свои видения. В этих видениях орда зеленокожих шла по Невендаару высокой волной — она сминала города людей, ломала эльфийские деревья. Таким было обещание Громдока.

***

— Ну всё, мне больше нечему обучить тебя, Ургарт, — говорит человек в один из дней. Он тревожно озирается. Видно — теперь и он чует подступающую к городу гарь. Не сегодня завтра окажутся окажутся дети Бетрезена под каменными стенами. И верно — не хочется быть человеку в это время среди обороняющихся. — Ты знаешь все символы, что бывают на бум-бумагах. Не хуже архимага справишься теперь с ними.

Он цепляет последнее украшение на посох Ургарта. Мергрот выковал навершие с гнёздами под кристаллы. Теперь жердь, которой орудует орк, и правда смахивает на посох волшебника.

Человек собирает вещи и идёт уже к воротам поселения. Но вновь встречает Ургарта.

— Орки не едят человека, — говорит орк.

Человек улыбается в ответ.

— Знаю, — говорит он. — Я вижу, что мои дела здесь закончены. Не смогу ничему научить тебя больше. Но ты — продолжай. Путь волшебника долог... А вы неплохие ребята. Хоть и... скушали кое-кого. Но раз уж тут у нас кое-кто с демонами связался... пожалуй, вас тоже можно понять.

И тень сомнения пробегает по лицу, когда человек видит Варгула. Вернее — его довольный клыкастый оскал.

— Бывает — орки едят человека, — говорит тот. Парень бледнеет — очень быстро. — Когда как.

Вечером, сидя у костра, Ургарт вздыхает:

— Я вот думаю — обдурил меня человек. Блестящие камни не делают волшебника умнее. Хоть все сразу нацепи — не лопнет голова от знаний. Старейшины сами по себе умнее делаются. Вот и волшебники, наверное, так же.

Варгул пожимает плечами.

— Зато — смотри какой вкусный. Мясо свежее, молодое, не порченное.

— Я ещё думаю, — не унимается Ургарт, — что у людей, наверное, тоже есть имена. Как-то ведь они друг друга различают. Жаль — не спросил.

Варгул снова пожимает плечами. Он жуёт свежезапечённое мясо, думая, что общение с человеком сделало Ургарта слишком болтливым.

***

Ветер переменился. Горит земля под самыми стенами человеческого поселения. Мергрот печален — многие зеленокожие погибнут сегодня. Но теперь племя готово встретить чуму демонов. Племя сильно сейчас — как давно не было. Они за крепкими стенами, у них есть бум-бумаги и острая сталь. Племя запомнит гоблинов, которые не придут к вечернему костру. Племя запомнит орков и троллей, что погибнут сегодня.

— Громдок! — кричит Мергрот, подняв меч над головой.

Много демонов собралось у стен. Так много, что не видно солнца, закрывает небо множество перепончатых крыльев.

— Громдок! — кричат зеленокожие. И кажется — земля дрожит от множества голосов.

Молнии бьют с небес, разят демонов — велика мощь собранных Ургартом бум-бумаг. Способные к колдовству гоблины проливают на врага пламя. Лезут на стены слуги Бетрезена — но находят лишь орочью сталь.

Ветер уже переменился. Скоро разнесёт он запах луговых трав по всему Невендаару.