Завтрашний день

Глава 1. Эхо прошлой жизни, старая шляпа и физика чудес

Моя прошлая жизнь пахла остывшим растворимым кофе, мокрой пылью на пластиковых жалюзи и дешевым освежителем воздуха с ароматом искусственной хвои. Если бы меня попросили описать те тридцать с лишним лет одним словом, я бы выбрал «серость».

Я был самым обычным винтиком в огромном механизме мегаполиса. Каждое утро я вливался в безликую толпу таких же сонных, хмурых людей, спускался в метро, слушал стук колес, а потом восемь часов кряду смотрел в мерцающий монитор, перекладывая цифры из одной таблицы в другую. Я не спасал жизни, не строил мосты и не создавал шедевров. Я просто существовал.

Семь лет брака растворились, как кусок сахара в кипятке, — быстро и без остатка. Мы не били посуду и не кричали друг на друга до хрипоты. Мы просто выцвели. В какой-то момент стало ясно, что нас связывают лишь общая ипотека и привычка делить полку в холодильнике. Развод прошел тихо, в душном кабинете мирового судьи, под монотонный гул старого вентилятора. Ключи на стол, чемодан в коридор, сухое «прощай».

Потом ушли родители. Сначала отец, тихо угасший от инфаркта, а спустя полтора года — мать. Квартира опустела и стала гулкой, и единственным собеседником остался шум дождя за окном. Я часто стоял у стекла, смотрел на желтый свет фонарей, на проезжающие машины и думал: «Неужели это всё? Неужели ради этого я родился, учился, старался?» Жизнь казалась черновиком, который уже поздно переписывать. А потом кто-то просто выключил свет. Боли не помню. Только резкий скачок давления, темноту и ощущение бесконечного падения.

Падение закончилось первым вдохом, полным незнакомых запахов, и ослепительным светом.

Переход не был мгновенным. Потребовались годы, чтобы мое взрослое, израненное сознание синхронизировалось с новым телом: годы вязких, обрывочных сновидений, детского плача и медленно приходящего понимания, что мне дали второй шанс. Я переродился.

Великобритания. Конец семидесятых, плавно перетекающий в восьмидесятые, — эпоха, когда мир пульсировал неоном, синтезаторами и лаком для волос. Я оказался в теле мальчика по имени Алан. Мои новые родители погибли в автокатастрофе, и меня взяла к себе тетушка Марта — строгая, сухая женщина с поджатыми губами. Снова сирота. Ирония судьбы казалась почти издевательской, но теперь я воспринимал всё иначе. У меня был опыт. У меня была броня.

Рос тихим, «удобным» ребенком и предпочитал общество книг шумным играм на улице. Тетушка не могла нарадоваться: мальчик не хулиганит, сам делает уроки, слушает радио в своей комнате. Она не знала, что за фасадом послушного ребенка скрывается разум тридцатилетнего мужчины, с жадностью впитывающий новую реальность.

А реальность оказалась с двойным дном.

Сначала это были мелочи. Разбитая чашка, которая срослась сама собой, когда я испугался тетушкиного гнева. Книга, плавно спланировавшая с верхней полки прямо мне в руки. Искры, срывающиеся с пальцев в минуты раздражения. Всё это легко списывалось на галлюцинации, на остаточные сбои «перенесенного» разума — до тех пор, пока в одно дождливое июльское утро в щель для писем не протиснулся плотный желтоватый конверт.

Герб с барсуком, львом, орлом и змеей. Изумрудные чернила. «Мистеру А. Пирсу, спальня на втором этаже». Не чулан под лестницей, но адрес был пугающе точен.

Когда пришел профессор Флитвик — маленький, писклявый, но излучающий почти осязаемую силу, — мой мир окончательно встал с ног на голову. Я был не просто в прошлом. Я попал в сказку, которую когда-то, в другой жизни, читал от скуки в вагоне метро.

И вот теперь на дворе стоял сентябрь 1988 года.

На каменных ступенях пронизывающий шотландский ветер трепал мои волосы. Под плотной мантией скрывалась обычная магловская одежда конца восьмидесятых: потертая джинсовая куртка поверх серой водолазки и вельветовые брюки. В кармане оттягивал ткань кассетный плеер Sony Walkman, пронесенный контрабандой в надежде, что батареек хватит хотя бы на пару месяцев. Наушники висели на шее, и в голове всё еще фантомно звучали аккорды Depeche Mode.

Вокруг толпились такие же одиннадцатилетние дети. Они дрожали от холода и нервного возбуждения, перешептывались, тыкали пальцами в темноту. Мы только что пересекли Черное озеро. Гигантский кальмар лениво ударил щупальцем по воде, обдав нас ледяными брызгами, а впереди, на высокой скале, словно вырезанный из ночного неба, возвышался он.

Хогвартс.

В книгах он казался уютным, пряничным замком. В реальности это была монументальная твердыня, подавляющая своей древностью. Каменные стены дышали историей. Свет из стрельчатых окон ложился на мокрую траву желтыми полосами, а башни терялись в низких свинцовых облаках. Здесь пахло озоном, сыростью, сосновой хвоей и чем-то неуловимым, от чего по коже бежали мурашки. Так пахла чистая магия.

— Замерз? — раздался голос слева.

Рядом переминался с ноги на ногу мальчишка с растрепанными каштановыми волосами и открытым веснушчатым лицом. Мы познакомились еще в поезде. Седрик. Седрик Диггори. Оказалось, он поступает в этом же году, хотя память упрямо твердила, что с хронологией что-то не так. Но здесь и сейчас он был просто нервничающим первокурсником, который всю дорогу угощал меня шоколадными лягушками.

— Немного, — ответил я, пряча озябшие руки в карманы мантии. — Скорее, просто волнуюсь.

— Мой отец говорит, что распределение — это не больно, — попытался подбодрить меня (или себя) Седрик. — Говорит, это вроде теста. Главное — не показать шляпе, что ты боишься.

Губы сами собой дрогнули в усмешке. Мой страх остался там, в прошлой жизни, в пустой квартире после похорон. Сейчас в груди бурлил дикий, первобытный восторг исследователя, ступившего на неизведанный континент.

— Справимся, — коротко кивнул я.

Массивная дубовая дверь, окованная железом, дрогнула и с протяжным утробным скрипом начала открываться. Из холла вырвался поток теплого света и гул сотен голосов, который тут же стих, стоило на пороге появиться высокой фигуре.

Профессор Макгонагалл.

Она выглядела в точности так, как я ее представлял: строгая изумрудная мантия, туго стянутые в пучок волосы с проседью, острый, проницательный взгляд, от которого невозможно ничего утаить. В ее присутствии даже ветер стих, признавая авторитет этой женщины.

— Первокурсники, — ее голос не был громким, но разнесся над толпой удивительно чисто, заставив всех замолчать. — Добро пожаловать в Хогвартс. Через несколько минут вы пройдете через эти двери и присоединитесь к своим товарищам. Но прежде чем вы займете свои места, вас распределят по факультетам.

Речь, заученная за десятилетия, текла мимо ушей: в голове крутилась одна навязчивая мысль.

Мальчик-Который-Выжил сейчас живет в чулане под лестницей, носит обноски своего толстого кузена и даже не подозревает, что он волшебник. Ему всего восемь. Гарри Поттер переступит порог этого замка ровно через три года.

Три года относительно спокойной учебы. Три года, чтобы изучить библиотеку, понять пределы своей магии, освоить дуэлинг и подготовиться. Слишком хорошо помнилось, чем закончится эта «детская сказка»: воскрешением монстра без носа, войной, смертями тех, кто сейчас беззаботно смеется за стенами Большого зала.

В прошлой жизни я был никем: плыл по течению, позволил обстоятельствам сожрать себя и умер в одиночестве, не оставив после себя даже следа.

Здесь всё будет иначе. В этот раз я не собирался быть просто зрителем.

— Следуйте за мной, — скомандовала Макгонагалл и развернулась.

Толпа детей робко двинулась вперед. Поправив воротник мантии и глубоко вдохнув запах старого камня и горящего воска, я шагнул через порог. Тяжелые двери за моей спиной начали закрываться, отрезая холодный осенний вечер.

Большой зал обрушился на меня лавиной звуков, запахов и красок. В книгах писали о его величии, но печатные строчки не могли передать трепета, который охватывает, когда ты переступаешь этот порог сам. Это было не просто помещение, а монументальное произведение искусства, где магия сплеталась с архитектурой.

Тысячи свечей парили в воздухе над четырьмя длинными дубовыми столами, заливая пространство теплым медовым светом. Золотые тарелки и кубки ловили блики пламени, а над всем этим великолепием раскинулся потолок — точная копия ночного неба, затянутого сейчас бархатными шотландскими тучами. Невольно запрокинув голову, я чувствовал себя песчинкой под этим бескрайним, пусть и иллюзорным сводом, а прагматичный взрослый ум с восхищением гадал, какие пространственные чары удерживают эту иллюзию веками.

— Смотри, потолок! — зашептала стоявшая впереди девочка с туго заплетенными косичками. — В «Истории Хогвартса» сказано…

«Что он заколдован», — мысленно закончил я за нее и перевел взгляд на преподавательский стол.

Они сидели там, словно ожившие иллюстрации. Дамблдор в центре, в нелепой, но величественной мантии цвета спелой сливы, с бородой, сияющей серебром в свете свечей. Снейп, похожий на огромную нахохлившуюся летучую мышь, с сальными волосами и непроницаемым лицом. Флитвик, едва выглядывающий из-за стола. Хагрид, занимающий места за троих. Для всего мира это были великие волшебники, герои или злодеи грядущей войны. Для меня — переменные в сложном уравнении выживания, которое мне предстояло решить.

Макгонагалл молча поставила перед нами табурет и водрузила на него Старую Распределяющую Шляпу. Потрепанная, в заплатках, она выглядела так, будто ее достали из мусорного бака на задворках лондонского паба. Но стоило ей раскрыть складку на полях и запеть, как зал погрузился в благоговейную тишину.

Песня проходила мимо сознания. Пульс участился. Шляпа читает мысли — или, по крайней мере, считывает склонности и поверхностные воспоминания, — это я знал точно. Как она отреагирует на разум человека, прожившего тридцать с лишним лет в мире без магии? Увидит ли воспоминания об интернете, машинах, метро и смерти? В голове выросла глухая кирпичная стена, за которой прошлая жизнь запиралась в непроницаемый сейф, а сам я твердил про себя таблицу умножения, тексты песен Depeche Mode и устройство карбюратора.

Распределение началось.

— Диггори, Седрик! — звонко произнесла Макгонагалл.

Мой попутчик, побледнев, шагнул вперед. Шляпа едва коснулась его макушки.

— ХАФФЛПАФФ! — выкрикнула она.

Седрик просиял и побежал к столу, где ему аплодировали ребята в желто-черных мантиях. «Хороший парень, — подумал я, глядя ему вслед. — Жаль, что в каноне ему уготована такая короткая роль. Если получится — вмешаюсь. Но сначала нужно помочь себе».

Имена сменяли друг друга.

— Фарли, Джемма! (Слизерин).

— Джонсон, Анджелина! (Гриффиндор).

— Корнер, Майкл! (Рейвенкло).

— Пирс, Алан!

Мое имя прозвучало буднично. Никаких перешептываний, никаких удивленных вздохов. Просто очередной сирота, то ли полукровка, то ли маглорожденный: тетушка Марта избегала разговоров о моих родителях, и до конца я так и не понял, кем они были в этом мире.

Ступеньки к табурету дались легко. Сердце стучало ровно, страх ушел, оставив холодную собранность. Я сел на жесткое сиденье, и Макгонагалл опустила мне на голову Шляпу. В нос ударил запах вековой пыли, засохших чернил и старой кожи, а поля, сползшие на глаза, отрезали меня от света Большого зала.

«О… как интересно…» — тихий шелестящий голос зазвучал прямо в моей голове. «Очень, очень необычно. Такие крепкие щиты для одиннадцатилетнего мальчика. Ты пытаешься спрятать от меня целую жизнь, Алан Пирс. Или мне называть тебя другим именем?»

Я мысленно сжал зубы, укрепляя свою воображаемую стену. «Алан Пирс меня вполне устраивает. Оставь мои секреты при мне. Мы здесь, чтобы выбрать факультет, а не для сеанса психоанализа».

Шляпа тихо, скрипуче рассмеялась. «Дерзко. Но ты прав: древняя магия связывает меня правилами. Я вижу лишь то, что формирует твою суть. А суть твоя… удивительна. Прагматизм, холодный расчет и просто гигантский опыт разочарований. Ты не ищешь славы, как львы Гриффиндора. Слава для тебя — пустой звук, помеха».

«Слава привлекает лишнее внимание», — согласился я. «А внимание приносит проблемы».

«Истинно слизеринская мысль!» — восхитилась Шляпа. «Ты амбициозен. Но твоя амбиция — это выживание. Ты хочешь контроля над собственной судьбой. Слизерин дал бы тебе связи…»

«Я сирота без родословной, выросший у маглов, на дворе 1988 год. В Слизерине сейчас заправляют дети тех, кто еще недавно ходил в черных капюшонах. Меня там сожрут, или мне придется тратить всё время на подковерные игры. Мне это не нужно. Мне нужны знания. Сухие, чистые знания. Магия — это инструмент, и я хочу понять, как он работает».

«Жажда знаний, превосходящая жажду власти…» — задумчиво протянул древний артефакт. «Разум, способный анализировать, а не просто верить. Ты хочешь разобрать магию на винтики, Алан Пирс. Что ж, если твой ум так жаждет пищи, путь для тебя один…»

— РЕЙВЕНКЛО! — крикнула Шляпа на весь зал.

Сняв Шляпу, я вежливо кивнул Макгонагалл и уверенным шагом направился к столу, украшенному синими и бронзовыми цветами. Аплодисменты были сдержанными, но искренними. Свободное место нашлось с краю, и напряжение наконец начало отпускать. Первый рубеж пройден.

— Добро пожаловать, — мне протянул руку старшекурсник с серебряным значком старосты на груди. — Роберт Хиллиард. Поздравляю с правильным выбором. Рейвенкло — это ум, логика и спокойствие.

— Алан Пирс, — я пожал его руку. Хватка у него была крепкая.

Рядом оказался пухлый мальчишка с растрепанными соломенными волосами, которого Шляпа отправила к нам несколькими минутами раньше.

— Привет! Я Майкл. Майкл Корнер, — затараторил он, поправляя очки. — Волновался ужасно! Думал, меня вообще в Хаффлпафф отправят, я вечно всё теряю. А ты из какой семьи?

— Меня воспитывали маглы, — спокойно ответил я, наливая себе тыквенного сока.

Повисла секундная пауза, но Майкл лишь пожал плечами.

— А, понятно. У меня отец магл, а мама ведьма. Слушай, а правда, что у нас будет своя собственная комната? Брат говорил…

В этот момент Дамблдор поднялся, произнес несколько абсурдных слов, и на пустых золотых блюдах материализовалась еда. Горы жареной картошки, сочные стейки, бараньи отбивные, тушеные овощи, подливки. Я наложил себе мяса и зеленого горошка.

— Да, это правда, — ответил Роберт, сидевший напротив и услышавший вопрос Майкла. — Это особенность башни Рейвенкло. Основательница факультета, Ровена, считала, что общая спальня мешает концентрации и индивидуальному развитию. У каждого из нас своя спальня-келья. Они небольшие, но это ваше личное пространство. Никто не имеет права входить туда без вашего приглашения.

Хвала Ровене Рейвенкло! Жить в одной комнате с пятью одиннадцатилетками было бы для тридцатилетнего мужчины пыткой. Личное пространство — роскошь, ценность которой по-настоящему понимаешь, только лишившись ее.

За столом закипели знакомства. Тихая задумчивая девочка Лиза Турпин почти не отрывалась от тарелки. Эрик, высокий мальчик из чистокровной семьи, не выказывал никакого снобизма и с увлечением обсуждал с Робертом новинки в области чар. Разговор шел о метлах, квиддиче (к которому я был совершенно равнодушен) и министерских сплетнях. Это был новый мир, и пока лучше было оставаться в тени и собирать информацию.

Когда пиршество закончилось и мы, с трудом переставляя ноги от сытости, покинули Большой зал, началось самое сложное — подъем в башню. Хогвартс поражал на каждом шагу. Лестницы действительно меняли направление. Портреты перешептывались и показывали на нас пальцами. Доспехи скрипели в нишах. Рука сама тянулась к карману мантии, где лежал плеер — якорь, связывающий с привычной реальностью. Где-то там, за стенами замка, маглы смотрели по пузатым телевизорам новости о Холодной войне, слушали Мадонну и играли в Тетрис. А мы поднимались по мраморной лестнице к башне, которой нет ни на одной карте.

Мы миновали несколько длинных коридоров, пропитанных запахом воска и сырого камня, и остановились на седьмом этаже перед сплошной деревянной дверью. На ней не было ручки, только бронзовый молоток в форме орла.

Роберт вышел вперед.

— Запоминайте, первокурсники. Чтобы войти в гостиную, пароль не нужен. Орел задаст вам загадку. Ответите правильно — дверь откроется. Не ответите — будете стоять здесь и ждать, пока кто-нибудь более умный не решит ее за вас. Хороший стимул не забывать голову в спальне.

Орел ожил, моргнул бронзовым глазом и открыл клюв. Голос у него был мелодичный, но холодный:

— Я никогда не был, но всегда буду. Никто никогда меня не видел, но все меня ждут. Что я?

Первокурсники растерянно переглянулись. Майкл почесал затылок.

— Эм… каникулы? — неуверенно пискнула Лиза.

— Нет, — покачал головой Роберт с легкой улыбкой. — Думайте шире.

Взгляд задержался на бронзовой птице. Ответ лежал на поверхности, особенно для человека, который начал жизнь заново ради этого «чего-то».

— Завтрашний день, — произнес я спокойно.

Орел слегка склонил голову.

— Верно, — сказал молоток, и дверь с мягким щелчком отворилась.

Роберт уважительно кивнул мне, и мы вошли. Гостиная Рейвенкло оказалась самым красивым помещением, которое я когда-либо видел. Круглая просторная комната, выдержанная в глубоких синих и благородных бронзовых тонах. Арочные окна открывали вид на черные горы и озеро. Потолок представлял собой звездную полусферу, повторяющую настоящие созвездия. Повсюду стояли мягкие кресла и низкие столики, а стены были сплошь уставлены книжными шкафами. В нише из белого мрамора стояла статуя самой Ровены Рейвенкло.

— Девочки направо, мальчики налево, — скомандовал Роберт. — Ваши сундуки уже в комнатах. На дверях таблички с именами. Отдыхайте, завтра начнется учеба.

Дверь со скромной медной табличкой «Алан Пирс» нашлась быстро. Повернув ручку, я шагнул внутрь.

Комната была небольшой, похожей на каюту корабля или келью ученого монаха, но невероятно уютной. Узкая кровать с синим балдахином, массивный письменный стол из темного дерева у окна, глубокое кресло для чтения, небольшой шкаф и пустая этажерка для книг. Мой старый магловский сундук сиротливо стоял в изножье кровати.

Замок щелкнул дважды. Наконец-то один.

Мантия полетела в кресло, ботинки — на пол. За окном ветер бился в толстое стекло, а вдали горели огоньки хижины Хагрида. Выдох — и плечи наконец опустились. Я здесь. Внутри системы.

Плеер, наушники, кнопка «Play» — и, к моему облегчению, кассета закрутилась. Синтезаторные аккорды заполнили тишину комнаты, и под этот ритм из прошлой жизни началась разгрузка сундука: свитера, брюки, пергаменты, перья… Наконец пальцы коснулись того, ради чего я сюда приехал. Книги.

Ни игрушек, ни комиксов в сундуке не нашлось. Все сбереженные карманные деньги, которые тетушка Марта выделяла годами, и скромные средства, переведенные в галлеоны из фонда помощи маглорожденным, ушли на книги в Косом переулке.

На столе выросла стопка из трех увесистых томов.

Первый — обязательная «Теория магии» Адальберта Уоффлинга.

Второй — «Стандартная книга заклинаний, 1 курс» Миранды Гуссокл.

Третий — книга, которую я откопал в пыльном углу «Флориш и Блоттс», переплатив за нее два галлеона: «Векторы и намерения: Основы плетения чар».

Керосиновая лампа (электричества здесь, как и следовало ожидать, не было, а заклинание для зарядки батареек плеера стояло в моем списке первоочередных дел) разгорелась ровным желтым светом. Устроившись за столом, я открыл «Теорию магии».

Детям объясняли магию как чудо: взмахни палочкой, скажи слово — получишь результат, как от кнопки на пульте телевизора. Но мой мозг отказывался принимать такую поверхностную модель. Если магия существует, значит, это форма энергии. Если есть энергия, значит, есть законы ее сохранения, преобразования и направления. Палочка — просто фокусер, линза для моей внутренней силы. Слова — психологический триггер, мнемонический якорь, помогающий мозгу сформировать нужное намерение.

Страница за страницей: Уоффлинг писал сухо, но между строк проступала система.

«Магия подчиняется закону четкого намерения. Без визуализации желаемого результата словесная формула остается пустым звуком…»

Взгляд оторвался от книги и упал на лежащее рядом перо. Доставать палочку не хотелось: здесь, в одиночестве, нужен был чистый эксперимент. Белый пух на кончике пера приковал внимание, а память подсказала то чувство, с которым в детстве (уже в этой жизни) я остановил силой мысли падающую чашку. Оно напоминало напряжение невидимой мышцы где-то в районе солнечного сплетения.

Это усилие я направил на перо. Поднимись.

Никаких формул. Только чистое, незамутненное намерение взрослого человека, чей разум не скован детским «а вдруг не получится». Магия есть. В этом сомнений не было.

Перо дрогнуло. Затем, неуверенно, словно преодолевая невидимую преграду, оторвалось от столешницы на дюйм и повисло в воздухе, медленно вращаясь.

На лбу выступила легкая испарина, и улыбка получилась сама собой. С палочкой это стоило бы гораздо меньше сил, но результат подтверждал главную теорию: магия первична, ритуалы вторичны.

Усилие ослабло, и перо мягко опустилось на дерево.

Часы на башне пробили полночь. Где-то в Суррее мальчик со шрамом на лбу, наверное, засыпал в своем чулане, не зная, что его ждет. А над страницей с векторами заклинаний горела лампа. Впереди было три года, и ни одного дня из них терять не хотелось.

Глава 2. Спички, иголки и закон сохранения массы

Утро в башне Рейвенкло началось не с будильника, а с тишины. Густой, ватной тишины, какой не бывает в мегаполисе: ни гула машин за окном, ни перфоратора за стеной, ни скрежета трамвая на повороте. Только далекий крик какой-то птицы и мерное дыхание старого камня.

Несколько минут я лежал и смотрел в синий полог балдахина, убеждая себя, что вчерашний день не приснился. Перо на столе. Книги. Мантия, брошенная на спинку кресла. Всё было на месте. Хогвартс оказался самым настоящим.

Вылезать из-под одеяла пришлось с мужеством, достойным лучшего применения. Отопление явно не входило в число достижений Основателей: камин в келье оказался декоративным, а каменный пол обжигал босые ступни, как каток. Вода в умывальнике ломила зубы. Первым пунктом в списке дел я мысленно записал заклинание подогрева. Вторым — зарядку батареек. Список обещал получиться длинным.

В Большом зале пахло жареным беконом, свежим хлебом и овсянкой. Над головой раскинулось утреннее небо цвета разбавленного молока, по которому лениво ползли облака. Когда в окна хлынули сотни сов, зал наполнился шорохом крыльев, и почта посыпалась на столы дождем из писем, пакетов и свертков. Майкл Корнер получил от матери коробку печенья и записку на трех листах. Седрик, махнувший мне от хаффлпаффского стола, развернул свежий номер «Ежедневного пророка». Писать мне было некому. Тетушка Марта наверняка упала бы в обморок, обнаружив сову на подоконнике.

— Мистер Пирс! — пропищал за спиной знакомый голос.

Профессор Флитвик, декан Рейвенкло, стоял на стуле, чтобы оказаться вровень с сидящими, и держал стопку свернутых в трубочки пергаментов.

— Рад видеть вас в добром здравии. И в нашем доме, разумеется. — Он вручил мне расписание и подмигнул. — Староста Хиллиард сообщил, что орел вчера не задержал вас и на десять секунд. Блестяще! В прошлом году один пятикурсник простоял перед дверью до самого отбоя.

— Просто повезло, сэр. Загадка была несложной.

— Везение — это когда не думаешь, мистер Пирс. А вы думали. Это заметно. — Маленький профессор улыбнулся. — Рейвенкло ценит тех, кто умеет задавать вопросы. Если они появятся, мой кабинет открыт. Только стучите погромче: слух у меня уже не тот, что в молодости.

Он спрыгнул со стула и засеменил к следующему столу, а я остался сидеть с расписанием в руке. Привлекать внимание хотелось меньше всего на свете. Но потерять потенциального союзника в лице декана было бы непростительной глупостью. Пергамент отправился в карман.

Первым уроком в понедельник значилась Трансфигурация, совместно с Хаффлпаффом.

— Макгонагалл, — простонал Майкл, уронив голову на сложенные руки. — Брат говорит, она может превратить тебя в булавку, если опоздаешь.

— Тогда не опаздывай, — посоветовала Лиза, не отрываясь от тарелки.

Кабинет трансфигурации пах мелом, полированным деревом и чуть-чуть кошачьей шерстью. Едва мы расселись по местам, с учительского стола на нас взглянула полосатая кошка с квадратными пятнами вокруг глаз. Никто не заметил, как она спрыгнула на пол. Через секунду на ее месте стояла профессор Макгонагалл, и по классу прокатился вздох, в котором поровну было восторга и ужаса. Я знал об этом из книг, и всё равно по спине побежали мурашки: знать и видеть — совершенно разные вещи.

— Трансфигурация, — произнесла она, обводя класс строгим взглядом, — одна из самых сложных и опасных областей магии. Тот, кто будет баловаться на моем уроке, покинет класс и больше в него не вернется. Вы предупреждены.

Взмах палочки — и ее письменный стол, тяжелый, дубовый, на резных ножках, начал сжиматься, розоветь, обрастать щетиной. Через секунду по полу, недовольно хрюкая, расхаживал упитанный поросенок. Еще взмах — и стол стоял на прежнем месте, будто никуда и не уходил.

Одноклассники ахнули. Я же машинально принялся считать. Стол весил килограммов пятьдесят, не меньше. Поросенок на глаз — столько же. Закон сохранения массы не нарушался: магия ничего не создавала из воздуха, а лишь перестраивала то, что уже было. Значит, у трансфигурации есть жесткие ограничения. Значит, эти ограничения можно изучать. А если их можно изучать…

Каждому выдали по спичке. Нужно было превратить ее в иголку.

Моя палочка, гладкая и чуть теплая, словно хранившая чужое тепло, выбрала меня сама, после четвертой неудачной пробы в лавке Олливандера. Старик долго смотрел мне в лицо светлыми, почти бесцветными глазами и пробормотал: «Любопытно». Он говорил это почти каждому посетителю, так что значения я не придал.

Вокруг зашуршали, застучали, зашептали. Майкл свирепо тыкал палочкой в спичку и шипел заклинание, но спичка не реагировала. Лиза замерла, закусив губу. Седрик через проход вспотел, но упрямо продолжал взмахивать палочкой — и вдруг его спичка блеснула серебром, заострилась с одного конца и со звоном упала на парту иголкой. Весь класс повернулся к нему.

— Прекрасно, мистер Диггори, — кивнула Макгонагалл, и на строгом лице мелькнуло подобие улыбки. — Пять баллов Хаффлпаффу.

Седрик покраснел до корней волос.

Настала моя очередь. Спичка легла на парту, веки опустились. Слова — всего лишь мнемонический якорь, как сказано в «Теории магии». Главное — намерение. Я представил иголку: не картинку, а структуру. Тонкий стальной стержень, плотная кристаллическая решетка, холодный блеск, острота на конце. Палочка послушно легла в ладонь линзой, и невидимая мышца где-то в районе солнечного сплетения напряглась.

Спичка дрогнула. Блеснула серебром, вытянулась, потеряла дерево — и замерла на полпути: сверху сталь, снизу деревянная головка с серой.

Я открыл глаза. Результат мог бы получиться идеальным, за секунды, как у Седрика, а то и лучше. Но безупречное попадание с первой попытки привлекло бы ровно то внимание, которого хотелось избежать. Так что на парте лежала спичка-химера: наполовину иголка, наполовину недоразумение. Расчет был холодным и точным. Собой я гордился.

— Мистер Пирс.

Профессор Макгонагалл стояла у моей парты. Бесшумно, как кошка, подумал я и тут же поморщился от собственной остроты.

— Любопытный результат, — она взяла химеру двумя пальцами и повертела на свету. — Превращение остановилось ровно посередине. Чрезвычайно ровно. Случайность редко бывает такой аккуратной.

— Не уверен, профессор, как закончить, — ответил я самым честным голосом, на какой был способен.

— Не лгите мне, мистер Пирс. — Она вернула спичку; в голосе не было гнева, только усталое понимание. — Я преподаю Трансфигурацию больше тридцати лет. Скромность — добродетель, но на моем уроке она превращается в пустую трату времени. Заканчивайте.

Деваться было некуда. Пальцы сжали палочку, и превращение пошло дальше. Серебро побежало вниз по спичке, поглотило деревянную головку, и на парту со звоном упала безупречная швейная игла.

Макгонагалл молча кивнула.

— Пять баллов Рейвенкло. И в следующий раз, мистер Пирс, не тратьте мое время на спектакли.

Она отправилась проверять Майкла, чья спичка к тому моменту тихо обуглилась. Я остался сидеть, разглядывая иглу. В этом замке очень трудно что-то утаить. Особенно от тех, кто учит детей уже тридцать лет. Запомнить.

После обеда ноги сами понесли меня в библиотеку.

Она пахла так, что хотелось остаться жить: пергаментом, пылью, кожей переплетов и чем-то сладковатым, ванильным. Химики утверждают, что так пахнет распад старой бумаги. Магия, наверное, пахла бы так же, только в тысячу раз сильнее. Высокие стеллажи уходили в полумрак, а в узких окнах догорал серый шотландский день.

Мадам Пинс, сухая, как пергамент, и похожая на изголодавшегося стервятника, проводила меня таким взглядом, будто я уже что-то уронил.

— Пальцы не облизывать. Страницы не загибать. Корешки не ломать, — отчеканила она, не дав мне и рта раскрыть.

— Я хотел бы найти что-нибудь по теории магии, — сказал я как можно вежливее. — По структуре заклинаний. По основам, из которых всё складывается.

Библиотекарша изучала меня долго и пристально.

— Для первокурсника у вас странный вкус, мистер Пирс, — наконец произнесла она, и в голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Третий ряд слева, нижние полки. И верните всё в целости.

Дальний угол читального зала нашелся под окном с видом на Запретный лес. Добытые тома выстроились на столе, а время потекло незаметно. Когда зазвонил колокол к ужину, на пергаменте набралось две страницы заметок, а в голове засел один вопрос: если закон сохранения массы соблюдается, то откуда у магии берется энергия?

Я встал, потянулся, и взгляд случайно упал в глубину зала. Там, между последними стеллажами, тяжелая бархатная веревка перегораживала проход, а за ней в темноте тускло поблескивали серебряные буквы на корешках. Запретная секция.

Ответ, скорее всего, лежал именно там. Туда нельзя. Пока нельзя. Но впереди оставалось три года, а терпения мне всегда хватало.

* * *

На ужин ноги вынесли меня на автопилоте. Картошка отправлялась в рот сама собой, а в голове крутился вопрос об энергии, на который не нашлось ответа ни в одной из добытых книг. В башню я поднимался в хвосте первокурсников. Орел на двери спросил про тень, и ответ слетел с языка раньше, чем бронзовый клюв успел закрыться.

Вечером гостиная Рейвенкло выглядела иначе. Звездный потолок налился чернильной глубиной, и под куполом, медленно кружась, плыли синие огоньки, дающие мягкий свет без единого пятна копоти. Десятки учеников сидели в креслах, лежали на коврах и склонялись над шахматными досками. Здесь не бегали и не кричали. Рейвенкло шумел на свой лад: шорохом страниц, щелчками фигур и тихими, но яростными спорами о чем-то, чего я не понимал вовсе (кажется, о рунах).

— Пирс! Сюда! — замахал из угла Майкл.

Первокурсники захватили два продавленных дивана и низкий столик, на котором громоздились чашки с какао и остатки материнского печенья Майкла. Я опустился на подлокотник.

— Спичка-химера! — Майкл светился от восторга. — Это было гениально. Ты правда не знал, как закончить?

— Правда, — сказал я.

— Не верю, — Эрик откинулся на спинку дивана. — Макгонагалл не поверила, а она, по-моему, не поверила бы и собственной тени.

— Он думал, — тихо вставила Лиза Турпин, не поднимая глаз от учебника. — Это было видно. Остальные просто махали палочками.

За целый день Лиза произнесла от силы десяток слов. Я мысленно поставил ей плюс: наблюдательность в Рейвенкло, похоже, ценилась выше громкости.

— А у меня спичка вообще сгорела, — мрачно сообщил Майкл. — Взяла и обуглилась. Седрику повезло. А я, наверное, сквиб.

— Ты просто слишком старался, — сказала Лиза.

— Слушай, а что ты вообще делал? — Эрик повернулся ко мне. — В учебнике сказано: главное — точность формулы. Слово, жест, интонация. А ты закрыл глаза и стоял, как на молитве.

— Я представлял не слова, а саму иголку, — ответил я осторожно. — Из чего она состоит. Мне кажется, главное — понимать, чего хочешь добиться. Слова нужны, чтобы не забыть.

— Ага, — протянул Эрик с видом человека, услышавшего ересь, и тут же в нее вцепился. — То есть формула вторична?

— О, вы затеяли старейший спор Рейвенкло, — раздался над нами насмешливый голос.

Староста Элспет Кэмпбелл, шестикурсница с рыжей косой и взглядом острым, как перо, присела на спинку дивана.

— Что важнее, слова или воля? Мы ведем этот спор с тех пор, как Ровена повесила на дверь орла. Победителей пока нет.

— Есть, — не отрываясь от шахматной доски, заметил Роберт Хиллиард. — Те, кто сдал СОВ. Остальные продолжают спорить.

Все засмеялись, и я, к собственному удивлению, тоже. Смех вышел непривычным, как мышца, которой давно не пользовались. В прошлой жизни ужины сводились к чашке остывшего кофе и экрану телефона, и вспомнить, когда я в последний раз смеялся в компании, не получалось.

— Можно вопрос про библиотеку? — спросил я у Элспет, пользуясь моментом. — Если, скажем, хочется почитать что-нибудь за пределами первого курса.

— Запретная секция? — мгновенно поняла она. — Нужна подпись преподавателя. Любого, хоть Хагрида. Но к Пинс с такой запиской без веской причины лучше не соваться: она читает людей лучше, чем книги. Говорят, она вообще не спит.

Подпись преподавателя. Эта информация отправилась в нужную ячейку памяти.

Температура в комнате вдруг упала на пару градусов. Над столиком бесшумно проплыла полупрозрачная фигура женщины в длинном платье, с красивым, отстраненным лицом. Майкл с коротким писком нырнул за подушку.

— Серая Дама, — шепнула Лиза. — Привидение нашего факультета. Она почти ни с кем не разговаривает.

Я проводил ее взглядом. Дочь Ровены Рейвенкло. Диадема. Я знал, чем закончится эта история, и умел молчать. Пока.

Ровно в половине десятого дверь с орлом отворилась, и в гостиную вошел профессор Флитвик. Разговоры стихли сами собой. Он огляделся, ловко вскарабкался на оставленную кем-то на полу стопку «Основ нумерологии» и оказался вровень с самыми высокими старшекурсниками.

— Добрый вечер, мои дорогие! — пискнул он. — Для первокурсников, у которых наверняка идет кругом голова, повторю правила, которые я повторяю каждый год. Отбой в десять. После отбоя из башни ни на шаг. Мистер Филч не любит студентов, а миссис Норрис, по-моему, не любит вообще никого. Баллы начисляются и снимаются без предупреждения. И последнее.

Он заговорщически понизил голос, но так, чтобы слышали все:

— Загадка — это не препятствие. Это приглашение. Если не знаете ответа, не огорчайтесь. Идите и ищите. Не в библиотеке после отбоя, разумеется. Нет-нет. — Он подмигнул.

Пальцы профессора шевельнулись, и синие огоньки под куполом вдруг сорвались с мест, закружились и сложились в силуэт орла с расправленными крыльями. Орел сделал круг над головами, рассыпался на тысячи искр, и те, погаснув, вернулись по местам.

Я смотрел и ловил себя на мысли: ни слов, ни резких взмахов. Только движение пальцев и абсолютная уверенность в результате. Опять намерение. Теория складывалась, и от этого по спине бежал азарт.

Профессор спрыгнул со стопки и, обойдя первокурсников, остановился возле меня.

— Мистер Пирс. Минерва рассказала мне про вашу спичку.

— Здесь слухи расходятся быстрее, чем меняются лестницы, — вырвалось у меня.

— Нет-нет, Минерва не сплетничает, — серьезно возразил Флитвик. — Она делится наблюдениями. В коридоре у учительской она произнесла всего одно слово: «любопытный». — Он хитро прищурился. — Когда Минерва говорит «любопытный», это почти овация. Однажды она сказала так про мой чайник, а потом превратила его в жабу. Впрочем, чайник сам напросился.

Первокурсники грохнули со смеху. Я улыбнулся тоже, но внутри что-то сжалось: внимание преподавателей — валюта, которой нужно расплачиваться осторожно.

К одиннадцати гостиная опустела. В келье пахло воском и холодным камнем. Первым делом я достал плеер и проверил батарейки. Индикатор горел ровно. Включать не стал, берег заряд, а просто положил плеер на тумбочку и лег поверх одеяла, разглядывая синий полог.

Итоги дня выстраивались в голове, как квартальный отчет. В плюсе: декан расположен, библиотека доступна, Рейвенкло оказался именно тем местом, где никто не лезет в душу. В минусе: Макгонагалл. Ее взгляд, от которого рассыпался любой расчет. «Не тратьте мое время на спектакли». Следовало учесть: в этом замке слишком много людей, которые видят слишком много.

Но был и пункт, которого в моих отчетах прежде никогда не бывало: сегодня я смеялся. Какао, дурацкие споры, Майкл с обгоревшей спичкой. Тридцать с лишним лет я считал, что для нормальной жизни нужны деньги и время. Оказалось, нужно еще, чтобы кто-то махал тебе рукой из угла.

Вспомнилась тетушка Марта, которая сейчас, наверное, пьет чай в одиночестве за кухонным столом и думает, какой же у нее тихий, удобный мальчик. Надо написать ей. Хотя бы открытку. Через школьную сову, чтобы не упала в обморок.

Список на завтра сложился сам собой: заклинание подогрева, батарейки, два тома из третьего ряда. И не светиться. Хотя бы до среды.

Последним, что я услышал перед сном, был далекий звон колокола и странный ритмичный стук, будто кто-то выбивал дробь каблуками по камню.

* * *

Сон начался с тишины, в которой что-то отчетливо цокало.

Я стоял в пустом Большом зале. Свечи горели, потолок мерцал созвездиями, а на преподавательском столе, прямо между золотыми кубками, танцевала профессор Макгонагалл. На ней были строгая изумрудная мантия, остроконечная шляпа и, готов поклясться, туфли с металлическими набойками. Цок-цок-ток. Цок-цок-ток-ток. Чечетка. Безупречная, стремительная, на удивление ритмичная.

Дамблдор сидел с краю и дирижировал вилкой, на которую был наколот лимонный леденец. Флитвик, стоя на стопке «Основ нумерологии», выбивал дробь двумя ложками по кубкам. Снейп, мрачный, как грозовая туча, с лицом человека, которому неловко за всех присутствующих, водил смычком по контрабасу. Хагрид дул в тубу размером с самого себя, и из раструба вылетали совы.

Из моего плеера, лежащего на краю стола, гремела Depeche Mode, «Never Let Me Down Again». Макгонагалл отбивала такт, не сбиваясь ни на долю секунды.

Даже во сне мой разум не изменил себе и тут же принялся считать. КПД чечетки на дубовом столе: сомнительный. Но потолок над залом светлел с каждым ударом каблуков, свечи вспыхивали ярче, а созвездия, подчиняясь ритму, складывались в новые узоры. Энергия не терялась. Она шла из танца, и тут меня осенило: вот оно, вот откуда магия берет энергию! Нужно записать. Срочно.

Макгонагалл замерла на середине па. Музыка оборвалась. Совы застыли в воздухе. Она медленно повернулась ко мне, и в ее руке оказалась палочка, нацеленная прямо в мою грудь.

— Мистер Пирс, — произнесла она ледяным голосом. — Не тратьте мое время на спектакли.

Спичка в моей ладони, которую я неизвестно когда успел взять, вытянулась, блеснула серебром и превратилась в иголку. Иголка соскочила с руки, приземлилась на стол и принялась отбивать чечетку сама.

Я проснулся.

В окно сочился серый рассвет. Пол был ледяным, одеяло сползло на пол, а в ушах все еще стоял дробный цокот. Он доносился с карниза: по камню стучал дождь. Самый обычный шотландский дождь.

Я лежал и улыбался потолку. Закон сохранения энергии в Хогвартсе, решил я, нужно записать. Хотя бы как шутку. А возможно, и как гипотезу.

Ещё один день закончился. Начинался следующий.

Глава 3. Джоули, калидо и девочка из Слизерина

Суббота в Хогвартсе пахла свободой и подгоревшими тостами. Ни расписания, ни звонков, только длинный серый день, в который при желании можно уместить хоть три библиотеки. Проснулся я задолго до рассвета и первым делом потянулся к тумбочке, где оставил плеер.

Индикатор батареек едва теплился. Накануне вечером он горел ровно, а за ночь, без единой песни, потерял никак не меньше трети заряда.

Это было плохо. Электроника и магия, как известно, не ладят. Часы встают, радиоприемники давятся помехами, а магловские механизмы выходят из строя там, где колдовства слишком много. В Хогвартсе его было слишком много везде. По всем законам жанра мой Walkman должен был умереть еще на ступенях замка. Он не умер. А значит, происходило что-то, чего я пока не понимал, и непонятое в моей жизни всегда было поводом для эксперимента.

Взялся я за дело по-научному: придвинул пергамент, расчертил таблицу и записал условия опыта. Плеер в руке. Плеер на столе рядом с рукой. Плеер на дальнем подоконнике. Расстояние, время, поведение кассеты.

В руке плеер работал безупречно: мотор мягко гудел, лента бежала ровно, в наушниках шипела чистая тишина. На столе, в полуметре от пальцев, шипение чуть дрогнуло. На подоконнике, метрах в трех, лента поплыла, звук захлебнулся, и мотор остановился с жалобным писком, будто его обидели. Стоило взять плеер обратно, как всё вернулось на круги своя.

Выводы легли на пергамент строчка за строчкой. Первое: прибор живет только рядом со мной. Второе: чем ближе, тем лучше. Отсюда вытекало третье, которое мне не слишком нравилось: моя собственная магия, неуправляемая, детская, действовала как щит и удерживала хрупкую схему от распада. Вероятно, тем самым чувством невидимой мышцы под ребрами, которым я поднял перо. Перо поднималось сознательно, а плеер, выходит, я держал бессознательно, всё это время, с первого дня.

Прислушался к себе. Усталость и вправду была: легкая, едва заметная, как после долгой ходьбы. Раньше она терялась в общей суете, а теперь обнаружилась, как фоновый шум в тишине.

Итог получался любопытный. Заряд уходил втрое быстрее нормы: магия вокруг не просто портила электронику, а выедала ее, как моль шерсть. А плеер вообще включался только потому, что я платил за него из собственного кармана, причем сам того не замечая. Хорошая новость заключалась в том, что бесплатных обедов Вселенная не предлагает, а значит, закон сохранения энергии по-прежнему в силе. Плохая — в том, что проблему придется решать.

План на день сложился из двух строчек. Узнать, как согреваться без лишних трат. И найти способ зарядить батарейки, пока они не сели окончательно.

Завтрак прошел как в тумане: омлет, тост, чай, в который я по привычке бросил две ложки сахара, хотя в прошлой жизни пил несладкий. Майкл звал на стадион, где тренировались факультетские сборные, но я сослался на дела.

— Вечно у тебя дела, Пирс, — вздохнул он.

* * *

Библиотека в субботнее утро была почти пуста. Двое старшекурсников дремали над учебниками, у окна кто-то тихо шелестел страницами, а мадам Пинс парила над своей кафедрой, как хищная птица над полем.

— Мистер Пирс, — произнесла она, не отрываясь от гроссбуха. — Вы пунктуальны. Это приятно.

— Доброе утро, мадам Пинс. Меня интересуют бытовые чары. Согревающие, если точнее.

— Для первокурсника у вас занятные интересы, — библиотекарша приподняла бровь, но костлявый палец уже указывал в глубину зала. — Четвертый ряд, правая сторона, полки с зеленой полоской на корешках. И не вздумайте колдовать в читальном зале.

Зеленые полоски оказались самым скромным уголком библиотеки: потрепанные томики с названиями вроде «Уютный дом: чары для холодных зим», «Тысяча мелких удобств» и «Как не замерзнуть в замке, не будучи привидением». В последней нашлась глава, которая меня и интересовала. Автор, неизвестная мне Эдна Фаррингтон, писала бодро и с юмором. Согревающие чары, по ее словам, назывались калидо, и справиться с ними мог любой третьекурсник. «Но берегите себя, — предостерегала она. — Комната, прогретая на двадцать-тридцать минут, потребует от мага легкого завтрака. Не пренебрегайте этим, иначе вечером вас ждет слабость, головокружение и неприличное желание съесть всё, что движется».

Я перечитал абзац дважды и невольно улыбнулся. Слабость и голод. Чары не брали тепло из воздуха и не создавали его из ничего. Они брали его у мага. Цена записывалась в калориях и оплачивалась булочкой.

Вот тебе и закон сохранения энергии в Хогвартсе. Идея из сна, где свечи горели от чечетки Макгонагалл, не подтвердилась, зато подтвердилась другая, куда более прозаическая. Заодно стало понятно, почему профессора ходят в шарфах, а замок не топят волшебством: чтобы согреть эти залы, потребовалась бы армия волшебников и склад булочек размером с Астрономическую башню.

Достал перо и принялся считать, потому что считать люблю больше, чем читать. Моя келья: три метра на четыре, потолок два с половиной. Тридцать кубометров воздуха, это килограммов тридцать пять. Теплоемкость воздуха около тысячи джоулей на килограмм на градус. Поднять температуру на десять градусов: триста пятьдесят килоджоулей, то есть примерно восемьдесят пять килокалорий.

Булочка с корицей. Не так уж и много, если подумать. Такую цену за десять минут тепла платить можно, но хотелось бы поменьше.

Рука вывела внизу страницы: Q = c·m·ΔT = 350 кДж ≈ 85 ккал, и я задумался, нельзя ли не греть воздух целиком, а только то, что рядом со мной. Одеяло, например. Или кровать. Или, в конце концов, самого себя.

Из «Векторов и намерений» вспомнилось главное: у любых чар есть направление, радиус и срок. Направление: куда течет сила. Радиус: на какую часть мира она распространяется. Срок: как долго держится эффект. Калидо в изложении Фаррингтон имело радиус «вся комната» и срок «пока не устанешь». Радиус можно сузить. Срок можно ограничить. А значит, и цену можно уменьшить. Оставалось проверить это на практике.

— Простите. Что такое «кДж»?

Голос был тихим, ровным и совершенно лишенным детской интонации, той самой, с которой в одиннадцать лет просят добавки. Я поднял голову.

Через стол сидела девочка. Вернее, возвышалась: спина прямая, как линейка, тугая черная коса переброшена через плечо, на шее серебристо-зеленый шарф без единой ворсинки. Единственным нарушением порядка было чернильное пятно на среднем пальце правой руки. Она читала мои записи вверх ногами.

— Привычка, — пояснила она, перехватив мой взгляд. — Отец полжизни читает бумаги через стол у людей, которые не хотят, чтобы он их читал. Я научилась.

— Алан Пирс, — сказал я. — Рейвенкло.

— Вивиан Торн. Слизерин. — Она назвала факультет без вызова и без извинений, как называют домашний адрес. — Если собираетесь сказать что-нибудь про змей, не тратьте силы. Я слышала все варианты, включая те, которые вам не придумать.

— Я собирался сказать, что вы очень аккуратно читаете вверх ногами. Это редкий навык.

Уголок ее рта дрогнул на сотую долю миллиметра.

— Килоджоуль, — напомнила она.

— Единица энергии, — ответил я и тут же пожалел, что не придумал отговорку. — Из магловской физики.

— У маглов есть единица энергии?

— У них много чего есть. Они всё измеряют.

— В «Основах нумерологии» сила чар измеряется ступенями, — сказала Вивиан тоном человека, зачитывающего приговор. — Слабая, средняя, сильная. И еще «очень сильная». Автор полагает, что «очень» достаточно точный научный термин.

— И вы так не считаете.

— Я считаю, что это оскорбление науки. — Она наклонилась вперед. — Объясните про эти ваши джоули. Только без «сам догадаешься». Я не люблю догадываться, когда можно знать.

Следующие полчаса прошли странно. Я объяснял, как нагрев воздуха связан с движением мельчайших частиц и почему «тепло» не самостоятельная субстанция, а просто суета крошечных телец, и ждал, что вот сейчас в глазах собеседницы появится знакомое выражение вежливой скуки. Не появилось. Вивиан слушала, не перебивая, потом задала три вопроса, и каждый бил точно в слабое место объяснения.

— Если тепло это движение, — произнесла она наконец, — то чары калидо заставляют частицы двигаться быстрее. То есть они не создают что-то новое, а передают маленьким телам толчок. А толчок откуда?

— Из мага.

— Из мага, — повторила она медленно. — То есть магия не берется ниоткуда. Её кто-то тратит.

— Именно.

— Этого в учебниках нет. Я искала со вчерашнего вечера.

— Знаю, — сказал я. — Я тоже.

Мы замолчали. Это было странное молчание: не неловкое, а то редкое, в котором двое понимают, что искали одно и то же в разных концах одного коридора.

— Вы не похожи на первокурсника, — наконец заметила Вивиан, разглядывая меня с тем же вниманием, с каким только что разглядывала формулу.

— Вы тоже.

— Мои родители хотят, чтобы я была тихой и удобной, — сообщила она так спокойно, словно речь шла о погоде. — Я стараюсь. Получается плохо.

Я почувствовал укол чего-то очень похожего на узнавание. Тихий, удобный ребенок. Знакомый портрет.

— А моя тетушка считает, что мне просто повезло с характером, — сказал я.

— Ей тоже не повезло, — заключила Вивиан, и на этот раз уголок ее рта дрогнул заметно.

Работа пошла вдвое быстрее. Вивиан обладала редким талантом: она не боялась признаваться, что чего-то не знает, и тут же шла искать. Через двадцать минут мы вдвоем нашли в соседнем ряду «Обмен и перелив: теория передачи магической силы» Горация Вэнса, увесистый том с пятнами на обложке. В главе о чарах трансфундо говорилось, что волшебник может «переливать» собственную силу в зачарованный сосуд, как воду из кувшина в кувшин: для артефактов, амулетов, палочек в экстренных случаях.

— Сосуд должен быть зачарован заранее, — прочитала Вивиан вслух. — Обычные предметы сил принимать не умеют. Для них это как лить воду на камень.

— А если задать им уметь? — пробормотал я.

— Это уже называется «изобретение нового заклинания», — сухо сказала она. — Первокурсникам не положено. Но, как я понимаю, читать никто не запрещал.

— Никто, — согласился я, и мы одновременно придвинулись к книге.

Нужен был сосуд. Нужна была цель. А цель сидела у меня в кармане, и вынимать ее при свидетелях я не собирался. Но Вивиан, похоже, не была свидетелем в обычном смысле слова.

— Что у вас в кармане? — спросила она спокойно, не отрывая глаз от страницы. — Вы уже пятый раз проверяете, на месте ли оно.

Читать людей через стол, как оказалось, было семейной традицией.

— Ты умеешь хранить секреты? — спросил я, незаметно перейдя на «ты».

— Информация ценна, пока никто не знает, что она у меня есть, — ответила Вивиан. — Умею.

Мадам Пинс сидела далеко, спиной к нашему ряду. Я осторожно достал плеер и положил на стол между нами. Вивиан рассматривала пластиковый корпус, кнопки, прозрачное окошко кассеты с таким выражением, с каким историк смотрит на древний артефакт.

— Магловский? — шепнула она.

— Музыкальный. Запись звука на ленту. — Я подал ей наушники. — Слушай.

Нажал «Play». Из крохотных наушников пробился тихий шорох, потом ударные, ритм. Вивиан замерла. Брови поползли вверх, потом нахмурились, потом снова поднялись. Она слушала, не шевелясь, примерно полминуты.

— Откуда звук? — шепнула она.

— Из кассеты. Магнитная лента. Слабые токи.

— Токи? Как молния?

— Только маленькие. И в коробочке.

Вивиан протянула руку. Пальцы почти коснулись пластика, но я не успел сказать, что не стоит. Едва она взяла плеер, мотор захлебнулся, лента остановилась, и в наушниках стало тихо.

Вивиан медленно положила прибор на стол. Посмотрела на него. Потом на меня.

— Он не работает у меня в руках, — произнесла она. — Только рядом с тобой. Ты держишь его вместе. Как будто он живой.

— Это моя теория, — признал я. — Только что подтвержденная независимым наблюдателем.

— Ты можешь заряжать его магией?

— Хотел бы, — вздохнул я. — Нужно найти способ. Батарейки садятся втрое быстрее, чем должны.

— Значит, нужна эта ваша «единица энергии», чары перелива и сосуд, который не знает, что он сосуд. — Вивиан помолчала. — Это очень плохая идея.

— Знаю.

— Мне нравится.

Она сказала это таким тоном, каким говорят «дождь пошел». Но глаза выдавали ее: впервые за все утро в них мелькнуло нечто детское.

Из глубины зала донеслось сухое «кхм». Мадам Пинс сидела далеко, но слух у нее был совершенно нечеловеческий. Мы одновременно уткнулись в «Обмен и перелив» и несколько секунд изображали двух усердных читателей, которые никогда в жизни не шептались.

— Суббота, девять утра, этот стол, — заявила Вивиан, собирая свои вещи с аккуратностью аптекаря. — Я принесу «Основы нумерологии», ты принесешь свои джоули. Опоздаешь — начну без тебя.

— Я не опаздываю, — сказал я.

— Тем лучше. — Она на мгновение замешкалась и добавила уже тише: — Спасибо, что не сказал про змей.

Шарф мелькнул между стеллажами и исчез. Только пятно чернил на странице, которую она держала, напоминало, что здесь кто-то был.

* * *

В Большом зале в обед подавали пирог с говядиной и почками, и Майкл героически пытался не смотреть в тарелку. Я сидел рядом с Лизой и вполуха слушал, как Эрик объясняет разницу между двумя моделями метел, одну из которых, по его мнению, следовало запретить законом.

Взгляд сам собой нашел слизеринский стол. Вивиан сидела на самом краю, подальше от остальных, с раскрытой книгой, прислоненной к кувшину с тыквенным соком. Через пустой стул от нее расположилась компания первокурсников в зеленых галстуках: двое мальчишек и белобрысая девочка с насмешливым лицом.

— Опять читаешь за столом, Торн? — донеслось до меня сквозь шум. — Может, и спишь с книжкой?

— Только когда она скучная, — не поднимая глаз от страницы, ответила Вивиан. — Твоя бы подошла.

Мальчишки хохотнули, но не над ней. Белобрысая девочка поджала губы и отвернулась. Вивиан перевернула страницу.

Что-то в ее плечах, ровных и напряженных, мне не понравилось. Слишком ровных. Так держатся люди, привыкшие к тому, что на них смотрят в ожидании подвоха.

Вдруг она подняла голову и посмотрела прямо на меня, через четыре длинных стола и сотни свечей. Взгляд длился долю секунды. Потом она едва заметно кивнула, будто поставила галочку в графе, и снова склонилась над книгой.

Я кивнул в ответ. Кажется, никто не заметил. Кроме, возможно, Лизы, которая невозмутимо жевала пирог и сказала в пространство:

— Хороший пирог, правда?

— Отличный, — согласился я.

Над преподавательским столом холодно блеснул взгляд Снейпа. Смотрел он не на меня, а на слизеринский край стола, на девочку с книгой, и в этом взгляде не было ни презрения, ни одобрения. Только внимательное, почти расчетливое любопытство. Я решил, что это еще один пункт для размышлений на потом.

* * *

В гостиной Рейвенкло меня встретили три пары любопытных глаз.

— Ты где пропадал? — Майкл подпрыгнул на диване так, что чуть не опрокинул какао. — Мы тебя искали. Хотели на стадион, посмотреть тренировку.

— В библиотеке, — ответил я. — Читал про бытовые чары.

— Ты читал про бытовые чары? В субботу? — Майкл посмотрел на меня как на зараженного редкой болезнью. — Лиза сказала, ты там разговаривал со слизеринкой.

Лиза Турпин, сидевшая в кресле у окна с книгой, даже не повернула головы.

— Я сказала, что видела, как они сидели за одним столом, — тихо уточнила она. — Это разные вещи.

— Это Торн, — вмешался Эрик, с видом человека, обладающего ценной информацией. — Вивиан Торн. Отец у нее служит стряпчим в Министерстве, говорят, лучший в своем деле. К ним в дом без приглашения не ходят. Ни с кем из Слизерина она не дружит, ни с кем из других факультетов тем более.

— Выгнали ее вчера из библиотеки за пять минут до отбоя, — добавила Лиза, всё так же глядя в книгу. — Она не хотела закрывать том. Читала до последнего.

— Она ничего, — осторожно сказал я.

— Она слизеринка, — с достоинством возразил Майкл.

— Она читала вверх ногами мои записи, — сообщил я. — Аккуратно.

Эрик задумался, потом уважительно присвистнул:

— Это серьезная заявка.

— В Слизерине, говорят, таких не любят, — добавил он уже тише. — Умных девочек. Там ценят другое: фамилию, связи и умение вовремя промолчать. Так что если она сидит одна, то не от скуки.

Майкл хотел возразить, но передумал и потянулся за печеньем.

Из всех возможных реакций эта была, пожалуй, самой лестной. Лиза, всё так же не поднимая глаз от страницы, едва заметно улыбнулась.

* * *

К вечеру я наконец дошел до опыта, ради которого всё и затевалось.

В келье было холодно, как в погребе. Зато керосиновая лампа, которую утром я оставил почти пустой, оказалась полной, постель была аккуратно заправлена, а пергаменты на столе кто-то выровнял по краю. Домовые эльфы, подумал я. Кто же еще. Видимо, им было всё равно, что именно доливать в лампу: керосин так керосин. Закрыв дверь на оба оборота, я достал палочку, встал посреди комнаты и представил то, что нужно: не слово, а картину. Движение мелких частиц, ускоряющееся с каждым мгновением, тысячи крошечных телец, которые начинают суетиться, сталкиваться, делиться толчками. Теплый воздух, мягкий, сухой, равномерный.

— Калидо, — произнес я вполголоса.

Палочка нагрелась в ладони. Из ее кончика потекла волна, невидимая, но ощутимая кожей: мягкое тепло, как от солнечного луча в окне, потом посильнее, потом совсем по-летнему. Через минуту воздух в комнате дрожал, окно запотело, а на лбу выступили капли пота.

Это работало. Работало отлично.

Еще через минуту накатила слабость: ватные ноги, звон в ушах, желудок свернулся в тугой узел. Я успел отменить заклинание и опуститься на кровать раньше, чем комната завертелась. Руки подрагивали. Часы показывали, что прошло всего шесть минут.

Шесть минут. Пара булочек. Автор книжки была права, предупреждая о головокружении.

Полежал, пока мир не перестал качаться. Потом достал из кармана шоколадную лягушку (подарок Седрика с первого дня, до сих пор не съеденный из упрямого чувства сохранности) и разделался с ней за полминуты. Она, к счастью, была слишком вялой, чтобы сбежать.

Силы вернулись. А вместе с ними вернулась мысль: слишком широкий вектор. Я грел весь воздух, а мне нужна была только кровать.

Вторая попытка вышла другой. Теперь я не пытался согреть комнату. Я представил одеяло, плотное, шерстяное, и тонкий слой воздуха вокруг моего тела, и тепло, которое собирается только там. Намерение стало узким, точечным, как луч фонаря вместо лампы под потолком.

— Калидо.

Одеяло потеплело почти мгновенно. Тепло было мягким, обволакивающим, как грелка. Я забрался под него и подождал нужной минуты. Сначала ничего, потом едва заметная усталость, как от короткой прогулки. Через двадцать минут она ничуть не выросла.

Достаточно. Более чем.

Закон оказался простым: чем уже вектор, тем дешевле чары. Нужно греть только то, что нужно греть. Правило, которое, вероятно, должно висеть над входом в каждый класс чар, но почему-то не висит.

На пергаменте возникла новая строчка, подчеркнутая дважды: узкий вектор, малый радиус, короткий срок. Заклинание, которое можно творить каждый вечер, не теряя ни сознания, ни шоколадных лягушек.

Хорошо согретый и страшно довольный собой, я погасил лампу, оставив лишь крошечный огонек, и достал плеер.

* * *

Заряд следовало расходовать как воду в пустыне. Но в тот вечер режим экономии можно было нарушить.

Среди кассет, которые удалось протащить в Хогвартс, были четыре любимые: Depeche Mode, Dire Straits, Bon Jovi и Queen. Рука сама потянулась к последней. «A Kind of Magic»: потрепанный футляр, надпись фломастером на корешке.

Вставил кассету, нажал «Play» и взял плеер двумя руками, прижав к груди. Вот она, цена музыки: держать его теплыми ладонями, как птенца.

Сначала шорох. Потом гулкий, как удар в колокол, барабан, синтезаторные волны и гитара, которая ввинтилась в тишину кельи, будто нож в масло. Потом голос.

Голос Фредди Меркьюри не был похож ни на что другое. Он взлетал так высоко, что казалось, вот-вот лопнет стекло в окне, и тут же падал вниз, в глубокую бархатную хрипотцу, и снова поднимался, и в нем было всё сразу: насмешка, нежность, дерзость, одиночество, любовь к самому факту того, что можно петь.

Я лежал в теплом коконе одеяла, с закрытыми глазами, и слушал. За каменными стенами Хогвартса шумел ветер, где-то далеко скрипели ставни, в трубах бродил древний сквозняк, а тут, в моих ладонях, жил голос из мира, которого здесь никто не знал и не узнает. Мира с метро, с мониторами, с чашками остывшего кофе, мира, в котором я был никем и в котором по вечерам, возвращаясь с работы, засовывал в уши такие же наушники и вот так же закрывал глаза.

Тогда музыка была просто фоном. Способом не слышать шум города. Теперь она была чем-то другим: тонкой ниткой, на которой держалась память обо всем, что осталось по ту сторону. Нитка, которую приходилось держать самому, ладонями, с усилием той самой невидимой мышцы.

Вторая песня оказалась быстрее первой, и пальцы сами принялись отбивать ритм по пластиковому корпусу. Плеер отозвался ровным гулом мотора, будто благодарил за компанию. Странное дело: к этой коробочке я успел привязаться, как к живому существу. Впрочем, в мире, где чашки срастаются сами, а перья летают по воле мысли, такая привязанность вряд ли выглядела странной.

Я знал, чем закончится судьба этого голоса. И знал, что ровно три года отделяют ту осень от этой. Постарался не думать о совпадении. Не вышло.

Песня закончилась, и в тишине кельи мягко щелкнула кнопка перемотки. Я открыл глаза. Потолок вырисовывался в полумраке синей кружевной тенью. Плеер в руках был теплым, как живое существо. Индикатор батареек мигнул чуть тусклее, чем днем.

Часов пятнадцать музыки в запасе, не больше. Нужно беречь. Нужно искать.

Я лежал и думал о Вивиан Торн. О том, как она читала мои записи вверх ногами, как произнесла «мне нравится», как будто говорила о погоде, как на секунду растерялась перед тем, как сказать спасибо. О том, как легко с ней было молчать. Это дорогого стоило.

Ей одиннадцать. Мне по документам тоже. По ощущениям, к сожалению, нет, и любые мысли в этом направлении я отложил в самый дальний ящик памяти, лет на семь, не меньше. Дружба, партнерство, общий интерес, чудесная и редкая вещь, которую не стоит портить поспешными выводами. А дальше будет видно.

Одно было ясно наверняка: следующая суббота обещала быть куда интереснее первой. А опаздывать я не собирался.

Глава 4. Книга нерешенных вопросов

Воскресенье в Рейвенкло началось с благословенной лени. Ни будильника, ни списка дел, и впервые за четыре дня я позволил себе то, чего не позволял годами: лежать, смотреть в синий полог и ничего не планировать.

За окном шелестел дождь. Не штормовой, а тихий, моросящий, из тех, что превращают пейзаж в акварель: черные горы, серое озеро, белесая дымка над лесом. У хижины Хагрида тянулся тонкий дымок. Плеер лежал на тумбочке, батарейки берегли остатки заряда, а в голове, к собственному удивлению, не было ни одной формулы.

Постановление на день сложилось само: отдых. Никаких опытов, никаких книг про энергию, никаких джоулей. Ровно до вечера.

Решение продержалось до завтрака. Над столами парили тысячи свечей, и я поймал себя на том, что машинально прикидываю, сколько силы нужно, чтобы удерживать их в воздухе всю ночь. Вывод получился утешительным: к счастью, я не завхоз.

Дождь согнал в гостиную всю башню. Свободных кресел не осталось. Третьекурсник у окна беззвучно шевелил губами над учебником, и над его пером колыхалось крошечное облачко пара: он отрабатывал невербальные заклинания. Две пятикурсницы склонились над рунными таблицами с таким видом, будто решали судьбу государства. Роберт Хиллиард и длинный парень в круглых очках играли в шахматы, и фигуры на доске то и дело бурчали советы. В дальнем углу кто-то сопел над картой созвездий, развернутой прямо на полу.

Наш диван у окна, к счастью, оказался свободен. Видимо, за три дня он уже стал «нашим». Майкл рухнул в подушки, Эрик занял кресло напротив, а Лиза без слов устроилась на подоконнике с книгой и пледом. Я опустился на край дивана, и утренняя лень разрослась еще на несколько градусов.

— Почему в замке всегда холодно? — простонал Майкл, закутываясь в мантию по самые уши. — У нас в Девоне камин топят с сентября.

— Это называется «традиция», — важно ответил Эрик. — Хогвартс отапливается традицией. Когда-то считали, что холод прочищает голову.

— Прочищает. Заодно замораживает мозги, — Майкл чихнул и тут же полез за платком.

Майкл высморкался, поразмыслил и сменил тему.

— А правда, что у нас есть какая-то книга? — спросил он, шмыгая носом. — Брат рассказывал. Огромная, лежит где-то в гостиной, и в нее все пишут вопросы. Я думал, он шутит.

— Не шутит, — раздался над нами насмешливый голос.

Староста Элспет Кэмпбелл остановилась за спинкой дивана с чашкой чая в руке. Рыжая коса, собранная на макушке в небрежный узел, торчала карандашом, воткнутым для верности.

— Книга нерешенных вопросов. Постамент у ног Ровены, вон там, — она кивнула на мраморную статую. — Вы ее видели и приняли за подставку для цветов. Все так делают.

— Мы думали, это книга посетителей, — признался Эрик.

— Посетителей у нас, к счастью, не бывает, — Элспет присела на подлокотник. — Устроена она просто. Любой может записать в нее вопрос, на который не нашел ответа ни в библиотеке, ни у преподавателей. Подпись не обязательна. Ответить может кто угодно, но не просто так: нужны доказательства, ссылка или хотя бы убедительная логика. Решенные вопросы вычеркивают красным.

— И много вычеркнули? — спросил я.

— За девятьсот лет? Семнадцать, — Элспет отпила чаю. — Последний вычеркнули в семьдесят втором, и об этом до сих пор говорят. Какой-то шестикурсник доказал, почему лунные чары слабеют на третий день после полнолуния. Его пластинку повесили на Стену решений, там, у лестницы. Бронзовую, с гравировкой.

— Бронзовую пластинку, — повторил Майкл с благоговением, будто ему рассказывали про орден.

— Это тоже традиция, — подал голос Роберт, не отрываясь от доски. — У Рейвенкло их три основных. Книга. Вечер диковин. И тишина после девяти. Если запомните только эти три, проживете здесь без проблем.

Три главных обычая. Звучало как инструкция по эксплуатации идеального места.

— А какие вопросы в Книге? — спросила Лиза, наконец оторвавшись от своей.

— Разные, — Элспет задумалась. — Самый старый записан на латыни и касается числа ступеней в лестнице Хогвартса. Ответа нет, потому что они меняются. «Почему феникс возрождается?» — стоит там с четырнадцатого века. И еще один, который каждые двадцать лет записывают заново, потому что предыдущая запись выцветает.

— Какой? — спросил я.

— «Откуда магия берет силу?» — сказала Элспет.

Я постарался не поперхнуться. Лиза подняла голову и посмотрела на меня чуть дольше, чем следовало.

— И нет ответа? — осторожно уточнил я.

— Только версии. Большинство считает, что из самого мага, но тогда непонятно, почему палочки работают у тех, кто почти без сил. Остальные склоняются к тому, что из окружающего мира. Но где предел? — Элспет пожала плечами. — Спор вечный. Если найдешь решение, получишь бронзовую пластинку.

Я улыбнулся, но улыбка вышла напряженной: вопрос, с которым я проснулся три дня назад, оказывается, был визитной карточкой факультета. Всё равно что явиться в музей и обнаружить, что твоя теория висит на стене под стеклом с табличкой «не решена».

— А Вечер диковин? — спросил Эрик, подавшись вперед. Для человека из чистокровной семьи он проявлял поразительную жажду к традициям чужого дома.

— О, это лучше всего, — оживилась Элспет. — Раз в две недели, по воскресеньям, кто-то из нас приносит что-нибудь необычное и рассказывает о нем. Любую вещь. Старинный артефакт, редкую книгу, магловское изобретение, засушенную траву со странными свойствами. Любую диковину, о которой можно говорить полчаса и не заскучать самому.

— Полчаса? — ужаснулся Майкл.

— Меньше нельзя. Это правило, — Роберт переставил ладью, и она облегченно вздохнула. — Профессор Флитвик сказал нам когда-то, что неспособность говорить о предмете дольше пяти минут означает, что ты его не понимаешь. А он, между прочим, в юности был чемпионом дуэлинга, так что спорить с ним небезопасно.

— Чемпион? — переспросил Эрик. — Профессор Флитвик?

— Семнадцатикратный чемпион, — подтвердила Элспет с гордостью, будто сама выиграла все семнадцать. — Не вздумайте при нем называть его «маленьким». Один раз я слышала, как кто-то пробовал. Больше этот кто-то не пробовал.

Я мысленно сделал пометку: Флитвик опаснее, чем кажется. Впрочем, это следовало понимать с самого начала, глядя, как легко он вспрыгивает на стопку книг, будто на пьедестал.

— А тишина после девяти? — спросила Лиза.

— Это для таких, как ты, — улыбнулась Элспет. — Кто любит читать. После девяти в гостиной нельзя разговаривать громче шепота. Предназначено для тех, кому нужно закончить эссе, а не для тех, кому нужно рассказать друг другу сплетню.

— Значит, сейчас у нас осталось девять часов на сплетни, — подытожил Майкл. — Отлично. Я готов.

* * *

Дождь усилился. По стеклам побежали тяжелые капли, и в гостиной стало еще уютнее и еще холоднее. Майкл достал из кармана пакет с остатками печенья, и мы устроили на столике скромный воскресный пир: какао, которое прислали эльфы из кухни без всякой просьбы, печенье и принесенные кем-то сушеные яблоки.

Я откинулся на подушки и, пожалуй, впервые за эти дни расслабился по-настоящему. Рука в кармане мантии машинально нащупала плеер, и вместе с ним нащупался тонкий шнурок наушников, который, как выяснилось, торчал наружу пестрой петлей.

— Что это у тебя? — спросил Майкл, прищурившись. — Шнурок какой-то.

Эрик тоже посмотрел. Лиза отложила книгу. Я понял, что момент настал, и решил не изобретать лишнего.

— Магловская вещь, — сказал я и вытащил плеер на свет. — Музыкальная.

Майкл замер, потом вскочил так резко, что чуть не опрокинул чашку.

— Уокмен! — воскликнул он. — Настоящий «Сони»! У моего отца такой же! Только у него, кажется, черный. Или серый.

— Ты знаешь, что это? — удивился Эрик.

— Конечно. Папа слушает на нем «Битлз» и какую-то классическую музыку, когда мама заставляет его в гараже сидеть, — Майкл с любопытством тронул корпус. — Только у нас дома он все время ломается. Мама говорит, что у нее от колдовства искрит, и всё вокруг тоже. Папа из-за этого купил четыре плеера, и ни один не прожил дольше месяца. А твой работает?

— Работает, — сказал я. — Иногда.

— Включи! — потребовал Майкл.

Я нажал «Play», вставил наушники в разъем и протянул ему одну половинку. В тишине гостиной донеслось едва различимое шипение ленты. Майкл прижал наушник к уху, зажмурился и расплылся в улыбке.

— Работает! — прошептал он. — Здесь, в Хогвартсе! Никогда не думал, что...

Тут он потянулся за плеером. Я не успел его остановить. Едва пальцы Майкла сомкнулись на пластике, шипение оборвалось. Лента встала. Наступила тишина.

— Эй! — возмутился Майкл, потряс плеер и протянул обратно. — Он сломался!

Я взял его в ладони, и мотор послушно ожил.

— Не сломался, — сказал я. — Просто капризный. Привык ко мне.

— Привык? — Эрик скептически приподнял бровь. — Это же механизм.

— Механизмы бывают привередливыми, — отозвался я как можно более невозмутимо. — Дома он тоже у меня работает, а у тетушки почему-то нет.

Это было почти правдой, и ложь прозвучала убедительно. Эрик хмыкнул и принялся рассматривать плеер с таким видом, с каким коллекционеры смотрят на чужой экспонат.

Я заметил, как Лиза, не вмешиваясь, наблюдает за мной. Ее серые глаза не выражали ничего, кроме спокойного внимания. Потом она медленно опустила взгляд на плеер в моих руках и сказала тихо:

— Ты держишь его так, будто он живой.

— Он вроде того, — ответил я и поймал себя на том, что это правда.

Лиза кивнула и вернулась к книге. Больше она к этой теме не возвращалась. Я мысленно записал ей еще один плюс и отметил, что с Лизой Турпин нужно держать ухо востро: она ничего не говорила, но слышала всё.

— А что играет? — спросил Эрик, не удержавшись. — Дай послушать.

Я протянул ему наушники, не выпуская плеера из руки. Эрик осторожно приложил один к уху. Выражение его лица менялось медленно: сперва недоверие, потом удивление, потом нечто вроде неохотного уважения. Из наушника доносились басы и гитара, и по его пальцам, лежавшим на подлокотнике, пробежал легкий ритм.

— Это... неплохо, — выдавил он наконец. — Совсем неплохо. Как они умудрились записать голос в такую коробочку?

— Магнитной лентой, — сказал я. — Звук превращают в слабый электрический ток, ток намагничивает ленту, а потом процесс идет в обратную сторону. Лента крутится мимо головки, головка считывает намагниченность, превращает ее снова в ток, а ток заставляет вибрировать мембрану в наушнике. И получается звук.

Я замолчал. На меня смотрели три пары глаз. Майкл с открытым ртом. Эрик с недоверием. Лиза едва заметно улыбнулась.

— Это такое чародейство? — спросил Майкл.

— Нет. Это физика, — ответил я. — Принцип примерно тот же, что и у чар: берешь явление, которое понимаешь, и используешь его для результата, который хочешь получить. Только у них нет палочек. У них есть инструкции.

— Значит, маглы тоже создают заклинания, — медленно произнес Эрик. — Только без слов.

— Можно и так сказать. Наука — это магия, у которой есть инструкция.

За спиной раздался негромкий хлопок. Роберт Хиллиард отложил шахматы и повернулся к нам.

— Повтори-ка последнюю фразу, — попросил он.

— Наука — это магия, у которой есть инструкция.

— Хм, — Роберт потер подбородок. — Предлагаю на Вечер диковин. Алан Пирс, ты сам принес диковину. В следующее воскресенье у нас вечер, и никто еще не записался.

— Нет, — быстро ответил я. — Нет, я не собирался.

— Почему? — удивился Майкл. — Это же здорово! Ты расскажешь про плеер!

— Потому что он ломается у всех, кроме меня, — сказал я. — Демонстрировать нечего.

— Демонстрировать можно и без работающей модели, — заметил Роберт. — Рассказать можно устройство, показать, объяснить. А потом пустить по кругу, чтобы все убедились, что он действительно ломается у всех, кроме тебя. Это часть диковинности.

Все вокруг засмеялись, а Лиза, не поднимая глаз, сказала:

— Тебе пойдет.

И то, как она это сказала, остановило мои возражения. Я представил на минуту: гостиная, бронзовое освещение, человек тридцать слушателей и я у каминной полки, рассказывающий им про магнитную ленту. Это было бы самое нелепое выступление в моей жизни. И, возможно, самое полезное.

— Хорошо, — сказал я. — Но только полчаса. Не больше.

— Меньше нельзя, — напомнил Роберт.

— Тогда ровно полчаса.

— Договорились, — Роберт вернулся к шахматам, и ладья на доске облегченно вздохнула.

* * *

К обеду дождь совсем разошелся, и холод, до того скромно таившийся по углам, вышел на середину гостиной. Старшекурсники кутались в шарфы. Пятикурсницы, склонившиеся над рунами, шептали что-то себе под нос и растирали пальцы. Даже шахматные фигуры двигались неохотно, будто тоже озябли.

Майкл превратился в сугроб из мантии и одеяла.

— Я умру, — торжественно объявил он. — Меня найдут к ужину, закоченевшего в позе страдальца. Передайте маме, что печенье было отличным.

— Ты можешь использовать согревающие чары, — сказал Эрик с видом человека, знающего решение, но не желающего его применять.

— Я пробовал. Вчера. Они не получаются.

— Какие именно ты пробовал?

— Калидо. Из учебника по домашним чарам, — Майкл вынул из недр одеяла маленькую потрепанную книжку, на обложке которой значилось «Тысяча мелких удобств». — Я так махал палочкой, что чуть не выбил себе глаз. Ничего. Только пол нагрелся. У меня под ногами. Прямо вот здесь.

— У тебя на полу ожог? — уточнил Эрик.

— Пятнышко. Размером с монету, — Майкл показал ногой.

— Ты не думал, что ошибаешься в чем-то более принципиальном? — спросил Эрик, вынимая палочку. — Дай я покажу.

Он поднялся, расправил плечи и произнес «калидо», выписывая палочкой в воздухе широкую дугу. Результат превзошел ожидания. В комнате мгновенно потеплело. Потом стало жарко. Потом очень жарко. Над столиком закипело какао в чашках, пролилось на скатерть и оставило на ней коричневые лужицы. Несколько учеников в разных концах гостиной обернулись, кто-то охнул, кто-то стянул шарф.

Эрик побледнел.

— Хм, — произнес он, опускаясь в кресло. — Это... перебор.

— Ты перегрел всю гостиную, — констатировал Роберт, поднимая голову от шахмат. — Это впечатляюще, но неэффективно.

— Я хотел немного, — слабым голосом ответил Эрик. — Совсем чуть-чуть.

— Чуть-чуть не получилось, — Роберт сочувственно посмотрел на него. — Голова кружится?

— Немного. И есть хочется, — признался Эрик, и Майкл тут же протянул ему сушеное яблоко. Эрик съел его почти механически, потом второе, потом печенье.

Я тихо усмехнулся. Теория подтверждалась: чем шире вектор, тем дороже. Эрик заплатил за прогрев гостиной двумя яблоками и половиной пакета печенья.

— Можно мне попробовать? — раздался рядом голос. Лиза закрыла книгу и сползла с подоконника.

— Только не вздумай грев… — начал Майкл.

— Тише, — оборвала она.

Лиза встала посреди комнаты, подняла палочку и произнесла «калидо» шепотом. Над ее плечами едва заметно дрогнул воздух. Через несколько секунд ее лицо порозовело, а Майкл, сидевший рядом, шмыгнул носом и сказал удивленно:

— Теплее. Но не везде. Только вот здесь, около тебя.

— Узко, — тихо подтвердила Лиза и опустила палочку. — Я хотела, чтобы тепло не расползалось.

Я удивленно посмотрел на нее. Девочка, говорящая меньше десятка слов за день, интуитивно воспроизвела то, до чего я дошел расчетами.

— Это правильно, — сказал я. — То, что ты сделала. Почти идеально.

— Правда? — Лиза смутилась. — Я просто подумала, что огромное тепло дорого стоит.

— Именно так.

Эрик с интересом повернулся ко мне.

— Ты тоже умеешь?

— Я пробовал, — сказал я. — Вчера. Могу показать, если вы хотите.

— Хотим! — воскликнул Майкл, выбираясь из своего кокона. — Пожалуйста! Я готов на всё. Даже отдам последнее печенье.

— Печенье оставь, оно понадобится, — улыбнулся я. — Смотрите внимательно.

Я достал палочку и встал перед ними.

— Вся проблема в том, что вы греете слишком много. Комнату, воздух, всё вокруг. Калидо в изложении учебника имеет радиус «вся комната». Но чары можно описать тремя параметрами: направление, радиус и срок. Направление — куда течет сила. Радиус — на какую часть мира она распространяется. Срок — как долго держится эффект. В учебнике радиус завышен. Давайте его сузим.

— Откуда такие слова? — спросила Элспет, подходя ближе. В ее голосе не было ни насмешки, ни скепсиса, только неподдельный интерес.

— Из «Векторов и намерений», — признался я. — Мне попалась в «Флориш и Блоттс».

— Эту книгу я видела у Мэтлока на шестом курсе, — медленно произнесла Элспет. — Он называл ее «интересным заблуждением».

— Ну, мне она кажется интересной, — скромно отозвался я. — А насчет заблуждения не уверен.

— Покажи, — коротко сказала Элспет и села на подлокотник.

Роберт отложил шахматы и тоже придвинулся. Сначала я чувствовал себя неловко: на меня смотрели несколько пар глаз, и среди них были пятикурсники и шестикурсники. Потом, как всегда бывает, когда рассказываешь то, что понимаешь, неловкость прошла.

— Майкл, подними руку, — попросил я. — Теперь представь вокруг себя слой воздуха. Не всю комнату. Только то, что в полуметре от тебя. Тонкий, как одеяло. Представь, что частицы этого слоя начинают двигаться быстрее, как если бы их кто-то раскачивал. Не слово «калидо». Сначала картинка. Слово потом, только чтобы не забыть.

Майкл зажмурился, сжал палочку и торжественно произнес:

— Калидо!

Ничего не произошло. Потом пол под его ногами нагрелся, и он подпрыгнул.

— Опять! — вскрикнул он. — Опять ноги!

— Ты слишком сильно думаешь про пол, — заметил я. — Попробуй не про пол, а про себя. Что ты хочешь согреть? Не землю. Тебя.

— Меня, — повторил Майкл, закрыл глаза и вдруг расплылся в улыбке. — О! Тепло! Здесь, на плечах, и на спине! Как будто кто-то накрыл меня одеялом!

— Не открывай глаза, — предупредил я. — Держи картинку.

Майкл просидел с закрытыми глазами с минуту. Потом осторожно разжал веки и оглядел нас торжествующе.

— У меня получилось!

— Получилось, — согласился я. — Поздравляю.

— Это правда эффективнее? — спросил Роберт, пристально наблюдая за мной.

— Намного. Широкий вектор съедает силы, как пожар. Узкий греет только то, что нужно, и стоит почти ничего. Если хотите, могу объяснить, почему.

— Объясни, — сказал Роберт, и в голосе его прозвучало что-то вроде одобрительного любопытства.

Я рассказал им про энергию и тепло, про движение частиц и про то, что чары ничего не создают из пустоты, а лишь перераспределяют силу мага. Про булочку с корицей как единицу измерения. Элспет слушала, прикусив губу. Роберт не перебивал. Эрик, бледный после эксперимента, тихо записывал что-то на клочке пергамента.

Когда я закончил, наступила небольшая тишина. Потом Элспет проговорила:

— Знаешь, что самое удивительное? Это всё очень просто. Настолько, что странно, как никто до тебя не...

— До меня многие, — прервал я. — Фаррингтон описала цену чар. Я только добавил расчеты.

— Ты добавил смысл, — сказала Элспет. — Пять баллов Рейвенкло. От старосты. За системный подход.

— Нельзя вот так просто раздавать баллы за объяснение чар, — заметил Роберт.

— Можно. Я староста, — отрезала Элспет. — Мое право.

Майкл радостно хлопнул меня по плечу, Эрик одобрительно кивнул, а Лиза едва заметно улыбнулась.

— Ты теперь наш главный по теплу, — торжественно объявил Майкл. — Назначаю тебя ответственным за температуру.

— Меня не спросили, — заметил я.

— Но ты же согласен? — Майкл посмотрел на меня умоляюще.

Я вздохнул и посмотрел на дождь за окном.

— Принимаю, — сказал я. — Но только если мне перепадет по печенью.

— Мы организуем налог, — серьезно кивнул Эрик.

* * *

Ближе к вечеру гостиная выглядела так, будто мы всю неделю тренировали согревающие чары. Две пятикурсницы, прервав занятия рунами, изучали метод, который показала им Лиза. Третьекурсник у окна согрел собственные ботинки и счастливо вздохнул. А Эрик, оправившийся от перегрева, ходил от одного к другому и объяснял, что такое «радиус», с видом лектора, который сам узнал это пять минут назад.

Я тихо отошел к статуе Ровены.

Постамент был нешироким, из белого мрамора, а на нем, под толстым стеклянным колпаком с бронзовыми петлями, лежала Книга. Я приподнял колпак (он откинулся легко, как крышка ларца) и осторожно коснулся переплета. Кожа потемнела от времени, края страниц обтрепались, а на корешке тусклой бронзой было выбито слово, которое я не разобрал, потому что язык был мне незнаком.

Страницы шуршали, как сухие листья. Почерки менялись от страницы к странице: острые и угловатые, круглые и ученические, торопливые и изящные. Вопросы теснились на разлинованных страницах, подписанные или нет, с пометками на полях и ответами, зачеркнутыми красным или оставшимися ждать:

Почему сны о полете повторяются у магов вдвое чаще, чем у магловских детей?

Можно ли варить зелье, не зная его названия?

Под некоторыми вопросами стояли ответы, иногда по три-четыре, спорящие друг с другом. Под одним, записанным, судя по бумаге, лет сто назад, кто-то размашисто приписал: «Бред». Ниже другая рука, помельче: «Сам ты бред». Еще ниже третья: «Господа, вы в Рейвенкло, а не на базаре».

Я улыбнулся. Эта книга была живой. В ней жили споры, остроумие и упрямство людей, которые никогда не соглашались друг с другом, но всегда оставляли за другим право ответить.

Наконец я нашел нужную страницу. Вернее, она сама нашлась, потому что в Книге существовал порядок, и главный вопрос повторялся там, где ему и положено было быть, ближе к концу. Аккуратные записи в столбик, много раз перечеркнутые, но каждый раз вписанные заново:

Откуда магия берет силу?

Под ним стояло несколько строк, оставленных разными руками:

«Из самого мага» (1642).

«Из мира вокруг. Иначе откуда тепло?» (1799).

«Ни то, ни другое. Это вопрос неверно поставлен» (1884).

«Мы задаем его каждые двадцать лет. Ответа нет. Тем не менее спрашивайте. — Э.К., 1971».

Последняя строчка заставила меня улыбнуться снова. «Мы задаем его каждые двадцать лет». Значит, я был не первым. И даже не двадцатым. Я стоял в очень длинной очереди людей, которые смотрели в одну и ту же точку и не видели дна.

Или же, возможно, ответ лежал там, куда они не смотрели.

Рядом на постаменте, в маленькой бронзовой чернильнице, стояло перо. Я окунул его, помедлил и вывел под записью 1971 года, чуть ниже, ровным, спокойным почерком:

Откуда магия берет силу? Наблюдение: затраты ощущаются телом (голод, слабость). Гипотеза: источник внутри мага, но расход зависит от радиуса чар. Требуется проверка. — А.П., 1988.

Перо скрипнуло, перечитывая написанное. Я не стал подписываться полным именем. Двух букв хватало. Их не нужно было расшифровывать никому, кроме самой Книги.

Колпак опустился на место с мягким щелчком.

— Первая запись? — раздался тихий голос рядом.

Лиза стояла у постамента в своем пледе, как привидение в уютном облачении. В руках она держала свою книжку, заложенную пальцем.

— Первая, — признался я.

— Хороший вопрос, — сказала Лиза. — Я тоже думала его написать. Но не успела.

— Можешь добавить свою версию.

— У меня нет версии. Только наблюдение, — она помолчала. — Мне кажется, что магия — это то, что остается, когда люди перестают бояться чего-то не знать.

Я посмотрел на нее с новым уважением.

— Это тоже можно записать.

— Нет, — Лиза покачала головой. — Не сегодня. Сегодня пусть будет твой.

Она улыбнулась так, как улыбалась редко, быстро и застенчиво, и вернулась к дивану, оставив меня наедине со статуей Ровены. Мраморное лицо основательницы смотрело вдаль спокойным, чуть насмешливым взглядом, словно знало что-то, чего мы пока не поняли.

* * *

Вечером, когда часы в гостиной пробили девять и разговоры сами собой притихли до шепота, я лежал в келье, глядя в потолок. Дождь за окном почти прекратился, оставив после себя запах мокрого камня и тонкую, звенящую тишину.

День отдыха удался. В прошлой жизни воскресенья ничем не отличались от понедельников: серые, пустые, заполненные дежурными делами. А сегодня за один день я узнал о факультете больше, чем за три предыдущих. У Рейвенкло оказались обычаи, о которых стоило рассказывать. У однокурсников оказались голоса и привычки, которые нельзя было предсказать. А у меня появилось ощущение, что я, возможно, не одинок.

Я закрыл глаза.

Где-то в глубине башни, под стеклянным колпаком, в старой кожаной книге ждал вопрос, на который за девятьсот лет не нашли ответа. Рядом с ним появилась новая запись, неброская, с двумя инициалами. Возможно, через двадцать лет кто-нибудь перепишет ее заново.

А возможно, ответ найдется гораздо раньше.