Завтра - значит никогда

Глава 1

Глава 1. Книга и ветер

Габриэлла всегда знала: время — субстанция текучая, как расплавленный шоколад, и липкая, как патока. Особенно в Каракасе, где солнце плавит асфальт, а воздух тяжел от обещаний, которые никогда не сбываются. Габриэлла сидела в своём любимом кресле, продавленном до такой степени, что оно идеально повторяло изгибы тела девушки, и перелистывала потрёпанный том Булгакова. «Никогда ничего не просите у сильных мира сего. Они сами всё дадут...», — прочитала Габриэлла и усмехнулась. Сильные мира сего в её жизни были представлены разношёрстной толпой поклонников: от прыщавых курьеров до седых олигархов, и все они, как заколдованные, слетались на свет её смуглой кожи и глубоких карих глаз.

На журнальном столике Габриэллы лежал роман Гийома Мюссо «Здесь и сейчас». «Как символично», — с иронией подумала Габриэлла. Габриэлла жила в вечном «завтра». Завтра она скажет Карлосу, что он слишком молод для неё, завтра она даст ответ дону Энрике, который обещал ей яхту, завтра она выйдет замуж и станет добродетельной. А пока она наблюдала за нелепым танцем своих ухажёров, чувствуя себя Воландом и хозяином бала. Девушка была прекрасна той опасной красотой, которая расцветает к тридцати годам, когда девичья угловатость уходит, оставляя лишь гибкую силу и томный взгляд. Габриэлла работала в маленькой кофейне «Эль Секрето», где варила самый горький кофе в городе и разбивала самые нежные сердца. Внезапно ветер с Атлантики, прорвавшись сквозь жалюзи, захлопнул книгу. На странице, где Габриэлла остановилась, остался след от её пальца: жирный след от шоколадного круассана. Габриэлла вздохнула и посмотрела в окно. Там, на раскалённой площади, как маятник, качался старик в белом льняном костюме. Это был дон Пабло. Ему было под девяносто, он передвигался с тростью, но глаза у него были такие, что Габриэлле становилось жарко даже в кондиционированной кофейне. Старик приходил в кофейню ровно в три часа дня, заказывал один эспрессо и смотрел на Габриэллу так, будто раздевал не только её, но и ее душу.

Глава 2. Парад абсурда

Утром в кофейню ворвался Мигель. Ему было девятнадцать и он был футболистом. Пахло от Мигеля потом и дешёвым одеколоном, а в руках он держал огромный букет, такой колючий, что походил скорее на оружие.

— Габриэлла! — закричал парень на весь зал. — Я не спал всю ночь! Я понял: ты должна быть моей. Сегодня! Сейчас!

Габриэлла лениво отодвинула чашку, которую Мигель чуть не опрокинул, и посмотрела на юнца с материнской нежностью, под которой скрывалось бездонное равнодушие.

— Мигель, — сказала она, — у тебя молоко на губах еще не обсохло. Иди, забивай голы, а о любви поговорим, когда тебе стукнет хотя бы двадцать пять.

— Но я хочу тебя сейчас! — настаивал парень, и прыщ на его подбородке налился кровью от волнения.

— Завтра, — мягко ответила Габриэлла. — Завтра в это же время. Приходи, и мы поговорим.

Мигель вышел, споткнувшись о порог, а в дверях тут же возникла тень. Тень была тучной, дорогой и пахла кубинскими сигарами. Это был дон Энрике, пятидесятилетний магнат, владелец сети заправок. Дон Энрике восседал за столиком, как король на троне.

— Габриэлла, моя страсть, — прохрипел он, протягивая бархатную коробочку. — Я купил тебе квартиру в Майами. Ключи здесь. Бросай эту дыру и переезжай. Я обеспечу тебя.

Девушка открыла коробочку. Бриллиант был размером с ноготь большого пальца, но Габриэлла посмотрела на дона Энрике и увидела лишь его одышку и капилляры на носу.

— Дон Энрике, — проворковала она, — вы же знаете: я женщина принципиальная. Я не могу принять такой подарок, ничего не дав взамен.

— Я не требую ничего! — вспылил толстосум. — Только твоего присутствия!

— Завтра, — улыбнулась Габриэлла. — Завтра я дам вам ответ. Приходите после обеда.

Дон Энрике удалился, стуча тростью о деревянный пол, а Габриэлла отправила ему воздушный поцелуй. Габриэлла знала: завтра он придёт снова, и послезавтра тоже. Несчастные богатые мужчины: они верят в завтра, как дети верят в Санта-Клауса. Вдруг на двери зазвенел колокольчик. На пороге стоял незнакомец. Не старый, не молодой. Лет под сорок. Французская небрежность в одежде, лёгкая щетина и глаза, которые смотрели сквозь Габриэллу, куда-то вглубь, где скрывались её собственные тайны. Незнакомец подошёл к стойке и сказал просто:

— Ваш кофе, сеньорита. Самый горький.

— Сейчас, — ответила Габриэлла, и голос её дрогнул. Впервые за долгие годы.

Габриэлла наливала кофе, а руки у неё тряслись. Незнакомец молчал. Просто смотрел. Когда чашка была поставлена, мужчина взял чашку, пригубил и произнёс:

— Вы читаете Мюссо. И Булгакова. Интересный коктейль. Французский романтизм и русская мистика. Вы ждёте чуда или сами творите чертовщину?

Габриэлла растерялась. Никто никогда не читал названия книг, которые лежали на её столике. Никто не замечал стопку потрёпанных томов.

— Я просто... я люблю истории, — выдавила она.

— Я тоже, — сказал незнакомец, улыбнувшись, и на его губах заиграл тот самый чёрт, которого Габриэлла искала в романах. — Меня зовут Себастьян. И я приду завтра. Но, в отличие от ваших кавалеров, я приду ровно в это же время.

И он вышел, оставив после себя запах дождя и типографской краски.

Глава 3. Ночь искушений

В тот вечер Габриэлла не могла уснуть. Она ворочалась в постели, простыни наматывались на её ноги, а в голове крутился образ Себастьяна. Он не был похож ни на одного из её поклонников. В нём не было пошлой настойчивости Мигеля и тяжёлой похоти дона Энрике. В нём была лишь тихая уверенность, которая пугала её больше всего. Габриэлла встала, подошла к зеркалу. На ней была только шёлковая сорочка цвета тёмного вина. Габриэлла провела рукой по груди, задержавшись на ключицах, и вспомнила взгляд Себастьяна. Что-то внутри Габриэллы сжалось. Это было непривычно. Обычно она контролировала всё: свою улыбку, свои жесты, свои обещания на завтра. Но сейчас Габриэлла чувствовала себя в роли Маргариты перед балом: такой же трепетной и беззащитной.

Вдруг раздался звонок в дверь. Три коротких, настойчивых звонка. Габриэлла вздрогнула. Часы показывали полночь.

— Кто там? — крикнула Габриэлла, накидывая халат.

— Открой, Габи, это я, Мигель! Я понял, что не могу ждать до завтра!

Габриэлла закатила глаза. «Этот юный самец снова за своё». Габриэлла открыла дверь, но на пороге стоял не только Мигель. За его спиной, тяжело дыша, стоял дон Энрике с букетом орхидей, а чуть дальше, опираясь на трость, — дон Пабло.

— Вы все... с ума сошли? — прошептала Габриэлла. — Полночь!

— Габриэлла, — заскрипел старик, протискиваясь вперёд. — Я знаю, что ты думаешь: старый дурак. Но слушай. У меня есть секрет. Я знаю, что случится завтра.

— И что же? — усмехнулась Габриэлла, скрестив руки на груди.

— Завтра ты согласишься на ужин с тем французом. И это будет твоя ошибка, — прошамкал дон Пабло. — Он не тот, за кого себя выдаёт. Себастьян — тень. Он пришёл, чтобы украсть то, что принадлежит мне.

— Вам? — рассмеялась Габриэлла. — Я никому не принадлежу!

— Твоё сердце, — сказал старик и положил сухую морщинистую ладонь ей на грудь, прямо поверх халата. — Оно давно обещано мне. Мне, а не юнцу, не толстосуму и не проходимцу.

Это было настолько абсурдно, что Габриэлла даже не отшатнулась. Но она видела, как Мигель побледнел от ревности, а дон Энрике побагровел.

— Сеньор, уберите руку, — холодно произнесла Габриэлла, но в голосе её не было гнева, только любопытство. — Вы пьяны?

— Я трезв как стекло, — ответил дон Пабло. — Я любил тебя пятьдесят лет назад. Ты была тогда в красном платье и танцевала сальсу в «Ла Кабане». Ты тогда сказала мне «завтра». Я ждал полвека. А сейчас я узнал тебя в этой молодой девушке. Ты переродилась, Габриэлла. И твоё «завтра» — это мой шанс.

По спине девушки пробежал холодок. Она никогда не была в «Ла Кабане» в красном платье. Ей тридцать, а не семьдесят.

— Вы ошиблись, сеньор, — твёрдо сказала Габриэлла. — А сейчас все уходите. Завтра в обычное время я буду в кофейне, и мы поговорим, но не сейчас!

Габриэлла захлопнула дверь, игнорируя протестующие крики Мигеля и тяжёлый вздох дона Энрике. Прислонилась спиной к двери и выдохнула. Фарс. Полный фарс. Но слова старика засели в её голове, как заноза.

Глава 4. Утро, которое всё изменило

На следующий день Габриэлла проснулась с тяжёлой головой. Она решила: это был просто бред, вызванный перегреванием на солнце. Девушка оделась в простое белое платье, открывающее плечи, и пошла в кофейню. Себастьян уже ждал её. Он сидел за столиком у окна и читал «Мастера и Маргариту». В руках у него не было цветов. Только книга.

— С добрым утром, Габриэлла, — сказал он.

— Вы опоздали на час, — заметила Габриэлла, хотя прекрасно знала, что он пришёл минута в минуту.

— Время — иллюзия, — улыбнулся Себастьян. — Особенно в Каракасе. Я хочу предложить тебе не ужин, не квартиру, не яхту. Я хочу предложить тебе сделать то, что ты откладываешь всю свою жизнь. Сказать «сегодня».

— И что я должна сказать? — прищурилась Габриэлла.

— Что ты устала быть куклой в витрине. Что ты устала от того, что каждый мужик в этом городе считает себя вправе осаждать тебя, в то время как ты прячешься за ширмой «завтра».

Себастьян встал и подошёл к Габриэлле вплотную. Его дыхание коснулось её шеи, и она почувствовала, как под платьем натягивается кожа, а соски твердеют от одного лишь его голоса.

— Сегодня ты скажешь «нет» Мигелю, «нет» Энрике. И даже «нет» этому призраку Пабло. И ты скажешь «да» себе.

Габриэлла почувствовала, как её тело предательски обмякает. Она давно не была так близко к мужчине, который не пытался её купить. Он просто хотел её. И это было самое эротическое, что она испытывала за последние годы. Габриэлла приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать мужчину, как вдруг дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Мигель, но не один. За его спиной, прикованный к инвалидной коляске, сидел дон Пабло, а руку ему держал дон Энрике.

— Стоять! — заорал старик голосом, которому позавидовал бы громовержец. — Я догадался! Я вспомнил! Ты не человек, Себастьян, — ты демон!

Француз обернулся медленно, и лицо его изменилось. В нём проступили резкие, почти хищные черты.

— А ты, Пабло, — неисправимый старый пердун, — спокойно ответил Себастьян. — Но я не демон. Я — честный человек. В отличие от тебя.

— Ты украл у меня душу пятьдесят лет назад! — завопил дон Пабло, потрясая кулаком. — Я любил Кармен, она была копией Габриэллы, и ты увёл её! А теперь ты пришёл за её реинкарнацией?

Габриэлла вытаращила глаза. Ей показалось, что она сошла с ума. Перед ней стояли трое мужчин: три поколения, влюблённых в одну женщину, которая могла быть её бабушкой.

— Сеньоры! — вмешалась она, топнув ногой. — Хватит! Я не Кармен! Я Габриэлла! И я ничья не игрушка!

Затем Габриэлла повернулась к Себастьяну.

— Вы знали эту историю? — спросила она с вызовом.

— Знал, — тихо ответил Себастьян.

— Значит, вы искали меня? — голос её дрогнул, а между бёдер разлилась горячая волна стыда и желания.

— Искал, — кивнул Себастьян.

Габриэлла оттолкнула его и выбежала из кофейни. На улице палило солнце. Она бежала по площади, не разбирая дороги, пока не врезалась в кого-то очень крепкого. Это был Мигель. Мигель преградил ей путь.

— Не уходи, — сказал парень. — Я не такой, как они. Мне плевать на твою прошлую жизнь. Я хочу тебя сейчас.

Он грубо схватил Габриэллу за плечи и притянул к себе. В его поцелуе не было нежности. Была дикая, животная страсть подростка, который впервые получил то, чего хотел. Габриэлла чувствовала его дрожащие руки, скользящие по её спине, и вдруг поняла: она не чувствует ничего. Ни трепета, ни желания. Только тошноту. Габриэлла оттолкнула Мигеля, размахнулась и влепила ему пощёчину.

— Ты — ребёнок! — крикнула Габриэлла. — Иди учись манерам!

Юнец отшатнулся, зажимая щёку, а из-за его спины вынырнул дон Энрике.

— Милая, — пропыхтел он. — Ты же не хочешь провести жизнь в этой дыре. Я дам тебе всё. И я не жду до завтра. Я хочу ответ сейчас.

Габриэлла посмотрела на лоснящееся лицо дона Энрике, на потные ладони, протянутые к ней, и поняла. Для всех них она была просто вещью: машиной времени для старика, трофеем для толстосума, первой любовью для юнца.

— Вы все — мои зрители, — тихо сказала Габриэлла. — А я — актриса в своём же театре. И я хочу уйти со сцены.

Она развернулась и пошла прочь, туда, где на скамейке сидел Себастьян. Один. Без книг, без цветов. Он просто сидел и ждал.

— Ты мог бы сказать мне правду, — подойдя, выдохнула Габриэлла, и в голосе её дрожала не только злость, но и влажность, которую она сама не ожидала в себе.

— Я не знал правды до утра, — устало ответил Себастьян. — Я думал, что ты просто невероятно похожа на неё. А потом твой дед... то есть этот старик... всё рассказал.

— Он не мой дед, — отрезала она. — Но я хочу одного. Чтобы это всё кончилось.

— Тогда иди со мной. Сегодня. Без всяких «завтра».

И Габриэлла, уставшая от фарса, от криков, от пошлости, сделала шаг. Она взяла Себастьяна за руку. Его пальцы скользнули по её запястью, чуть задержались на пульсирующей жилке, и по телу пробежала такая судорога, будто он коснулся не руки, а самого центра её живота. И когда их пальцы соприкоснулись, площадь перед кофейней вдруг потемнела, будто солнце разом закрыла туча. А затем прозвучал необычно громкий хлопок.

Глава 5. Никогда — это лишь слово

Габриэлла открыла глаза. Она сидела в своём продавленном кресле. На коленях лежал Мюссо. На столике стоял остывший кофе. Никакой площади, никакого Себастьяна, никаких поклонников.

«Сон?» — прошептала Габриэлла. Габриэлла встала и подошла к зеркалу. На её груди, ближе к шее, там, где её трогал дон Пабло, остался тонкий красный след. А на столике лежала записка, написанная каллиграфическим почерком: «Завтра — значит никогда. Но сегодня — это вечность. Если захочешь её найти, ищи там, где книги оживают. Себастьян».

Габриэлла схватила записку и выбежала на улицу. Площадь была пуста. Ни старика, ни юнца, ни магната. Лишь ветер гнал по асфальту обрывки бумаг. Один из этих обрывков прилип к ноге Габриэллы. Это была страница из Булгакова: «Рукописи не горят...», — прочитала Габриэлла, взглянув вниз. Тогда Габриэлла подняла голову к небу. И увидела его: Себастьян стоял на крыше её же дома, размахивая шляпой, как заправский дьявол.

— Ты — чёрт! — закричала девушка, смеясь и плача одновременно.

— Возможно! — заорал Себастьян в ответ. — Но я тот чёрт, который пришёл за тобой сегодня, а не завтра!

Вдруг из-за угла выехала полицейская машина. Из машины, с наручниками на руках, выволокли дона Энрике (за уклонение от налогов), Мигеля (за хулиганство на футбольном матче) и самого дона Пабло, который кричал, что его похитили инопланетяне. Габриэлла прыснула от смеха. Апофеоз абсурда был завершён. Она посмотрела наверх. Себастьян спускался по пожарной лестнице с грацией кота.

— И что теперь? — спросила Габриэлла, когда Себастьян встал рядом, и в её голосе звучала уже не растерянность, а жажда, от которой у неё самой перехватило дыхание.

— Теперь ты перестанешь быть куклой, — сказал мужчина, беря Габриэллу за руку и проводя большим пальцем по внутренней стороне её ладони, отчего у неё подкосились колени. — Ты будешь моей ведьмой. Мы улетим. Но чтобы улететь, ты должна захотеть этого по-настоящему.

Габриэлла посмотрела на кофейню, где ждали остывшие кружки, на площадь, где только что разворачивался фарс, на трёх мужчин, которые любили не её, а свои фантазии.

— Я хочу. Сейчас, — сказала она, и в голосе её была такая плоть, что Себастьян чуть прикусил губу.

Себастьян поцеловал её. Но это был не лёгкий поцелуй — его язык скользнул по её нижней губе, прикусил её, а рука легла на поясницу, притягивая так тесно, что Габриэлла почувствовала жар его бёдер через тонкую ткань платья. И в этот момент мир вокруг завибрировал. Габриэлла почувствовала, что растворяется в этом поцелуе, как сахар в кофе. Она перестала быть Габриэллой, которая ждёт, и стала Габриэллой, которая живёт.

Их тела сплелись в объятиях прямо посреди площади, под сводящим с ума солнцем. Грудь Габриэллы прижималась к его груди, и сквозь тонкое белое платье она чувствовала каждое движение его пальцев, скользящих по её позвоночнику, спускаясь всё ниже, пока не замерли у самой талии, очерчивая круг, от которого у неё перехватило дыхание. Прохожие отворачивались, кто-то свистел, кто-то кричал «сальса!», но им было наплевать. Эротика этого момента была не в обнажённых телах, а в обнажённой душе, которая наконец-то перестала играть.

— Помни, — прошептал Себастьян, отрываясь от её губ, и его дыхание скользнуло по её шее, спускаясь к ключице, где он оставил лёгкий, почти невесомый укус. — Есть только сейчас. Завтра — это ловушка для глупцов.

Габриэлла посмотрела на него. На его чёрные глаза, в которых танцевали всё те же бесы, что и у Булгакова. И она поняла: этот француз — не человек. Он — её собственное отражение. Её свобода, которой она так боялась.

— Ну что ж, — сказала Габриэлла, беря Себастьяна под руку и направляясь в сторону набережной, откуда уходили корабли в никуда. — Веди меня. Только, чур, без магии. Я хочу чувствовать всё по-настоящему.

И они пошли. Мимо удивлённой полиции, мимо ревущего Мигеля, мимо старика Пабло, который вдруг перестал кричать и лишь прошептал вслед: «Она наконец-то живая...»

А Габриэлла смеялась. Она знала: в её сумке лежит всё тот же Мюссо, а в сердце — чёрт. И завтра — нет, завтра не будет никаких «завтра». Сегодня было слишком хорошо, чтобы думать о том, чего нет. Где-то в глубине кофейни, на столике, остывал кофе, а на полке, между книг, стояла пустая шоколадница, в которой когда-то лежал круассан. Но это уже была история для других любителей откладывать жизнь на потом. Для Габриэллы же наступило «Никогда», которое когда-то было «завтра». Никогда больше она не скажет это слово тому, кого действительно любит. И в этом была конечная суть её маленькой, дерзкой победы над временем, над поклонниками и над самой собой.