Завтра обязано быть

Пролог

…Зайдя в спальное помещение, Андрей Петрович обомлел.

- Прекратить немедленно! – его голос утонул в общем гаме и шуме. Срывая голос, он пытался перекричать этот шум, но это было безрезультатно.

- Прекратите, - он схватил одного осуждённого за руку и стал вырывать у него из рук какую-то палку. Откуда здесь палки?

Но осуждённый оказался сильнее и, выдирая у него свой инструмент, оттолкнул его ногой с такой силой, что Андрей Петрович отлетел от него на несколько метров.

Поднимаясь, он увидел лежащего на полу Константина. Лежа на боку в неестественной позе, тот выглядел мёртвым. Мгновенно подступившие слёзы встали комом в горле.

Дойдя до него, Андрей Петрович упал перед ним на колени и, перевернув на спину, стал трясти его за плечи.

- Вставай, очнись уже! Ты не можешь вот так умереть! – молил он его.

Слёзы катились по его щекам, и он уже не слышал грохота вокруг, прислушиваясь к едва уловимому дыханию Константина.

«Боже, какое счастье!» - медленно волоча его по полу в сторону стены за наваленные на полу кучи из мебели, проговаривал про себя Андрей Петрович.

Надо вызвать скорую, срочно, не откладывая! Нужно срочно попасть в дежурку!

И он, поднявшись на ноги, осторожно, по краю, стараясь не попасть «под раздачу», пошёл в сторону выхода.

Мимо него, матерясь сквозь зубы, пробежал осуждённый. Увидев сотрудника, он удивленно округлил глаза. Да уж, время позднее, сотрудников в это время в отряде не бывает. Если только кто-нибудь из дежурной смены не придёт с обходом.

Уже подходя к входной двери, он увидел, что её заблокировали: в дверную ручку был вставлен табурет, да так плотно, что снаружи не открыть.

Схватившись обоими руками за сиденье, он с неимоверной силой, чувствуя, как вздулись вены на шее, рванул его на себя. В этот момент из-за спины раздался голос. Он прозвучал издевательски спокойно:

- Ты куда, гражданин начальник? На волю захотелось?

Андрей Петрович резко обернулся. Трое. Из спального помещения подтягивались ещё тени. Он не успел выдернуть табурет, как почувствовал их руки у себя под мышками. Резко развернувшись корпусом, он вложил в удар локтем всю силу и страх за Костика. Хруст сломанного носа, брызги горячей крови на лицо...

Отскочив назад, он встал в стойку, готовясь к драке. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели от нехватки воздуха. Он понимал, что силы не равны.

Но перед глазами стояло бледное лицо лейтенанта.

Держись, сынок, - мысленно взмолился он и приготовился отбиваться до последнего.

Часть 1. Тень прошлого Глава 1. Звонок

Утро впорхнуло в приоткрытое окно кухни птичьим многоголосием.

Я сидела на кухне в розовой пижаме, поджав под себя ногу. Зябко кутаясь в мохнатый плед, я выполняла свой утренний ритуал. Запах кофе разносился по всей квартире. Я держала кружку обеими руками и наслаждалась любимым ароматом.

На мгновение мне почудился другой запах. Резкая смесь дешёвого порошка и едкого пота от зэковских спецовок. Внутри всё сжалось от мерзкого страха. Милый спросил про вкус кофе. Я вздрогнула. Подняв на него глаза, состроила улыбку. Вздохнула с облегчением. Просто показалось.

Милый, нацепив фартук на голый, широкий торс, расположился рядом за столом и чистил лук, попутно пытаясь смешить меня. Обычно немногословный, сегодня он был в ударе.

Прядь чёрных кудрявых волос упала ему на лицо, и он пытался сдуть её, смешно морщась. Не удержавшись, я протянула руку и аккуратно убрала её ему за ухо. Он на секунду замолчал, поймав мой взгляд, и улыбнулся мне краешками губ.

Горькая капля лукового сока брызнула мне в лицо, и глаза сразу стали мокрыми. Широко открывая их и смахивая слезы, я старательно улыбалась очередной шуточке Милого. На его мужественном, покрытом лёгкой щетиной лице появлялась довольная улыбка.

Сегодня был тот самый редкий выходной, который мы могли провести вместе.

Где-то вдалеке трезвонил телефон. Звонил и звонил, не переставая. Он ворвался в наше спокойное утро на двоих так бесцеремонно, ломая его.

Я резко поставила кружку с недопитым кофе на стол. Капли забрызгали скатерть. Недовольно поморщилась – теперь оттирать.

Какое-то непонятное предчувствие шевельнулось внутри. На экране - незнакомый номер. Рука замерла над телефоном.

Может, не брать? Сделать вид, что не слышала? Но неизвестность страшила сильнее, и я нажала на кнопку.

- Привет… - раздался в трубке тихий, такой знакомый голос из прошлого.

Я ожидала услышать кого угодно, но не его. Дыхание сбилось, слёзы побежали из глаз, и волна воспоминаний пронеслась в голове.

- Алло? – кричала я в трубку. – Алло?

Но он отключился. Не может этого быть! Это он? А если ошиблась?

Руки дрожали. Пальцы сами набирали номер.

Металлический голос в трубке ответил: «Абонент недоступен». Я набрала его снова. И снова, и снова. Но голос вновь повторял: «Абонент недоступен».

Не может этого быть! Как такое возможно! Но уверенность, что это был ОН возрастала с каждой минутой. Как так? Что за насмешка? Позвонить и пропасть…

Осознав, что звонить бесполезно – его телефон отключён, - я в бессильной ярости швырнула трубку на стол. Но тут же снова схватила её.

А вдруг он сейчас наберёт? Телефон должен быть доступен.

Будто и не было этих месяцев самообмана… Страх, запертый так глубоко внутри, поднялся со дна души. Он давил на грудь и топил меня в своей липкой, ненавистной жиже.

С кухни донёсся голос Милого, и я вздрогнула, очнувшись. Он спрашивал о звонившем. Бросив ему в ответ, что ошиблись номером, я снова погрузилась в свои мысли.

Он звонил из колонии. Не с таксофона - он отлично знал - все исходящие номера проходят проверку. Значит, это был мобильный. Не факт, что телефон его.

Остаётся ждать. Ждать, когда он перезвонит.

Мне нужно было срочно с кем-то поделиться. Я не могла держать это в себе. Набрав Иринку, я выпалила новость: «Он позвонил». Но кроме того, что нас разъединили, а дозвониться ему не удалось, мне нечего было ей добавить.

Ожидание звонка сводило меня с ума, вытесняя из головы все прочие мысли. Вцепившись в телефон, я гоняла в голове одну и ту же мысль: зачем он звонил, если не стал разговаривать?

Глава 2. Стена из «никогда»

После того происшествия в зоне я отсутствовала на работе почти два месяца. Всё это время я пыталась восстановиться. И спустя почти два месяца я была здорова физически. Чего не скажешь о моём моральном состоянии.

В тот страшный для меня вечер, стоя босыми ногами на холодном полу общественного туалета штаба, я чувствовала, как форма обжигает мне кожу. Я сорвала её с себя и выбросила в мусорную корзину без малейшего сожаления. В тот момент у меня было только одно желание – исчезнуть навсегда. Раствориться в воздухе, чтобы больше никогда не возвращаться. Мысль о том, что я стану «притчей во языцех», была страшнее физической боли.

Я была уверена, что больше никогда не перешагну порога своего кабинета, никогда не надену эту форму, никогда не пойду в зону…Так много «никогда». Я возвела вокруг себя высокий забор из этих клятв.

Я была как натянутая струна. Мне казалось, что все вокруг - на работе, в городе – только и делают, что судачат обо мне. Я боялась даже высунуть нос из квартиры, опасаясь быть узнанной.

Но после выписки из больницы Ирина рассказала мне, о чём шепчутся в дежурных сменах. Я так боялась пересудов! А оказалось, никто даже и не думал меня обсуждать. Я боялась насмешек - а никто не думал насмехаться. Все желали мне скорейшего выздоровления и ждали на работе.

Это зародило крохотное зерно сомнения в моём решении уволиться.

Но по ночам всё возвращалось. В конце концов мне назначили курс антидепрессантов. Они внесли в мою жизнь полное равнодушие к происходящему. Целыми днями я безучастно смотрела в стену, лёжа на кровати… Когда Милый возвращался с работы, я так же безучастно сидела рядом. Иногда он выводил меня на улицу, где я так же, не испытывая особых эмоций, гуляла.

И только ночью я оживала: возвращалась туда, где я кричала от страха и унижения, а потом тёрла себя под струями горячей воды до крови, сопровождая это криками и плачем. Милый неизменно был рядом. Мой самый любимый человек.

Отсутствие эмоций днём и крики ночью очень расстраивали Милого. Он старался сделать для меня всё, что мог…Он ждал: закрыв больничный лист, я закрою эту страницу жизни и уеду с ним в родной город. Пару раз он пытался поднять эту тему, но неизменно сам и заканчивал её, понимая, что ещё не время.

Проходили дни, и боль постепенно утихала, уступая место твёрдой решимости. Я должна была справиться! Должна была доказать самой себе, что тот вечер меня не сломал.

Уволиться? Это значит признать поражение!

Пока я отсутствовала, приказом начальника Главка была назначена служебная проверка. Я прекрасно понимала, что по выходу на работу с меня тоже запросят рапорт, но гнала от себя эти мысли, хоть и понимала, что этого не избежать.

Я забрала у Ирины форму и вышла на работу. Мои «никогда» остались в прошлом...

Мой первый день на работе стал для меня определённым рубежом новой жизни. Пересилив себя, я написала этот ненавистный рапорт. В первый же день я придумала себе причину и заставила себя зайти в зону – мне нужно было убедиться, что я смогу.

Внешне всё выглядело так, будто того страшного вечера в моей жизни никогда и не было. Утром, перед выходом на работу, я надевала маску, скрывая под ней всё, что кипело и разъедало меня изнутри, как кислота.

Вся моя новая жизнь была наполнена страхом. Проводя размеренные дни в штабе на режимной территории, выполняя бумажную работу, я с ужасом ожидала очередное дежурство в зоне.

Накануне с вечера меня бил мандраж, а ночь была особенно бессонной. Сердце бешено колотилось, пока я, пересиливая себя, шла к КПП.

Магнитные замки починили, но некомплект мужского персонала в дежурных сменах всё так же был ощутим. И если днём какая-то видимость сопровождения всё же была, то вечером всё возвращалось на круги своя. И заступая в ночь, ты всё так же оказывался один на один со своими страхами – кинолог с собакой по-прежнему был виртуальным.

Выходя из зоны утром, я выдыхала с облегчением. Еще один маленький шажок к самоуважению сделан. Я гордилась собой - я смогла.

Иногда в голове мелькала странная мысль: А что, если всё бросить и начать заново? Но я гнала её прочь. Эта мысль занозой сидела внутри и порой нарывала.

Спустя время пришло заключение служебной проверки. В очередной «братской могиле» моей фамилии не значилось.

Первое время меня мучили кошмары. Постепенно страх притупился, стал привычным. И я почти поверила, что научилась с этим жить.

…Но сейчас, стоя с трубкой в руке и слыша его голос - голос из прошлого, голос из самых закромов моей души - я снова была там. Там, где он, оставив меня у дежурки, идет в разъярённую толпу, чтобы попытаться отвлечь её от меня.

Где снова, прижавшись спиной к стене дежурки, я смотрела и ощущала всем своим существом, как неистовые удары чьих-то рук и ног попадают в него.

Как будто и не было этих месяцев после.

Глава 3. Незнакомец

Осень как осень. Ветер. Опавшие листья, прихваченные морозом, шуршат и ломаются под ногами. Снег в этом году не торопится. Холодно и промозгло. Для дублёнки - рано, для осенней куртки - холодно.

Разгорячённая после утренней пробежки, я с наслаждением откусывала хрустящий тост с сыром и размышляла о своей взрослой самостоятельной жизни.

Прошло несколько месяцев с момента переезда в этот город, и я стала привыкать к потокам воды после дождя, с шумом стекающим по зелёным широким улочкам и высыхающим прямо на глазах. К птичьему многоголосью под окном с раннего утра. К размеренному ритму жизни маленького городка.

Я стала привыкать к жизни без него, такого дорогого для меня человека.

Чтобы занять себя, несколько раз в неделю по вечерам я посещала бассейн. Мне нравилось, что в это время здесь было особенно людно – так я не чувствовала себя одинокой.

В один из таких вечеров я возвращалась домой, неторопливо подходя к пешеходному переходу. Едва я ступила на «зебру», как мимо на бешеной скорости пролетела машина, забрызгав меня грязью. Слякоть еще не успела застыть и была прикрыта тонкой коркой льда.

Я остановилась в растерянности, оглядывая испачканную одежду. Недоумение было написано у меня на лице. Кто так несётся, не обращая внимания на пешеходов? Испытывая лишь досаду, я пошла через дорогу, чтобы свернуть в глубь квартала.

И тут я замерла. Та самая машина, только что обрызгавшая меня грязью, включив аварийку и двигаясь задним ходом, поехала прямо в мою сторону.

Ну знаете, это уже слишком! Я негодовала. Помимо того, что он испачкал меня, так ещё и задавить хочет? Нарочито, не обращая на него внимания, я прибавила шаг.

- Девушка, - услышала я голос из машины, остановившейся на обочине, - подождите, пожалуйста!

Я заинтересовалась: мало кто в наше время использует это слово. Я вся обратилась в слух и повернула голову:

- Вы ко мне обращаетесь?

- Да, да! Девушка, простите меня!

Из машины вышел и направился в мою сторону высокий, статный, хорошо одетый мужчина. Лёгкая седина на стриженых висках выдавала его возраст.

- Я был крайне неловок, обрызгал вас, - его гладковыбритое лицо выражало искреннее раскаяние.

- Конечно, это меня не оправдывает! Ещё раз простите! – он приложил руку к груди, слегка склонив голову.

Ох, я простила его ещё тогда, когда он только начал говорить. Как мило он поёт! Прямо заслушаешься!

- Позвольте, я довезу вас до дома.

Что? Довезёт? Я не ослышалась? Я знать его не знаю и вдруг он меня довезёт! Нет, конечно! Прекрасно дойду сама! Конечно, он вежлив и приятен в общении, но…

Я вежливо отказалась и, сославшись на то, что меня ожидают, ушла.

Я шла и размышляла об этом мужчине. Общение, которое не задалось в самом начале, оставило такое приятное послевкусие в конце.

В перерывах между прохождением медкомиссии, психологического тестирования и ожиданием результатов проверок, в предвкушении трудоустройства, я взахлёб зачитывалась специальной литературой по кризисной психологии и коррекции агрессии. Я полагала, что она может помочь в работе с подростками, оказавшимися в заключении.

Но тогда я даже не представляла, с чем придётся столкнуться в реальности.

К ноябрю, я уже проходила стажировку на должности инспектора воспитательного отдела колонии для несовершеннолетних. Ирина, с которой я познакомилась во время трудоустройства, имея медицинское образование, стажировалась в санчасти.

Свободного времени у нас поубавилось, но несмотря на это, мы частенько проводили вечера вместе.

Пытаясь заглушить одиночество на новом месте, мы составляли друг другу компанию: шли в кафе или устраивали посиделки дома. За чашкой чая или чего-то покрепче мы делились секретами, обсуждали рабочие моменты или просто сплетничали.

Наконец моя жизнь приобрела спокойную размеренность. Устроившись в колонию, я открыла новую главу своей жизни.

Работа показалась мне очень интересной. Хотелось залезть во всю документацию, понять, откуда берётся та или иная цифра, разобраться, какую важную функцию выполняет наш отдел. Так много хотелось успеть и так мало было рабочих часов в неделе!

Но задерживаться на работе можно только при наличии приказа начальника «О работе сверхурочно». За выполнением этого пунктика строго блюдет начальница отдела кадров, поэтому приходится довольствоваться своим рабочим временем.

Скоро Новый год. А поскольку в учреждении все праздники принято отмечать всем коллективом, это событие не стало исключением. Я согласилась идти на корпоратив с большой неохотой, чего не скажешь об Иринке. Она - любитель подобных мероприятий. Возможно, я и согласилась только из-за неё.

Глава 4. Холод родного города

В преддверии новогодних праздников я наконец-то, впервые за долгое время, решила съездить в родной город.

В душе было стойкое ощущение новогоднего чуда, и мне захотелось увидеть своих близких. Надеясь на это же чудо, я не планировала встречать бывшего Милого.

Мама обрадовалась моему решению и собралась стряпать мой любимый торт, а папа ради такого случая решил приготовить рыбу по особому рецепту. В доме закипели хлопоты. Оставалось только приехать.

Я решила приехать в выходные, предшествующие рабочему корпоративу. Собрав сумку, я убыла в назначенный день.

Родной город встретил меня зимним холодом и по-праздничному украшенными улицами. Выходя из вагона, я чувствовала себя так, будто никуда отсюда и не уезжала.

Любимый город, всё такое родное и близкое! Папа машет мне рукой, встречая меня у поезда. До дома на машине - рукой подать, а дома меня ждёт мама.

Такая тёплая встреча! Сколько мы не виделись? Полгода? Больше? Но всё стало неважно. Я дома. Я снова дома. Может, стоит вернуться, если мне так хорошо здесь?

В таких радужных мыслях, я засыпала в любимой кровати, обнимая плюшевого медведя.

Следующий день пролетел незаметно, и я всё больше утверждалась в мыслях вернуться. А почему бы и нет? Работу найду и дома. Квартира? Ждёт меня, не дождётся.

В радостных размышлениях я пошла прогуляться перед сном.

Завтра. Всё окончательно решу завтра, поскольку в любом случае, чтобы продолжить работу или уволиться, мне придётся вернуться в тот маленький городок.

Я шла и размышляла, как отреагирует Ирина на мои новости. Рассматривала украшения домов, ловила губами снежинки, так красиво падающие на город. Я прошла улицу, другую, третью. Сама не ожидала, что так далеко зайду в своей прогулке.

Я огляделась в поисках автобусной остановки. Ноги стали подмерзать, не хотелось замёрзнуть совсем. И, не увидев остановки, я нырнула в булочную, которая попала в поле моего зрения.

Горячий чай и сладкая булочка скрасят мой вечер. Заказывая, я высматривала место, куда присесть. И взгляд упал на знакомый затылок. Потом он скользнул ниже. Ещё ниже. Я увидела знакомую одежду на знакомом теле.

Вспыхнув, я оставила чай с булочкой прямо у кассы и полетела, не разбирая дороги. Мне уже не нужна была остановка автобуса. Мне нужно было просто оказаться дома, в своей комнате, закрыться с головой под одеяло и выкинуть из головы этот образ.

Конечно, ни о каком переезде назад уже не было и речи. Я уехала из этого города, едва наступил новый день.

Остаток выходного дня я размышляла лишь о том, что, если бы мы встретились лицом к лицу, я могла бы потерять самообладание и разреветься от обиды как маленькая. Как хорошо, что я смогла уйти из той булочной незамеченной.

Глава 5. Новогодний переполох

Под новогодний корпоратив выделили помещение столовой на режимной территории колонии. Там же расставили столы, накрыли их всевозможными закусками, а в конце помещения организовали танцпол и установили музыкальную аппаратуру. Для ведения вечера пригласили ведущую.

Дожидаясь начала, я вышла из столовой и направилась к окну в противоположном конце коридора. Я с нетерпением ждала припозднившуюся Ирину. Все сотрудники уже заняли места за столом, и я могла в одиночестве наслаждаться звуками приятной музыки, доносившейся из столовой.

Услышав шаги со стороны лестницы, я повернула голову и с удивлением увидела знакомого незнакомца.

- Вы? – удивлённо смотрела я на человека, который пару месяцев назад обрызгал меня грязью на пешеходном переходе, а затем так галантно предлагал довезти меня до дома.

Он был не менее меня удивлен встречей:

- Вы?

- Какими судьбами? Как вы здесь оказались?

На корпоратив собралась довольно разношёрстная компания: чьи-то мужья, чьи-то жёны. Возможно, он пришёл с кем-то.

- Ну что вы, нет! - отмахнулся он от моего предположения, которое я, похоже, произнесла вслух.

От стыда я готова была провалиться сквозь землю. Он, не заметив моего смущения или сделав вид, что не заметил, продолжил:

- Я здесь совершенно случайно. Проезжал мимо по делам и попал на ваш праздник.

Возникла неловкая пауза. Ситуацию спас начальник колонии, который спускался следом. Он окликнул моего собеседника и предложил ему пройти за ним.

Вечер открыл начальник. Он торжественно произнёс речь, подводя итоги года. Поздравив всех присутствующих с наступающим, он передал слово сидевшему с ним за отдельным столом моему знакомому незнакомцу. Когда тот поднялся для торжественного слова, Ирина ткнула меня в бок и прошептала, наклонившись к моему уху:

- Смотри, кто к нам приехал. Это же Горин.

Я не знала, кто такой Горин, о чём и сообщила ей. Я поняла только, что он из Главка.

- Не знаешь его? - Иринка была очень удивлена.

- Да он ездит к нам постоянно. Это же первый Зам! – Она произнесла это так, как будто сообщала мне, что он Господь Бог, не меньше.

Как мы с ним не пересекались ранее в учреждении, ума не приложу. Но теперь, по крайней мере, я понимала, откуда он ехал в тот день, когда обрызгал меня грязью.

Программа вечера была интересной: конкурсы, различные соревнования, тосты, поздравления — всё вперемешку. Это придавало особый шарм мероприятию.

Краем глаза я наблюдала, как за отдельным столом важно ведут беседу начальник колонии и его гость.

Ко мне подошёл подвыпивший парень из отдела режима, чтобы пригласить на танец. Чтобы не обижать его отказом, я согласилась, хотя не испытывала совершенно никакого удовольствия. Он шумно выдыхал запах алкоголя мне прямо в лицо.

Когда танец закончился, я присела на своё место и не сразу поняла, как он вдруг оказался рядом со мной за столом. Мне было неприятно это соседство. Я пошла в сторону своего кабинета, постоянно оглядываясь, чтобы он не увязался следом.

Мне почти удалось ускользнуть, но, возвращаясь назад, я наткнулась на него лицом к лицу. Увидев меня, он обрадовался и, пьяно пошатываясь, потянулся ко мне с приглашением выпить с ним на брудершафт.

Мне был неприятен запах алкоголя, исходивший от него, противны его прикосновения, а особенно гадким было его предложение.

Я развернулась к нему и, упираясь ладонями в его грудь, твёрдо сказала, что никуда с ним не пойду.

Он, не понимая отказа, попытался обнять меня за талию.

Настроение было испорчено окончательно.

Я поискала взглядом Ирину и, увидев, что она весело отплясывает под динамичную музыку, подошла к ней и сообщила, что собираюсь домой.

Она проводила меня до выхода, и я пошла в сторону остановки.

Уже стемнело. Я медленно шла по плохо освещённой дороге, мимо проносились машины, ослепляя фарами.

Услышав звонок, я, не глядя на экран телефона, приняла вызов, но тут же пожалела об этом, услышав голос того парня. Не желая продолжать разговор, я пожелала ему хорошего вечера и положила трубку. Однако он продолжал обрывать мне телефон. Такая назойливость мне претила, и я отключила звук.

Очередная машина, ослепив меня фарами, остановилась рядом. Я попыталась обойти её, но голос Горина заставил замереть на месте.

- Добрый вечер. Так поздно, а вы одна, – произнёс он дежурную фразу и, не дожидаясь моего ответа, добавил: - Я довезу вас. Садитесь в машину.

Я стояла в замешательстве.

С одной стороны, было крайне неловко садиться к нему в машину, но с другой - идти одной по полутёмной дороге было жутковато. И я приняла его предложение.

В тёплой машине тонко пахло парфюмом. Приятная музыка играла фоном, и напряжение отпустило меня.

- Прекрасный вечер организовали у вас в колонии, - начал разговор Горин.

- Вы были там одна? - спросил он прямо и тут же продолжил: - Вас никто не встречает?

Я понимала, как это выглядит со стороны: молодая девушка добирается в темноте до дома, совершенно не думая о том, что подвергает себя разным опасностям. Просто верх легкомыслия.

Мне захотелось объясниться. И я стала рассказывать о том, что мы планировали уйти с вечера вместе с подругой, но назойливый кавалер испортил все планы. Пришлось уйти раньше одной, чтобы дать ей повеселиться.

- А парень? Он не ревнует вас, отпуская одну?

Я отвернулась буквально на пару мгновений, чтобы он не увидел накатившиеся на глаза слёзы, и ответила:

- Нет, конечно, нет. Я не даю ему повода.

Он больше ни о чём не спрашивал. А я изредка поглядывала на него и ловила себя на мысли, что мне приятно оттого, что он так вовремя оказался на этой вечерней дороге.

На прощание он дал мне свою визитку и предложил обращаться, если вдруг понадобится помощь.

А ближе к ночи позвонила Иринка и спросила, сплю ли я.

Конечно, нет! И, конечно, я буду только рада, если она приедет ко мне ночевать.

Тем более завтра выходной - можно спокойно выспаться, никуда не торопясь. Мы проболтали до утра.

Перемыв кости моему назойливому кавалеру, я рассказала ей о Горине: как он едва не сбил меня в первый раз и как галантно подвёз сегодня; каким приятным мужчиной оказался и что дал мне свою визитку.

Иринка не разделяла моих восторгов, полагая, что от таких людей, как Горин, нам, простым смертным, лучше держаться подальше.

Остаток вечера мы провели в радостном возбуждении, обсуждая Иринины новости.

Она поведала мне, что ей понравился парень из другого отдела. Сегодня она с ним танцевала, общалась и поняла: у них много общего. Конечно, танцевала она не только с ним, но именно этот парень - самое то. Тот, кто ей нужен. Позволив ему проводить себя и чмокнуть в щёку, она поднялась ко мне.

Она рассказывала о нём, мечтательно закатывая глаза. И мне захотелось, чтобы у неё всё непременно сбылось, чтобы он оказался для неё самым лучшим.

Утром мы никуда не торопились и, проспав практически до вечера, соорудили импровизированный ужин. Точнее, ваяла я, а Иринка сидела в телефоне: её новоиспечённый рыцарь ей написывал, а она, улыбаясь блаженной улыбкой, ему отвечала.

Мой вчерашний кавалер тоже мне написывал, но я не понимала: какой повод могла ему дать? Тем, что потанцевала с ним один раз? Или когда не стала разговаривать, давая понять, что не надо звонить? Или именно это так заинтриговало моего горе-кавалера?

Я не искала мужчину - ни для серьёзных отношений, ни для несерьёзных. Никаких.

Увидев моего бывшего Милого, я поняла, что совершенно не готова ни к каким отношениям.

Мне по-прежнему больно. Мне по-прежнему не хватает именно его. И если бы он появился в моей жизни сейчас… Сколько бы душевных сил мне понадобилось, чтобы не поддаться искушению умолять его не оставлять меня? Не знаю.

Глава 6. Паучиха Мадам

А завтра на работу, работочку, мою любимую работку… Выходные подошли к концу.

Угораздило же меня трудоустроиться под руководство этой Мадам. Я всегда недоумевала: зачем руководить воспитательным отделом поставили женщину? Колония хоть и воспитательная, но всё же мужская. Поговаривали, что у неё были связи в Главке.

Наш отдел состоял из нескольких воспитателей, старших воспитателей и двух инспекторов. Воспитатели взаимозаменяемы между собой, равно как и мы, инспектора.

Работа инспектора – это в основном документы: отчеты о деятельности отдела, доклады, справки, ответы на запросы и другая документация. Периодически нас задействовали в проведении лекций для осуждённых на разные темы.

Также мы обязаны оказывать методическую помощь воспитателям и проверять, как они ведут документацию по отряду. Однако, поскольку я работала недавно, этим занималась Елена Ивановна - второй инспектор, а точнее старший.

Она работала давно и планировала уйти на «выслугу» в необозримом будущем. Поэтому иногда брала больничные, чтобы всесторонне обследоваться и подлечиваться.

Даже Мадам уже свыклась с периодическим отсутствием Елены Ивановны. И если уж Мадам свыклась, то что делать мне, простой смертной?

В те редкие периоды, когда Елена Ивановна появлялась на рабочем месте, у Мадам появлялись новые темы для разговоров. Вместе они могли часами разглагольствовать о рынке труда на «гражданке».

В её отсутствие двойная работа падала на мои хрупкие плечи. И я с содроганием ждала, когда же наступит эта её «выслуга» и я останусь в кабинете один на один с нашей Мадамой.

«Хитрая, лживая, изворотливая» - можно было бы написать в её характеристике, будь она осуждённой. Но она начальница моего отдела.

Она - мастер плести интриги, всегда знала, где и кому что сказать, запустить очередной «слушок», перессорить сотрудников. Всегда знала, когда и что нашептать начальнику.

Когда я устраивалась к ней в отдел, я и подумать не могла, что внешнее радушие может не соответствовать реальному отношению.

Первое время мне казалось, что я вытащила счастливый билет. Как же иначе? Я работала под руководством доброжелательной начальницы, которая в любой момент была готова подстраховать и научить новому!

Но однажды розовые очки начали сползать с моих глаз…

На тот момент я отработала всего неделю. Мне было неуютно от близкого соседства с осуждёнными. В зону меня пока не брали, но даже такое соседство – всего в двухстах метрах, за колючей проволокой - внушало опасение.

Я вздрогнула от звука сирены, резко прозвучавшей в мёртвой тишине. Я впервые слышала этот непонятный и неприятный звук и не понимала, чего от него ожидать.

Мадам, видя моё замешательство бодро произнесла:

- Зеки, наверное, пошли в побег! И явно через штаб.

Грязные фантазии Мадам полились рекой из красиво очерченного рта:

- Кого-то порешат, кого-то изнасилуют…

Она смаковала каждое слово, наблюдая за моей реакцией. А я с трудом пыталась держать эмоции под контролем, но они так и рвались отобразиться на моём лице.

Позже, общаясь с Ириной, я озвучила этот страх, мешавший мне спокойно работать. Ирина, работающая внутри колонии в непосредственной близости к осуждённым, успокоила меня:

- Тут нечего опасаться. Если они побегут, то каждый в своём направлении, по своим адресам, где им помогут. Что им - время тратить на подобные глупости?

Слова Ирины упали в благодатную почву, и с этой самой минуты я больше не испытывала страха перед осуждёнными.

Позже я была неприятно удивлена, когда в моем присутствии Мадам представляла начальнику документацию, над которой я работала последние дни, как свою собственную, изготовленную своими очумелыми ручками. Начальник хвалил её, а она старательно накидывала на себя пух. Я понимала, что подобное происходит не первый раз. Никогда раньше не сталкиваясь с таким, я поражалась: как можно приписывать себе чужие заслуги?

Однажды, когда по дороге на работу у маршрутки спустило колесо, я набрала её, своего руководителя и сообщила о причине своей задержки на еженедельном совещании. Она заверила, что предупредит начальника и что я могу спокойно добираться и ни о чём не переживать. Когда я пересела на другую маршрутку и приехала на работу, начальник колонии потребовал с меня объяснительную за отсутствие на оперативке. Никому не сообщив причину! Как такое может быть?

В слезах я встретила её в кабинете и спросила, почему до начальника не дошла информация. Она лишь ухмыльнулась в ответ.

Ситуации множились, и я делала для себя неутешительные выводы. А может, она просто меня откровенно недолюбливала? В таких раздумьях я провела несколько месяцев, пока один ненароком подслушанный разговор не расставил всё по своим местам.

Глава 7. Голос за деревом

Весна в этом году выдалась особенно тёплой. Весёлые ручьи затопили улицы, снег таял прямо на глазах.

Дни стали длиннее, и влюблённые парочки прогуливались под моими окнами до самого утра.

Не миновала эта участь и мою Иринку. Её приятное знакомство на новогоднем корпоративе переросло во что-то большее. Счастливая и влюблённая, она пропадала со своим кавалером вечерами напролёт.

И хотя я знала, кто он, но, соблюдая формальности, при встрече делала вид, что мы не знакомы.

Ирина планировала как-нибудь привести его ко мне в гости, но это «как-нибудь» всё не наступало. И, судя по таким замечательным вечерам, не наступит ещё долго. И я была искренне рада за неё.

Мой незадачливый кавалер тоже активизировался. Видимо, весеннее солнце изрядно напекло ему голову.

Решив брать быка за рога, он мог часами ожидать меня возле калитки в зону. При моём появлении он выдвигался мне навстречу и предлагал свои услуги по сопровождению моей «драгоценной особы». Я уже не знала, куда от него деваться. Но, поскольку другого входа в колонию пока не придумали, миновать его я не могла.

В один из дней, не дождавшись моего выхода и узрев, что Мадам направилась в курилку, он возник на пороге моего кабинета и предложил испить вместе чаю. Точнее, попросил напоить чаем его.

Ну как можно не напоить страждущего, гуляющего на улице целыми днями? Конечно, я предложила ему чай. К чаю он достал плитку шоколада, к которой сам не притронулся.

Меня трогало его отношение, такое милое и располагающее. Но я не могла ответить ему взаимностью.

Яркое солнце манило своим теплом, и находиться в душном помещении было невыносимо. Во время обеденного перерыва я стала выбираться на улицу, чтобы вдохнуть тёплый воздух приближающегося лета. Природа оживала вместе с моей душой.

В один из таких солнечных дней я вышла за режимную территорию и прогуливалась вдоль аллеи, расположенной неподалёку от колонии. Я облюбовала это место практически сразу, с первого дня работы, и ещё ни разу не встречала здесь в это время ни одной живой души.

Сегодня я, похоже, прогуливалась здесь не одна. Услышав чьи-то шаги, я притормозила и, задержавшись за одним из деревьев, стала наблюдать. Сначала я увидела красивые тонкие пальцы, державшие сигарету. Дымок, запах табака.... Уединение прервал звонок. Владелица красивых пальцев, переложив сигарету в другую руку, начала говорить голосом Мадам.

Боже, как хорошо, что я не пересеклась с ней! Пока я размышляла о том, как мне повезло, разговор зашёл в интересное для меня русло. Она сообщала кому-то на другом конце провода, что ещё не готова взять кого-то, поскольку место пока не свободно.

«Место не свободно». Интересно, кого она имела ввиду? Елену Ивановну? Но она собралась увольняться в очень необозримом будущем - можно просто устать ждать. Кого-то из воспитателей? Но там сплошь молодые парни, никто не собирается увольняться, а тем более идти на пенсию. Может, меня?

И, поразмыслив, причина её нелюбви ко мне стала очевидна. Женские офицерские должности во ФСИН на вес золота, особенно в маленьком городке. И, похоже, у неё уже есть кандидат на мою должность.

О том, что перешла кому-то дорогу, я не знала. А если бы знала, то не пошла работать в этот отдел.

Ведь на работе проводишь большую часть своей жизни и хочешь если не дружить, то иметь со всеми ровные, доброжелательные отношения.

Но я не держалась за эту работу. И любой намёк с её стороны, любая просьба освободить это место для того, кто «нужнее», - я бы, не сомневаясь ни минуты, начала бы подыскивать перевод. Но подобных разговоров с её стороны не возникало, и я продолжала «радовать» её своим присутствием.

Глава 8. Обряд посвящения

Время моей стажировки плавно подошло к концу. На очередном общем собрании мне вручили лейтенантские погоны. Теперь я лейтенант внутренней службы. Ого, как звучит!

Получать форму меня отправили на вещевой склад. Это было большое холодное помещение, заставленное стеллажами с форменной одеждой.

Кладовщица, приятная молодая девушка, приносила мне форму разных размеров, а я примеряла её в импровизированной раздевалке перед зеркалом.

На полу лежал чистый плотный мешок, чтобы можно было вставать на него босыми ногами. Формы полагалось столько, что унести за один раз в руках было невозможно.

Для ежедневного ношения полагалась повседневная форма: юбка, брюки и куртка с рубашками. К ней выдавались туфли и пилотка. Для холодного времени года вручили утеплённую куртку, меховую шапку, зимние сапоги и берцы.

Для несения службы в дежурных сменах и выездах на стрельбы выдавалась полевая форма одежды, для зимы - зимняя полевая форма.

Теперь каждое утро, приходя на работу, я переодевалась в неё. Форма пахла пылью и складом. Даже после стирки этот запах не уходил.

Меня стали задействовать во всех мероприятиях, касающихся осуждённых.

Методическая помощь воспитателям, участие в совете воспитателей отряда, присутствие на общих собраниях - далеко не полный список моих новых обязанностей. Другими словами, заходить на охраняемую территорию мне разрешили.

Наша воспитательная колония была небольшая, с лимитом наполнения пятьсот человек. Их размещали в четырёх отрядах, каждый из которых был огорожен решётками.

Огороженная территория называлась локальным участком. Он был отделён от основной территории дверью с магнитным замком, открыть которую можно было либо дистанционно с пульта оператора дежурной части, либо специальным ключом, открывавшим все двери.

У каждого отряда был свой локальный участок, своя спортивная площадка и место для курения. Выход за его пределы был возможен только с разрешения администрации.

Каждое общежитие было оборудовано спальными помещениями, туалетами, душевой, помещением воспитательной работы с осуждёнными, кухней для вечерних чаепитий и бытовыми помещениями.

Также на территории колонии были размещены школа с большим штатом учителей, профессиональное училище, производственные цеха, столовая, медсанчасть, клуб и библиотека.

Регулярно в рамках воспитательной работы проводились различные мероприятия. Их целью было повысить образовательный и культурный уровень осуждённых, сформировать у них уважение к человеку, правилам и традициям общества, а также к труду. Это были такие мероприятия, как футбол, баскетбол, силовые соревнования, шашки, шахматы, лекции, круглые столы и диспуты.

Несколько раз в год родители и другие близкие родственники положительно зарекомендовавших себя осуждённых могли посетить колонию, чтобы увидеть быт своих детей изнутри. Такие родительские дни очень положительно влияли на моральное состояние подопечных и настраивали их на законопослушное поведение.

А ещё нас, аттестованный персонал женского пола, частенько ставили в дежурные смены для «помощи». Ежемесячно обновлялся пресловутый график дежурств. В месяц выпадало по пять-шесть круглосуточных смен.

Я не любила эти дежурства, и дело было не в том, что нужно общаться с осуждёнными или бывать на охраняемой территории. Совсем не в том.

Днём нас вооружали наручниками и резиновой палкой (ПР), вручали рацию и, снарядив таким образом, отправляли на продуктовый склад. Нужно сопровождать пятерых «подопечных» для загрузки продуктов в грузовую машину. Я сопровождала колонну - машину и осужденных - до ворот на охраняемую территорию и передавала полномочия другим сотрудникам.

Лето, зима - неважно. Передвижения целый день, с восьми утра до пяти часов вечера. Летом и зимой в овощном ангаре было прохладно и пахло сыростью.

Мои подопечные были выше ростом и шире в плечах. И это при моём росте метр семьдесят шесть сантиметров.

Интересно, если вдруг что-то взбрело бы им в голову, чем мне помогли бы наручники и ПР? Максимум, что я смогла бы сделать, – сообщить по рации. Это если бы они побежали…

Каждое моё дежурство я сопровождала одних и тех же осуждённых. Находясь с ними, я наблюдала. Наблюдала по несколько часов в день. Жесты, мимика, взгляды, движения - всё находилось у меня под прицелом. Наблюдая, я начинала понимать их характеры, настроения, взаимоотношения между ними.

Их пятеро, и все они были такие разные. По-разному выполняли свою работу, по-разному реагировали, по-разному общались. Я понимала, что на режимную территорию для выполнения работ выводят только тех, кто отбыл определённый срок и хорошо себя зарекомендовал. Поэтому им едва ли что-то плохое взбредёт в голову. Риск был минимален, но всё же…

Позже, с пяти до восьми вечера наступало наслаждение так называемым отдыхом в тёплом кабинете с огромной кружкой невкусного, но такого желанного чая. Конечно, это время можно было потратить на сон, но какой сон в пять вечера? Да и прогулка на свежем воздухе меня бодрила, а не убаюкивала. Да и где спать? На стуле? Лучше было отогреться и, собрав мысли в кучу, доделывать начатые документы.

В восемь часов вечера у нас начиналось всё самое интересное, что можно ожидать от дежурства. Я шла на охраняемую территорию и, поскольку была закреплена за дежурной сменой, то попадала в распоряжение оперативного дежурного. А уж он-то старался от всей души, освобождая своих «бойцов» от лишних обходов по контрольно-следовой полосе вокруг зоны (КСП). Думаю, втайне ему очень хотелось, чтобы штабные прочувствовали «тяготы и лишения службы». Хотя некомплект кадров коснулся дежурных смен в первую очередь, и мы были хорошим подспорьем.

Обходы вокруг территории проходили каждый час. Причём в промежутке с двух до шести утра необходимо было непрерывное патрулирование. И тогда, о Боги, в помощь мне выделяли целого, здорового и не очень уставшего сотрудника из дежурной смены, который делил эти часы со мной буквально пополам: два часа - я, два часа - он.

Тяжеленный ключ от калитки торчал из кармана брюк и давно бы утянул штаны вниз, если бы не ремень, на котором они держались.

Чтобы дойти до калитки на контрольную полосу, нужно было выйти из дежурки и пройти через плац. Плац был довольно большой территорией перед зданием дежурной части. Он вполне вмещал большое количество осуждённых и сотрудников, поскольку был предназначен для построений. Я подозревала, что туда влезет и шестьсот, если разместить там ещё и сотрудников. И хотя он вроде бы освещён, но ночью идти по нему жутковато, поскольку я проходила совершенно одна. Конечно, теоретически со мной «виртуальный кинолог с собакой», но это только теоретически…

По КСП я шла долго, минут двадцать-тридцать, медленно и размеренно осматривая ограждения на предмет нарушения их целостности.

Первые обходы проходили в удовольствие, но уже к часу-двум ночи так хотелось спать! Глаза буквально слипались на ходу. Конечно, в таких дежурствах был несомненных плюс - я научилась спать буквально «стоя». Я приходила с обхода, садилась в кресло в дежурке - и всё, меня нет! Зато никаких мыслей. Голос дежурной вытаскивал меня из обволакивающего сна, и я плелась на следующий обход, и потом ещё на один…

Двадцать часов, двадцать один, двадцать два… двадцать три, двадцать четыре, час ночи. Капец! Вырубает! Как-то бы дотянуть до двух ночи, а потом освежиться на ночной двухчасовой прогулке. С четырёх до шести утра есть время для отдыха, а в семь, полвосьмого – снова обход.

После таких дежурств я позволяла себе отключить звук на телефоне и спать беспробудным сном до вечера. Потом вставала с дичайшей головной болью и полночи пыталась уснуть, понимая, что завтра снова на работу.

Глава 9. Письмо из прошлого

Вчера в почтовом ящике я нашла письмо. Письмо от человека, который в течение нескольких лет был мне особенно близок. Эти долгие месяцы я так старалась его забыть, что мне стало казаться: определенные успехи достигнуты. Но, получив его письмо, я прорыдала весь вечер. Мне было так жаль себя, его, наших так внезапно прекратившихся отношений. Казалось, мои слёзы никогда не закончатся. Казалось, что я выплакала целый океан слёз.

Уснув далеко за полночь, я проснулась совершенно разбитой. Опухшие от слёз веки никак не хотели открываться. Я заварила себе двойную порцию кофе и медленно пила его, вспоминая детали вчерашнего письма.

…Милая моя, хорошая моя девочка! Я очень надеюсь, что ты найдешь в себе силы прочитать моё письмо.

Эти слова стояли перед моими глазами, стучали в висках.

Всё напрасно. Так старательно построенное ограждение рухнуло в один миг и уже никого не существовало в этом мире, кроме него. Я любила его. Любила всем своим существом. И ничего не могла с этим поделать.

…Проведя столько времени в неведении, он часами просиживал на лавочке под окнами родительской квартиры. А когда уставал сидеть или подмерзал в своих тоненьких выглаженных брючках, то вышагивал перед подъездом туда-сюда, временами поглядывая на наши окна.

Папа, будучи не в курсе ситуации, недоумевал. Он несколько раз порывался пригласить Милого выпить чаю, но мама всякий раз находила причину, которая делала невозможным это чаепитие. Время шло, а он с особым упорством вышагивал под окнами. Пока однажды мама не сжалилась над ним. Спустившись к нему, она предложила написать мне письмо и передать ей для отправки адресату. А адресат, то бишь я, сам решит, что делать ему с этим письмом.

Перед отправкой мама уведомила меня об этом. Она предложила мне самой решить: отправить его или положить в дальний ящик до лучших времён. Но я, решив окончательно развязать все узлы этой уже давней истории, попросила направить его мне.

Но даже ожидая письмо, я оказалась к нему совершенно не готова.

Он писал, что скучает. Что невозможность видеть меня, разговаривать со мной, прикасаться ко мне причиняет ему боль.

Тот период, когда он выпал из моей жизни, был для него очень трудным. И он, понимая, что в моей жизни наступила ответственная пора, решил не отвлекать меня и не беспокоить своими проблемами.

В тот период, когда мы не общались, в его жизни объявилась девушка, отношения с которой связывали моего Милого до меня. Я знала эту девушку и знала о причине их расставания. Знала, что, посчитав на тот момент моего Милого бесперспективным, она вычеркнула его из своей жизни, предпочтя другого. И вот спустя несколько лет она объявилась и стала искать с ним встречи: караулила у подъезда, звонила. Она не принимала отказа. Она думала, что легко может вернуть того, кто раньше принадлежал ей. Она не давала ему прохода. А его это начало раздражать. Она не унималась.

В тот день, который свёл на «нет» наши отношения…В очередной раз встретив её у подъезда своего дома, он предложил ей прогуляться и расставить все точки над «i». Он не хотел разговоров у дома, поскольку соседи могли превратно понять их посиделки у подъезда, а домой или в кафе для разговора приглашать он категорически не собирался.

Отойдя от подъезда, они направились в сторону набережной.

В тот самый момент, когда я наблюдала нежную сцену, она, плача, прильнула к его плечу на мгновение, пытаясь вернуть его к воспоминаниям прошлого… а несколько минут спустя, когда я, обезумев от горя, бежала домой, он отодвинул её от себя и в категоричной форме заявил ей о серьёзности намерений в отношении меня…

Его письмо совершенно выбило меня из привычного ритма жизни. Всё потеряло смысл: мой переезд в этот город, моя нынешняя работа, моя чётко спланированная жизнь… Всё то, чем я дорожила в последнее время.

Я совершенно не представляла, как мне жить дальше. Мне очень хотелось верить этому дорогому для меня человеку. Но за время, проведённое вдалеке друг от друга, мы стали такими чужими. Я не знала, что нужно сделать, чтобы это изменить.

Как может такое быть? Я люблю его всей душой. Он в письме написал, что любит. Но какая-то необъяснимая сила не позволяет растаять ледяной глыбе внутри и открыть сердце любимому человеку.

С этими невесёлыми мыслями я брела на работу. Я совершенно не представляла, как мне жить дальше. Разговаривать ни с кем не хотелось. Видеть самодовольную Мадам тем более.

Глава 10. Пропажа

Но, придя на работу, размышления о смысле моей жизни пришлось отложить - по крайней мере, до вечера.

Поскольку Елена Ивановна была практически «отрезанный ломоть», составление отчётов торжественно передали мне. Мадам отслеживала их своевременное исполнение и отправление. Цифры, указанные в отчётах, её не интересовали. Иногда она делала вид, что вникает в них, но ей становилось скучно, и она возвращала отчёты мне.

На неделе у меня командировка в Главк для защиты отчётов отдела. Еду я, потому что просят прибыть исполнителя. Мало ли какие вопросики по отчётам могут возникнуть. Весьма резонно.

По пути мне предстоит закинуть в канцелярию Главка документы отделов и служб колонии, всё четко, по описи, а в управление кадров - фотографии сотрудников: большие для вложения в личные дела и маленькие для оформления служебных удостоверений. Все фотографии с обратной стороны подписаны и проштампованы кадровой печатью.

Что называется – «довоз нарочно». Так гораздо быстрее, чем почтой, да и дешевле. Сотрудник всё равно едет в Главк - ему по пути.

Документы, выданные канцелярией и старательно упакованные, лежат на столе передо мной. Фотографии со списком сотрудников лежат в файле рядом. Сейчас упакую всё в сумку и пойду решать вопрос с командировочным удостоверением и билетом. Надо уточнить расписание.

Добираться в Главк крайне неудобно. Чтобы быть там утром, нужно выезжать глубокой ночью. Утром - ранний завтрак в привокзальной кафешке. Далее - решение всех дел в Главке и выезд обратно примерно в шестнадцать-семнадцать часов, чтобы прибыть глубокой ночью. Зато на работу можно выйти попозже, к обеду.

Сегодня Ирина едет со мной одним автобусом, ей нужно в своё Управление на другом конце города. Она предложила купить мне билет и укатила по своим делам, а я осталась доделывать свои.

Мы договорились встретиться у меня вечером, немного отдохнуть и, вызвав такси, приехать тютелька в тютельку к отправлению автобуса.

Я последний раз свежими глазами пробежалась по цифрам отчёта. Конечно, он уже подписан, но средние листочки можно легко перепечатать, если вдруг найдется какой-нибудь ляп. Да нет, всё ок.

Кидаю отчёт на флешку, которую тоже беру с собой.

Поскольку я уезжала в командировку ночью, Мадам милостиво разрешила мне убыть раньше, чем я и воспользовалась.

В четыре часа дня я уже выходила из здания штаба, собираясь прогуляться до остановки, никуда не торопясь.

Ирина подойдёт ко мне после семи вечера, а до её прихода у меня времени вагон.

Но не успела я выйти, как увидела Валентина Ивановича. Иваныч – мастер с профессионального училища, и я очень удивилась, увидев его в это время.

Обычно мастера и преподаватели училища уезжали немногим позже двух часов дня. Но сегодня Валентин Иванович по каким-то неизвестным мне причинам задержался и предложил подвезти. И не абы как, а прямо до подъезда!

Конечно, от такого щедрого предложения я отказаться не могла.

До прихода Ирины я успела приготовить нехитрый ужин, и уже в девять часов вечера мы с ней пытались уснуть на моём большом, даже не раздвинутом, диване, планируя встать ближе к полуночи.

Чуть позже, полусонные и немного разбитые от прерванного сна, мы ехали с ней в направлении областного центра. Ехали, болтали, дремали. Когда стало светать, мы уже въезжали в город.

Завтрак в привокзальной столовой окончательно стряхнул с нас остатки сна. Времени было ещё вагон, и мы, не спеша, смакуя, выпили по чашке кофе. Мы обсуждали, где встретимся и куда успеем зайти перед отъездом. В планах было прогулять по летнему городу, посетить торговый центр и, возможно, даже что-то прикупить. А если не прикупить, то хотя бы прогуляться и насладиться городом. В отличном настроении мы разъехались в разные части города.

Пройдя КПП Управления, я быстро сдала документы в канцелярии и направилась в сторону управления кадров. По пути я пыталась нащупать в сумке файл с фотографиями. Уже вытаскивая его, я поняла: что-то не так. Файл был необычайно лёгкий.

Я достала его и увидела только сопроводительный список. Фотографий не было. Липкий ужас камнем ухнул вниз, заныло внизу живота. Шутка ли? И что теперь делать?

Выйдя в коридор, я набрала Ирину. В двух словах описала ей ситуацию.

- Что делать, Ирина? Просто ума не приложу!!! Где эти фото? Я уже всю сумку перерыла – нигде нет.

Меня колотило. Раньше со мной такого не было, я всегда очень ответственно относилась к выполняемой работе.

- Стоп, - сказала я сама себе.

Картинка стала разворачиваться у меня перед глазами. Вчера, в кабинете, я всё проверила. Разложила снимки на столе друг за другом, чтобы удобно было доставать. Вспомнила, как пересчитала их, сложила под скрепку и убрала в файл.

Помню, как переживала, боясь, что какое-нибудь фото может выпасть, всё-таки размер маленький - три на четыре, поэтому складывала очень внимательно. И сейчас этот файл совершенно пустой. Если не считать описи.

- Я вспомнила, - от возбуждения я даже вскрикнула. - Я вспомнила! Я всё проверила перед уходом с работы. Всё аккуратно сложила. Донесла до дома, никуда не заходя.

- Конечно, - поддержала меня Ирина. - Тебя же Иваныч подвозил.

- Хорошо, тогда куда эти фотографии могли деться? Дома, кроме меня, их убрать никто не мог, а я не трогала сумку до выезда.

Ничего путного в голову не приходило, и я набрала Мадам. В последнее время Елена Ивановна отсутствовала, воспитатели практически всё время находились в отрядах и забегали только вечером на пять минут. Выходит, в кабинете подавляющее количество времени находились только я и Мадам.

Интересно.

Меня колотило. Какое-то чувство бессилия вперемешку со злостью придало мне уверенности. Когда я набрала её, то для начала сообщила, что не довезла фотографии, и спросила, видела ли она конверт с фото на моём столе и заходил ли кто к нам, пока я оформляла в кадрах командировочное. Её ответ поверг меня в ещё большие сомнения. У меня создалось ощущение, что она почему-то не удивлена. Как будто она ЗНАЛА, что так и будет.

Настроения гулять по магазинам уже не было. Ладно, сейчас надо побыстрее сдать отчёт и ехать обратно. Мне нужно было всё хорошенько обдумать.

Высидев небольшую очередь из желающих защитить свой отчёт, я быстро «отстрелялась» и отзвонилась Ирине. Ирина ещё не успела завершить свои рабочие дела, но поддержала моё решение ехать как можно быстрее обратно. На том и порешили.

Мне хотелось посмотреть Мадам в глаза именно тогда, когда она этого будет меньше всего ожидать. А это завтра с раннего утра, ведь меня она ждёт только к обеду. А для этого сложного разговора лучше выспаться.

В тот вечер я впервые после долгого перерыва, набрала Милого.

Я скучала, но, понимала: если он начнёт давить на меня, то может сломать наше новое и такое хрупкое общение.

Но всё прошло, на удивление, хорошо. Он был рад слышать меня и благодарил за то, что я позвонила. Звук его голоса действовал на меня успокаивающе, и льдина внутри меня начала медленно таять. И спустя мгновение уже не было этих долгих месяцев, не было этого глупого расставания.

Были только он и я. И никого больше на всём белом свете.

Глава 11. Ловушка

Конечно, сейчас самый лучший выход для тебя — это написать рапорт по собственному, - журчал надо мной голос Мадам.

- Представляешь, какая шумиха сейчас начнётся? Служебная проверка, это как пить дать. И уволят тогда тебя за несоответствие. Представляешь? Куда потом пойдёшь? Это же «волчий билет»!

Я сидела в задумчивости перед кружкой чая, уж слишком заботливо налитого ею, и пыталась анализировать ситуацию, в которой оказалась.

- Ты пей, вот ещё печенье, конфеты, не стесняйся, - самодовольное лицо Мадам просто лучилось радостью, которую ей не удавалось скрыть. Голос звучал вкрадчиво и мелодично.

Увидев меня утром, Мадам немного растерялась. Она не ожидала меня увидеть, и считанные секунды я читала растерянность на её холеном лице. Но она очень быстро взяла в себя в руки. А далее разговор пошёл в интересном и очень неожиданном для меня ключе.

Я не ожидала подобного предложения. Не ожидала подобного разговора. И он застал меня врасплох.

Меня затрясло мелкой дрожью. Непонимание и страх. Заколотило в висках, сердце забилось быстрее: тук-тук-тук. Страх начал горячей волной опускаться вниз. Мысли метались в поисках выхода.

- Да, да, думаю, это самый лучший выход для тебя, - услышала я её голос и очнулась.

Что? Уволиться? Не попытаться разобраться, не понять, почему это произошло, а сразу уволиться и признать свою вину? Но какую? Я прекрасно понимаю, что потерять их не могла. И мне очень интересно, что же произошло на самом деле...

Это был не просто интерес, это была неудержимая решимость. Узнать, что произошло? И кто это сделал? Конечно, я не хочу увольняться. Уволиться сейчас — значит признать свою вину, однозначно.

Выдохнув, я откинулась на спинку стула. Удивительно, чему она так радуется? Вроде бы сочувствует, но в её голосе нет ни грамма переживаний.

- Нет, я не буду писать рапорт по собственному.

Услышав мои слова, она изменилась в лице. Она замолчала. В глазах читалось раздражение, которое она пыталась усиленно скрыть. Всю её заботливость как ветром сдуло. Злость читалась в каждом движении. Она уткнулась в монитор, показав мне, что аудиенция закончена.

Согласна, обсуждать нам больше было нечего. Каждый остался при своих интересах. Но как быть дальше?

Конечно, Любимый обрадуется, если узнает, что я возвращаюсь. И ему были бы совершенно не важны причины, по которым бы я это сделала.

А мне они были важны. Возвращаться на коне или под конём? Как вернуться под конём? И как потом смотреть в зеркало на своё отражение?

Нет, нет, уходить побеждённой - точно не для меня.

Глава 12. Всё равно

Ирина была до вечера занята на работе, а мне нужно было срочно обсудить сложившуюся ситуацию. В зону заходить для такого разговора - не вариант. Мобильные телефоны сотрудники оставляют на КПП, а внутренняя связь прослушивается. Точно не вариант.

С Милым обсуждать - тоже не вариант. Я не хотела пока озвучивать ему нюансы данной ситуации. Вчера, при разговоре с ним, я об этом умолчала и сейчас начинать не стоит.

И я решила пообщаться с Лерой, подругой детства. После моего переезда мы стали реже общаться, но из вида друг друга не выпускали.

Лера на тот момент уже пару месяцев проходила службу в одном из учреждений. Голубоглазая кокетка, она крутила хвостом везде, не чураясь даже близкого окружения. «А что такого? Это же без последствий, просто постреляла глазками - и всё». Меня не смущало её поведение, я просто принимала её такой, какая она есть.

Поскольку она начала работать в системе недавно, взгляд на ситуацию у неё явно не замыленный. Может что дельное подскажет.

- Лера, можешь говорить? - я набрала её в разгар рабочего дня. - И уже буквально через час, договорившись о времени, которое было удобно нам обеим, я набрала её вновь.

Я давно заметила одну особенность: когда излагаешь ситуацию вслух, она начинает проясняться. И сейчас, проговаривая, я замечала, как мелочи стали складываются в моей голове в одну чёткую картинку.

- Представляешь, Мадам (Лера знала о ней и о моей работе под её началом) отправила меня в кадры писать рапорт на увольнение. И я совершенно не знаю, что теперь делать. - закончила я своё повествование.

Ощущение неизбежности всё ещё тянуло мне плечи. Но я окончательно поняла, что увольняться не буду. Не знаю, чего я ожидала от неё, делясь своей бедой. Возможно, сочувствия. Но точно не того, что произошло дальше.

Поняв, что пауза затянулась, я продолжила:

– Помнишь, я рассказывала тебе историю про сотрудницу, которая уничтожила документы? Её даже не уволили, просто наказали дисциплинарном порядке. А фотографии с печатями и персональными данными – это очень серьёзно, но не серьёзнее уничтожения документов. И увольнение?

В трубке воцарилась полная тишина. Потом раздражённый голос Леры начал говорить. Её ответ прозвучал для меня как гром среди ясного неба:

- Что ты как в детском садике-то? «Почему у Илюши красное яблоко, а у меня белое?» - делано детским голосом гнусаво протянула она.

- Почему ты решила, что её проступок такой же тяжести, что и у тебя? В конце концов, начальству виднее! Увольнение — значит увольнение, – отрезала она. Я не верила своим ушам! Я рассказала ей все свои подозрения, а она даже НЕ ЗАХОТЕЛА вникнуть в них.

Ей было ВСЁ РАВНО.

И, может быть, она даже получит удовольствие от моего увольнения. Как так?

И в эти самые минуты пелена стала уходить с моих глаз. Пришло отрезвление. Так ведут себя только с совершенно чужим человеком, человеком, который не представляет никакой ценности.

Мне было больно от этого осознания, но я ничего не могла с этим поделать. Похоже, я для Леры осталась в прошлом.

Глава 13. Грязная игра

Когда Мадам получила мой отказ, ситуация стала накаляться.

Любое её движение веяло неприязнью. А если учесть, что, кроме нас, в кабинете целыми днями никого не было, мне было очень неуютно. Разговоров об увольнении она больше не заводила, но я понимала: это временно. Если она решила, что мне не работать в её отделе, значит, житья здесь она мне не даст.

Через день фотографии нашлись. Несмотря на погодные условия – резкое потепление и дождь, растопивший остатки выпавшего снега, - снимки, пропавшие из файла, были в полном количестве и абсолютно чистые. И нашлись они якобы на остановке маршрутного такси.

Именно с этой остановки я обычно уезжаю после работы домой. И в тот злосчастный вечер я, конечно, уехала бы именно оттуда, если бы не Валентин Иванович.

Я держала фотографии в руках, перебирала их, зачем - то нюхала и в пол-уха слушала Мадам, которая отчитывала меня за ротозейство.

Я не понимала, как могла оказаться в такой ситуации, но знала: я не виновата. Но, несмотря на это, внутри меня начало растекаться что-то горячее, густое, тянучее. Оно потекло внутри сверху вниз, сердце заколотилось. Стало гадко и противно.

Я начала пересчитывать их, аккуратно складывая по кучкам: в одну – большие фотографии, в другую – маленькие. Расправила их, разглаживая.

Раз, два… девять – большие в полном количестве. Их не могло унести ветром, на то они и большие. Но маленькие, три на четыре? Какие - то из них были разрезаны по одному фото, какие - то - целым листом по три штуки.

Посчитала их. Все на месте.

Тридцать четыре штуки.

Вопросов много. И ответов пока нет.

Вопрос первый. Как фотографии оказались на остановке? И были ли они там вообще? Шёл дождь, а они чистые, без единого пятнышка. И ни одна не потерялась, хотя стопкадержалась просто на скрепке, на честном слове.

Вопрос второй, который вытекает из первого. Кто мог умыкнуть фотографии из моей сумки? Ответ напрашивался сам: наверное, тот, кто благополучно их «нашел» и принёс в кабинет.

Я подняла глаза на Мадам, и, видимо, что-то в моём взгляде её смутило. Она замолчала, даже не закончив свою пламенную речь. Молчание затянулось.

Теперь всё встало на свои места. Фотографии я получила на стойке отдела кадров, положила их сразу в файл вместе со списком и, никуда не заходя, вернулась в кабинет и сунула в сумку.

Потом от работы и до подъезда я ехала на машине. Придя домой, поставила сумку на банкетку в прихожей, поскольку до выезда оставалось несколько часов. Выходит, без присмотра сумка была только в кабинете. А кабинет я последнее время делила только с Мадам. Елена Ивановна была на очередном больничном, а воспитатели забегали вечером, когда оставались минутки до выхода, и я в это время всегда была на месте.

Интересно, а ведь она так хотела, чтобы я уволилась, даже заботливо предлагала написать по собственному. Пугала, что уволят по статье.

И тут мне вспомнились нюансы забытого разговора, когда моё место она прочила кому-то другому.

Капец. Как дальше - то работать? Однозначно – надо искать перевод в другой отдел. Либо… но об этом думать не хотелось…в другую колонию. А другая колония – это другой город, поскольку в маленьком городе количество женских офицерских должностей ограничено. О переезде я пока не думала. Подумаю позже. Я пока не готова думать об этом.

С такими грустными мыслями я брела на остановку после работы, гоняя в голове совсем уж невесёлую перспективу.

Меня волновал вопрос, как разрулится эта ситуация с фактом утери. Это ведь не шутки - были утеряны служебные фотографии.

Но понятно одно: служебной проверки уже не будет. Её либо инициируют сразу, либо не инициируют вовсе.

Непонятно только, накатает ли кто-то запоздалый рапорт, на основании которого сляпают приказ о наказании. Ситуация очень мутная. И это висело надо мной дамокловым мечом.

Но вариантов у меня не было, поэтому нужно просто принять происходящее, нацепить маску и продолжать ходить на работу, наблюдая за развитием событий. Любая ситуация разрешается. Посмотрим, как разрешится эта

Глава 14. Тонкий лёд

Я не представляла, как теперь работать с ней в одном кабинете, если у меня не было к ней доверия. Теперь я подспудно ожидала от неё какой-нибудь пакости.

Моя зарплата поползла вниз. Надбавка за «сложность и напряжённость» упала до критического минимума. Пятьдесят процентов были обязательны, остальные семьдесят нам доплачивали за возможные задержки на работе и выдергивания на работу в выходные дни.

Так вот, моя напряжённость осталась прежней, чего нельзя было сказать о надбавке.

Чтобы как-то разрядить ситуацию, я стала придумывать дела внутри колонии. Конечно, воспитатели были рады моей спонтанной помощи.

С утра я уходила в один из отрядов, чтобы до обеда помогать воспитателям с документацией, наглядной агитацией и прочими делами. Мы делали обходы, проверяли порядок, соответствие вещей описям и наличие их в сумках. Время пролетало незаметно. После обеда приходилось возвращаться, поскольку документация сама себя не сделает.

В один из таких дней в колонию приехали гости, одним из которых был Горин. Поскольку я попала в ситуацию, на которую никак не могла повлиять, Ирина предложила мне позвонить ему. Рассказать всё от начала и до конца и попросить содействия.

Я сомневалась, стоит ли обращаться к нему, но, во-первых, он произвёл на меня очень положительное впечатление во время нашей последней встречи. А во-вторых, мне очень хотелось, чтобы реальная история пропажи фотографий всплыла на поверхность. И я решилась.

Утром, в районе десяти часов, я набрала его. Он ответил сразу, будто ждал моего звонка. Я думала обсудить всё по телефону, но он решительно предложил встретиться и поговорить за зданием штаба.

Я не увидела в его предложении никакого двойного дна. Конечно, мне было неловко встречаться с ним наедине, но, поскольку даже тыльная часть нашего штаба выходила на весьма оживлённую улицу, о своей репутации можно было не беспокоиться.

Как он умудрился оторваться от своей свиты - не представляю. Но он пришёл один.

Я понимала, что, обращаясь к нему, я миную целую кучу голов своих начальников и начальниц, но никто из них не захотел разобраться в этом.

Без разбирательств. Без служебной проверки. Никто не захотел увидеть очевидное.

Место было идеальным. Никто не мешал мне озвучить ему все мои подозрения и попросить помощи.

Он слушал очень внимательно. Не знаю, что он думал в этот момент, но выбора у меня не было. Он был последней инстанцией, к которой я могла обратиться.

…Он слушал её очень внимательно.

Он прекрасно понимал: эта ситуация была нужна кому-то, чтобы она уволилась. И этот кто-то приложил немало усилий, чтобы она ушла.

Но она упрямо держалась за эту работу и искала правду, которую никто и никогда ей не откроет.

С упорством доказывала всему миру, что не теряла эти фотографии. Бедная девочка.

Он слушал её и не понимал, как она могла оказаться в этой системе.

Он очень хотел помочь ей, но понимал: самое большее, чем он сможет помочь, — это замять всю эту историю.

Глава 15. В паутине

Так прошло несколько дней.

Дело замяли.

Меня вызвали в кадры и ознакомили с наспех сляпанным приказом: выговор за утерю служебных фотографий. Как я узнала позже, приказ лег пылиться в шкаф к устаревшим документам. Никто и не планировал отправлять его в Главк для вложения в моё личное дело, как это обычно делается.

В один из этих дней позвонил Горин. Я была очень удивлена его звонку и приготовилась слушать, но, к моему великому удивлению, он просто спросил, как мои дела. По его интонации мне стало понятно: он в курсе, как разрешилась моя ситуация. Возможно, он хотел услышать, устроило ли меня это разрешение.

Меня, конечно, оно не устроило. Я хотела, чтобы правда всплыла наружу, но говорить ему об этом не стала. Я вежливо поблагодарила его за содействие.

Ситуация с наказанием разрешилась, с Мадам - продолжалась. Я не знала, что ещё она может придумать. Если она дошла до такой подленькой ситуации, то и очередную пакость придумать сможет. Я стала узнавать про вакансии в других отделах, параллельно продолжая также по полдня работать в зоне.

День ото дня становилось всё тяжелее.

На этот раз она решила пересмотреть должностные инструкции. Работая умело мышкой, она ловко вырезала в инструкции у Елены Ивановны практически все обязанности и впихнула их в мою. Мотивируя это тем, что Елена Ивановна скоро уйдет, а мне нужно вникать во все дела отдела.

Я понимала, зачем она это делает. Чем больше обязанностей будет возложено на меня официально, тем больше поводов будет написать на меня рапорт о невыполнении каких-либо из них. Такой рапорт редко остаётся без резолюции «В приказ» и она, как начальник отдела, отлично это знала.

Мои инструкции стали практически неподъёмными. Теперь можно находиться на рабочем месте двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и то не управиться. И я, и она это прекрасно осознавали.

Я решила не забивать себе голову. Обязательный минимум зарплаты мне выплатят, а повышенную надбавку за сложность я и так не получаю. Конечно, мне было неприятно. Но насильно мил не будешь.

И я находила отдушину в вечерних созвонах с Милым, слушая его красочные рассказы о прошедшем дне. Он говорил, что скучает, что я снюсь ему холодными ночами.

…Пахнуло воспоминаниями. Я и он. Мы чистим креветки, сидя на кухне и болтая обо всем и ни о чём. Пальцы перепачканы, розовый след бежит от ладони к локтю, но я не обращаю на это внимания - я так счастлива…Я улыбнулась. Как давно это было…

Чем дольше я работала здесь, тем больше ситуаций оставалось в тени и был не озвучены. Как рассказать ему о пропаже фотографий или о невыносимой моральной обстановке в кабинете? Или как описать ношу суточных дежурств?

Он, зная меня как неженку и соню, будет глубоко поражён. Конечно, давить на меня морально он не станет — именно это я в нём очень - очень ценю. Но при всяком удобном случае он будет напоминать, что ждёт моего возвращения. Будет описывать разные виды работ, которые нашёл для меня, рисуя их в радужных тонах. Рассказывать о перспективах нашего совместного проживания и путешествий. А я к этому пока ещё не готова. Мне хочется понять, чего я стою одна, без поддержки.

Конечно, я понимаю, что вернусь. Но когда это случится - один Бог знает.

Глава 16. Крещение

Когда в один из дней Елена Ивановна попросила меня провести за неё цикл лекций в клубе для осуждённых, я согласилась. Цикл состоял из шести лекций, по одной в неделю. За полтора месяца управлюсь. Я ничего не теряла. Конечно, я немного стеснялась выступать перед большим скоплением людей, но это не повод отказываться.

Сегодня я впервые выступала перед такой аудиторией, но всё бывает когда-то в первый раз.

Клуб был полон. Стоял гул, который немного смолк, когда я вышла к ним и встала перед сценой. Меня было хорошо видно, и я, надеюсь, слышно. Я обвела глазами зал и начала громко зачитывать подготовленный заранее конспект.

Он сидел в первом ряду и усиленно сверлил меня глазами. Конечно, в зале было много глаз, устремлённых на меня, но почему-то именно этот вызвал во мне бурю раздражения. Я доносила до них важную информацию, а он мешал мне это делать. Раздражение множилось во мне, перерастая в ярость. И это было так непохоже на меня, что я сама себя не узнавала.

Я подняла на него глаза.

В мешковатом костюме он выглядел по-детски угловато. Неровная от юношеских угрей кожа выдавала его недовольство своей внешностью. Он был далеко не красавец, но какая-то внутренняя сила и нахальство выделяли его из толпы.

Я остановилась и выдохнула. Я сильная и я справлюсь. И я продолжила начатое.

К концу лекции я уже забыла о его существовании.

Потом, через неделю, я пришла проводить вторую лекцию, а затем третью.

Шло время, и я привыкла к этой работе. Осуждённые стали напоминать мне детей, с которыми я могла бы работать, устройся я по специальности в школу.

Но, чтобы общаться с осуждёнными без иллюзий, перед встречей я всегда читала их приговоры.

Передо мной лежала стопка личных дел, которые нужно было просмотреть, чтобы помочь одному из воспитателей обновить характеристики на некоторых осуждённых из его отряда.

Иван, семнадцать лет. Совершил разбойное нападение на сельский магазин. Из отягчающих – был в состоянии алкогольного опьянения. Читаю детали: употреблял в компании друзей, им не хватило спиртного, и он, угрожая ножом, взял в магазине бутылку. Бормоча продавщице слова извинения... Она узнала его по голосу, поскольку он регулярно покупал у неё продукты. В итоге – семь лет лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии.

Максим, шестнадцать лет. В состоянии алкогольного опьянения в компании таких же подростков избили мужчину средних лет. Мужчина выжил, но ему причинён тяжкий вред здоровью. В итоге - семь лет лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии.

Данил, шестнадцать лет. Совершил убийство подруги, которая нелестно высказалась о нём при друзьях. В итоге – семь лет лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии.

Какие они разные и какую одинаковую жизнь проживают здесь. Что ждёт их на свободе? Всех ли их ждут родные и переживающие за них люди?

Так хочется, чтобы после своего освобождения они начали другую, сытую и благополучную жизнь.

Выписывая необходимую информацию, я планировала перечень работы, которую нужно успеть до конца дня. Мне нравилось, когда работы много и она разнообразна - тогда время на работе проходит незаметно.

Глава 17. Крайний найден

Сегодня ночью в колонии произошло чрезвычайное происшествие. В карантинном отделении был задушен осуждённый.

Прибывшие в учреждение содержатся в карантинном отделении около двух недель, пока сотрудники различных служб проводят с ними разъяснительную работу и всесторонне изучают их.

В камере, где произошло ЧП, содержалось несколько человек. Все они, прибыв в воспитательную колонию для отбывания срока, дожидались распределения по отрядам.

Все, кроме одного. Один из осуждённых ждал этапирования во взрослую колонию. В колонию, где содержались взрослые зеки, в где всё иначе и где ему может не повезти. Он очень боялся этого. Днями и ночами он грыз себя, казнил, придумывал различные варианты отсрочки - и не мог найти.

И однажды незрелый ум подкинул ему идею: новое преступление. Ведь пока идёт суд да дело - обеспечен перевод в следственный изолятор. А СИЗО не страшило его так, как взрослая исправительная колония.

Какое преступление он мог совершить в пределах камеры? На ум пришло только одно - убийство более слабого осуждённого.

И он начал присматривать себе жертву. Находясь в изоляции, все ведут себя по-разному. Кто-то становится общительным и рассказывает о своих подвигах, кто-то ищет поддержки и цепляется за находящихся рядом, кто-то молчит и уходит в себя. Так или иначе, но уже на пятые-шестые сутки становится очевидно, кто есть кто. Кого ждут на свободе, а кого - нет. Он не стал рассматривать тех, кого ждут, ведь это чревато для него: родственники могут и поквитаться с ним после его освобождения. Он выбрал сироту – парня из детского дома.

Дождавшись ночи, когда все спали, он сдернул простыню со своего спального места и, подойдя к своей жертве, накинул её на лицо. Одной рукой он зажимал парню рот, а другой цепко держал за горло, наблюдая, как тот сучит ногами и пытается оторвать от себя его руки. Но спросонья и не понимая, что происходит, тот заведомо проиграл. И никто в этот момент не мог ему помочь.

В это время младший инспектор карантинного отделения выходил по нужде. Те минуты, что он не смотрел на мониторы видеокамер, стоили жизни осуждённому.

Когда всё было кончено, в камере наступила мёртвая ночная тишина. И только утром, при поимённой проверке, был констатирован факт смерти осуждённого в результате асфиксии.

Впервые столкнувшись со смертью юного парня, который умер не от болезни, а по прихоти другого человека, я не могла это принять. Внутри меня всё восставало. Мне было жаль этого осуждённого, который ничего не видел в своей жизни, кроме детского дома и решёток. Было жаль сотрудников, которые попали под раздачу.

Начались проверки. В первые же сутки нас посетили сотрудники прокуратуры. К вечеру стали приезжать комиссии с Главка. Они общались с осуждёнными и сотрудниками, причастными к этой истории. Запрашивали справки, приказы, характеристики на сотрудников, на осуждённых. И снова характеристики, справки, приказы. Каждая приезжающая комиссия запрашивала свои документы и подшивала их к результатам своей проверки.

Все хотели разобраться: кто же виноват в случившемся? Сотрудник какой службы?

Тот, кто в ходе всестороннего изучения недоизучал личность осуждённого, совершившего преступление и его мотивы? Тот, кто, проводя работу с ним, не был в курсе его планов? А может тот, кто недосмотрел за находившимися в камере осуждёнными?

Наконец они оставили нас в покое. Мы замерли в ожидании заключения служебной проверки. Обстановка в колонии стала относительно спокойной. Жизнь пошла своим чередом.

Месяц пролетел быстро. Проверка была завершена, и её долгожданное заключение поступило в канцелярию. В документе на нескольких листах перечислялись все, на кого наложили дисциплинарные взыскания. Это была большая «братская могила», где взыскания шли по нарастающей: от «выговора» до «неполного служебного соответствия».

Последний пункт от всех некоторое время старательно умалчивали.

Я узнала о нём от Мадам.

Наша Мадам дружит с начальником отдела кадров и частенько посиживает с ней за кружечкой чая, заедая конфетками и печеньем. А попив чайку, возвращается назад с целым мешком сплетен: кто родился, кто женился, какие передвижения внутри колонии, кто с кем спит – она знает абсолютно все. Ну, а если наверняка не знает - пытается эту информацию уточнить.

Так однажды она спрашивала меня про Ирину. Озвучено это было в таком мерзком ключе и касалось её личной жизни, что я сделала вид, что не расслышала её. Как может касаться это её, если меня, подругу, эта информация никак не касается?

Так вот, Мадам, в очередной раз прогулявшись в отдел кадров и испив там чаю, вернулась в радостном возбуждении, над причинами которого я долго не размышляла. Она озвучила их сама. Глаза её горели, щёки были покрыты пунцовым румянцем. Так вот, список заключения замыкал пункт, о котором я впервые слышала в подобных служебных проверках:

«Уволить из органов по отрицательным мотивам» - именно так он звучал в отношении младшего инспектора, дежурившего в эту ночь в карантинном отделении и не пресекшего данное преступление.

Как дорого ему обошелся выход «по нужде».

Сказать, что я была озадачена — ничего не сказать. Даже думать не хотелось, что он может чувствовать. Гадко. Паршиво. Он отработал в системе много лет, седоусый дядька. До выслуги оставалось немного. А тут - увольнение по отрицательным. И нет пенсии. Надо дорабатывать на гражданке. А на гражданке могут и не взять -статья-то нехорошая: грубое нарушение служебной дисциплины. По такой статье увольняли только алкоголиков и прогульщиков.

Потирая руки, Мадам вещала: «По-быстрому провели аттестационную комиссию с выводом: «уволить по отрицательным мотивам» и уволили».

Я пребывала в некоем оцепенении.

Конечно, случилась ситуация из ряда вон. Осуждённого очень жаль.

Конечно, младший инспектор недоглядел.

Конечно, на его пост выведены камеры…Но ведь никто не отменял элементарного выхода «по нужде». Да и ночью, пропустив момент самого преступления, не понятно по видеофиксации, кто лежит и дышит, а кто нет.

С трудом дождавшись окончания рабочего дня, я с нетерпением дожидалась Иринку - хотелось поделиться с ней своими опасениями.

Получается, можно добросовестно нести службу, вкладывать в работу всю душу и быть уволенной вот так?

Получается, об тебя просто могут вытереть ноги и переступить? А дальше что? Кем можно трудоустроиться дальше с такой статьей увольнения? Дворником? Техничкой? Хорошая карьера…

Почему я так близко приняла это к сердцу? Может, потому что эти люди стали мне родными? А может потому что я поняла: мы делаем одно большое дело - даем людям «на гражданке» спокойно жить, растить своих детей, ходить тёмными вечерами по безопасным улицам?

Глава 18. Разногласия

Сотрудники разделились на два лагеря.

Кто-то жалел теперь уже бывшего коллегу и предлагал ему варианты дальнейшего трудоустройства на гражданке.

Кто-то считал замечательным, что «козёл отпущения» найден и это не он. Конечно, дисциплинарные наказания коснулись многих, но они не шли ни в какое сравнение с увольнением по статье.

Но в одном все сходились единодушно: надо было пробовать решить это дело в судебном порядке.

И пока бывший сотрудник пытался восстановиться в наших рядах, мы продолжали воспитательную работу с несовершеннолетними осуждёнными.

Мы даже не подозревали тогда, что время, которое уволенный младший инспектор проведёт, судясь с ФСИН за восстановление в должности, будет в разы спокойнее, чем у тех, кто остался работать.

Часть 2. Пожар в клетке Глава 1. Звонок в ночи

Я проснулась от стука в дверь. Когда Ирина разбудила меня, было глубоко за полночь. Она стучала кулаками, пинала ногами — всё это сопровождалось тихим всхлипыванием.

С трудом разлепив веки, я не понимала, что происходит. Темнота… Завтра - суббота, выходной.

От кровати до входной двери я перебирала в голове различные варианты: от потопа у соседей снизу до «тревоги», которую могли объявить на работе, а я не услышала звонок телефона.

Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю я не выключала звук на мобильном, за исключением времени отдыха после суточных дежурств, ведь в любой момент могли объявить «тревогу». Это не зависело ни от времени суток, ни от дня недели. Построение по «тревоге» нам устраивали и в три часа ночи: подсчитывали процент собравшихся по сигналу, проверяли вещмешки, проводили учения.

Ничего путного в голову так и не пришло.

Пока я шла к двери, стук перебудил соседей. Кто-то особенно недовольный выглянул на лестничную клетку и пытался вразумить Ирину, но она не отвечала - только размазывала слёзы по щекам и всхлипывала.

Я открыла дверь. Прямо на бетонном полу, прислонившись к холодной стене, сидела Ирина. Уставившись в одну точку, она покачивалась, как маятник, и тихо плакала.

Мне стало страшно. Я никогда раньше не видела её в слезах. Она всегда была сильной. Из тех русских женщин, про которых говорят: «коня на скаку остановит, горящую избу войдёт». Всегда знала ответы на все, даже ещё не заданные вопросы. А сейчас она сидела и плакала.

С трудом затянув её в квартиру и усадив на банкетку в прихожей, я продолжала перебирать в голове варианты. В голову так ничего и не приходило.

- Что случилось? - Я присела на корточки перед ней и обняла, - Чтооо слуучилоось?

Что могло произойти за те несколько часов, что мы не виделись?

- Ты не слыыышалаааа? – Ирина наконец посмотрела на меня, шмыгая носом. - Ты не слышала звуки стрельбы? Там стреляли!!! - Она зарыдала во весь голос - Ты понимаешь, там стреляли, и его там могут убить!!!

Кого «его», я, конечно, поняла - парня из другого отдела, с которым она встречается. Но я не поняла почему «убить» и главное - ГДЕ?

- Капец, да что случилось-то? Про какие выстрелы ты говоришь? – Я ничего не понимала.

- Суточное дежурство у Димки! Вот что случилось! А полчаса назад я услышала выстрелы! Понимаешь???

…Я не знаааююю, что делать, - она снова начала всхлипывать. - И ехать туда одна я боюсь. Я вообще туда ехать боюсь. А вдруг с ним что-то случилось?

Дима, или Дмитрий Николаевич, так и не пришёл ко мне в гости с Ириной, чтобы она представила мне его как своего кавалера. Но их отношения были ещё в самом начале, и им для счастья никто не был нужен. Они не могли надышаться друг другом, и я не мешала.

Он проходил службу в отделе режима в должности младшего инспектора. Весёлый, добродушный и общительный, он выделялся на общем фоне. Он был воспитан, начитан - быдляцкие замашки в нём отсутствовали напрочь. Поговаривали, что у него и отец, и дед работали в системе, поэтому, при выборе работы он особо не размышлял. И вот на этого весельчака положила глаз - а попросту влюбилась - моя Иринка…

Так, что же, собственно, происходит? Который сейчас час? Так, уже почти четыре… Значит, до конца смены осталось четыре часа.

Значит, все сотрудники ещё на территории, и связь с ними возможна только по телефону в дежурной части. Значит, можно позвонить в дежурку.

Найдя телефон, я набрала номер. Но номер почему-то был занят. Я набрала снова. И снова гудки. Интересно, с кем это можно так долго занимать служебную линию ночью? Очень странно…

Решив во что бы то ни стало дозвониться, я набирала снова и снова. Но снова и снова слышала в трубке лишь короткие гудки. Теперь и мне вся эта ситуация стала казаться подозрительной.

И что, собственно, за выстрелы?

Теперь мне стало казаться, что Ирине не почудилось. Более того, я тоже начала переживать.

Гоняя в голове разные мысли, я понимала одно: надо съездить туда и увидеть всё своими глазами. Приехать, убедиться, что всё хорошо, и успокоить Ирину.

И чем быстрее, тем лучше. Только такси, никаких других вариантов. Сейчас самое главное - не думать ни о чём плохом.

Не думать. И точка.

Глава 2. Чёрный рассвет

Это был гром среди ясного неба. Реальность превзошла все мои самые плохие предположения.

Уже на подъезде к колонии я почувствовала запах гари. Чёрный дым поднимался над ограждением. Где-то вдалеке, на территории, над несколькими зданиями виднелись языки пламени.

Сердце упало куда-то в пятки и заколотилось, как бешеное. Неужели действительно что - то происходит? Что - то очень плохое? Пожар? Тогда что горит? Цеха, отряды, школа, штаб? Что?

Режимная территория сплошь заставлена машинами, брошенными как попало. Невооружённым глазом было видно, что владельцы очень торопились. Похоже, ночью было объявлено усиление. Но, поскольку нам с Иринкой не звонили, значит вызывали только мужчин.

Перед воротами и вдоль забора тянулись ряды людей в форме. Часть из них была в касках и со щитами, многие были вооружены ПР.

Перед приоткрытыми воротами на охраняемую территорию стояла группа с рациями и что-то очень бурно обсуждала.

Через какое-то время из ворот стали выходить уставшие люди в форме.

Они всё шли и шли. Ирина вытянула шею, всматривалась в их лица, но среди них не было того, родного, которое она так ждала. Когда поток схлынул, она пошла к воротам, пытаясь заглянуть вглубь. Она не понимала, где он, её родной человек? Возможно, он ещё на территории, ведь его смена ещё не окончена.

И тут, увидев знакомое лицо сотрудника из Димкиной смены, она побежала к нему, не разбирая дороги и натыкаясь на людей. А когда добежала и увидела его виноватый взгляд, то вцепилась в него, не обращая ни на кого внимания, и плакала, плакала… Он хотел утешить её, сказать, что всё обойдется, но она не хотела слушать. Она боялась услышать то, к чему была совершенно не готова.

Я подошла и обняла её. Ирина повернулась и, прильнув ко мне, зарыдала. Она рыдала во весь голос, а я гладила её по волосам.

Пока мы находились на режимной территории, мимо нас проехала вереница пожарных машин. Они тушили что-то на охраняемой территории.

Следом из ворот показалась машина скорой помощи. В тот же миг рыдания Ирины прекратились. Она отстранилась от меня и, раскинув руки, побежала навстречу машине, преграждая ей путь.

Машина остановилась. В полуоткрытое окно кто-то с раздражением бросил, что неплохо было бы включить «сигналку», чтобы успеть довезти людей. Обезумев, Иринка рванула дверь на себя.

В нос ударил запах крови и медикаментов. Человек в белом халате склонился над носилками, пытаясь приладить кислородную маску.

Носилки… На них лежал человек. Она увидела слипшиеся от крови волосы. Увидела лицо - грязное, но такое родное. Бессильно свисающая рука, пальцы в ссадинах…

В следующую секунду она уже была внутри. Вцепилась в поручни носилок, загородив собой проход.

- Девушка, выйдете! Вы мешаете! – голос врача сорвался на крик.

Но никакая сила в мире не смогла бы в эту минуту выгнать её оттуда.

Я осталась, наблюдая, как режимная территория пустеет. Как люди разъезжаются по домам, выполнив свою работу.

Волнения погасили. Общими усилиями провели проверки наличия осуждённых и разместили их в общежитиях отрядов.

Дежурную смену дополнили сотрудниками других служб. Специальные отделы занялись разработкой зачинщиков и активных участников массовых беспорядков.

Глава 3. Помощь отовсюду

Для наведения порядка к учреждению были прикомандированы сотрудники со всей области. Для их размещения руководство выделило помещение актового зала. Стулья перенесли в подсобку, а вместо них расставили ряды коек. В помещении было холодно, от окон дуло, и даже скопление людей не помогало повысить температуру хотя бы на градус. Тут и там стояли обогреватели, но их разрешалось включать только во время нахождения людей в зале - вечером, после работы и ночью, дабы исключить случаи возгорания.

Тут и там, в каждом отделе, в каждой службе мелькали незнакомые лица. Охраняемая территория наполнилась людьми. Дежурная смена была усилена, работа с осуждёнными – углублена.

Первые пару дней на территорию не пускали сотрудниц-женщин. Исключением не стала и санчасть. Кто-то из медработников ютился в маленьком кабинете на режимной территории, кому-то предоставили дни в счёт ежегодного отпуска.

Ирина была в числе тех, кто ушёл в этот преждевременный отпуск. Она днями и ночами просиживала в приёмном отделении в надежде получить хоть крохотную весточку о состоянии Дмитрия.

А Дмитрий, находясь в реанимации, в крайне тяжёлом состоянии, боролся за жизнь. Отравление угарным газом, переохлаждение всего тела, ушиб внутренних органов, переломы конечностей и рёбер – еще не весь перечень того, с чем госпитализировали Димку.

Второй сотрудник находился в менее плачевном состоянии: у него было сотрясение головного мозга, многочисленные синяки и ссадины, а также перелом плечевой кости со смещением. Им обоим требовалась долгая реабилитация, но они были живы. Мы благодарили Бога, что они живы.

Медсёстры жалели Иринку и приносили ей вести о малейших улучшениях в здоровье Дмитрия. Наблюдая, как она ночует на жёстких стульях в углу приёмного покоя, сдвигая их, чтобы не мешать поступающим больным, они были удивлялись её настойчивости и сочувствовали ей.

На третий день Диму перевели в палату, и Ирина прочно обосновалась там. Теперь уже практически законно ей было разрешено занять койко-место в двуспальной палате рядом с ним. Находясь рядом, она наблюдала за малейшими изменениями в его самочувствии и радовалась им.

Глава 4. Быть или не быть

Милый прикатил, как только информация просочилась в СМИ.

Я была так рада, что он не приехал раньше! Раньше, когда моя душа была в полном раздрае и я рыдала дни и ночи напролёт.

В эти дни я напрочь забывала ему звонить, а когда он набирал, сообщала, что простужена: «говорю в нос», «горло царапает» и мы прекращали разговор.

Прошло несколько дней с тех событий, я уже взяла себя в руки. Как он сумел вырваться так внезапно - не представляю. Отмолчаться у меня не получилось. Хотя, если бы промолчали СМИ, промолчала бы и я. И эта ситуация стала бы одной из тех, что не подлежат обсуждению с Милым. Зачем его тревожить? Пусть спит спокойно, думая, что я занимаюсь очередной безобидной блажью.

Я представила, как он листает новостную ленту в телефоне и натыкается на знакомые цифры в названии моей ВК.

- Боже, - от неожиданной мысли меня бросило в жар, - ты ведь не звонил моим?

«Мои» — это мои родители, которые переживают за меня даже больше, чем Милый. Хотя я понимала: он не звонил. Иначе они прикатили бы сюда целой делегацией.

Время - шесть тридцать утра. Ночка выдалась жаркая. А если учесть, что он возник на пороге немногим позже полуночи и пару часов мы не могли отлипнуть друг от друга - настолько велика была моя радость видеть его тут, такого живого, настоящего… А потом бы просто лежать в обнимку, сопеть ему под мышку, вдыхать его запах. Но нет же…

Остаток ночи мы дискутировали на тему «Быть или не быть», в ход пошли даже манипуляции.

«Или я, или не я». Ну что за бред. И он, и работа. Ну какие тут сомнения? Он ведь не древний старичок, который от плохой новости получает инфаркт. Он взрослый и здоровый мужик, он может держать себя в руках при получении негативных новостей.

А я-то, в конце концов, взрослая и хочу сама принимать решения по поводу работы. Да и мы, так – то, можно сказать, чужие люди, кольца на пальчике нет. И вот что он хочет? Увезти меня в теремок, посадить под замок и никуда не выпускать? Бред.

Он курсировал по квартире во взбудораженном состоянии и приводил мне различные доводы, согласно которых мне нужно немедленно уезжать с ним.

Комичность ситуации придавало то, что Милый все доводы приводил, разгуливая в трусах и футболке. Миленько, сексуальненько, но для серьёзных разговоров я бы добавила шорты, как минимум.

Так могло продолжаться долго: он – с пламенной речью, а я, витающая в своих мыслях. И мысли мои были совсем не о родительском доме…

Глава 5. Побег с тонущего корабля

Я думала о своей работе. О том, как теперь, после произошедших событий, будет проходить наша воспитательная деятельность.

Понятно, что в отрядах заметно поредело.

И поредело не только в отрядах.

В отдел кадров стали массово поступать рапорты сотрудников колонии. Только начавшие карьеру увольнялись по собственному желанию, предпочитая спокойную жизнь подобным стрессам. Более возрастные сотрудники уходили по выслуге лет, дающей право на пенсию.

Конечно, с ними проводили определённую работу, чтобы они не увольнялись. Или, по крайней мере, не сейчас. Какую ту часть сотрудников удалось отговорить. Но в рядах всё равно заметно поредело. Особенно в дежурных сменах.

Понятно, что Главк и прокуратура замучают нас своими проверками. Что они, собственно, и делают последние несколько дней. Но мы подозревали, что может приехать проверка повыше. Совсем повыше.

А если она приедет, эта проверка повыше, то понятно, что проверять в первую очередь они будут именно документацию.

А это значит, что перед их приездом нужно снова пробежаться по основному.

Нужно проверить приказы, планы работы, дневники индивидуально-воспитательной работы с осуждёнными, участвовавшими в массовых беспорядках.

Понятно, что кто-то уже этапирован - здесь ничего не поделаешь. Но тех, кто ещё содержался в колонии, нужно непременно проверить. Проверить на предмет проведённых бесед. Посмотреть, чтобы воспитатели не пропустили ни одной согласно своим планам.

Надо проверить наглядную агитацию. Возможно, в первую очередь будут смотреть именно её. В каждом отряде. Проверить, размещена ли статья про дезорганизацию.

Как много дел! И как всё успеть? Гоняя эти невесёлые мысли, я совершенно его не слушала.

Глава 6. Уговоры

Я сидела на диване, опустив глаза к полу, а его голые волосатые ноги мелькали перед глазами туда –сюда. Да уж, было бы забавно, если бы не вся ситуация в целом.

Когда он заметил, что его пламенная речь не производит на меня никакого впечатления, он решил сменить тактику. Он сел на пол, обхватил мои колени и стал смотреть на меня снизу вверх, пытаясь поймать мой взгляд. Когда наши глаза встретились, он продолжил. Его речь обрела тёплые, проникновенные нотки, и я почувствовала себя маленьким неразумным ребёнком, который совсем не знает и не понимает жизни. А он, взрослый, пытается защитить меня от всех, даже ещё не произошедших невзгод.

- Котёнок, ты же понимаешь… - Ну тут то я как раз понимаю: он подозревает, что я ничего не понимаю. О Боже, да, согласна, разница между нами лет пять, но это ведь не вечность. И если сравнить наш возраст абстрактно, то уровень развития у нас примерно одинаковый. Почему он решил, что, будучи немногим старше, лучше знает жизнь?

- Котёнок, зачем тебе такая работа? Ты же подавала такие надежды в институте! Тебе даже предлагали остаться и преподавать на кафедре? Поверь, с умными и ищущими знаний студентами работать и проще, и интереснее.

Да уж, конечно, я понимаю, что моя жизнь после института резко развернула курс от ранее намеченного. Но то, чем я сейчас занимаюсь увлекло меня, я получаю удовольствие от своей работы, подозревая, что здесь я нужнее.

Курс разговора стал меняться. Теперь он сдвинулся в сторону моих родителей.

- Ты даже не представляешь, как они переживают.

С чего он это взял? Не понимаю? Я регулярно рассказываю им красивые истории из моей жизни в погонах и благополучно умалчиваю о некрасивых. Они полагают, что на новом месте я как в санатории: кушаю по часам, гуляю по территории, в удовольствие стучу по клавишам компьютера, завела друзей. Не жизнь, а расчудесная сказка.

А тут Милый заявляет, что мои родители практически сидят у телефона, ожидая моего звонка и попивая валерьянку. Понятно: в ход пошел очередной рычаг давления.

- Стоп, Милый! - очень громко в душе взмолилась я. На моём лице, по всей видимости, это читалось. И он замолчал, очевидно прислушиваясь к тому, что я говорила там, внутри себя.

Давление - не твой конёк. Я понимаю, что ты переживаешь за меня. Я так ценю в тебе то, что ты даёшь мне дышать и думать самостоятельно. Я люблю тебя. И именно поэтому я принимаю все твои переживания и даже все твои манипуляции. Но, пожалуйста, хватит. Я и так много умалчиваю от тебя, чтобы не усугублять. А мне это так не нравится! Мне хочется говорить с тобой обо всём. Хочется советоваться во всём. Но я так боюсь, что ты можешь не понять...

Он внимательно слушал то, что происходило в моей душе. Слёзы катились по моим щекам, оставляя мокрые следы.

Раньше у нас не было такого. Но между мной той, что я была, и той, что я теперь – огромная разница. И мне очень жаль, что он этого не понимал. Мне нужно время, чтобы понять себя новую. И когда я пойму себя, когда пойму, как мне быть в наших отношениях и какой уровень доверия сложится между нами, тогда я буду готова вернуться в свой родной город, где меня ждёт любимый человек. И тогда уже не будет необходимости куда-то уезжать вновь.

Он обнял меня. Я уткнулась ему в футболку мокрыми щеками и заревела навзрыд. Все мои переживания и страхи улетучивались от его объятий. Я ревела и обнимала его. И мне было очень хорошо. Как хочется, чтобы эти драгоценные минутки никогда не заканчивались!

Глава 7. Грибы после дождя

Немногим позже мы пили кофе на моей кухне и поедали импровизированные бутерброды из маслин и сыра. Это было всё, что Милый нашёл в холодильнике.

Благополучно переместив «повесившуюся в холодильнике мышь в мусорное ведро», он, не принимая моих возражений, сгонял в близлежащий магазин. Перед этим он замочил меня в ванной, наполненной тёплой водой с приятной на ощупь пеной.

Тёплая ванна сделала своё дело – я успокоилась. Наблюдая за тем, как один за другим лопаются пенные пузыри, я кайфовала. Такого спокойствия я не ощущала давно. Так прекрасно было ощущать его заботу, понимать, что он закроет меня от всего мира!

И в эти минуты я поняла, что больше ничего не хочу от него скрывать. Я такая, какая есть, и он любит меня.

Да, я изменилась, но мы не можем всю жизнь быть одинаковыми. В конце концов, это очень скучно. А перемены – это всегда к лучшему, даже если сначала кажется, что это не так. И он поймет, что я выросла. Но от того, что я выросла, моё отношение к нему не изменилось. Я люблю его и хочу принимать его защиту.

Когда он вернулся, я уже собиралась на работу. Взять день отдыха было не вариант, поскольку это делается заранее. А о своем приезде Милый не сообщал, ожидая сделать мне сюрприз. Сюрприз явно удался! Если бы он сообщил мне заранее, я бы постаралась его отговорить и перенести его приезд на более поздний срок. Но всё сложилось так, как сложилось.

Уезжать Любимый надумал ближе к выходным, предложив мне поехать с ним навестить родителей. Идея была интересной и пока мне нравилась. Но нужно посмотреть, как сложится на работе: произошедшее могло внести коррективы в предстоящие выходные. И если вдруг приказом объявят выходные рабочими, то поездка не состоится.

В тёплой машине, комфортно вытянув ноги, я чуть не уснула. Шутка ли - поспать получилось всего пару часов. Надеюсь, сегодняшний день не принесёт новых вводных и проверки сегодня минуют наше учреждение.

Но, прибыв на рабочее место, я поняла, что моим чаяниям не суждено сбыться.

Проверок понаехало, как грибов после дождя. В каждую службу, никого не помиловали.

Что ж, может, так даже лучше. После прошедших событий бумажной работы так много, что все дни напролёт я провожу в компании Мадам. И гораздо лучше разбавить нашу компанию кем-либо из проверяющих. Тем более, что Мадам любит пробовать свои чары на приезжающих. Вдруг кто-то когда-нибудь да пригодится.

Глава 8. Когда «скребут кошки»

К вечеру я уже сидела как на иголках.

Милый давно подъехал и курсировал на улице перед штабом. Заходить он не захотел, а я этому была рада, поскольку выслушивать потом недовольное бурчание Мадамы о том, что посторонние отвлекали её от работы, было выше моих сил. Хотя я была абсолютно уверена: при нём она бы лучилась добродушием. Что ж, такова сущность Мадам, её не изменишь.

Вечер с Милым мы решили провести, вкушая под приятную музыку блюда, приготовленные специально для нас. Готовить не хотелось. Нервная система была перегружена, требовалась перезагрузка. Тем более что я решила не беречь нервные клетки Милого и рассказывать ему всю правду-матку о себе, своей работе и своих чувствах. На сытый желудок это будет делать легче.

В городе была целая куча кафе, но одно из них было очень приличным даже по меркам большого города. Туда мы и направились.

Вечер был великолепен: еда вкусная, мы общались, шутили и наслаждались обществом друг друга. Заиграла живая музыка, Милый закружил меня в медленном танце. Как давно мы не были такими счастливыми! Портить такой замечательный вечер не хотелось, и я отложила свои откровения на потом.

Когда-нибудь потом…Когда наступит удобное для этого время.

Завтра пятница, и окончательно будет известно, поеду ли я в гости к родителям. Нужно выспаться, чтобы голова была ясной.

…А наутро нам сообщили, что ввиду подготовки объёмных пакетов документов на осуждённых, участвовавших в беспорядках, суббота и воскресенье объявляются рабочими днями для всех сотрудников.

Поскольку стало понятно, что поездка к родителям не состоится, я уточнила у Милого, будет ли он проводить выходные со мной или поедет домой, добавив, что в выходные дни работаю.

Но смысла ему оставаться не было. Он заехал ко мне на работу и убыл. Когда я провожала его, внутри «царапали кошки», хотелось плакать. Но я понимала: если бы вдруг я сейчас бросила свою работу и свою нынешнюю жизнь, я бы очень об этом пожалела.

Глава 9. Предложение

Выходные прошли как обычные рабочие дни. С той только разницей, что я могла свободно звонить Ирине в любое удобное время. А она неизменно отвечала, что дела у Димки лучше - пусть на крошечку, на миллиметр, но лучше. И я радовалась за него вместе с ней.

За изучением личных дел осуждённых, проверяя вложенные в них выписки из приказов о профилактическом учёте, поощрениях, постановлениях о дисциплинарных взысканиях, мы с воспитателями провели практически весь день. Едва закончив, занялись обновлением характеристик с учётом дополненной информации. Впереди ещё была проверка дневников индивидуально-воспитательной работы.

Объем работы был очень большой, некогда было даже отвлекаться на еду. Голод запивали мерзким растворимым кофе с сахаром. После него есть уже не хотелось.

Нашу колонию после произошедших событий поставили на особый контроль. Проверки не прекращались. Каждую неделю приезжала новая комиссия, которая рождала новый план работы. За период проверок набралась целая куча таких планов, которые надо было отрабатывать в установленные сроки.

Мы уже начали узнавать проверяющих в лицо, поскольку многие из них бывали у нас регулярно.

И, конечно, в этот период нас посетил Горин.

С той истории, когда я обращалась к нему за помощью, он периодически звонил мне. И если первый раз он звонил узнать, довольна ли я тем, что дело замяли, то потом это были разговоры совсем не о работе.

Он расспрашивал меня о моих интересах, о планах на будущее, о родителях и прочем другом. И чем больше я рассказывала, тем больше у него появлялось новых вопросов. Мне был приятен такой искренний интерес к моей жизни.

Он приехал под вечер и, пока совместно с начальником колонии совершал обход по зоне, мы ожидали их на рабочих местах.

Ждали мы долго. Хотелось домой. Хотелось есть.

По окончании обхода личный состав собрали в актовом зале и подвели итог всех проверок. Рабочий день закончился так поздно, что, придя домой, есть уже не хотелось – только спать.

На следующий день после утренней оперативки я получила СМС с номера Горина. Он предлагал встретиться там же, за штабом.

Когда я подошла, он уже ждал меня, нетерпеливо поглядывая на часы.

Что он хотел обсудить со мной, я не представляла. Думала, возможно, это касается той давней истории с фотографиями. Но я ошибалась. Как только я подошла, он сразу, не затягивая, обратился ко мне:

- Я хочу предложить вам перевод в Главк. Предложение было настолько неожиданным, что я растерялась. Зачем мне переезжать? Работа в колонии меня вполне устраивала. А история, случившаяся недавно, только придала мне уверенности, что мы делаем нужную и важную работу. Я пожала плечами.

- Не отказывайтесь сразу. Работа в маленькой колонии маленького города явно не для вас. Вы достойны большего! Что вы имеете здесь? Работа с зеками, которые в любой момент могут что-нибудь выкинуть? Разве это работа для женщины? Особенно такой, как вы? - он замолчал.

Предложение было исчерпывающим, но он добавил. Увидев немой вопрос в моих глазах, он взял мои руки в свои и, заглядывая мне в глаза, проникновенно сказал:

- Вы мне нравитесь. Очень. И я не хочу, чтобы с вами случилось что-нибудь плохое.

Я осторожно высвободила свои руки и изумлённо уставилась на него. Я не знала, что ему ответить.

Конечно, мне было лестно получить такое предложение и приятно слышать внезапное признание. Но я не знала, что мне с этим делать.

Он дал мне время подумать и распрощался со мной.

Глава 10. Предать нельзя остаться

С кем мне обсудить эту ситуацию и посоветоваться?

С Ириной? Но мы в последнее время так редко видимся, она сейчас нужнее Диме.

С Милым? Он не поймёт! Да ещё и ревновать начнёт. И то, что я не давала совершенно никакого повода, его бы совсем не смутило.

С мамой? Но я предпочитала не обсуждать с ней ситуации, которые могли бы её травмировать.

Получается, не с кем. Что ж, я и сама знаю ответ. Пока я не хочу никуда переезжать.

В один из вечеров, не дождавшись моего звонка, Горин набрал меня сам. Уточнив дежурно, как дела в колонии, он сразу перешёл к делу и спросил у меня, что я решила.

Я понимала, что Горин старался ради меня. Но мне было невыносимо, душно от всей этой ситуации, и я вынуждена была ему отказать. Ведь перевод в Главк именно сейчас звучал как предательство. Как я могу думать о карьере, когда в колонии такое произошло?

Как я могу бросить Иринку сейчас, наедине с её болью? А если это повторится? А если с ней что-то случится…Я не смогу с этим жить…

Возможно, он услышал какие-то нотки сомнений в моём голосе, а может, по каким-то другим причинам, но он ответил, что его предложение будет открытым и я могу в любой момент принять его. А приняв, сразу набрать его - и он всё порешает.

Не знаю, зачем ему это нужно. Размышлять и додумывать за него я не хочу, поэтому оставлю всё как есть.

Время летело. Вскоре на территории в штатном режиме вновь заработали санчасть, школа, столовая. Только теперь женщины заходили в сопровождении сотрудников мужского пола.

Все сотрудники вернулись из отгулов, кроме Ирины. Она умудрилась уговорить руководство дать ей ещё дни в счёт отпуска. Она надеялась, что за эти дни ему станет легче и он уже не будет так нуждаться в её круглосуточном наблюдении.

Оказание практической помощи сотрудниками из других учреждений закончилось почти одновременно с прекращением проверок. Жизнь колонии начала возвращаться в прежнее размеренное русло. В подвешенном состоянии мы ожидали заключений этих проверок, понимая, что мало кто из сотрудников сможет избежать дисциплинарного наказания.

И так шли дни за днями. Прошло десять дней. Дима пошёл на поправку, Ирина вернулась к работе, но все вечера проводила в больнице, приходя домой только ночевать. Врачи говорили, что у Димы сильный организм и планировали выписать его через несколько домой долечиваться.

Глава 11. Идеальный шторм

Пока шли проверки, тема произошедшего неизменно была на слуху.

Обсуждались участвующие лица, причины произошедшего, последствия, которые могли иметь место после проверок.

Эта тема была интересна всем без исключения. Кто-то интересовался из любопытства, кого-то это непосредственно касалось.

Димку выписали из больницы, его состоянию уже ничего не угрожало. И мы с Иринкой решили наконец узнать подробности той ужасной ночи. Ухаживая за Димой, Ирина старалась не касаться этой темы, она понимала: для него она болезненна.

Пообщавшись практически со всеми сотрудниками дежурной смены, которая несла службу во время беспорядков, мы были ошеломлены.

Ужас накрыл нас.

…Мобильные телефоны - неизбежное зло в любой колонии, и воспитательная колония - не исключение. Осуждённым запрещено их иметь.

Да, конечно, хочется разговаривать с друзьями и родными в любое время, но при необходимости всегда можно позвонить с таксофона, предварительно согласовав с администрацией номер.

Но когда это разговоры с криминальными элементами, которые разжигают в тебе агрессию к администрации, манипулируют тобой и призывают к беспорядкам? Такие разговоры по таксофону не проведёшь.

Эти разговоры велись уже некоторое время. Выбиралось слабое звено среди сотрудников и дата. Обсуждались время и действующие лица среди осуждённых.

Смены ходили в графике «сутки-трое». Четыре смены, четыре оперативных дежурных. Двое из них - недавно принятые и совершенно «зелёные».

Дата - у каждого отряда есть завхоз, который контактирует с администрацией и считается положительно характеризующимся. По мере освобождения завхозы меняются. И в этот период безвластия, когда старого уже нет, а новый ещё не назначен или не набрал силу…

На эту дату в октябре всё совпало.

Оперативный дежурный - один из «зелёных». Ответственность большая, контакт со сменой и осуждёнными налажен слабо.

Пятница. Зона опустеет значительно раньше - все торопятся на выходные.

Условно-досрочное освобождение завхоза одного из отрядов.

Подростки, в силу возраста, не понимали, что то, что они задумали — это преступление, а за ним следует наказание, и, как правило, новый срок.

Но они думали, что это круто, это по - взрослому. Что ими гордятся те, кто стоит за ними. И что их не накажут. Всех не накажут.

У осуждённых регулярно при обысках находят мобильные телефоны. Как они попадают на территорию? Вариантов много: телефоны пытаются - и иногда умудряются - передать родственники в посылках и передачах своим чадам; какие-то телефоны проносят «сердобольные» сотрудники, совершенно не думая о последствиях; некоторые телефоны попадают на территорию перебросом через ограждение.

Глава 12. Отмашка

В эти сутки оперативным дежурным заступал недавно назначенный лейтенант. Пятница, вечер. На территории - только дежурная смена. Проведён отбой, каждый сотрудник занял свой пост.

Сегодня условно-досрочно освобождённый завхоз третьего отряда убыл домой. Осуждённые третьего отряда были в нетерпении. Дожидаться отбоя было невыносимо, время тянулось так медленно…

Они готовились к этому дню. Сегодня они покажут всем, кто с ними не считался. Внутри медленно поднималась злоба.

Телефонный звонок только всколыхнул всю накопившуюся муть. Звонок, который определил дальнейшие события. Дал отмашку. И индульгенцию на будущие неблаговидные поступки.

Новый, только что назначенный завхоз не мог повлиять на действия осуждённых отряда.

Наконец…Не успела хлопнуть входная дверь, закрываясь за помощником дежурного, проводившим отбой, как пятнадцать осуждённых вскочили со своих спальных мест. Натягивая одежду, они возбуждённо переговаривались вполголоса.

Схема действий была уже неоднократно обговорена. Решимость достигла апогея. Стараясь особо не шуметь, чтобы не привлекать внимание с улицы, они ломали прикроватные табуреты. Они не могли идти туда с пустыми руками.

Не включая свет, они осторожно вышли из отряда и гуськом дошли до двери локального участка. Один из них достал из кармана ключ от этой двери. Он заранее позаботился об этом, вытащив его у кого-то из дежурной смены. Ведь не пойман –не вор.

Открыв дверь, они так же тихо, гуськом, в темноте стали передвигаться в рядом расположенный отряд номер четыре. Им было важно, чтобы их передвижения не были замечены.

Так же тихо они открыли ключом дверь локального участка четвёртого отряда и прошли до двери в отряд. Постояв пару минут и выдохнув, они резко открыли входную дверь и включили свет.

Быстро добежав до спального помещения, они со всей дури начали бить по лежавшим под одеялами телам. Кто-то успел соскочить с кроватей и пытался дать отпор, защищаясь табуретами и кидая в них всё, что было под руками.

Оператор поста видеонаблюдения наконец заметила, что в спальном помещении происходит потасовка. Доложив дежурному, она зафиксировала происходящее.

Ближе всех к четвёртому отряду находился помощник дежурного, который возвращался в дежурную часть с обхода. Дежурный попросил его проверить обстановку в отряде и выдвинулся сам.

Не воспринимая ситуацию всерьёз, помощник дежурного вразвалочку, неторопливо входил в отряд. Он думал, что одного его слова будет достаточно и ситуация разрешится.

Уже находясь в отряде, он почувствовал дикую боль в плече, которое тут же онемело. В следующий момент рука повисла плетью вдоль тела. От удара в плечо табурет развалился на части.

Как такое может быть? Как они посмели? - пронеслось в голове.

И в следующую минуту от удара по голове он потерял сознание.

Глава 13. Гарантия безопасности

…Когда он очнулся, первое, что он почувствовал – это боль. Боль в плече, головная боль. Где - то издалека поднывала левая рука.

Вот гадство-то. Ему оставалось дежурить всего четыре смены. А дальше – отпуск. Купленные билеты приятно грели душу. Какой, к чёрту, отпуск? Он с отчётливой ясностью начал осознавать происходящее, понимать, что отпуск может не наступить НИКОГДА.

Нужно что-то делать. Нужно немедленно что-то делать.

Он огляделся. В спальном помещении с ним было только несколько человек. А где остальные? Куда они пошли? Что происходит?

Спальное помещение было разгромлено. Повсюду на полу виднелись вываленные из тумбочек предметы, ящики сиротливо торчали из них. Тут и там лежали опрокинутые или перевёрнутые кровати, разбитые табуреты были свалены в кучу. Повсюду виднелись следы крови.

Он пытался выдавить из себя слова, но смог выдавить лишь хрип. Один из осуждённых принес ему стакан воды. Смочив горло, он выдавил:

- Что происходит?

Не получив ответа, он попытался встать.

Голова кружилась, но мысли выстраивались в чёткие ряды: надо сообщить руководству. Надо дойти до дежурки. Он ощупал место, где обычно висела рация, и не обнаружил её. Сунув руку в карман, не нашёл и ключей.

Понятно.

Перевернувшись на колени, он начал медленно подниматься. Держась за стенку, он выпрямился и стал передвигаться к двери мелкими, неуверенными шагами.

- Э, начальник, тормози! - услышал он. - Ты теперь с нами. Тронут нас - тебе хана.

Двое осуждённых подошли к нему сзади и взяли под руки. Сил сопротивляться не было. Они посадили его на стул и, подумав, привязали к стулу импровизированной верёвкой из порванной на полосы простыни.

- Вы чего? Какой заложник? Вы о чём? - он пытался достучаться до них, не понимая, какой тон разговора лучше выбрать: увещевать или запугивать? Он уже ничего не понимал. - Вы хоть понимаете, что будет, когда меня найдут? Вам может ой как не поздоровиться…

Но они его не слышали.

Глава 14. Открытая клетка

…Из открытых украденным ключом дверей локальных участков отрядов выбегали осуждённые, наспех застёгиваясь. Возбуждённые, они присоединялись к толпе. И вот уже не пятнадцать, а пятьдесят, сто, двести, триста осуждённых…Три отряда из четырёх вышли на плац.

Часть толпы хлынула в дисциплинарный изолятор.

Младший инспектор, дежуривший там, отреагировал спокойно на звук открывающейся ключом двери. Отбой в дисциплинарном изоляторе был проведён, и он спокойно пил чай, глядя в монитор на изображения с камер. Вечер как вечер. Ничего необычного. Он встал и направился к двери, чтобы встретить дежурного, который именно в это время обходил посты.

Появление осуждённых стало для младшего инспектора полной неожиданностью. Но, пока они заполняли собой помещение, он смог, пятясь назад, нажать тревожную кнопку, установленную в кабинете.

Кто-то из осуждённых заметил это: «Пацаны, он мусоров вызвал!» И в следующую минуту его оттеснили к окну. Приняв стойку, он давал отпор нападавшим, но они нападали со всех сторон, как свора. А те, кто не мог подступиться близко, кидали в него подручные предметы. Наконец что-то тяжёлое прилетело ему в голову, и он упал, цепляясь за батарею, как за соломинку. Вымещая на нём все обиды, копившиеся годами, они подходили по очереди и пинали его. Пинали зло, ожесточённо, не разбирая, куда попадали их ноги. Скоро он перестал чувствовать удары.

Он был сильный. Он знал приёмы борьбы и применил их в отношении осуждённых, но ничего не смог сделать против толпы.

В нетерпении пританцовывая и колдуя над каждым замком, осуждённые открывали одну за другой казавшиеся такими надёжными двери камер. Отбывающие сроки дисциплинарных наказаний с гоготом и криками выбегали в коридор.

Воздух свободы, такой манящий, ударял им в голову. Кто-то, пробегая мимо кабинета младшего инспектора и видя распластанное на полу тело, забегал, чтобы пнуть его со всей дури и плюнуть на него. Как ненавистен он был им в эти минуты! Он олицетворял собой всё зло, происходившее с ними в последнее время.

Громя и разбивая ненавистное пространство, всё, что попадало под руки, они испытывали огромное наслаждение. Прямо сейчас они творили историю. Историю своего освобождения.

Вдоволь натешившись, они вернулись туда, где оставили младшего инспектора. Он лежал на полу всё в той же позе и не шевелился. Тогда осуждённые волоком потащили его в одну из освободившихся камер. А когда дотащили, то бросили там на полу без сознания.

…Очнувшись, первое, что почувствовал Дмитрий, была боль. Она разрывала его тело. Стучала в голове. Он не понимал, как он мог оказаться здесь, в закрытой камере. Он дополз до стены и медленно, держась за неё обоими руками, выпрямился. Надо что-то делать. Камера видеонаблюдения охватывала всё пространство камеры. Он поднял голову и медленно посмотрел на неё. Работает. Какое счастье, что осуждённые, уходя, не разбили её. Медленно подняв руки и водя ими из стороны в сторону, он стал пытаться привлечь к себе внимание оператора поста видеонаблюдения.

…Отряд строгих содержания тоже не стал исключением для осуждённых. Они легко выпустили содержащихся там осуждённых и из него. Одурев от собственного могущества, они стали крушить внутренность отряда. Разбивали мебель, вырывали металлические двери, замки.

Закончив, они решили поджечь ненавистное помещение отряда. Поджечь деревянный стол не составило большого труда, а занявшись, огонь перекинулся на деревянный окрашенный пол, деревянную мебель, перекрытия. Через несколько минут помещение отряда строгих условий содержаний полыхало, разнося запах гари и дыма по всей территории колонии.

Пламя, пожирая постройку, подбиралось к рядом стоящим зданиям.

Глава 15. Как не сгореть заживо

…Прошло немного времени, и запах дыма стал проникать в помещение дисциплинарного изолятора. Стелясь по полу, серая вонь пробиралась во все щели.

Чувствуя этот запах, Дмитрий понимал: пройдёт совсем немного времени, и деревянное здание изолятора будет полыхать. Он не знал, что происходит на территории, но понимал: в ближайшее время никто не придёт ему на помощь. А потом будет уже поздно. Надо действовать самому.

Попробовать открыть дверь? Но его закрыли основательно: и решётку, и металлическую дверь. Без ключа не открыть. А всё, что было у него в карманах, вытащили зеки. И ключи в том числе.

Надо разбить окно. Этот маленький проём под потолком - теперь его единственный выход.

Но чем его разбить? Как к нему подобраться?

Вся мебель в камерах дисциплинарного изолятора жёстко закреплена к полу, чтобы осуждённые не могли использовать её для нападения или баррикадирования дверей. Но вариантов больше не было.

И, превозмогая боль, он попытался оторвать металлические ножки табурета от пола. Всеми силами он дёргал и пинал их, пока не расшатал крепление. Ещё мгновение - и табурет был в его руках. Вздох облегчения вырвался из его израненной груди.

Придерживая искорёженный табурет одной рукой, а второй держась за раскалённую батарею, он с трудом взобрался на него. Ладонь горела. Превозмогая боль, он выпрямился, пытаясь дотянуться до окна. Маленького зарешёченного окошечка. Такого желанного окошечка.

Но у него получилось только дотронуться до него кончиками пальцев.

Разочарование, такое глубокое разочарование…

Он не готов умирать. Тем более - гореть заживо. Он столько ещё не сделал в жизни! Столько всего ещё нужно успеть!

Придерживаясь за стену, Дима спустился вниз и огляделся. Из нехитрой мебели, присутствующей в камере, можно было использовать только стол. Но он тоже был крепко закреплён к полу.

Он представил, как плачет Иринка, когда ей сообщают о его гибели. Как она кричит надрывно, не веря этим жестоким словам, рвётся в зону - найти его, помочь ему. Эта картина ожила перед его глазами. Этого нельзя допустить! Ни в коем случае! Значит, надо выжить. Надо бороться.

Твёрдое желание жить придало ему сил.

Злость на всю эту ситуацию придала ему сил.

И он, подойдя к столу, ухватился за ножку и стал вырывать её из крепления. Он дергал её, колотил по ней металлическими ножками табурета.

И она сдалась. Ещё три таких ножки… Чувствуя приближение огня, он стал бить ещё сильнее, ещё решительнее.

Здание изолятора уже горело, огонь подбирался всё ближе. Дышать становилось всё тяжелее.

Стянув с себя форменную футболку, он, порвав её, завязал на лице, закрыв нос и рот. С трудом натянув на потный, голый и израненный торс грубую форменную куртку, он продолжил.

Наконец со столом было покончено. Он развернул его к окну так, чтобы он соприкасался со стеной, поставил на него табурет и взобрался наверх. Дотянувшись до окна, он обеими руками ухватился за решётку. Подёргал - не поддаётся. Только эта решётка отделяла его от свободы. Решётка и стекло. Чёрт бы их побрал!

Чувство ярости накрыло его – глубокой, бешеной ярости. И в порыве этого чувства он, просунув руку через прутья, ударом кулака разбил стекло. Вид крови, стекающей по костяшкам пальцев, отрезвил его.

С остервенением рванул он эту решётку на себя и вырвал её. Боже, благодарю!

Встав на цыпочки и упираясь коленями в стену, он просунул руки в окно и, взявшись за раму, стал тянуть вверх своё тело, подтягиваясь на руках.

Ещё мгновение - и он падал, ломая кости о землю.

С трудом перевернувшись на живот, он с наслаждением вдохнул такой чистый, желанный воздух полной грудью. Холодный воздух взбодрил его, мокрый холод стал пробираться к телу. Наблюдая, как отблески приближающегося огня отражаются в небе, он понимал: нужно уходить от пожарища, иначе пожар сметёт всё на пути и сожрёт его. Собрав все силы, он пополз в сторону дежурки.

Чувствуя спиной через форменную куртку обжигающее тепло, он потерял сознание.

Глава 16. Штурм

…Оперативный дежурный, подходя к плацу и увидев бесчисленное множество осуждённых, понял: ситуация вышла из-под контроля. Он по рации попытался связаться с помощником, но тот не отвечал. Тогда он попросил оператора поста видеонаблюдения сообщить о произошедшем руководству колонии.

Когда возбуждённая толпа заметила его, то, размахивая палками, обломками и камнями, направилась в его сторону. От неожиданности он попятился. Но в ту же минуту самообладание взяло верх над животным страхом, заполнившим всё его естество, и он пошёл им навстречу. Он понимал: показывать страх нельзя. Покажешь страх – и толпа тут же затопчет тебя.

Применив болевой приём и обезвредив осуждённого, который оказался к нему ближе всех, выбив палку из его рук, он встал в стойку, ожидая приближения следующего.

Но, встретив сопротивление, толпа остановилась. Тогда он, увидев их замешательство, громко крикнул:

- Где мой помощник? Что вы сделали с ним?

Безудержное веселье было ему ответом. Один голос из толпы крикнул:

- Он теперь наш! По-любому!

Наступила тишина, и сотни глаз устремились на дежурного, ожидая его ответа. Но голос продолжил:

- У нас предъява к Хозяину! - Толпа зашевелилась.

– Мы хотим ходить в гражданке!

- Точняк! - хором подтвердила толпа.

- Убрать режимника!

- Да! - Сегодня они победители. Сегодня они диктуют условия! Сегодня они покажут всем, кто с ними не считается!

И, окружив дежурного плотным кольцом, они стали давить его, пихать, бить. Сбив шапку с его головы, они пинали её, наступали на неё, прыгали на ней. Когда он упал, то ощущал, как тяжёлые ботинки вонзаются в его тело. Ещё несколько минут - и он перестанет их чувствовать.

Но в ту же минуту сильные руки стали поднимать его, призывая осуждённых прекратить избиение:

- Он – гонец. Он – передаст предъяву. А без этого всё порожняк.

И толпа расступилась.

Помятый, в расстёгнутой рваной куртке, без шапки, со слипшимися от крови волосами, хромая, он шёл сквозь ряды осуждённых и держал в руке огрызок бумаги с их требованиями. Толпа, расступаясь перед ним, улюлюкала и свистела вслед.

Понимая, что от его действий зависит судьба подчинённого, он старался как можно быстрее передать их требования руководству.

Зайдя в дежурку, он вздохнул с облегчением: Гостей не было, с оператором поста видеонаблюдения всё в порядке.

Пока она докладывала ему о сотрудниках дежурной смены, он, навалившись корпусом на стол и не снимая куртки, разгладил на столе испачканный его кровью огрызок бумаги. Он нервничал. И, нервничая, набирал номер руководства снова и снова. Наконец, с третьего раза у него это получилось. Он выдохнул требования в трубку.

Итак, помощник и младший инспектор, дежуривший в ДИЗО, – в заложниках, остальные – на своих постах. И обстановка там регулируема. Дышать стало легче. Теперь нужно идти обратно к толпе.

…Пока одни осуждённые вели переговоры, другие рыскали по территории. Из столовой были вынесены продукты, из санчасти – спирт, из производственных цехов утащили клей.

И уже тут и там виднелось зарево, тут и там пахло вонючей гарью.

В это время часть осуждённых пошла на прорыв, опрокидывая внутренние ограждения. Выламывая секцию на одном, они двигались к другому. Кто-то стал карабкаться на ближайшую вышку: Оружие на свободе не помешает!

Наблюдавшая за действиями толпы с вышки младший инспектор, молодая девочка, была наготове, повторяя чётко изученную ею инструкцию. Она понимала: любая допущенная ошибка – это уголовная ответственность. Ошибок в её действиях быть не должно.

- Стой, стрелять буду, - фигуры, не обращая на её окрик никакого внимания, продолжили движение. И вот они уже карабкаются на пост, пытаясь подобраться ко входу. Она повторила своё предупреждение, её голос охрип от крика. Тогда она выпустила предупредительные выстрелы в воздух.

Выстрел - и, ослабив хватку от неожиданности, фигуры сползли вниз.

Выстрел – разгорячённая толпа отпрянула от ограждения.

Началась неразбериха. Толкая друг друга, наступая на тела упавших, они ринулись в противоположную сторону, обгоняя друг друга.

И в те же минуты мощные струи воды обрушились на них. В открытые ворота плотной стеной, прикрытые щитами и касками, держа в руках водомёты и палки, заходили люди в форме.

Глава 17. Океан слез

Не выразить словами, что ощущали мы с Ириной, узнав в подробностях о том, что произошло.

Мы медленно шли в направлении дома. Обсуждать ничего не хотелось. Хотелось просто идти и молчать. Какое счастье, что все остались живы!

В первый раз в жизни сталкиваясь с этим, мы совершенно не понимали, как такое могло произойти? Почему каждый осуждённый воспитанник по отдельности ведёт себя как обычный подросток, а оказавшись в толпе, подвергается групповому влиянию и совершает такие поступки?

Совершённое ими не укладывалось у нас в голове. Они только начали жить! Тем из них, кто попадёт под следствие, добавят тюремный срок, и выйдут они совсем не скоро. Кому - то добавят четыре, кому- то десять лет - в зависимости от участия. И те, кто так стремился выйти на свободу, ещё очень долго не увидят родных. Встретив совершеннолетие в воспитательной колонии, они будут переведены во взрослую. Чтобы взрослеть там. Чтобы стареть там.

А Димка? Какое счастье, что он выжил!

Но как он будет жить дальше? Как будет нести службу, пережив такое? Как сможет работать с теми, кто издевался над ним, кто поднимал на него руку? Даже если всех зачинщиков и активных участников из колонии вывезли, остались те, кто стоял и смотрел. Как быть с ними? Ведь в их детских умах прочно засело: кто сильнее, тот и прав. Какая сила воля нужна, чтобы заставить себя снова идти туда!

Что сделать, чтобы это больше не повторилось? Как быть, если практически вся наша жизнь вертится вокруг этой работы?

Ирина продолжает ходить на службу в санчасть, я продолжаю ходить на дежурства в смену. И если такое повторится... - от этих мыслей у меня бешено заколотилось сердце.

Я боялась даже думать об этом. Однажды сотворив такое, изощрённый детский ум может придумать новые пытки.

Мы поднялись ко мне в квартиру и обе заревели. Навзрыд.

Нам было страшно за Димку. Ведь ему просто повезло в этом аду. Сильный организм справился. Он держится молодцом, но мы даже представить не можем, насколько тяжело ему было.

Нам было страшно за себя, за своё будущее.

Устраиваясь в колонию, я и не подозревала, что благочинный порядок может быть так нарушен. Ведь всё в колонии подчинено этому порядку. Перед моими глазами пронеслась чисто выметенная территория, стройными рядами шагающие осуждённые, ровно заправленные кровати, школа, клуб… Все в чётком, гармоничном порядке.

Мы ревели, ревели, пока не выплакали все слёзы. Огромный океан слёз. И незаметно для себя мы уснули.

Глава 18. Затишье перед бурей

Зачинщиков и активных участников после той истории вывезли в другие учреждения. Тех, кому на момент беспорядков исполнилось девятнадцать и старше, этапировали в исправительные колонии, всех остальных – в другую воспитательную колонию. Началось следствие.

За активное участие в групповых неповиновениях многих из них признали злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания и перевели в отряд строгих условий отбывания наказания.

Администрация пошла на уступки, разрешив осуждённым носить гражданскую одежду. Многие стали щеголять в спортивных костюмах и дорогих кроссовках.

Начальника отдела режима перевели в другое учреждение, назначив на должность его заместителя.

Требования внутреннего распорядка на время были забыты. Дисциплинарным взысканиям подвергались только за серьёзные нарушения. На нецензурные слова, курение в неположенных местах, отсутствие на утренней зарядке никто не обращал внимания. Документы о таких нарушениях не составлялись.

Это был мутный период. Период затишья, направленный на снятие напряжения среди осуждённых, которые были как струна, ожидая негативных действий от администрации. Конечно, все понимали: эти уступки временны. Осуждённым пошли навстречу, чтобы предотвратить большие беды - так всем казалось тогда.

Если ранее все мероприятия проводились под лозунгом «надо», то теперь то тут, то там слышалось недовольное бурчание, а местами и полный игнор.

Металлические калитки в локальных участках скрипели и хлопали при малейшем дуновении ветра, магнитные замки были сломаны.

И теперь лишь малая часть осуждённых продолжала выполнять правила внутреннего распорядка учреждения: вставала по подъёму, ходила на зарядку, посещала школу, носила форму установленного образца.

А большая часть вела себя вольготно: передвигалась по территории, выходя за пределы локальных участков и не обращая внимание на время суток, разгуливала в спортивных костюмах.

Время шло. Осуждённые, подогреваемые поддержкой «взрослых авторитетных дядек», размышляли о продолжении бунта и даже не подозревали, что являются лишь простыми марионетками. Имея незрелую психику, чувствуя безнаказанность, «дескать всех не накажут», действуя в группе и будучи неспособными управлять своими эмоциями в силу своего возраста, они были слепым орудием, даже не подозревая об этом. Конечно, себе они казались крутыми и взрослыми.

Они дерзили, огрызались, нарушали установленный порядок и всячески пытались показать себя независимыми в зависимых условиях.

Ходить на дежурства стало жутковато. Днём на территории колонии передвигались и выполняли свои функции сотрудники различных отделов, медработники, учителя, мастера и повара. Но после шести вечера внутри можно было лишь изредка встретить сотрудников дежурной смены. Их численность была небольшой, и после того, как они разбредались по своим постам, в помещении дежурной части оставались только оператор видеонаблюдения и оперативный дежурный. Оперативный дежурный циркулировал по объектам, а мы с оператором оставались одни в огромном здании.

И наступала зловещая, звенящая тишина. Осуждённые по-хозяйски разгуливали по территории, звонили, стучали в двери дежурной части, ожидая, что им откроют.

Я и раньше не любила эти дежурства, а сейчас стала их бояться. Но мы продолжали ходить на них. Вместе с оператором я вздрагивала от стуков в двери дежурки. С опаской ходила на обходы по КСП.

Это продолжалось несколько месяцев, и все стали привыкать к такому укладу вещей.

Мы понимали: если такие уступки сделаны — значит, так было нужно. Чтобы успокоить. Чтобы не допустить. Чтобы предотвратить. Много таких «чтобы». Конечно, параллельно с этим разными службами проводилась работа с осуждёнными.

Осуждённых, содержащихся в строгих условиях, не совершавших повторных нарушений в течение шести месяцев, перевели в обычные условия, а иначе - в отряды, где отбывает наказание подавляющее большинство.

Прошло несколько месяцев. Димка восстановился и вернулся к работе. Но старался не вспоминать о том, что было тогда. Он надел маску сильного и решительного мужчины, и только Иринка знала, что у него под ней. Ночами он кричал, переживая минувшие события. Заросшие переломы периодически ныли. Но он не хотел об этом говорить даже с ней.

Глава 19. Дыхание в темноте

…Дежурство сразу не задалось. Отдохнуть накануне ночью не получилось, и я в полусонном состоянии поплелась на смену. Конечно, дневные прогулки освежили голову, и к вечеру я была бодрячком.

В дежурке мы успели выпить чаю с Верой, оператором поста видеонаблюдения, перекинуться новостями, которые накопили за время, что не виделись, и тут услышали пиликанье входного звонка.

Оперативный дежурный отсутствовал, совершая, согласно графику, обход по объектам. Мы никого не ждали. Вера вывела изображение с камеры над входом в дежурку на главный монитор. Мы уставились в экран в раздражении.

Двое рослых парней стояли у дверей, третий стоял поодаль, как будто наблюдал за происходящим на территории.

- Да блин, опять они! Этот Ветров никак не успокоится! Дежурный уже с ним разговаривал, не помогает. Когда же это прекратится-то? - первой не выдержала Вера.

Звонок повторился. Только теперь он сопровождался стуком и криками: «Открывай!»

- Давай свяжемся с оперативным дежурным, - тут уже я не выдержала. Вера послушно взяла рацию и связалась с дежурным, который и так уже выдвигался к нам.

Пока мы вели переговоры, стук прекратился, и силуэты исчезли в темноте.

Я вздохнула. Пора идти на обход.

Выйдя из дежурки, я почувствовала дыхание сзади. Волосы на голове зашевелились. Капец. Оборачиваться было страшно.

Прошла ещё минута, и сзади за плечи меня обхватили чьи-то сильные руки и с силой развернули на сто восемьдесят градусов.

Он смотрел на меня сверху вниз. Я ощущала его горячее дыхание и не понимала, что происходит. Не страх - ледяной ужас. По спине побежали холодные мурашки.

Я стою с ним один на один, а рядом - ни души. Освещённый плац в стороне. Может, закричать? Громко, чтобы было слышно везде. Но нет гарантии, что придут сотрудники, а вот любители стучаться в дежурку могут объявиться. Да и если закричу, он подумает, что я его боюсь. А я этого допустить никак не могу.

И тут любопытство взяло верх над страхом.

Кто он такой и почему позволяет себе так вести со мной? Наглость чистой воды. Конечно, осуждённым в последнее время было позволено многое, но чтобы так фамильярно вести себя с сотрудником, да ещё и заходя со спины?

Когда он начал говорить - тихо, вполголоса, с надрывом, оцепенение ушло и уступило место глубокому удивлению.

- Ты дура, что ли? Одна по зоне! Думаешь, пронесло? - Он цепко держал меня за плечи. Я вытянула руки вперёд и попыталась оттолкнуть его, но моя сила против его не возымела никакого действия.

— А если вновь замес замутят? Всех тогда порвут!

Стоп, почему он обращается ко мне на “ты”? Его лицо на минуточку показалось мне знакомым. Возможно, когда–то я сталкивалась с ним…

Он, увидев моё изумление и понимая, что в ступоре я не понимаю смысла его слов, стал трясти меня за плечи. Тихий голос перешёл на крик, он нервничал:

- Слышь, ты! Услышь меня! - он буквально умолял. – Чё, реально все такие дуры? - повторил он и, отпустив мои плечи, скрылся в темноте.

Ноги не слушались. Я сползла на асфальт и тихонько завыла. Холод стал пробираться к ногам сквозь тонкие форменные штаны.

Я сидела на мокром асфальте, плакала и жалела себя.

Во что же я вляпалась-то? Ведь прав был Милый, такая работа не для меня.

Зачем я уже столько времени как мышка, перебираю усиленно лапками и пытаюсь из сливок взбить сметану?

Зачем я столько времени пытаюсь противостоять Мадам?

Зачем столько времени я терплю эти несносные суточные дежурства? Для чего? Ради пенсии? Но мне до пенсии как до луны. Может, позвонить Милому, пусть приезжает за мной?

Я сидела и плакала, плакала.

Напряжение медленно отпускало, и слова осуждённого стали доходить до меня. И кто это вообще такой? Как понимать смысл его слов?

Медленно встав с асфальта, я дошла до калитки и открыла дверь. Всё. Сейчас, проходя вокруг зоны, я успокоюсь. Я успокоюсь и пойму, как быть дальше.

Я шла, ощущая холод через влажные штаны, вытирая непросохшие до конца слёзы, и шла вперед. И с каждым шагом я все больше и больше распрямляла плечи.

Я сильная.

Я справлюсь.

И пока я буду молчать об этой ситуации. Сначала мне нужно понять, что происходит. Возможно, я расскажу Ирине. Только ей.

Но время шло, а я молчала. А потом я стала вспоминать об этом всё реже и реже, считая тогда эту ситуацию рядовой.

Глава 20. Лед и пламя

Я не пыталась узнать фамилию этого осуждённого, потому что мне было бы крайне неловко с ним общаться. Он видел меня слабой тогда, на плацу. Я понимала: об этой ситуации буду молчать не только я, но и он. Он тоже был заинтересован в том, чтобы молчать.

Поэтому ходить в зону я могла совершенно спокойно. О моей слабости знал только он, больше никто. А я не знала, кто он, и выяснять не собиралась.

Но, вспоминая слова осуждённого, я понимала: он прав.

Ситуация, произошедшая почти год назад, была всеми забыта. Как было забыто и мужское сопровождение женского персонала на охраняемую территорию.

Сотрудники мужского пола в колонии были на вес золота. В дежурных сменах после того события был сильный некомплект, восполнить который не получалось, даже объехав неоднократно все учебные заведения города. Работа по комплектованию кадров велась неустанно, но нехватка мужского персонала была всё так же актуальна.

Заступая на дежурство, идти до дежурной части, а потом каждый час выдвигаться на обход по контрольно-следовой полосе приходилось в одиночку. И я понимала: ночные передвижения по территории колонии в одиночку делают тебя весьма лёгкой добычей для некоторых лиц.

Но что я могла сделать? Я пробовала поговорить с Мадам, но она в категоричной форме заявила мне, что ситуация в колонии контролируема и я могу выкинуть свои «девчачьи бредни» из головы.

И я действительно пыталась их выкинуть. Потому что, если постоянно думать об этом, то это обязательно случится.

Я не думала об этом до следующей смены, но вместе с дежурством приходили мысли. Потом, после дежурства, я опять их выкидывала - и так по кругу. В месяц по пять или шесть раз, в зависимости от количества дежурств.

Милый, видимо чувствуя моё состояние, начал баловать меня своими визитами еженедельно. Каждую пятницу он возникал на пороге квартиры с неизменным букетом в одной руке и шуршащим пакетом в другой. В пакете были продукты и сладости, столь мною любимые.

Меня не напрягали его приезды, они меня даже радовали. Наготовив всякой всячины из привезённых им продуктов, мы наслаждались общением: лежали в обнимку, смотря какой-нибудь сериал, или гуляли по вечернему городу.

Мне было с ним спокойно и легко. Время проходило незаметно, и я стала привыкать к такому течению событий.

И порой я ловила себя на мысли, что так я могу прожить целую жизнь с этим дорогим для меня человеком.

Так проходили месяц за месяцем.

Иногда Милый заводил разговор о нашем совместном будущем и, наблюдая мою реакцию, видимо, понимал, что я совершенно не против такого течения событий.

Возможно, в самом ближайшем будущем мы продолжим нашу историю в каком-нибудь одном из городов. И наши два вечера в неделю перерастут в семь вечеров в неделю. А это уже, на минуточку, триста шестьдесят пять дней в году. А если пересчитать их на жизнь…

Улыбаясь таким невероятным цифрам, я медленно проваливалась в сон.

Глава 21. Эхо соседней зоны

Нас подняли по тревоге ни свет, ни заря. Прибыв в колонию, я была крайне удивлена: вместо построения царила какая-то нездоровая суета. Мужчины вооружались щитами и касками. Два автобуса стояли прогретые, готовые выдвигаться в любой момент.

Чьи-то тёплые, вкусно пахнущие нежными духами ладони закрыли мне глаза, и на ухо зашептал горячий Иринкин голос:

- Привет! Новости знаешь?

Я зависла… Какие новости? Время - час ночи. Конечно, нет. На сборы было полчаса, благо успела зубы почистить и закинуть бутерброд. Только приехала, поговорить с кем-то времени совсем не было. Разомкнув ёе ладошки, я развернулась к ней всем корпусом. Ирина напустила на себя важности и произнесла:

- Только секрет! Дима сказал: в той ВК, куда мы своих отправляли, захват заложников… Представляешь?

Захват заложников… С момента инцидента в нашей колонии прошёл уже год, жизнь шла своим чередом. Даже те, кто особо активно принимал участие в беспорядках, но не попал под следствие, уже находились в обычных отрядах и жили обычной жизнью, какой может жить осуждённый к лишению свободы.

Конечно, не все этапированные осуждённые вернулись назад. Но творить подобное второй раз, зная, что можешь попасть под следствие и получить новый срок? Это граничит с сумасшествием!

Наконец объявили построение, которое никак не разъяснило вопросы, возникающие в голове. Сухим языком было объявлено, что вечером, после отбоя, в соседствующей с нами ВК произошёл захват заложников. Ситуация вышла из-под контроля. О ней доложено в Главк. Вызвано подкрепление из близлежащих колоний, спецназа, МВД.

…Вышла из-под контроля…Чьего контроля? Что там происходит?

Тридцать семь сотрудников-мужчин с экипировкой и вещмешками загрузились в автобус. На этом стареньком автобусе им предстоит ехать несколько часов. За эти несколько часов ситуация, вышедшая из-под контроля, могла ещё больше усугубиться.

Ирина, встав поодаль, писала Дмитрию сообщения. Отвлекать его сейчас было бессмысленно. Он прочитает, когда сможет, и ответит, когда освободится.

Мы остались в штабе ждать вестей. Так начался наш нескончаемо длинный рабочий день.

Время шло, а вестей не было. Напряжение росло час от часа. Что там происходит? Я постоянно мониторила новости в интернете, ожидая разъяснений, но ничего не находила. Ничего, даже отдалённо напоминавшего о происходящих событиях.

Дмитрий не звонил, и Ирина не решалась ему набрать, чтобы не отвлекать.

Позже новости стали передавать из уст в уста: к пяти утра бунт смогли подавить. Погибло пять человек: три сотрудника дежурной смены и два осуждённых.

Иринка, выйдя на режимную территорию в обед, смогла наконец залезть в телефон. Дмитрий ответил, что в ближайшую неделю останется там. Он, в числе шести наших сотрудников, будет помогать наводить порядок. Остальные сотрудники убыли домой.

Про случившее он ничего не сообщал, написав коротко: «Всё позже».

Глава 22. Как поведет себя Милый?

О том, что может сейчас начаться в моей жизни, я старалась не думать.

Я понимала, что первый приезд Милого после инцидента в нашей колонии — это просто ничто по сравнению с тем, что может начаться, когда он прочитает информацию о произошедшем бунте в интернете. А я подозреваю, что подобную инфу он мониторит регулярно.

Как мне собрать себя в кучу и поговорить с Милым? Последние новости совершенно выбили меня из колеи. Может, предложить ему приехать ко мне на выходные и провести вместе время? Но, понимая, что, приехав, он снова будет уговаривать меня уволиться как можно скорее, я медлила. Не буду пока его звать. Надумает - приедет сам. А к тому времени я уже успокоюсь и буду готова к этим разговорам.

На удивление, Милый притих и уже не обсуждал со мной детали моего переезда.

Договорившись встретиться после работы, мы с Ириной разошлись по рабочим местам.

С трудом дотянув до вечера, мы заварили крепкий чай, чтобы не уснуть сразу, коснувшись дивана, и начали «разбор полетов».

Итак, что мы знаем? То, что произошло в нашей колонии почти год назад, не идёт ни в какое сравнение в тем, что произошло сегодня в той воспитательной колонии.

Пять трупов! Как такое может быть? Какое же зверство там творилось?

Мы понимали: поскольку осуждённые воспитательных колоний курсировали этапами между нашими двумя учреждениями, то зачинщиками бунта в этот раз были, скорее всего, те осуждённые, которые практически год назад находились в нашем учреждении и видели, как всё происходило. Ведь зачинщики и активные участники событий в нашей колонии уже давно находились в следственных изоляторах и взрослых колониях.

Три сотрудника! Погибли три сотрудника! Ещё вчера утром они обнимали своих родных, пили чай в кругу семьи. А сегодня? Как такое могло произойти? Уйти на работу и не вернуться?

Как можно понять, что наступает твой последний день? Твои последние минуты? Чтобы просто «подстелить соломки» и всё изменить?

Мы понимали: это может коснуться и нас. Мы точно так же можем прийти на работу и не вернуться с неё. И наши близкие будут оплакивать нас. Если не вернёмся. А если вернёмся, но искалеченными, оплёванными, подвергшимися насилию? Как тогда? Как поведут себя наши близкие? Хватит ли им душевных сил поддержать нас, а не отвернуться брезгливо?

И нет ответов на эти вопросы. Их дает сама жизнь, когда ситуация происходит.

И как поведет себя Милый, если это коснётся меня? Я не знала ответа.

Глава 23. Потерянное равновесие

События той ночи потом не обсуждал только ленивый. За исключением некоторых моментов, которые были табу. Но, поскольку Дмитрий был в числе тех, кого оставили для наведения порядка, он был в курсе всех самых мельчайших деталей.

Когда он начал рассказывать нам о той ночи, мы с Ириной были ошарашены.

…Проведя с сотрудником дежурной смены проверку осуждённых и объявив: «Отбой!», воспитатель выключил свет в спальном помещении отряда номер два и неторопливо, вразвалочку пошёл в свой кабинет.

Промозгло. С вечера резко похолодало. Сейчас он выпьет кружку чая и будет выдвигаться в сторону дома. На сегодня смена его закончилась.

Он поставил чайник. Звук шумно кипящей воды заглушил другие звуки. Он взял чайник и, медленно, чтобы не обжечься, начал наливать кипяток в кружку. Пакетик чая быстро окрасил воду в тёмно-коричневый цвет. Разворачиваясь в сторону рабочего стола с кружкой в руках, он увидел трёх осуждённых, которые безо всякого стеснения заходили к нему в кабинет. От изумления он едва не уронил кружку, которую придерживал двумя руками, опасаясь обжечься.

- Тсс, не шуми, - почему-то на «ты» обратился к нему один из них.

К воспитателю вернулся дар речи:

— Это что такое? Почему не на спальных местах? Почему нарушаете распорядок дня?

Дальнейшее происходило молниеносно. Ставя горячую кружку на стол и поворачиваясь к ним лицом, он почувствовал, как двое воспитанников берут его под руки, не давая возможности пошевелиться. А третий, деловито осматривая карманы воспитателя, достал из его кармана ключи от помещений отряда, заметил наручники, висевшие на поясе. Воспитатель никогда ими не пользовался, но ему выдавали их, когда он дежурил до отбоя. Что ж, так положено.

Воспитатель пытался вырваться, с силой наступил одному из них на край ботинка. От боли тот ослабил хватку. Вырвав руку и развернувшись всем корпусом, воспитатель вывернул руку второму. Заметив надвигающегося третьего, он попытался пнуть его ногой, но в коридоре уже началось движение, и в дверях, как ручеёк, вырастали фигуры. Две, четыре, десять…Он пытался продвинуться к тревожной кнопке, но, заметив его движение, они пресекли это.

Он не верил в происходящее. Он смотрел и не узнавал своих добрых, отзывчивых и таких ЕГО парней.

А эти ЕГО парни стояли и смотрели, как наручники, снятые с его ремня, замкнулись на его запястье и, продетые через ножку стола, застегнулись на втором. Потеряв равновесие, воспитатель упал на колени, утыкаясь лицом в пол. И раздался смех, переходящий в гогот.

Они находили это смешным. Смешным то, что этот человек ещё час назад заботился о них, решал их бытовые проблемы, разговаривал с ними по душам, а сейчас, поверженный и униженный, стоял на коленях и ничего не мог изменить.

Кто-то сзади выкрикивал какие-то советы и явно не ему. Звучал мат, пошлые шутки.

Ещё пара парней зашла в кабинет и крушила нехитрую мебель. Разбив деревянный стул о подоконник и вооружившись ножками, они колотили по шкафу, одиноко стоящему в углу, по наглядке, развешанной на стенах. Кто-то пнул дверь, и она сиротливо повисла на одной петле. Воспитателю ничего не оставалось, как сидеть на полу и смотреть на этот погром.

Он пытался достучаться до них, обращаясь к самым, на его взгляд, здравомыслящим подросткам, но и они его не слышали.

Он слышал, как в отряде раздавался грохот - очевидно, громили мебель: тумбочки, кровати, шкафы. На чём они собираются спать, безумные? - подумал он. Постепенно грохот ломающейся мебели затих. И краем глаз он заметил вооружённых металлической арматурой, деревянными палками и другими подручными средствами осуждённых, направлявшихся к выходу.

Когда они уходили после учинённого погрома, только каким-то образом уцелевшая кружка с чаем, одиноко стоявшая на столе, напоминала ему о прекрасных планах на предстоящий вечер.

Глава 24. Безумное стадо

…Оператор поста видеонаблюдения, заметив, что осуждённые отряда номер два после объявления команды «Отбой» вышли из общежития и направились к дверям локального участка, сообщила по рации оперативному дежурному, обходившему посты, и зафиксировала момент нарушения.

Оперативный дежурный выдвинулся в сторону отряда номер два и застал осуждённых, пытавшихся открыть дверь локального участка. Ключ, вытащенный у воспитателя, плохо входил в замок. Громко ругаясь, они колотили по замку палками и арматурой, пинали дверь, но она не поддавалась. Работая арматурой как рычагом, они не добились успеха - дверь не открывалась. Тогда они стали с разбегу пытаться выбить её плечами и ногами по очереди. В какой-то момент им это удалось: доломав её, они нос к носу столкнулись с оперативным дежурным, который именно в этот момент вызывал по рации дежурную смену на подмогу.

Бешенство охватило осуждённых. Они выбили рацию из его рук и начали остервенело бить его арматурой и палками. Когда он упал, они не прекращали. Он пытался урезонить их, кричал, чтобы они прекратили, но они не слышали его. Они били, били и пинали.

Одних осуждённых сменяли другие. И опять по кругу. Били, били, пинали.

Снег окрасился его кровью, но это только раззадорило их. Они били, били, били.

Он уже не сопротивлялся. Следы от ботинок проломили ему голову, она стала мягкой, как земля. А они всё били, били, били.

Они не могли остановиться. В этот момент он казался им воплощением ада на земле.

Казалось, прошла вечность. Но на деле прошло несколько минут. Оператор видеонаблюдения с бессилием наблюдала момент убийства. Слёзы текли по её щекам, но, кроме как судорожно набирать телефоны руководства, звонить в скорую, кричать в рацию и фиксировать, фиксировать, фиксировать - она не могла ничего для него сделать. Она не могла ему помочь.

Он лежал на снегу без движения, и кровь растекалась под его головой. А его мучители, устав пинать неподвижное тело, оставили его и устремились в поисках новой жертвы…

…Сотрудники дежурной смены покинули свои посты по команде дежурного и выдвинулись в сторону плаца для урегулирования ситуации. Они не понимали, что происходит; они слышали только то, что звучало по рации. Но сейчас эта волна стала похожа на помойку – нецензурная брань, вопли, бесконечный шум.

Они передвигались поодиночке, и каждый из них был беззащитен перед толпой. Что можно сделать в одиночку против толпы?

Наручники, полученные на время дежурства, были использованы против них. Палки резиновые пошли в ход и были использованы против них.

Их отвели в помещение санчасти и, надев на них наручники, стали планомерно избивать, вспоминая мелкие обиды, косые взгляды. Вымещая на них всю боль, которая накопилась. И было неважно, кто причинил эту боль. Жертвы были найдены. И чем неистовее они били, тем сильнее из каких-то потаённых уголков сознания поднималась пожирающая, раздирающая боль.

Пока одни осуждённые избивали сотрудников, другие искали спирт и сильнодействующие препараты по ящикам шкафов и столов. В ярости они разбивали стеклянные дверцы шкафов, вываливали на пол содержимое ящиков, ломали на своём пути стулья, опрокидывали кушетки.

Когда их поиски увенчались успехом, они закинулись таблетками, запивая их найденным спиртом.

Вчерашние дети совсем потеряли связь с реальностью. Это было стадо. Безумное, дикое стадо неуёмных животных. Со свежей силой они били, пинали, плевали на них, мочились на них. Им было важно сломить сопротивление, но те уже и не сопротивлялись. Они не реагировали на унижения. Они уже ни на что не реагировали.

В осуждённых не было ни капли жалости и сострадания к поверженным и неподвижно лежащим на полу телам.

И так, буквально за час, смена, несущая дежурство в эту ночь, была обезглавлена и дезориентирована.

Глава 25. Снежный саван

…Громкие крики привлекли осуждённых из других отрядов, и они, выбегая на улицу, видели тело дежурного, застывшего в неподвижной позе на холодной земле. Увидев его, они плевали в него и глумились.

И ни одной душе, находившейся на плацу в тот момент, не было его жалко. Ни одной живой душе.

И в этот момент пара глаз наблюдала за этой озверевшей толпой невидящим от слёз взглядом.

Когда спина замыкающего толпу осуждённого растворилась в темноте, она, в нарушение инструкций, побежала через плац. Она совершенно не думала о себе, не думала о том, что могут сделать с ней эти вчерашние дети, сегодня превратившиеся в диких зверей. Она думала, что ещё может помочь тому, кто уже полчаса лежал без движения.

Добежав, она упала перед ним на колени, подкладывая ему под голову форменную куртку. Она вытирала его волосы от крови и всё гладила, гладила его по голове в каком –то оцепенении.

Даже погода сжалилась над её бедой, и крупные хлопья снега стали падать на залитый кровью снег, прикрывая кровь своей нежной белой чистотой. Она заворожённо смотрела на эту картину, не в силах оторвать глаз. Какой-то внутренний толчок вывел её из оцепенения, и она очнулась.

Решение было принято молниеносно. Откуда только мощь взялась в этом худеньком теле? Она подхватила его со спины под мышки и поволокла через плац. Нужно во что бы то ни стало дотащить его, спасти. Он жив, она в этом совершенно уверена. Он не может умереть. Всё то же время года, тот же снег, те же деревья… Если бы он умер, то ничего бы не было: ни снега, ни деревьев. Ничего.

Она первый раз видела смерть так близко и не могла принять её. Она просто работала с ним, он не был ей близким человеком, но сейчас, в эту минуту, ближе него у неё не было никого на земле.

Каких - то сто метров по плацу…Если идти их шагом — это пара минут. Но если пытаться тащить такой тяжёлый, но такой драгоценный груз… Оставить его никак нельзя.

Боже, прошла целая вечность. Слёзы кончились, они застыли льдинками на щеках. Злость на всю эту ситуацию придала ей сил. Вот она - эта такая желанная дверь в дежурку. Протащив его по ступеням вверх и придерживая голову, она на ходу срывала перчатки со своих дрожащих, не слушающихся пальцев. Она подложила их ему под голову, чтобы та не лежала на холодном цементном полу. Открыв ключом дверь, она из последних сил заволокла его в помещение дежурной части. Сейчас нужно устроить его поудобнее и ждать скорую помощь. Он сильный, он точно дождётся…

…Ситуация приобретала большие масштабы, она множилась, множилась. И уже порядка трёхсот осужденных были охвачены этой злой бурей, которая крушила и ломала всё на своём пути.

Поднявшись в помещении школы, они открыли кабинеты и «по-хозяйски» заходили в каждый из них, срывали со стен плакаты, разбивали учебные доски, опрокидывали парты. Зайдя в недавно оборудованный новыми компьютерами класс, они с силой кидали мониторы на пол, наблюдая, как они разбивались. Системные блоки с вырванными проводами были свалены в кучу.

В это время часть осуждённых добралась до производственных цехов - а там клей, краска, растворители. Нанюхались, одурели вконец. Опьяненные свободой, они наслаждались забытыми ощущениями.

В неотапливаемых цехах было холодно. Облив растворителем деревянные опоры оборудования, они подожгли его. Вспыхнув, огонь с деревянных опор перекинулся на оконные рамы. С оконных рам – на перекрытия. И вот уже всё здание полыхает, огонь перекинулся на другие здания и пожирает их, как голодное чудовище.

И вот они подожгли школу, столовую, клуб. Колония превратилась в одно большое пожарище.

…На режимной территории сотрудники колонии наблюдали за полыхающим огнём, который поглощал стоящие здания. Но кроме как вызвать пожарную бригаду они ничего не могли сделать. Только наблюдать. Они ждали приезда спецназа, чтобы начать штурм.

Глава 26. Безмолвный крик

…Толпа, продолжая громить всё на своём пути, стекалась к внутреннему ограждению. До свободы - каких - то несколько метров.

…На своём посту, сжимаясь от ужаса, но продолжая выполнять свой служебный долг, оператор поста видеонаблюдения фиксировала происходящее. Она снова и снова набирала руководство колонии, чтобы узнать, когда подоспеет подмога.

Она сообщала о происходящем внутри колонии, понимая, что, находясь на своём посту, в здании дежурки, она беззащитна перед этой озверевшей толпой. Толпой, у которой есть ключи от дверей дежурки. И даже если бы ключей не было, такая толпа могла разнести эту дверь в щепки.

Куда деваться? Куда можно спрятаться от них?

И как она оставит его, такого беззащитного? Его, который вот уже столько времени спит беспробудным сном?

Если они ввалятся сюда, то как можно защитить себя? Нажать тревожную кнопку? И кто придет?

Хочется плакать, но раскисать нельзя. Нужно быть собранной и мыслить здраво.

Она наблюдала по камерам, как толпа осуждённых сметает всё на своём пути.

Наблюдала, как сотрудники в порванной одежде, избитые, лежат на полу санчасти и уже не сопротивляются. Нет, вот один пошевелился…

Боже, какое счастье, я не одна в этом аду…Живи, миленький, живи… Это обязательно закончится!

Наблюдала, как плац заполняется чёрными тенями, как они множатся, заполняя собой всё пространство. Как размахивают руками.

Наблюдала, как тишину разрезает нестерпимый шум. Как звонко разбивается стекло от брошенного в него камня.

Наблюдала, как осколки разлетелись по всей дежурке. Как несколько осколков попали ей на шею и руки. Как от соприкосновения с ними на коже появились тонкие капельки крови.

Наблюдала, как несколько теней переместились ко входу в дежурку. Как эти тени стучали, пинали дверь, пытались её открыть. Наблюдала и не могла произнести ни слова - они застыли у неё в горле.

Наблюдала, как где-то рядом надрывисто пиликал телефон. Но она уже не обращала на него внимания. Она вся превратилась в слух. Цепенея от ужаса, она слушала, как жалобно заскрипела входная дверь, не выдержав напора. Слушала, как пространство за спиной наполнилось голосами. Но она не в силах была пошевелиться. Она сидела спиной к двери и кожей ощущала их приближение. Но никак не могла обернуться. Ужас сковал её.

Когда они приблизились к ней вплотную, она почувствовала чьи-то руки на своих плечах. Ещё чьи –то руки стали ощупывать её: трогали грудь, спускались ниже. Какая мерзость! Злость наполнила всё её существо. Как они посмели!

Она стряхнула с себя эти чужие руки и резко встала, развернувшись к ним лицом. Ярость, которая читалась в её глазах, на минуту остановила движение этих мерзких рук.

Но уже в следующую минуту эти несносные руки стали рвать на ней одежду. Напирая телами, они теснили её в сторону стола, а когда она почувствовала его твёрдый край, толкнули её.

И не было никого в этом мире, кто мог бы защитить её от них.

Когда боль сменилась равнодушием, она безучастным взглядом смотрела на какую-то точку на потолке.

Глава 27. Цена порядка

…Подойдя к внутреннему ограждению, распалённая толпа на минуту замешкалась, опасаясь реакции часовых на вышках. Но кто-то крикнул из толпы, что В ДЕТЕЙ НЕ СТРЕЛЯЮТ. И в тот же миг, окрылённая этими словами, свора буквально рухнула на ограждение, повалив его своим весом. Вставая и отряхиваясь, осуждённые шли вперед – ко второму ограждению, к третьему.

Медлить было нельзя. Часовой, выпустив предупредительные выстрелы, которые не возымели абсолютно никакого действия, выстрелила в толпу осужденных. Толпа замерла. Как такое может быть? Разве можно стрелять в детей? Отпрянув в страхе от ограждения, толпа в изумлении смотрела, как двое осуждённых остались лежать, неестественно распластав руки.

И в ту же минуту удары палками обрушились на них. Плац заполнялся людьми в форме. Здесь был и подоспевший спецназ, и сотрудники МВД, и сотрудники исправительных учреждений. Плотным кольцом, прикрываясь щитами, они медленно, но верно оттесняли осуждённых по отрядам, благо эти здания не были затронуты огнём.

На опустевшую территорию въехали несколько машин скорой помощи - для тех, кто ещё нуждался в ней, и для тех, кому она уже была не нужна. Пожарные машины заезжали следом, пытаясь спасти от огня то, что осталось.

…Немногим позже, проведя проверку наличия осуждённых по отрядам, обнаружили их полное соответствие спискам.

Активных участников бунта экстренно вывезли спецтранспортом в близлежащие СИЗО для решения их дальнейшей судьбы. В зависимости от степени участия, кого-то из осужденных водворили в ДИЗО, кого-то признали злостным нарушителем установленного порядка отбывания наказания и перевели в отряд строгих условий содержания.

В колонии объявили трёхдневный траур по погибшим сотрудникам. Тела осуждённых выдали родственникам после совершения всех формальностей.

Из восьми сотрудников, заступивших на смену, в живых осталось пять человек. При несении службы погибли оперативный дежурный, инспектор – дежурный и младший инспектор. Пять сотрудников находились в больнице в состоянии разной степени тяжести. Со всеми из них работали психологи.

Психологическое состояние оператора поста видеонаблюдения было настолько тяжёлым, что после произошедших событий она пыталась покончить с собой, наглотавшись таблеток. Произошедшее не стали предавать огласке, усилив за ней контроль.

Сотрудников хоронили с воинскими почестями, большая часть учреждения присутствовала на похоронах.

Глава 28. Боль

…О том, что там творился ад, мы понимали. Но сейчас, слушая Димку, события той ночи оживали перед нами. Мы думали, что пару дней назад выплакали все слёзы на год вперёд, но тот вулкан, который поднимался с глубины души, поднимал с собой новые реки. Они текли потоками, разрывая душу на части. Слёзы, слёзы, слёзы…

Слёзы текли у нас по щекам, когда мы слушали о подвиге этой хрупкой женщины, до последнего сообщавшей о происходящем руководству и вынесшей на своих плечах командира. Она понимала, что в любой момент может быть лёгкой добычей озверевших подростков.

Мы плакали о трёх бойцах, которые уже не вернутся домой, плакали о тех, кто выжил в этом кошмаре.

Униженные, оскорблённые, опозоренные - как они смогут работать дальше в этой системе?

Как смогут работать, ощущая на себе сочувствующие взгляды коллег? Как смогут работать, понимая, что осуждённые смеются за спиной, зная о произошедшем?

Придя домой, я отключила телефон. Не хотелось ни с кем разговаривать. В горле застрял комок. То, что они испытали, никак не укладывалось у меня в голове. Я ощущала их боль каждой клеточкой тела. Хотелось плакать. Закутаться в пушистый плед и плакать, плакать…

Как? Почему такое произошло?

В этот момент я не понимала, кого мне жаль больше: их, прошедших этот ад или себя? Я чувствовала себя маленькой девочкой, которую обидели. И я плакала, плакала…

И если бы можно было что-то сделать, чтобы вернуть назад оборванные жизни, я полетела бы, не разбирая дороги, срочно делать это что-то.

Как больно!

Как парни, немногим младше меня, могли пойти на такое зверство?

Я представила нас с Иринкой в подобной ситуации. Нет, нет, я не хочу быть в этой ситуации. Я вообще никогда не хочу быть в такой ситуации.

Но что мы можем изменить? Мы выбрали именно такую работу. Да, конечно, страшно! Никто не говорил, что страшно не будет! Очень страшно!

Но внутри твёрдая решимость. Несмотря ни на что - остаться!

Несмотря ни на что - смело заходить в зону. И пусть эта смелость граничит с безумием. Но несмотря ни на что, продолжать работу с осуждёнными.

И с осознанием этого страх стал медленно растворяться.

Часть 3. Кольцо сжимается Глава 1. Чемодан в прихожей

Подходя к своему дому, я заметила Милого. Присев на лавочку и уткнувшись в книгу, он ждал моего возвращения. Приезд Милого меня не удивил. Но то, с ЧЕМ он приехал, повергло меня в пучину изумления. Рядом с лавочкой аккуратно стоял чемодан.

Милый собрался куда-то ехать отдыхать? И решил перед этим заехать ко мне? Но зачем заносить чемодан в квартиру? Столько вопросов в отношении Милого у меня никогда не возникало.

Заметив меня, он с улыбкой поднялся мне навстречу. И, предвосхищая мои вопросы, уведомил, что приехал ко мне погостить. Что-то в его словах меня насторожило.

Тон?Нет, вроде нормальный тон.

Приезд? Но он уже приезжал.

Чемодан… Да уж, в прошлый свой приезд он был без чемодана, хотя тоже останавливался на несколько дней.

Мы поднялись в квартиру и, не раздеваясь, Милый предложил сходить в магазин за продуктами. Почему бы и нет? Так будет даже лучше.

Закупившись и наскоро приготовив ужин, уже через час мы лежали, обнявшись, и пытались понять смысл какого-то сериала. Я молчала о своих новостях, он - о своих. Наконец, я не выдержала этой паузы. Решительно повернувшись к нему, прямо спросила, знает ли он о произошедшем в близлежащей колонии. Милый мог не отвечать - ответ был написан у него на лице. Так вот почему он приехал! Интересно, знают ли мои? Ещё утром ничего не знали. Похоже, не знают и сейчас. Иначе бы последовал звонок.

Хорошо. Сейчас мне интересно, что он обо всём этом думает? Это тоже можно было не спрашивать. Понятно, что он в негодовании.

Выдержав многозначительную паузу, Милый решил ответить на все мои вопросы: «Да, в негодовании». «Нет, родителям не сообщал». «И да, он решил задержаться у меня дольше, чем на пару дней».

А вот это уже интересно. А на сколько?

Милый, подвинув мою руку, обнимавшую его, поднялся с дивана и, вынув что-то из чемодана, направился ко мне, держа руку за спиной.

Я наблюдала за его передвижениями и улыбалась. В трусах и носках, с мятой шевелюрой, он выглядел забавно. А когда он, вытянув руку перед собой, разжал кулак, я засмеялась. На ладони лежала коробочка - та самая, о которой мечтают, наверное, все девушки земного шара. Но я-то, блин, не мечтала! О таких вещах, вообще-то предупреждают заранее!

О Боги, что же делать? Мысли мои забегали. Что делать в этой ситуации, я не знала. Но я поняла, почему чемодан стоит в прихожей.

Так, не принять кольцо я не могу. Мы не так давно помирились. И если я сейчас демонстративно ему откажу, на наших отношениях можно будет ставить крест: Милый смертельно обидится.

А если я сейчас соглашусь, то придётся выходить замуж. Прямо замкнутый круг какой -то.

Как сделать так, чтобы и не обидеть, и замуж не выходить?

Похоже, кольцо придётся принять. Ну а потом попробовать уговорить Милого отодвинуть это «счастливое событие» на неопределенный срок. Иначе никак.

Уфф, решение принято. Пора идти осчастливливать Милого.

Я выползла из кровати, надевая по пути милую улыбочку, и, протянув руку, мило пропела:

- О, да! Я так мечтала об этом!

А сама подумала, что мои слова звучат как-то очень фальшиво и Милый может догадаться о моих истинных мыслях.

Но он, к удивлению, так обрадовался моему согласию, что не увидел в этой ситуации никакого двойного дна.

Милый, милый, что мне с тобой делать то?Похоже придется искать место в шкафу для прибывшего ко мне на ПМЖ Милого. И не только в шкафу. Везде. Сейчас даже время нужно будет делить с Милым постоянно.

А посиделки с Ириной? А редкие набеги в кафешки вдвоём? А задержки на работе? А ситуации, происходящие на работе? И если я не хочу рассказывать о некоторых ситуациях, которые ранят его, которые меня, блин, очень ранят? Но если я буду молчать о них, моё выражение лица расскажет всё за меня. По телефону так легко недоговорить… А вот как не сказать воочию?

С такими грустными мыслями я медленно проваливалась в сон.

Ранний подъём не добавил мне оптимизма, и, подъезжая к работе, я хотела только одного: чтобы вчерашнего дня не было в моей жизни.

Глава 2. Двойное счастье

Иринка, встретившись со мной в обед и выслушав рассказ о моей беде, засмеялась. Я уже хотела было обидеться, но в следующую минуту она протягивала мне руку, на безымянном пальце которой блестело кольцо. И тут мы обе захохотали. Как такое могло быть? Наши мужчины, не договариваясь, сделали нам предложения практически одновременно.

Похоже, деваться нам теперь некуда. Наперебой рассказывая друг другу, как это происходило, мы весело и шумно провели обед. Договорившись, что нужно как-нибудь отужинать всем четверым, мы разошлись по рабочим местам.

Вечером Милый заехал за мной. Похоже, теперь я под его надёжной защитой навечно. И теперь никто и никогда не сможет меня обидеть.

Дни проходили за днями, и печальные события стали вытесняться из моей памяти.

Милый нашёл работу недалеко от нашего гнёздышка, и наше совместное бытие стало походить на жизнь окольцованных людей: дом, работа, совместный отдых.

Иногда мы уезжали на целые выходные к моим родителям. Мама была рада, что мы вместе, и строила планы на наше совместное будущее.

В таком счастливом возбуждении я провела несколько недель. Пока однажды, совершенно неожиданно, меня не направили в Главк.

Поездка была не связана с моими обязанностями напрямую. Нужно было согласовать некоторые документы с непосредственным руководством в Главке и, конечно, как без этого, забрать документы из нашей канцелярии, передать их в канцелярию Главка, а затем забрать из канцелярии Главка и доставить в нашу.

Милый не смог составить мне компанию, хотя приложил к этому максимум усилий, и мне пришлось убыть по старинке, на автобусе. Так же ночью я убывала и так же ночью, через сутки, прибывала назад.

Дорога прошла на удивление легко, я даже выспалась в равномерно укачивающем меня автобусе. Взбодрившись утренним кофе, я сразу направилась в Главк, чтобы побыстрее, без очередей, согласовать документы.

Возможно, я приехала вовремя, а возможно, ажиотажа и не предвиделось - я управилась практически за полчаса. Оставалось только посетить канцелярию.

Ещё каких-то несколько минут - и целый вагон времени до автобуса можно посвятить прогулке по центру города, посетить пару магазинчиков и закончить своё путешествие по чужому городу в какой-нибудь кафешке за вкусной едой.

Глава 3. Донесение

…Страх липкой жижей разлился в груди, опустился в низ живота, обжигая всё на своем пути. Дышать стало трудно…

В огромном холле Главка было холодно, поток воздуха от окна шевелил листок, который я держала в руке. Я смотрела на него невидящим взглядом…

Страх бил по голове, набатом стучал в висках. Это чувство было настолько сильным, что трудно было мыслить логически. Я была в каком-то ступоре. А сейчас так важно собрать себя в кучу и трезво разложить всё по полочкам.

Я сфокусировала свой взгляд на бумажке, которую держала. От напряжения я практически смяла ее. Поставив пакет на подоконник, я положила лист рядом и двумя руками стала расправлять его.

Итак, что я имею? Ни много ни мало - документ, в который запихнула свой любопытный нос. Очень странно, что он лежал в общей куче, не в отдельном конверте, как будто не представлял никакой ценности. Сотрудник канцелярии Главка вместе с другими документами выдала мне этот отдельный листок.

Двадцать первое число.

Двадцать первого числа у меня суточное дежурство. В зоне.

А там, в этой бумажке, чёрным по белому написано, что двадцать первого числа текущего месяца ожидается повторение событий некоторой давности.

И о чём-то подобном мне говорил тогда осуждённый на плацу. Выходит, что он говорил правду? Но как узнать наверняка? И главное - где? Мы с Иринкой невелики птицы, нам никто ничего уточнять не будет. Такая информация проходит за закрытыми дверями и не подлежит широкой огласке.

Но как мне быть, если я дежурю именно в этот день? Гребаный график! Гребаное дежурство!!!

Я не могу избежать этого дежурства. Больничный? Не вариант. Показать всем, что я струсила? Нет, точно нет.

Но как можно идти ТУДА? ТУДА, где произошедшие ранее события могут повториться? Где толпа разгорячённых подростков будет шнырять по всей территории, ломая всё на своём пути? Хаос, крики, гарь…

От картинок, мелькавших перед глазами, мне стало дурно. Тошнота подступила к горлу, свело скулы. Боже, только не это. Так, надо дышать. Дышать размеренно, спокойно. Вдох-выдох, вдох-выдох… Вроде полегчало.

Ладно, хорошо. Если убьют… Блин, какие мысли в голове. Жить, конечно, хочется. Очень хочется…Я только начинаю жизнь.

Милый будет переживать. Хотя… Почему он будет переживать, если я ему ничего не скажу? Ведь если я ему скажу, он запрёт меня в квартире и никуда не выпустит. И как потом объяснить своё отсутствие? Заболела? Но у меня не будет больничного листа. Трусостью? Но я не собираюсь отсиживаться. А если ТАМ произойдёт что-то подобное тому, что было тогда? А если ТАМ кто-то погибнет, как я потом буду с этим жить?

Нет, Милый ничего не узнает. Пусть узнает только тогда, когда со мной что-то случится. Если со мной что-то случится.

Родители будут очень переживать. Я представила, как они сидят возле моего гроба. Капец. Вот фантазия-то у меня! Я помотала головой, чтобы вытряхнуть из неё все глупые мысли.

…А если не убьют?

Перед глазами встала история годичной давности, рассказанная Дмитрием. Вспомнилось, как мы с Ириной плакали, чувствуя боль той женщины. Я не хочу проходить через ЭТО. Я не могу проходить через ЭТО! Как потом жить? Я не смогу жить с этим позором.

Интересно, а как поведет себя Милый, если ЭТО произойдет? Бросит меня? Или будет жалеть? Тогда что? Таблетки? Петля?

А как же мои родители, близкие, любящие меня люди?

Но если не таблетки и петля, то как потом жить с этим с клеймом? Как смотреть в глаза близким и другим людям?

Как потом работать в системе, если все будут об этом знать? И сотрудники, и осужденные. Сколько не пытайся это скрыть, все узнают.

Любые переводы внутри системы, даже если поменять город и область, бесполезны. Такая слава идёт очень быстро. Пройдёт немного времени, и на новом месте и осуждённые, и сотрудники будут знать: тебя изнасиловали зеки. Не один зек. Толпа…

А если сменить профиль работы? Как отмыться внутри? Как воспринимать себя, поруганную? Как отмыть тело от этих рук, губ? Как заглушить этот крик в душе?

Что делать? Сидеть и ждать неизбежного?

Гоняя в голове разные невесёлые мысли, я выдвинулась в сторону вокзала.

Мне так хотелось набрать Милого и рассказать всё ему.

Но как рассказать ему о донесении, которое я увидела в почте, и умолчать о подробностях бунта в соседней ВК? Умолчать о подробностях ночного разговора с осуждённым на плацу? Умолчать о своих страхах и переживаниях? Ведь начиная говорить об одном, очень трудно промолчать о другом. А рассказывать ему всё, от начала и до конца, я была не готова.

Как он отреагирует? Поймет ли? Не сочтёт ли меня сумасшедшей, когда узнает, в каком стрессе я живу в последние несколько месяцев вместо того, чтобы просто уволиться и уехать домой, к родным? Что за проявления мазохизма?

Значит, рассказывать ему не вариант. Тогда что делать?

Поняв, что наступила пора рассказать всё Ирине, я набрала её. Меня подмывало рассказать всё сейчас, по телефону, но я понимала, что по телефону такие вещи не обсуждают. И я предложила ей встретиться завтра во время обеда.

Настроения гулять уже не было. Приехав на автовокзал, я бесцельно бродила там в ожидании своего автобуса.

Услышав звук пришедшего на телефон сообщения, я машинально открыла его. Неизвестный абонент прислал всего несколько слов, не добавивших мне оптимизма: «НЕ ХОДИ НОЧЬЮ ПО ЗОНЕ».

Ну вот, и он туда же. Кто это может быть? Чья-то злая шутка? Не думаю. Тогда кто мог это написать? Сотрудник? Какая-то сложная схема. Зачем писать, если можно сказать лично, при встрече?

Осуждённый? И тут я вспомнила встречу на плацу. Как он узнал мой номер? Но я понимала, что осуждённые знают какую-то минимальную информацию о сотрудниках. Не знаю, конечно, откуда они её берут. Но соображения у меня на это счёт, конечно, есть.

Если это писал осуждённый, то телефон, с которого написано сообщение, скорее всего сейчас не в сети. Я набрала этот номер. Действительно, не в сети.

Переживая обо всём этом по дороге домой, я строила стратегические планы по вызволению себя из этого тупика.

Глава 4. Кошмар и мята

Уже подъезжая, я увидела машину Милого со включёнными фарами, припаркованную неподалёку. Волна благодарности накрыла меня. Я так устала, мне так хотелось принять горячую ванну, нырнуть в тёплую постель и ни о чём не думать.

Отпив после ванны пару глотков тёплого чая, я провалилась в сон. Ночью я проснулась от того, что Милый тряс меня за плечи. Не понимая, что происходит, я открыла глаза и вопросительно посмотрела на него. Нависая надо мной, он встревоженно смотрел на меня. Последний час, проснувшись, Милый наблюдал за тем, как я то горько плакала, то кричала на кого-то, то стонала, будто от боли. Не понимая, что происходит, он заварил мне мяту и разбудил меня.

Что я могла ему сказать? Я прятала глаза, вцепившись в кружку со свежезаваренной мятой. Какое счастье, что Милый не задаёт мне никаких вопросов. Какое счастье, что он не наседает на меня, а просто ждёт, когда я буду готова всё рассказать ему сама. Но я знала: своим рассказом я развяжу ему руки, и он будет воевать со всем миром за меня.

А я пока к этому не готова, поскольку сама не знаю, как мне быть в этой ситуации. Размышляя об этом, я не заметила, как уснула.

Проснувшись утром от запаха свежесваренного кофе, я открыла глаза. Солнце уже встало, птицы за окном горланили на все лады. Я лежала, потягиваясь всем телом, и могла позволить себе понежиться в кровати. Какое блаженство! Я лежала и думала о том, что при ярком свете солнца ситуация уже не казалась мне такой пугающей. В конце концов, из любой ситуации есть выход, и из этой тоже. Нужно только его найти.

С этой радужной мыслью я выползла из тёплой кроватки и пошагала на кухню в поисках моей любимой кружечки с кофе, так мило сваренным моим любимым мужчиной.

Глава 5. Стратегия выживания

Не торопясь, ровно к обеду, Милый привёз меня на работу. Не заходя в кабинет, я поджидала Иринку у входа в штаб. Когда она пришла, я рассказала ей всё. И про свои слёзы на плацу несколько месяцев назад, и про бумажку, которую везла в канцелярию, и про сообщение, пришедшее мне на телефон. И про свои страхи. Ничего не утаила.

Внимательно выслушав, она задумалась.

Мы обе понимали, что сидеть и ждать - совершенно не вариант. Надо решить, как действовать дальше. Пытаться узнать что-то в других отделах - тоже не вариант. Если бы информация была на слуху, то мы давно бы о ней знали.

Хорошо, если информация есть, но только для определённого круга лиц, то почему в колонию до сих пор не стянули сотрудников из других учреждений для усиления? Ведь в зоне, наполненной сотрудниками, очень трудно будет осуществить задуманное. И в первом, и во втором происшествии в зоне оставалась только дежурная смена и больше никого.

И почему жизнь в колонии идёт в прежнем порядке? Ничего необычного. И дисциплинарный изолятор не переполнен? Ведь если есть такая информация, то уже выявлены и подстрекатели? А если выявлены, то почему они не водворены в ДИЗО?

Почему обыски проходят в обычном, плановом порядке?

Очень много вопросов, которые позволяют усомниться в данной информации. Но почему тогда так совпало, что донесение и слова осуждённого говорят об одном и том же?

События годичной давности ещё были свежи в моей памяти, и повторения я совсем не хотела. Тем более - быть их участником! Если ничего не предпринять, а ЭТО случится? Если предпринять, а вся информация -«порожняк»?

Что же теперь делать? Наверняка нужно обязательно что-то предпринять. До двадцать первого числа осталось несколько дней.

Ирина всегда была обстоятельной и легко могла разложить все «по полочкам». Но даже она сейчас зависла, обдумывая информацию.

Наконец она вздохнула:

- Я думаю так… - начала она, сделала паузу, словно подбирая слова, и продолжила:

- Мне кажется, что сообщение тебе написал тот самый осуждённый, что караулил тебя у дежурки… Надо узнать, что за осуждённый к тебе подходил. Ты узнала его? – она вопрошающе на меня посмотрела,

- Нет, конечно, Ирина. Я вообще мало кого знаю по именам и фамилиям. Только тех, кто со мной в дежурство загружает овощи в зону, и тех, с кем проводила индивидуально-воспитательные беседы как член совета воспитателей.

Советы воспитателей были закреплены по отрядам приказом начальника колонии. И были хорошим подспорьем для воспитателей отрядов, помогая организовывать работу с осуждёнными.

- Да уж, немного. Похоже, что он был не из того отряда, в совет которого ты входишь. Но ты выдела его раньше?

- Ну конечно видела. Его лицо показалось мне знакомым. Но где его искать? Обходить все отряды в его поисках? Не думаю, что это хорошая идея.

Ирина задумалась:

- А Вера? Вера узнала кого-нибудь из них? Она же видела их в мониторе.

Я задумалась. Конечно, какую-то фамилию она произносила, но ввиду последних событий она совершенно выскочила меня из головы. Точно! Нужно найти номер телефона Веры и позвонить. Если она так легко назвала его фамилию тогда, возможно, и сейчас её вспомнит. Несмотря на то, что прошло несколько месяцев. Думаю, что по ночам к дежурке подходят одни и те же осуждённые.

Через внутренний телефон, выходящий на пульт в дежурке, мы звонить не решились. Такое лучше спрашивать по личному мобильному или глаза в глаза. Но поскольку мы редко пересекались с дежурной сменой, подобная встреча была из области фантастики.

- Хорошо, - продолжила я. - Узнаем мы фамилию одного из той троицы. И наверняка это не тот, кто подходил ко мне. Как мы узнаем фамилию именно того осуждённого?

От моей наивности Иринка даже заулыбалась:

- Ты чего? У воспитателя мы узнаем, с кем он общается, и – вуаля! - найдем того, кто подходил к тебе.

Ну да, логика в словах Ирины определённо была, и я продолжила:

- Ну найдём его и спросим. А дальше что? Думаешь, он сразу так всё и вывалит? Мне кажется, он сказал ровно то, что имел ввиду и знал. Он нервничал, а в таком состоянии люди себя не контролируют!

Тут Иринка была со мной не согласна:

- Нервничал он тогда, на плацу. А когда писал сообщение? Сообщение он писал обдуманно.

Попытка не пытка. Нужно обязательно попробовать. Но разговаривать с ним нужно было с глазу на глаз. Но как это сделать? Без воспитателя я не смогу зайти в отряд, а посвящать воспитателя в детали совершенно не стоит. Откуда я могу знать, что информация не просочится дальше?

Сообщать кому-либо ещё об этих ситуациях я пока не планировала. Разговор между мной и осуждённым проходил в стороне от видеонаблюдения, Вера нас видеть не могла. А про сообщение знает только Ирина.

- Хорошо, узнаем мы у Веры фамилию осуждённого, - рассуждала я дальше. - Кто и где будет с ним говорить?

Тут хмыкнула Ирина:

- Да это же проще простого! Я вызову его в санчасть для какого-нибудь осмотра и поговорю с ним.

- Ну а дальше? Что мы будем с этим делать?

- Что будем делать? Сначала узнаем, потом решим. И если будет нужно - будем трубить направо и налево об этом! Мы сообщим в Главк… в ООН! - Иринка даже засмеялась. Она была настроена решительно и не принимала возражений.

Я понимала: она придумала какой-то план. Теперь можно не бояться - всё под её личным контролем!

И мне стало спокойно! Уж если Иринка взялась за дело – значит, дело выгорит!

На том и порешили.

Глава 6. Голос из темноты

Узнать Верин номер телефона оказалось делом техники, даже не обращаясь в дежурку. Каждый из нас поддерживал какие-либо дружественные связи в своём отделе. Вера не была исключением. Узнав, с кем она общается, мы легко узнали и её номер.

А вот дозвониться до Веры оказалось куда сложнее. На свои выходные Вера уехала за город, где её телефон практически всегда был не в сети. Видимо придётся ждать её возвращения.

Я постоянно теребила свой телефон, чтобы не пропустить момент, когда она появится в сети.

Боже, уже целые сутки прошли впустую! Время тает прямо на глазах. Аккуратно уложенный где-то внутри страх опять стал поднимать голову.

Снова и снова я набирала её номер. И вот я услышала такие желанные гудки. Переговорив с Верой, я набрала Ирину по внутреннему телефону и произнесла одно только слово - фамилию осуждённого, стучавшего тогда в дежурку.

Дело за малым – узнать у воспитателя, с кем он общается. Среди них явно будет тот, кто нам нужен. Мне заходить в зону только ради разговора с воспитателем было не вариант, а по внутреннему телефону такие вопросы не задают. Поэтому я описала Иринке по памяти внешность напугавшего меня тогда на плацу осужденного. Я была уверена, что она не промахнётся и вызовет в санчасть для беседы именно его.

Я думала, что не дотяну до вечера, изнывая от напряжённого ожидания.

Когда вечер наконец наступил, мы встретились с Ириной на режимной территории.

- Нужно серьёзно поговорить, - Она была очень серьёзна, и внутренне напряжение последних дней натянулось у меня внутри подобно струне.

Отойдя в сторону, чтобы нас не было видно из окон штаба, мы остановились у старого склада.

- Ну что ж, - начала Ирина. - Я нашла его. Это было нетрудно. Из той троицы только он подходил под твоё описание. Я даже поговорила с ним.

Она замолчала, а я вся превратилась в слух. Как можно молчать, если меня начало трясти от беспокойства?

Откинув со лба мешающую прядь волос, она продолжила:

- Так вот, он не стал со мной разговаривать. Сначала вообще сделал вид, что не понимает, о чём я его спрашиваю. Но я дала ему понять, что знаю о ситуации у дежурки.

Она замолчала. Как не стал? Почему? - Метались мои мысли, но я не озвучивала их Ирине, а молча ждала, что она скажет дальше.

- Он хочет поговорить с тобой.

- Со мной? Что такого он хочет обсудить со мной? Я даже не понимаю, кто это! И он хочет поговорить именно со мной?

Слова мне казались таким бредом. Меня затрясло, и я опять вернулась в тот день, когда спиной ощущала чьё-то присутствие и боялась повернуться. Я не хочу с ним встречаться. Я боюсь с ним встречаться! Что такого он хочет сказать мне и не может сказать Ирине?

Такое отчаяние было в моих глазах, что Ирина обняла меня за плечи и, успокаивая как маленькую, стала гладить по голове. Я разрыдалась.

Когда мои слёзы закончились, Ирина твердо сказала:

- Нам нужен этот разговор. Очень нужен. И я всё продумала. Его можно устроить в санчасти. Только теперь ты придёшь туда.

Сотрудники частенько обращаются к медработникам для оказания помощи, поэтому придумать причину обращения не составит труда.

- Я буду рядом. Ты не останешься с ним один на один.

Слушая Ирину, я понимала, что выбора у меня нет. И оттягивать встречу нельзя.

Я села в машину к Милому, полностью погружённая в свои мысли. Он, конечно, заметил моё состояние, но тактично не стал задавать вопросов.

А я не делилась. Делиться с Милым мне было пока совершенно нечем. Радовать – нечем. А не радовать –незачем.

Глава 7. Разговор

Дождавшись Иринкиного звонка, я попросила воспитателя сопроводить меня в санчасть, где она нетерпеливо ожидала около входа.

Проводив меня в какую-то комнатушку со смотровым окном, она ушла. Вернулась она не одна. За ней входил он - осуждённый, разговора с которым я очень побаивалась.

Но когда он зашёл, я была крайне удивлена. Передо мной стоял тот самый парень, чей колючий взгляд мешал мне зачитывать лекцию в клубе.

- Ты? – От неожиданности я обратилась к нему, как к старому знакомому.

- Ты? – повторила я и, не дождавшись ответа, продолжила:

- И на плацу тоже ты?

Я вспомнила, какой ужас испытала тогда от встречи с ним, как долго пыталась её забыть. И тут меня осенило, и я задала вопрос, который казался мне невероятным:

- А сообщение? Сообщение – тоже ты?

И когда он кивнул, моё недоумение сменилось раздражением, а затем – злостью. Да кто он такой? Что он себе позволяет?

Видя перед собой источник моих переживаний, мне хотелось выместить на нём все негативные чувства, которые испытывала всё это время. Я не понимала, как донести ему, что последние месяцы моей жизни были сущим адом? Может, сообщить о его выходках куда следует?

В голове роились десятки вопросов. Наконец, я взяла себя в руки.

– Почему? Почему именно со мной? Что ты хотел сказать такого, чего не мог сказать Ирине?

Я ждала ответа. Он молчал. Ко мне вернулось прежнее раздражение, закипая внутри. Что он о себе возомнил?

Я села напротив и уставилась на него, требуя объяснений.

Ирина, увидев, что я приготовилась слушать, спросила:

- Теперь могу вас оставить? Я подожду в коридоре.

Я кивнула.

- У тебя пять минут, - Обратилась она уже к осуждённому и вышла, закрыв за собой дверь.

На минуту повисла тишина, и он начал говорить:

- Я не хотел пугать. Просто хотел посмотреть в глаза. Увидеть, понимаете ли вы, что происходит.

Мысли лихорадочно забегали. Хорошо… Все это бред, конечно: посмотреть в глаза, чтобы увидеть понимаю ли я, что происходит…

Что ему мешает сказать о том, что знает и идти восвояси? Ладно, на плацу он хотел предупредить, но предупредить о чём?

- Что-то планируется? – Он быстро кивнул, не дожидаясь дальнейших расспросов.

- Если что-то планируется, то почему ты решил сообщить именно мне? Почему не стал разговаривать с Ириной? Есть какая-то причина, кроме той, что ты озвучил?

Он замялся. Я видела, что ответ даётся ему с трудом. Тщательно подбирая слова, он ответил:

- Когда я увидел тебя в клубе… - Он как-то очень плавно перешёл на «ты», но я не стала перебивать.

- Я подумал, что ты из этих… которые приходят нас жизни учить. С правильными речами и пустыми глазами. Но ты была другая. – Он замолчал на секунду, словно подбирая слова, а потом посмотрел мне прямо в глаза:

- Я видел, как ты общалась с пацанами. По-людски. Я за тобой наблюдал. А потом мне тебя жалко стало. Ты же упёртая. А такие всегда в переделки попадают. Когда я увидел, что ты по ночам по зоне ходишь… Одна… Должен же быть какой-то предел… Предел твоей глупости.

Он остановился, видимо, ожидая, что я что-то отвечу ему. Но я молчала, и он продолжил:

- Но ты упорно ходила ночью по зоне. Я наблюдал…

Он замолчал, услышав за дверью шаги. Через мгновение в дверном проёме возникла голова Ирины. Я подошла к двери и на ухо попросила её подождать ещё пять минут. Прекращать его монолог было нельзя.

Когда её голова исчезла за прикрытой дверью, он продолжил:

- После того, что случилось там, мы быстро всё узнали. И про инспекторшу. Мы же все катаемся туда-сюда, слухи расходятся быстро. И здесь ждут такой замес.

Он посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

- Ты сможешь с этим жить?

Я не выдержала его взгляда и опустила глаза.

— Я знал, что не сможешь… Поэтому и написал.

Хм, говорит плавно, не подкопаешься.

Вопросов много.

Как они узнали о произошедшем, я понимаю – это всё та же тема мобильных телефонов. Почему он решил предупредить именно меня, тоже более-менее ясно.

Но есть другой вопрос: есть ли какая-то информация о том, когда это может повториться? Что он знает об этом? И что он слышал о двадцать первом числе?

Он не вмешивался в мой мыслительный процесс, просто стоял и смотрел на меня. Подождав немного, он продолжил:

- Я не знаю, когда… Слышал, что при этом пассажире… - и он озвучил фамилию дежурного.

Иринка в нетерпении подпирала дверь. По коридору уже кто-то передвигался; продолжать разговор было уже небезопасно. Что мог подумать любой вошедший?

Едва встав со стула, в бессилии я рухнула обратно, когда дверь за ним закрылась. Боже! Двадцать первого числа как раз смена того самого дежурного.

А время не терпело. Двадцать первое число надвигалось грозовой тучей.

Я рассказала вошедшей Ирине, что осуждённый не сообщил ничего нового, а лишь подтвердил наши опасения.

В голове промелькнула мысль о том, что так и не узнала, как его зовут. Но это уже было неважно. Зачем мне лишняя информация? Я не собиралась больше пересекаться с ним.

Двадцать первое число - вот что действительно имело значение.

Глава 8. Звонок Горину

Похоже, наступила пора рассказать обо всём Горину.

О его заманчивом предложении она не знала. И сейчас, слушая меня, она убеждалась в своём решении: звонить нужно именно ему. Что именно ОН придумает, как выровнять эту ситуацию. И тут есть варианты: либо меня убрать с этого дежурства, либо успокоить зону.

Понимая, что и так потеряно много времени, мы решили звонить, не откладывая в долгий ящик.

Звонить с утра не стоило: в Главке в это время проходила оперативка, а беспокоить Горина в такой момент – плохая идея. Лучше было дождаться, когда он освободится и сможет выслушать меня спокойно.

Самым ближайшим удобным временем был обеденный перерыв - единственный момент, когда Ирина могла выйти за пределы зоны. Конечно, разговаривать с Гориным буду я, но без её поддержки просто не справлюсь.

Испытывая долю смущения, я набирала номер. Вопросы, которые нужно было озвучить, мы обсудили заранее.

Когда Горин ответил, я вежливо спросила, могу ли просить его о содействии. «Конечно, могу», - могла не спрашивать.

И я сразу озвучила ему содержание документа, который страшил меня предстоящей датой.

Он был крайне удивлён и озадачен тем, что подобный документ мог попасть в поле моего зрения. Однако обещал проверить информацию и перезвонить.

Я сидела как на иголках. Рабочий день уже заканчивался, а мне так хотелось завершить обсуждение этой темы сегодня, не откладывая на завтра. Ещё одна ночь в неведении представлялась мне пыткой.

Мне казалось - прошла целая вечность, когда он наконец перезвонил. Голос звучал важно, и мне на минуточку показалось, что он общается со мной как с неразумным ребенком. В двух словах он сообщил мне, что переживать больше не о чём, поскольку ситуация теперь под контролем.

Распрощавшись, я пребывала почти в таком же неведении, как и ранее. Оставалось только ждать. Ждать, как разрулится данная ситуация. Ждать и ничего с этим не делать.

Так же ходить на работу. Так же собираться на дежурство двадцать первого числа. Так же, как будто ничего не произошло и ничего не произойдёт.

Придётся довериться ему, другого выхода у меня нет.

С такими невесёлыми мыслями я провалилась в сон.

Глава 9. Тишина перед бурей

Оставалась неделя. Я вела себя на людях, как ни в чём не бывало. Так же ходила с утра в зону, так же делала документы за зоной после обеда.

Однажды я видела ЕГО. Заметив меня, он опустил глаза. Что это означало, я не понимала. Возможно, ОН считал меня дурой, которая не ведает что творит, а возможно, это вообще ничего не означало.

Время медленно приближалось к назначенной дате, внутреннее напряжение росло. Я, плотно надев маску равнодушия на лицо, делала вид, что ничего не происходит.

В назначенный день, поцеловав Милого и покидая его машину, я мысленно навсегда с ним попрощалась, понимая, что над тем, что может сегодня произойти на дежурстве, я не имею никакой власти.

Бедный мой, бедный Милый, ты даже не представляешь, в каком аду я живу в последнее время. Возможно, именно сегодня мы виделись с тобой последний раз. Потому что если меня не станет сегодня, ты сможешь обнять уже не меня, а мой холодный остывший труп. А если случится ТО САМОЕ плохое, то я даже близко не позволю тебе подойти - к себе. Точнее, я не позволю себе. И это будет даже хуже, чем если меня не станет.

Я медленно шла в штаб, отмечая каждый сделанный шаг. Медленно переодевалась. Медленно шла заступать на дежурство. Медленно. Сегодня я ОСОБЕННО не торопила время.

Минуты текли, складываясь в часы, и время захода на территорию стремительно приближалось.

Я налила свою последнюю кружку чая. Сегодня он особенно невкусный. Я взяла её двумя руками и медленно застыла над ней. Я ощущала, как моё дыхание смешивается с влажным теплом, поднимающимся от горячего чая, как в нос попадает запах ароматизатора. Я пыталась надышаться этим запахом, совершенно не понимая, чем он пахнет.

Наконец настала пора идти в зону.

Я набрала Милого. Именно в эти минуты мне так важно было услышать его голос. Сдерживаясь, чтобы не зареветь, я сказала банальность. Всё как всегда. Услышав банальность в ответ, я положила трубку.

Тщательно вымыв за собой кружку и прибрав бумаги с рабочего места, в которое, возможно, я уже не вернусь, я выдвинулась в направлении дежурной части.

Глава 10. Пронзительный крик

Моё дежурство снова попало на смену Веры. Проводив оперативного дежурного на обход по постам, мы вглядывались в черноту, которая разливалась за окном. Одинокий фонарь у дежурной части освещал плац. Снег ещё не лёг, лишь изредка пролетая колючими иголками.

До первого обхода совсем немного времени. Веет спокойствием, но чувство безысходности прочно засело внутри меня.

С момента нашего разговора с Гориным ничего не изменилось. Всё было так же, как было всегда.

Я сняла ключ от двери локального участка с крючка. Стала собираться на обход. Бушлат согреет меня от холодных иголок, перчатки - руки.

Оставив Веру в дежурке, я медленно пошла к выходу. До утра - целая жизнь. До утра можно никуда не торопиться.

Медленно выйдя на плац, я вдохнула морозный воздух полной грудью. Выдохнула. Пора.

Открыв калитку на запретную полосу ключом и потянув её на себя, я услышала за спиной шаги. Много шагов. Шесть ног? Десять ног? Бог знает. Понимая, что в это время все сотрудники смены несут службу на вверенных им постах, я похолодела. Даже если бы меня решили сопроводить на обходе кинолог с собакой, они не могли издавать столько шума. От ужаса сердце бешено заколотилось. Оборачиваться не было сил.

Я рванула на себя калитку запретной зоны, краем глаза заметив тени на сером асфальте. Несколько теней. Они двигались, они надвигались.

Забежав на запретную полосу, с силой дёрнула на себя ручку калитки одной рукой, другой пытаясь вставить ключ в замок. Вязаные перчатки мешали, цеплялись за звенья калитки.

В следующее мгновение я падала на жесткий асфальт под жалобные звуки вырванной из петли калитки. На фоне тёмного звёздного неба кто-то тянул ко мне свои длинные руки. Несколько рук. Мерзких рук.

Один из них, склонившись надо мной, шарил по карманам моего бушлата. Я с силой отпихнула его ногами. Взвыв от боли, он отпрянул, зажимая нос, из которого хлестала кровь.

И в следующую минуту на меня навалилась разъярённая толпа.

Я пронзительно кричала от страха и унижения, чувствуя, как трусы наполняются жидкими испражнениями и растекаются подо мной по форменным штанам.

И, вторя моему крику, весёлый гогот и улюлюканье разнеслись над плацем.

Вера, увидев происходящее в монитор и услышав крики, кричала по рации о нападении.

Спустя минуты чьи-то руки, распихивая в стороны облепивших меня осуждённых, рывком подняли меня с холодного асфальта и потащили к двери в дежурку. Каждый шаг отдавался дикой болью.

Он дотащил меня до двери и стал с силой барабанить в неё.

Я мешковато осела на холодные плиты, спиной привалившись к стене дежурки. Но, заметив двигающуюся в нашу сторону оголтелую толпу, я начала медленно вставать, придерживаясь руками за стену.

Прижавшись спиной к стене, я встала в стойку, понимая, что все мои познания в борьбе настолько малы, что едва ли я смогу защитить даже себя. Но выбора не было.

Понимая, что дверь дежурки не откроется, ОН пошёл навстречу толпе, которая тут же поглотила его.

Я так и не узнала его имени... Но, ощущая всем своим существом, как неистовые удары чьих-то рук и ног попадают в него, я рвалась защитить его.

Крик дежурного, бежавшего из жилой зоны и размахивавшего резиновой палкой, разнёсся над плацем.

И вторя ему, над плацем разнёсся гул людей в форме — это были сотрудники из других учреждений, приехавшие усилить дежурную смену.

Слёзы облегчения хлынули из моих глаз. В бессилии прислонившись к стене, я наблюдала, как сотрудники окружили осуждённых и уводили их с плаца по одному.

Обеспокоенный дежурный подошёл справиться о моём состоянии. Я отказалась от помощи, но, вцепившись в его рукав, просила не наказывать вступившегося за меня осуждённого.

Но я и сама знала: дежурный в этой ситуации ничего не решал.

Холодный вечерний воздух отрезвлял. Трясло от осознания того, что произошло. Случившееся пронеслось перед моими глазами…

Слёзы покатились из моих глаз.

Глава 11. Тошнотворный запах

Я стояла и смотрела, как они заходили и заходили - сотрудники в полевой форме, заполняя собой помещение дежурной части.

Незнакомые лица проходили мимо меня, наполняя помещение голосами. Поскольку прибывшие сотрудники мужского пола перекрыли все посты в удвоенном количестве, меня освободили от дальнейшего дежурства.

Горин выполнил своё обещание. Благодаря его стараниям зона наполнилась людьми в форме. И при таком большом скоплении сотрудников устроить беспорядки было бы нереально.

Но зона заполнилась этими людьми слишком поздно. Или я пошла на обход слишком рано? Всё могло окончиться иначе. Для меня.

А получилось, что всё окончилось иначе для осуждённого, потому что он встал на моё место. Вместо меня.

Зачем он это сделал? Зачем он оказался там? Защитить меня? Или был с ними? И что с ним сейчас?

Покидая охраняемую территорию на ватных ногах, я шла и размазывала слёзы по лицу, тёрла и без того опухшие глаза. Холод проникал через влажные штаны. Испражнения разъедали нежную кожу. Всё тело болело.

Не знаю, что угнетало больше: произошедшее на плацу или то, как отреагировал на это мой организм.

Как теперь с этим жить? Как ходить на работу, общаться с сотрудниками, вести работу с осуждёнными, если эти неприятные для меня факты станут «притчей во языцех?» Об этом будут судачить все. А кто-то будет ещё и жалеть меня.

Я представила шушуканье за спиной и тыканье пальцами. Боже…

Тошнотворный запах сковал горло. Рвота подступила так близко, что я уже не могла её сдерживать. Меня вырвало в цветник у штаба.

Вытирая рот рукавом, я зашла в штаб на режимной территории.

Мне хотелось смыть с себя всю эту грязь от чужих прикосновений, вонь от испытанного ужаса. Хотелось тереть и тереть себя под струями горячей воды, стирая кожу до крови, пока даже воспоминания об этом не растворятся в убегающей в сливное отверстие воде.

Сдирая с себя одежду, я стояла в туалете, касаясь босыми ногами холодного цементного пола. Если бы можно было снять костюм вместе с кожей, я непременно бы это сделала.

Принимать душ было негде. Я включила воду и пыталась смыть с себя всё под струёй воды, утекающей в маленькую раковину, установленную в туалете. Промокнув себя форменной футболкой, я натянула джинсы на голое тело.

Я вздрогнула от звонка телефона. Вытащив его из кармана куртки, я увидела вызов Горина. Кажется, целую вечность я смотрела на мигающий от вызова экран. Когда он потух, я выключила телефон. Уходя, запихнула его вместе с форменным костюмом, ставшим мне таким ненавистным, и замаранными трусами в пакет, водрузив всё это на мусорное ведро.

Глава 12. Что воля, что неволя

Запинаясь о камни в опустившейся на город темноте, я медленно шла, не разбирая дороги.

До утра далеко. Слёзы давно закончились, но на душе легче не становилось. Гадость, какая гадость.

Какая-то машина промчалась мимо меня и обрызгала грязью. Мне было всё равно. Я продолжала идти. Мимо проносились машины, кто-то сигналил мне, пролетая мимо. А я шла и шла.

Наконец, я вышла в жилые, опустевшие в ночной тишине кварталы незнакомых мне улиц.

Пережив сегодня самое страшное, что я только могла представить в своём девичьем сознании, я не испытывала больше страха насилия.

Единственный страх, который вытеснил из моего сознания все другие чувства, наполнил всё моё естество, был страх позора, страх быть осмеянной. И картины, которые рисовал мне этот страх, казались мне величайшими бедами, которые можно себе представить.

Теперь я до конца понимала, что чувствовала она. Оператор поста видеонаблюдения. Я испытывала всю боль, какую только можно себе представить, пройдя через подобное.

Дошла до ближайшего подъезда, села на лавочку. Я уже не чувствовала холод. Не чувствовала рук и ног.

И было только одно желание - лечь и проснуться утром, откинув тёплое одеяло с ног, сварить кофе и, наслаждаясь им, смотреть, как Милый уплетает приготовленный мной завтрак.

Но я понимала: если я сейчас лягу здесь, на лавочке, то завтра для меня может и не наступить. И я продолжала сидеть, не в силах оторваться от неё, в своих горьких раздумьях.

Крупинки снега падали мне на волосы. И уже обледеневшие пряди волос спускались мне на лицо.

Просидев так какое-то время, я нашла в себе силы пойти дальше. Туда, где в тёплой постели уютным сном спал мой Милый.

Когда я зашла в подъезд, то поняла, что ключи от дома остались в рабочем кабинете.

Я нажала на звонок и тут же отпустила. Мне хотелось разбудить Милого, но я боялась его вопросов. Сейчас я не смогу ответить ни на один.

Но, открыв дверь, он молча обхватил меня крепко обоими руками - холодную и грязную с головы до ног. Прижимая мою голову к своей груди, он едва дышал, пытаясь согреть меня своим горячим от недавнего сна телом.

Наконец, развернув меня в сторону квартиры и заводя в прихожую, он стал раздевать. Стянув на пол влажную куртку, он очень осторожно снимал с меня джинсы, футболку, растирал моё тело руками. Всё в кровавых подтёках и ссадинах, оно отдавалось болью при прикосновениях Милого, и я едва сдерживалась, чтобы не застонать.

Немой вопрос стоял в его глазах, но он не решался задать его. Он понимал: сейчас мне очень плохо и что, возможно, позже я всё расскажу ему сама.

Закутав в плед, он посадил меня на диван и стал отогревать мне ступни. А отогрев, посадил в набранную тёплой водой ванну.

Мне было всё равно, что он делал со мной. Я послушно выполняла всё, что он мне говорил. Равнодушно уставившись в стену, я молчала. Слова закончились там, на плацу. И я, похоже, осталась там же.

Позже я лежала, свернувшись клубочком под тёплым одеялом. Подумав, что я могла простудиться, он напоил меня чаем с малиной, надел мне носки с горчицей. Я не мешала.

Когда я пролежала так до вечера, Милый обеспокоился. Он хотел набрать Ирину, но не смог найти мой телефон, чтобы посмотреть её номер.

Отвернувшись к стене, я наблюдала рисунок на обоях. Я могла так лежать вечность. В какой-то момент я уснула, и мне снилось, как навалившаяся на меня толпа душит меня. Я хватаю ртом воздух, по телу пробегает дрожь…

Милый склонился надо мной, тряся за плечо. Холодно, всё тело ломит. Я пытаюсь спросить, но не могу произнести ни слова - только хрип. Он погладил меня по голове, негромко позвал Ирину.

Ирина зашла в комнату, потрогала мой лоб, спросила Милого, есть ли градусник в нашем доме. Но он ответил ей, что таким хозяйством мы обзавестись не успели, и она вызвала скорую.

Глава 13. Исповедь

Сначала я лежала в больнице: сотрясение, перелом рёбер, многочисленные ушибы, глубокая депрессия. И всё это было осложнено пневмонией. Сил не было.

Лёжа в больничной кровати и рассматривая небо за окном, я ждала, когда это наконец закончится. Милого ко мне не пускали, и он, приезжая ежедневно, передавал мне фрукты. Их скопилось столько, что некуда было складывать.

Наконец, меня выписали, и он торжественно, с цветами, приехал за мной.

Организм стал набирать силы, чего не скажешь о душе. Я понимала: та история на плацу, которую я так старательно пыталась забыть, не может быть убрана в дальний ящик, пока я не дам объяснения своим близким и тем, кто расследует это.

Вечер мы решили провести только вдвоём, хотя Ирина старательно намекала, что соскучилась. Но я решительно предложила ей встретиться на следующий день. Сегодня - только я и он.

Мне нужно снова привыкнуть к дому, отдохнуть от больницы и, самое главное, рассказать всё Милому. Я понимала, что вопросов у него накопилось множество, и сегодня прекрасный вечер, чтобы ответить на них. Вечер без тайн.

Заполнив стол разной едой, мы расположившись на диване. Приятная музыка, любимый мужчина рядом и ощущение, что не было того вечера. Я многое бы отдала, чтобы его не было.

Не понимая, как начать разговор, я начала - с вечера, когда возвращалась из института домой.

Я рассказывала долго. Милый не перебивал меня, он просто придвинулся ко мне и обнял. Я положила голову ему на плечо и продолжила. Я ничего не утаила. Всё то, что я хотела рассказать раньше, но по каким-то причинам не рассказывала, я озвучила сегодня.

Я повествовала про сложные взаимоотношения с Мадам, про утерю фотографий, про предложенное мне увольнение. События проходили перед моими глазами, воскрешая забытые ощущения.

Когда я рассказывала ему про встречу с осуждённым на плацу и про страх, который испытала тогда, желваки ходили у него на лице, но он молчал. Он не перебивал. Я рассказала про смс, про полученное в канцелярии главка донесение и про его содержание. На минуту я остановилась.

Вспоминая прошлые события, я испытывала не меньший ужас, чем испытала тогда. Дыхание сбилось, и Милый крепко прижал меня к себе. Он боялся перебивать меня. Он понимал: если я сейчас остановлюсь, то могу не продолжить.

И я продолжила. Рассказала о нашем с Ириной разговоре с осуждённым – тем самым, что послал мне СМС и разговаривал со мной на плацу. Я взглянула на Милого - он был чернее тучи. Мой рассказ ему очень не нравился, но он молчал. Я рассказала о звонке Горину.

Когда перешла к событиям того дня, я начала с самого начала: как он довёз меня на работу и как я думала, что этот раз мог быть последним; как звонила ему перед заходом в зону; как пошла на обход… Дальнейшие события дались мне с большим трудом. Закончив звонком в дверь нашей квартиры, я замолчала. Больше мне нечего было добавить - кроме того, как отреагировал мой организм там, на плацу. Но я не могла рассказать такое. Моё девичье стеснение не давало мне этого сделать.

Я боялась даже взглянуть на Милого и не понимала, как он отреагирует и что скажет сейчас. Но одно я знала точно, я не жалею о том, что открыла ему все свои тайны.

Он встал и начал ходить по комнате в нервном возбуждении. Он не верил своим ушам. Он не понимал: как я могла находиться в такой травмирующей обстановке столько времени? В ситуации, которая разрешилась ещё более негативным образом? Он не понимал: зачем я терпела всё это? Ведь можно было просто уволиться и уехать домой к нему?

Я и сама не понимала этого.

Но оглядываясь назад, я точно знала: я не могла поступить по-другому. И даже сейчас я ничего бы не стала менять. Я чувствовала, как много значит наша работа для тех, кто отдал ей годы. И в глубине души я ощущала себя частью этого.

Но всё едва не разбилось о мой страх - страх позора и насмешек. Он был так силён, что на мгновение он почти перевесил всё остальное.

Видимо увидев перемены в моём лице, Милый присел передо мной на колени и взяв меня за руки. Он стал смотреть мне в глаза, снизу вверх.

Его тёплый взгляд тронул какие-то струны в глубине моей души, и я заплакала. Он сел рядом и обнял меня. Мы сидели так в тишине, и под мерный стук его сердца моя душа постепенно оттаивала.

Глава 14. Секреты

Ирина пришла днём, когда Милый был на работе.

Как она умудрилась отпроситься, я даже не представляла, как не представляла и то, что теперь там творится.

Увидев её, я заревела, уткнувшись ей в грудь.

Боже, я превращаюсь в какую-то плаксу. Это так на меня не похоже, но я ничего не могла с собой поделать. Я ревела и ревела.

Казалось, мой поток слёз никогда не закончится. Ирина не торопила меня. Она терпеливо ждала, пока я успокоюсь.

Конечно, если бы можно было отложить наш разговор, я бы отложила его ещё на неопределённый срок. Но внутри меня всё время, пока я была в больнице, жила и крепла мысль: я должна помочь этому осуждённому, если это возможно.

А для этого нужно пойти в тот самый отдел, который ждёт от меня пояснений о произошедших событиях. А чтобы найти в себе силы туда пойти, мне нужно понимать, что творится на работе. Прямо замкнутый круг какой-то.

Я не знала, как начать разговор. Если вчера Милому я озвучивала события описательно, то Иринке я могла их рассказать только переживательно, со всеми нюансами. Ведь кто лучше девушки поймёт девушку? Только та, кто знает много о моих переживаниях и с которой у нас много общего.

Но как словами передать то унижение, которое я испытала? Весь ужас, который до сих пор не отпускал? Смогу ли я держать себя в руках, когда буду рассказывать? Я боялась даже подумать о том, что могут говорить обо мне на работе.

И, успокоившись, я попросила её сначала рассказать всё, что она знает о ситуации. И она начала свой рассказ.

…Испытывая беспокойство за меня, Иринка прибыла в колонию одной из первых. Она хотела встретить меня после дежурства. Но вместо меня выходили какие-то незнакомые ей лица. Тогда она попыталась мне позвонить, но мой телефон был недоступен.

Тогда, забежав в штаб на режимную территорию переодеться в форму, она по счастливой случайности зашла в туалет. Там на мусорном ведре стоял пакет с форменной одеждой. Мельком глянув погоны, она была крайне удивлена - лейтенантов в нашем учреждении немного. Вытащив рукав из пакета, она увидела, что форма в отличном состоянии и не застирана. Это навело её на мысль: а вдруг это моя?

Но как она здесь оказалась? И почему такая грязная? И что это за запах?

Не имея возможности дозвониться мне, она решила припрятать эту форму до лучших времён. Упаковав её ещё в пару пакетов, она убрала всё в раздевалку санчасти. Позже, проходя мимо дежурной части, она зашла туда и уточнила про меня. Вера, которая ещё не сменилась, рассказала ей вкратце о ночном происшествии.

Вкратце это звучало так: вечером, после отбоя, группа осуждённых вышла на плац и остановила меня во время обхода. Они попытались отобрать ключ от калитки, но сотрудники других колоний, прибывшие для усиления смены, их спугнули.

Ещё Вера сказала, что я была напугана и плакала от страха. Поскольку мужской персонал занял посты, меня отпустили домой.

После Иринкиного рассказа жизнь, которая казалась мне оконченной, заиграла новыми красками.

Раз даже Вера не поняла истинную причину моих слёз, значит, можно быть совершенно спокойной и уверенной в том, что другие и подавно не знают.

И тут я почувствовала, как огромная гора сомнений и страха начала медленно сползать с моих плеч. Я снова разревелась. Вся боль выходила из меня реками слёз. Когда слёзы закончились, наступил мой черёд рассказывать. Я поведала Ирине всё, что тревожило меня. И спросила её, знает ли она, что с тем осуждённым. Она поняла сразу.

- Его нет в учреждении. И я не знаю, где он. Прошло больше месяца - за это время его могли этапировать куда угодно.

В тот вечер всех осуждённых, покинувших помещения отрядов после отбоя водворили в дисциплинарный изолятор за нарушение распорядка дня. Позже всех этапировали в другое учреждение.

- Мне звонили из того отдела, просили описать события того вечера в рапорте. Я думаю поехать завтра.

Я замолчала, ожидая ответа Ирины.

- А что ты изменишь тем, что укажешь в рапорте: он тебя защищал? Что это даст ему?

- Ничего не изменится… - ответила она сама себе, не дождавшись моего ответа. - Он нарушитель. В тот вечер он нарушил распорядок дня и в ДИЗО его водворили законно. Другой вопрос - зачем он пошёл тебя спасать? Это уже вопрос к тебе: почему? И этот вопрос наводит на мысль о «связях с осуждённым». Иначе зачем ему рисковать собой?

Я совершенно не думала об этом, но понимала, что Ирина абсолютно права. Пытаясь спасти его, я могу сделать ему только хуже.

- А если ты ещё озвучишь, что он останавливал тебя на плацу, а потом писал тебе на мобильный, то утопишь и его, и себя. Помимо «связей» с тобой, его могут признать злостным нарушителем установленного порядка отбывания наказания за хранение мобильного телефона и перевести в строгие условия. Пожалей парня.

Крыть было нечем, Иринка была права на все сто. И моё присутствие завтра на работе становилось бессмысленным. Ничего нельзя было изменить.

Когда она ушла, я увидела на тумбочке в коридоре выброшенный мною тогда телефон. Я стояла и смотрела на него непонимающим взглядом.

Когда наконец я нашла в себе силы включить его, телефон запиликал, оповещая меня о пришедших уведомлениях.

Их было много, почти все они сообщали о звонивших мне людях.

Несколько раз звонил Горин.

Я была не готова с ним говорить. Я ни с кем не была готова говорить.

Возможно позже.

Глава 15. Возвращение

Я отсутствовала на работе почти два месяца.

Сначала прошли синяки, потом срослись рёбра. Сотрясение напоминало о себе редкими головными болями, а редкий кашель выдавал остатки пневмонии. Но я была здорова. Здорова и готова работать дальше.

Иногда звонил Горин. Я не брала трубку. Я не могла разговаривать ни с кем, даже с ним. Слушать слова сочувствия мне было невыносимо.

Жизнь на работе текла своим чередом. Все занимались своими делами, не обращая на меня совершенно никакого внимания. Даже Мадам.

А поскольку Мадам была как лакмусовая бумажка, которая меняла свое поведение при появлении пикантных новостей, я окончательно убедилась: я могу быть спокойна.

На работе меня не хватились, поскольку я отсутствовала по уважительной причине.

Мой первый день на работе стал для меня определенным рубежом новой жизни. В первый же день я придумала себе причину и заставила себя зайти в зону – мне нужно было убедиться, что я смогу.

Я попросила одного из воспитателей сопроводить меня в санчасть. Там, дождавшись Иринку и заварив себе по кружке чая, мы с ней в хозяйственной комнате пили чай и размышляли о том, сколько событий произошло на наших глазах за такое короткое время.

Если бы кто-то пару лет назад сказал нам, что может произойти подобное, мы бы не поверили. Мы сочли бы это бредом сумасшедшего. Как в такое можно поверить, глядя в детские лица осуждённых?

Сегодня я планировала подать рапорт в тот самый отдел, описав в нём события того вечера. Особенно подробно - действия осуждённого, который меня спас. О других встречах с ним я умолчу. Я видела его четыре раза в своей жизни и была ему очень благодарна. И, возможно, мой рапорт хоть что-то изменит в его судьбе к лучшему.

Размышляя об этом по дороге за зону, я увидела нездоровое оживление. Причину мне озвучила Мадам, прихорашиваясь перед зеркалом:

- После обеда планируется строевой смотр личного состава. Будут сотрудники Главка.

Как некстати! В свой первый рабочий день так попасть…

Времени до построения практически не оставалось. Наскоро пообедав, я пошла переодеваться.

В строй я встала одной из последних. Я стояла в ожидании руководства, которое должно было выйти из штаба с минуты на минуту, и думала о том, чтобы это поскорее закончилось.

Когда прозвучала команда: «Товарищи офицеры», я подняла глаза. В сопровождении начальника колонии из штаба выходил Горин.

Глава 16. Встреча у штаба

Я смотрела на него и не понимала: зачем он приехал? Зачем проводит этот так невовремя организованный строевой смотр?

Я стояла и чувствовала, как он прожигает меня глазами. Мне казалось, что все сотрудники видят это.

Наконец, построение закончилось. Прозвучала команда: «Разойдись!», и я пошла в сторону рабочего места.

Уже заходя в кабинет, я услышала трель телефона.

Горин, ну кто же еще может позвонить именно сейчас? Понимая, что от разговора с ним никуда не деться, я ответила на вызов.

- Добрый день, - начал он осторожно. Я решила последовать его примеру:

- Добрый день.

И он предложил мне встретиться на том же месте, где мы ранее с ним уже встречались. Похоже, это становится традицией.

Когда я подошла, он в нетерпении поглядывал на дорогу, откуда ожидал моего прибытия.

Увидев меня, Горин стремительно направился навстречу, окидывая жадным взглядом. Он рассматривал меня так внимательно, как будто хотел убедиться в том, что со мной всё в порядке.

- Слава Богу, - он замолк на минуту и продолжил:

- Я переживал за вас. Когда я узнал о произошедшем, места себе не находил.

Он подумал и добавил:

- Я хотел приехать, потому что не мог до Вас дозвониться, но не хотел, чтобы у вас дома были из-за меня проблемы.

Вот тут я была ему очень признательна. Что бы подумал Милый о его посещении?

- Когда мне сообщили, что вы вышли на работу, я ни минуты не раздумывал.

Он замолчал, а я смотрела на него, и мне была приятна его тревога за меня.

И в эту минуту я понимала: если такой достойный мужчина переживает за меня, то мне можно больше ничего не бояться. Ничего плохого со мной уже не произойдёт. Он этого не допустит.

Я цеплялась за эту веру, как за спасательный круг, хотя где-то глубоко внутри маленькая, обиженная часть меня шептала, что опоздал именно он.

Но я видела, что он совершенно искренен со мной. И я была благодарна ему за это.

Заключение. Звонок из прошлого

Прошло время. И всё окончательно встало на свои места.

Моя жизнь вошла в прежнее русло. Я жила всё в той же квартире и работала на той же работе.

Но я успокоилась Мне стало казаться, что всё это было не со мной, в какой-то другой жизни, в другой реальности.

Я не видела никого из тех осуждённых. Ни один из них не вернулся назад. Конечно, я не помнила их лиц, но я изучала личные дела всех прибывавших в колонию осуждённых. И если бы кто-то из них вернулся, то я узнала бы одной из первых.

Возможно, их перевели во взрослые колонии по достижении ими совершеннолетия.

Или оставили в ближайшей воспитательной колонии. Бог знает.

Где ОН, я тоже не знала. Не стала узнавать, куда его этапировали, чтобы не привлекать лишнего внимания к нему. Я понимала, что ему и так непросто.

Я так и не узнала его имени. Но я знала его в лицо и помнила его голос.

Иногда по ночам я вздрагивала. Мне снился плац. Мне снились руки, которые тянулись ко мне. Много рук. Они трогали меня. Они волокли меня, держа за шею. Они душили меня. И я почти умирала. Но появлялись другие руки и вырывали меня из этих миллионов рук…

И я просыпалась в слезах. И, спящий рядом, Милый успокаивал меня. Сколько душевной силы нужно, чтобы успокаивать меня снова и снова.

Но потом приходило утро и сон растворялся. Утро несло в себе новую жизнь, новый день. И я снова оживала.

Так продолжалось долгие, долгие месяцы. Пока однажды не зазвонил телефон.

Звонок с незнакомого номера все трезвонил и трезвонил. Кому-то жизненно важно было дозвониться до меня.

И я ответила на звонок, ожидая услышать кого угодно, но не этот голос…

Дыхание сбилось, слёзы бежали из моих глаз, и волна воспоминаний пронеслась у меня в голове…

Такой тихий, такой знакомый, голос из прошлого произнёс в трубку:

- Привет…