Заветы Фортуны. Книга первая

Глава 1. Отверженный

н

Какой облик принял бы мир, охваченный властью Фортуны? Может ли сила одного человека обуздать беспощадную волну и, взобравшись на самый ее гребень, достать до обители Богов?

«Лишь бросив кости, узнаешь исход. Да начнется игра!».

— Таковыми были слова Богини Фортуны, когда она создала наш мир.

За полуденным обедом, набивая брюхо печеными овощами и подмасленным овсом, заливаясь ароматной бражкой из щербатых чарок, пожилой купец и его провожатый, уже порядком поддатые, вели шумную болтовню.

— Ты слышишь меня? Я с кем говорю? — не унимался пожилой купец.

— Старик, ты лишился ума? По какому кругу ты будешь водить эти детские сказки? Я согласился тебя сопровождать, а не терпеть твою трескотню, — с избытком обременительного общения — в серых глазах, — произнес запьяневший сопровождающий.

— Фортуна с языка древних означает — судьба. Кто отпускает поводья своей судьбы, тому навсегда уготовано быть водимым ее волею.

— Свои вожжи я отдал в умелые — такие, прямо скажу, хорошенькие — ручки женушки харчевника. А покамест… кто-нибудь плесните-ка человеку после долгой дороги! — Он крикнул в сторону прилавка, где стояла жена харчевника.

— Похоже, та кружка оказалась тебе лишней. Давай-ка я тебя отведу в комнату — проспишься, — прозвучал грубый голос за спиной сопровождающего.

Сидевший по соседству, сбитого телосложения мужик, бронзовый от хорошей работы в поле, поджарый и высушенный солнцем, подошел к гостю по харчевне и хотел было поднять того за локоть, чтобы поскорее увести, опасаясь ненужных хлопот.

Только почувствовав на себе стороннее прикосновение, полненький и подпитый после третьего кувшинчика сопровождающий отдернул руку и нарочито пересел на соседний табурет.

Старик же силился разглядеть сквозь слипшиеся веки источник навязчивого голоса. Стол пошатнулся под напором его пуза, и содержимое кружки с грохотом расплескалось по столу, а следом принялось течь на дощатый пол общего зала.

Немногословность своего сопровождающего старый купец еще мог стерпеть, но утрату драгоценного нектара в такую жару — никак.

— Вы, молодежь, вовсе совесть потеряли! — Начал он бить кулаками об стол. — Годы не уважаете, мудрость в грош не ставите, — Причитания бурным потоком полились из-за косматой бороды. — Я тут… значит, делюсь… самым сокровенным, что имею… то, что за душой крепко-крепко держу, а они грубостью мне отвечают.

— Успокойся, старый, — небрежным тоном ответил сопровождающий, — я все понял; только не голоси соловьем. Умоляю тебя.

Он старался уважить самолюбие старика и успокоить, уже готов был даже остаться и позволить тому довершить историю, но распаленное сердце, особенно после распития любимого напитка, — у кого-то оно приглушало бурление чувств, а в ком-то лишь сильнее пробуждало, — не устояло перед колющим зудом в кулаках.

Все окончилось закономерно, даже к предсказателю не ходи, — ушибами и синяками.

Но на то людям и руки, дабы ими взращивать понимание в глазах собеседника.

Если отклониться от развернувшегося дебоша и охватить взглядом стол неподалеку, у входа, примыкающий к небольшому оконному проему с натянутым мутным бычьим пузырем, то можно приметить третьего попутчика. Он сидел, попивая сладковатую медовуху, и жевал жареного зайца с травами. Хотя вид у него был уставший, но с каждым кусочком и глотком он чувствовал, что не только желудок полнился, но и душа радовалась.

Видом господин этот был не с такой серебристой копной, как у старика, но все же первые ниточки, виднеющиеся на висках и бороде, убеждали в том, что свои молодые годы он оставил далеко позади.

Одетый он по-простому: льняная рубаха с завязками, распущенными на воротнике, холщовые штаны свободного кроя, пара сапог да дубленая сума, пожившая и повидавшая не меньше своего хозяина.

Для сельчан все трое — неприглядные гости. В спины им шептали «чужаки», что — по правде говоря, — не звучало оскорбительно. Лишь отчетливее показывало, как относились к тем, кто не понимал местных обычаев и порядков — перед кем обязывалось голову склонять, а кому и руку подать — как в навозе обмазать.

Однако глядели на них скорее с интересом, нежели отвращением. В особенности их привлекала одинокая фигура того самого попутчика.

Люди искренне дивились его такой необычной манере речи и свободолюбивому нраву. Никто не верил, что в таком внушительном возрасте, он свободно мог странствовать от места к месту, жить вволю и не прислуживаться перед господами.

Многие к его возрасту уже имели за душой сколоченную хибару — пускай и даже самую скромную, семейство и отпрысков.

Однако слыл он не простым вольным охотником с дороги.

В предгорье, что за рекою, в дубраве семью днями ранее дровосеки услыхали рык зверя. Он гремел страшнее грозы, а листва трепетала от страха. Следующим же днем собрал управитель с полдюжины среди смельчаков, но поиски так и не вывели ни след зверя, ни на зацепку о его происхождении.

Было решено нанять умелого ловчего из артели охотников, расположенной в землях феода, в городе Эррамар. Снарядили посланца, в придачу ретивого коня подобрали. И вот сегодня рано утром охотник прибыл в компании двух пьянчуг.

Оставалось надеяться и уповать, что его сноровке можно довериться и, не забивая ума лишними переживаниями, продолжать трудиться в поле.

В самый разгар жатвы нет худшей помехи, чем занятость умов вместо рук.

Но к общему недовольству тот, кто обязался успокоить встревоженных людей своим присутствием, расслабленно сидел у окна и, неторопливо потягивая медовую бражку, уткнулся в серые пергаментные страницы небольшой сшитой тетрады. Беря во внимание близость полудня, улицы превращались в своеобразную раскаленную сковороду. Оттого каждый момент, проведенный в прохладе, ощущался десятикратно приятней.

Время близилось к обеду, и общий зал торопливо набивался битком. Простой люд торопился занять стулья и распить освежающего нектара, заесть его жирным мясом дичи и под бряцанье лиры и свист флейты водить душевные разговоры и делиться сплетнями.

Стол, занимаемый охотником, не стал исключением и, завалившаяся троица крестьян, шумно заняла соседнюю с охотником скамью. Один с виду — стручок, длинный и худосочный. Второй — широкоплеч и басовит голосом. Третьему же достались выпирающее брюшко, короткие припухлые пальцы и свиные глазки. Вся компания приятелей — на это указывало их сплоченное обсуждение о скорой окружной ярмарке в честь окончания сбора урожая — яро размахивала руками и били руками об стол, возбуждено предсказывая размах гуляний и обилие доступных развлечений.

Вытянув над головой свою длинную руку, первый подозвал разносчицу.

— Малечка, радость наша, сил нет ждать, принеси скорей выпить да чем-нибудь животы набить, — высоким голосом подозвал к себе жену харчевника.

К столу подошла дородная немолодая женщина в зеленом сарафане с грубым передником и деревянным подносом в руке.

— Тушеного зайца хватит на всех, только вот с утра пораньше занесли с десяток туш, — сразу дала понять о положении дел. — Вино — увы, все! Уплыла ладья в далеки страны, даже парус не видать, — быстро произнесла она местную присказку.

— Как, совсем? — поднял брови пузатый мужичок, от которого пахло зерном и хлебом.

— Совсем-пресовсем. — Разъяснила разносчица.

— Не осталось даже тех бочонков, что дядя Врижек по весне в закрома на заднем дворе прятал? — глубоко посаженные глаза, казалось, совсем исчезли из виду за едким прищуром.

— Я не стану спрашивать, откуда ты прознал это, все равно ведь растрепал уже наверняка всей округе?

— Нет, я только брату рассказал, — самодовольно отозвался пузатый.

— Знаем мы твоего брата, — добавил коренастый из приятелей, тот, что руками держался не за ручку чарки, а за основание, как бы подхватывая снизу.

— Вот расскажу все мужу — будешь потом от него по всему селу бегать! — с улыбкой пригрозила она.

— Да ты ж посмотри на меня. Не обрекай меня на такие страдания, — расплылся мужичок в ответной улыбке.

Все тут же разразились хохотом, что с соседних столов от зависти начали поглядывать в их сторону.

— Так! — отрезала разносчица. — Всем четверым по зайцу на рыло и медовуху? — резво произнесла она.

— Нет, я откажусь, — тут в разговор вклинился охотник. — Мне ничего не надо. Я уже ухожу.

— Тогда сложите уплату на подносе прилавка или отдайте в руки мужу.

Она строго посмотрела на него, давая понять, что тому не удастся поесть даром, пускай тот и прибыл по делу. Но, недолго выжидая, вернулась к шумной троице:

— Значит, всего по три, так?

— Малечка, а что тогда осталось, — сказал коренастый лохмач.

— Нет, только медовуха, — отрезала разносчица. — Старик Икир на прошлой неделе приволок с ребятней под дюжину кадок с медовухой. Посему пейте, что наливают.

— Это хорошо, но после треска жерновов хотелось бы промочить горло чем-то праздничным. Скоро ведь ярмарка.

— Для начала выпейте эти бочонки, чтобы освободить место в амбаре для бочек Кирима. Когда он закончит варить свое зверское пойло, попрошу мужа послать за ним.

Все трое ликовали.

— Прости нас, золотце, сейчас мы согласные на все, только скорей, жажда замучила, аж сил нет, — тощий театральными движениями схватился за грудь, будто падая на стол от истощения, и так жалобно взглянул, что все тут же не удержались и расплылись в широких улыбках.

— Подымайся, кривляка, — она легко ударила его в плечо деревянным подносом.

Услышав пожелания, Малена, под нескладный гогот, залавировала между столами и спинами посетителей, пока не скрылась за засаленной занавеской кухни.

— Не зря говорят: муж — голова, а жена — шея. Куда шея повернется, туда голова и смотрит.

Пока внутри харчевни нарастал гвалт, а тепло размаривало умы и развязывало языки, оставив три медных монеты в подносе, охотник вышел на улицу. Горячий воздух обдал заветренное лицо, и его просторные одежды зашумели волнистыми складками.

По приезду он сразу же отчитался перед местным управителем, коим оказался господин Врижек — хозяин харчевни. После краткого общения, по итогам которого охотнику рассказали, что рев зверя доносился со стороны северной оконечности деревни, ему посоветовали найти провожатого из местных. Однако, по словам тех, кто отправлялся на поиски, дойдя почти до противоположной стороны леса, где она упиралась в подошву гор Великого Хребта, найти так ничего и не вышло.

«Хоть бы поскорее расправиться с поручением», — крутилось в голове охотника.

Почти до самого ужина провел он в поисках провожатого, обошел вдоль главной улицы, поспрашивал у старушек на лавках, все говорили невпопад и вразнобой, обо всем и ни о чем одновременно:

— С чем пожаловал, дружочек? — Спрашивали его старушки, расслабленно сидящие в тени раскидистого ясеня.

— Вы знаете, кто может помочь мне? Я же местных троп не знаю, может, какой зверолов или травник у вас имеется?

— Да кто ж таким-то будет промышлять? Все сами, дружочек, все сами. Этими ручками и собираем, и сеем.

— А надо бы ему к Икиру заглянуть, — подсказала другая старушка.

— Ах да, точно-точно, нужно-нужно. Этот старый пень уж сколько по лесам в свои-то годы шатается. Все со своими пчелами носится, как с детьми родными. А своего сыночка-то уберечь не мог.

— Так что там с Икиром? Где его искать?

Но ответа охотник не получил. Старушки уже вовсю обсуждали, как Икир совсем нелюдим в последнее время стал, как даже не здоровался при встрече и как надо ему последние волосы из бороды повыдергивать.

Заново окликать их у охотника пропал всякий интерес, и он решился попытать удачу в другом месте.

Идя по дороге, навстречу ехала гужевая повозка, доверху заполненная сеном. На козлах вальяжно разлеглась пухлая женщина в пестром сарафане и, еле держа поводья одной рукой, второй уплетала румяную лепешку.

— Ты подскажи, где дом Икира?

Женщина так подскочила, что лошадь даже споткнулась.

— Господин охотник! — Обратила она на него внимание. — Вам для каких нужд?

— Я в поисках проводника. Мне тут подсказали, что стоит заглянуть к Икиру. Подскажите, где его дом?

— Ох, и кто же это вас надоумил только?

— Так вот те бабки.

— Неужто никого другого не могли посоветовать, старые клячи.

— А что, мужики в вашей деревне совсем исчерпались? Разбежались что ли все от страха?

— Тфу на вас, разумеется, нет! — Она улыбнулась. — Хотя глупцов вы не найдете, кто пошел бы в лапы гибели. Мой муж, Виг, — один из тех, кто ходил искать зверюгу эту. Может, вам к нему?

— Я не привык метаться меж двух зайцев. Вы скажите лучше, где стариковский дом, и я пойду дальше.

— А чего же метаться? Если есть две руки, почему не держать удачу сразу в обеих?

— Фортуна любит старательных. Потому я не советую распаляться почем зря.

Женщина, отвлекшись на разговор, совсем позабыла о лошади и чуть не угодила в канаву. Но вовремя успела ухватить обеими руками поводья и одернуть удила. Но пришлось пожертвовать самым дорогим — недоеденной лепешкой.

— Что ж, может, вы и правы, — с досадой поглядывая она на раздавленный хлеб. — Ступайте за мост на северо-западе. Как пройдете по дороге сто шагов, на развилке свернёте влево, там и отыщете дедушку Икира.

— Благодарю вас.

Мост — строение, соединяющее два берега. Если взглянуть в отражение, то можно на глади вод увидеть вторую его половинку, точь-в-точь такую же. Вместе они создают замкнутый круг, похожий на глаз.

«Я слышал, будто мост в этих краях — священный символ, соединяющий не только два берега, но жизнь со смертью», — предавался нахлынувшим воспоминаниям охотник. «От человека, чья жизнь проходит за границей моста, ничего доброго ждать не стоит».

Перейдя реку, перед ним предстала густая стена дубравы. Она походила на многоэтажный жилой дом. Где верхние этажи занимали раскидистые дубы, этажами ниже заняли свое пространство липы и клены, а подле земли на самом первом этаже тянулись тонкие веточки ясеней. Все они шевелили ветвями и шумели, оживляя весь этот изумрудный калейдоскоп.

Войдя внутрь, сразу стала ощущаться изменчивость погоды: прохлада тут же обволокла оголённые руки, шелест ветвей и кустов слился в единый гомон, а меж стволов игривые покачивались тени в глубине леса.

Хижина пасечника обнаружилась, как и говорила женщина с телеги, — спустя чуть больше сотни шагов; еще на подступах она легко узнаваема по участившемуся жужжанию пчел и сильному цветочному аромату вокруг.

Сама хибара пряталась среди густых крон и высокой живой изгороди. Покатая крыша вся заросла бархатным ковром мха. Будто и не дом человека вовсе, а настоящего лесного жителя, дикого и нелюдимого.

По кругу располагалось целое поселение из рослых дуплянок, по голову высотой. Каждый населяла пчелиная семья, прячущаяся от летнего зноя и следуя строгому распорядку дня. Именно благодаря ним округа благоухала цветочными ароматами с диких лугов предгорья.

На дворовой поляне никого не было. Звуки, такие свойственные человеку, растворились в окружающем шепоте листвы. Входная дверь казалась незапертой, и охотник не постеснялся распахнуть ее.

В полумраке убранства виднелись лишь грубые очертания нагроможденных ящиков и бочек, а тусклый свет от единственного окна в дальнем углу закрывали развешенные на веревках разные букетики и пучки трав.

Внутри, казалось, было тихо и безлюдно.

Но только он хотел оставить это место и поискать в окрестностях, раздался голос из темноты:

— В моем доме не рады гостям.

На пороге появилась низенькая фигура старичка.

— И тебе «здравствуй», старче, — постарался он как можно мягче поприветствовать пасечника.

— Чего явился? Для тебя у меня нет ничего, — старик оттолкнул в сторону охотника, дабы выйти во двор.

— Я — охотник, прибыл от артели Эррамара по прошению об отлове зверя.

— Можешь оставить представление себе. Но скажу, что ты зря сюда пришел. Мне тебе помочь нечем.

— Постой прогонять.

Охотник последовал за стариком к стоящему сбоку ветхому сараю.

— Послушай, если тебе нужен мед или воск, то бери и уходи. Ничего другого я тебе предложить не смогу.

— Нет же, старый, — начал злиться охотник. — Я пришел просить стать моим проводником.

— Нет!

— Отчего же? Разве ж никто не хочет, чтобы вместо недели я расправился со зверем за несколько дней?

— Убирайся, охотник. Мне не по нраву водить с тобой дела.

Старик резво зашел в сарай и стал громко что-то в нем искать.

Охотник не отчаивался. Поглаживая кустистую бороду, он думал, как подойти к своей просьбе грамотнее, нежели просто в лоб продолжать упрашивать, раз за разом упираясь в стену отказа.

— Икир, правильно? Я же ведь не за спасибо прошу помочь. Это ведь и в ваших интересах, — начал он подступаться издалека.

— Ты еще не ушел? — раздался голос из полумрака сарая.

— Я слышал, ты доставляешь в таверну медовуху. Я мог бы помочь тебе взамен на услугу.

— Хочешь помочь — не мешайся, а лучше совсем исчезни, — голос старика звучал раздраженно. Всем своим видом он показывал, насколько для него неприятен этот разговор.

Икир начал перебирать ткани, стараясь убедить охотника в своей занятости. Он обматывал небольшие запечатанные глиняные горшочки и складывал их в плетеную наплечную сумку. Выйдя из сарая, он схватился за длинную походную палку с массивным набалдашником.

Взглянув на охотника, он сказал:

— У меня нет времени на разглагольствования с тобой. Поищи в провожатые себе кого-то другого, а ко мне больше не приходи. Нечего тебе околачиваться вокруг моих пасек.

После этого он, переваливаясь с ноги на ногу, торопясь, скрылся в кущах и оставил охотника с послевкусием, как от горькой микстуры.

Глава 2. Глубокий след

Утро в постоялом дворе, коим выступал второй этаж харчевни, началось не с легкого пробуждения, а с грохота и криков, доносящихся снизу.

Ворвавшийся в общий зал сельчанин бил кулаком об стол и требовал у господина Врижека — деревенского управителя — немедленного искоренения зверя, его опять слышали среди ночи в лесу у предгорья.

Косые взгляды скользили по спускающемуся на шум охотнику. Тихое перешептывание нескольких мужиков, прибежавших друг за другом, добавляло едкости в образовавшемся настроении всех присутствующих.

— Слушай сюда, охотник, сколько нам еще ждать, пока ты соизволишь избавиться от этой неприятности? — Раздался скованный голос одного из молодых парней, у которого еще только начали пробиваться первые усы и жиденькая бородка.

— Кто-нибудь из вас согласился стать моим проводником, когда я просил? — Охотник говорил с напором, попутно наливая в кружку себе из кувшина кислую воду.

— Не выдумывай! Никто в здравом уме не пойдет в лапы гибели, — Повторил за вчерашней женщиной источник утреннего недовольства. Для этого мы тебя и вызвали. Ты хоть знаешь, сколько стоило нам твой приезд?

— Охотника вы купили, а на ум медяка не хватило.

— Не стоит тебе, охотник, нас злить. Не станешь сам трудиться, мигом вилами погоним в лес.

— Чего ж тогда сами своими вилами зверя не прикончите?

— Прекращайте бурагозить! — вклинилась в перепалку Малена. — Сколько вам лет, что спорите о том, кто прав, кто виноват. Меряетесь, у кого язык длиннее? Так я сейчас каждому его так подкорочу! Дела надобно решать, а не языками чесать.

— Верно сказано, дорогая, — Высунулся из кухни довольный хозяин харчевни. — Гони этих дармоедов взашей. Пусть делом займутся, — Чуть ли не смеясь, проговаривал Врижек.

— Верно, пусть каждый займется своим делом, а ты, ловчий… — Она вновь со всей своей строгостью поглядела на него, как сторожевой пес глядит на залетного дурачка. — Пусть наши деньги не пропадут даром.

Она утерла руки об фартук и скрылась за занавеской.

Охотник не желал оставаться там, откуда его ни свет ни заря, а уже прогоняют, поэтому он развернулся и, выйдя на улицу, зашагал в сторону реки. Ему хотелось сплести ловушки для зверя или попросить у рыбаков несколько их сетей. Он считал, что самые прочные сети всегда могли плести только заправские старые рыбаки.

Река встречала низко стелящимся туманом цвета молочной пены. Неподалеку от причала застыла, окутанная маревом, небольшая лодочка. Тонкая гладь воды отражала две сгорбленные фигуры.

Охотник не стал окликать их издали, утро только вступало в силу, отчего не хотелось напугать рыбаков своими криками. Их силуэты напоминали болотные кочки, округлые и приземистые. Ничего не замечая вокруг себя, они с интересом что-то обсуждали.

Подойдя к самому берегу, но так, чтобы высокие стебли рогоза могли скрыть его присутствие, он принялся слушать. Его манил интерес к тому, что люди норовят обсудить. Он надеялся услышать что-то интересное. Ведь ничто так не развязывает языки, как вера, что никто не развесил по близости ушей.

— …Так чего тот ловец расправился со зверем? — Произнесла фигура в грубой холщовой рубахе и плетеной шляпе.

— Пёс его знает. Вчера видели его направляющимся в сторону дома Икира. Чего только ему понадобилось от старика?

— Наш-то старый затворник? Я сколько раз пробовал завести с ним разговор обо всякой всячине — прощупывал почву, — нигде мы с ним во взглядах не сошлись. Не верится, что охотнику удалось бы его умаслить и заставить помочь.

— А ты случаем не думаешь, что наш Икир и есть всему виной?

— Вот-вот, та же песня. Не к добру это всё.

— Я ж сам замечал и своих расспрашивал. Они говорят, что видели не раз, как старик уходил в лес, где потом слышались те страшные завывания и рокот.

— Порядком бы разобраться да расспросить Икира об этом. Наверняка он что-то знает. У него, вон, сколько ульев по всей округе расставлено. Не может не знать. Зуб даю.

— Как охотник уйдет, вызнаем.

— Только, может, все самим устроить? Сейчас все на взводе, и скажи кому, тут же взбеленятся.

— Что-то в твоих словах есть…

Пока охотник сидел в укрытии, его выражение лица приобретало все более смурной вид: брови сдвинулись, сквозь сухую кожу на шее проступили жилы, а кулаки сжали горсть песка, оставив борозды от пальцев.

«Надо бы предупредить старика! Если слова этих двоих правдивы и у Икира много пасек по округе, то наверняка он все знает о тропах и лежбищах зверей. Тогда никто кроме него мне помочь не сможет», — подумал охотник. «Непростительно вот так бросать все на самотек, пускай это и не мое дело».

Вокруг только-только вступал в силу день. Начинающее греть солнце стало рассеивать остатки ночной прохлады и мягкого тумана.

Охотник отступал от покатого берега реки по тем же следам, по которым пришел. Взобравшись на песчаный склон, он вышел на протоптанную тропинку и спешным шагом направился к дому старого пасечника. Он надеялся, что сможет еще застать того дома.

Он не столь предчувствовал, сколько ясно понимал — каким бы брюзгливым и вредным ни пытался казаться этот старикашка, но уважать его годы — дело верное, оттого и вынуждающее охотника проявить хотя бы толику благожелательности.

Однако, что не отпускало его, так это мысль о возможной причастности Икира. Эти слова, странное поведение и жгучая неприязнь толкали навязчивые мысли в те дебри, откуда, как ему казалось, сложно вернуться. И пусть простым людям виден лишь фасад, это не означает, что за ним обвито плющом и сгрызено короедом.

«Словам двух болотных кочек верить — дело неблагодарное. Стоит воспользоваться случаем и убедить старика, что под моим попечительством его никто не посмеет тронуть». Охотник пытался связать происходившие события воедино и найти источник всей этой сумятицы. Однако, как он ни силился уловить эту шуструю птицу-истину, она по-прежнему ускользала из его рук. Но он охотник, а значит — всегда настигает свою добычу.

Охотник шел вдоль берега, пока не поднялся на высокий обрывистый яр. Вся дорога от самого Эррамара и до деревни шла вдоль поймы реки Змиевки. Она виляла меж склонов и извивалась, как настоящая. В это время года воды мельчают, оголяя рыхлую почву, а длительный зной иссушал мягкую глину и торф, превращая дно в доступный путь для купеческих и почтовых повозок.

Охотник впервые с момента приезда мог оглядеть всю деревню с высоты птичьего полета. Там, внизу, под ногами ютились крохотные крестьянские избы. Всего три дороги, как лучи, расходились от торговой площади в стороны, прячась в золотистых нивах, а где-то уже в почерневших после жатвы полях. Верно оттого, что люди жили здесь как на краю земли, потому и назвали свою деревню Краюшино. А с юго-востока через северную оконечность река обвивала ее, уносясь прочь за горизонт, на запад, вслед уходящему солнцу.

Продолжив идти, охотник спустился, и совсем скоро впереди завиднелся северо-западный мост — дом старика был совсем рядом.

Прибыв на место, его вновь встретил только мерный шелест крон и жужжание множества пчелиных семей.

Постучав в дощатую дверь и позаглядывая в окна, охотник к своему разочарованию никого не застал. Побродив еще какое-то время вокруг угодий, не осталось ничего, кроме как утвердился во мнении, что старик не горазд сидеть на одном месте. Походная трость: увесистая и прочная, стояла опертая о покосившийся сарай, а плетеная заплечная корзина висела на колышке у ограды. Если старик и отправился в лес, то налегке. «Быть может, он ушел к одной из своих пасек?» — промелькнуло в его голове предположение. Со слов все тех же «болотных кочек», в округе у него больше одной пасеки, а значит, искать наобум или по догадкам будет неверно.

В таких случаях охотник с удовольствием готовился проявить всю свою недюжинную сноровку и способности, лишь бы выследить старика. Ветер стих, и вмиг лес обогатился мельчайшими звуками и треском. Оставалось узнать направление и последовать ему.

Тревожной оставалась мысль о причине его ухода в лес, где мог бушевать зверь. Икир либо безнадежный храбрец, либо его глаза видели больше, и сам он знал, о чем никто другой не подозревал.

До предгорья на севере было четверть дня пути. До смежной долины за перевалом идти пришлось бы весь световой день. Если зверь существовал взаправду, то он должен был обитать неподалеку.

Пройдя через колючий массив кустов и преграду из веток, охотник натолкнулся на тропу местных животных. Среди привычных следов зайца, кабана и лисицы он разглядел свежие углубления от сапога. За пару дней пребывания в деревне ему ни разу не повезло услышать, чтобы кто-то ходил этим направлением, после случая с вылазкой шести мужиков с вилами и топорами наперевес. Поэтому он не сомневался, кому принадлежали эти следы.

Вспоминая о его косой походке, он приметил неравную глубину левой колеи следов. Они были свежие и не походили, будто оставлены вчера. Даже в тенистом лесу от жары почва быстро ссохлась, отчего края следа становились рассыпчатыми и легко стирались. Свежий след всегда выглядел темнее, а его кайма — острой и различимой.

Теперь вывод становился очевиден — Икир точно проходил совсем недавно, возможно, точно перед появлением самого охотника.

Следуя по тропинке, к моменту, когда солнце уже заняло самую вершину небосклона, охотник поднялся по склону к подножию горы. Дальше упирались в лазурное небо только скалы и отвесы. Идти вперед оказалось некуда.

Охотник осмотрелся. Ни справа, ни слева лужаек или диких полей видно не было, а следы обрывались прямо под его ногами.

«Вот же старик, лицедей, обманул меня!» — выругался он. «Все это время ты вел меня совсем не к пасеке?».

Куда же Икир в таком случае направлялся?

Когда посреди леса бродит источник стольких страхов простого люда, очень трудно поверить, что старику хватит смелости разгуливать в одиночку.

В голове охотника роились догадки. Он пристально вглядывался в окружающую местность, надеясь ухватиться за мельчайшую деталь. Пусть бы хоть малейшая зацепка навела его на верный путь. Ему никак не хотелось признавать, что Фортуна отвернулась от него и разбила об эти камни все годы его опыта и навыков.

Простой он там еще немного, и волна отчаяния могла бы с головой накатить на него, растоптав гордость.

«Куда же занесла тебя нелегкая, старик?».

Охотник уже намеревался развернуться и, пристыженный собственной слабостью, возвратиться ждать старика в его хибаре, как посреди серых голых утесов, там, где быстрая река скрывалась за отвесным изгибом скал, он услышал звуки, похожие на сыплющуюся гальку. Несколько небольших обломков с громким всплеском ударились об речные пороги. Обратив взгляд в ту сторону, охотник замечает совсем узкий серпантин, на котором еле-еле мог поместиться хотя бы один человек. Даже если прижаться вплотную телом к стенке, то велик шанс соскользнуть на влажных от брызг уступах.

Единственной мыслью в голове охотника сейчас было: «Жив ли старик? Хоть бы те звуки не оказались его последними шагами. Криков никаких не слышно, да и наверняка он не стал бы идти такой опасной дорогой просто из любопытства или прихоти», — обнадеживал себя охотник.

Достав из поясных ножен крупный нож и продев руку в петлю из кожаной обмотки у навершия рукояти, он медленными движениями начал перебираться за угол скалы.

На скользком уступе, не шире той ступни, которой приходилось на него опираться, ноги так и норовили соскочить. Цепким хватом он удерживался, а лезвием ножа легко находил трещины и щели, способные надежно удержать его.

Спустя еще несколько десятков шагов охотник подобрался к противоположной стороне, где тропа приветливо расширялась и превращалась в небольшую площадку.

Как только его ноги почувствовали прочную опору, совсем близко послышались звуки голоса. Они исходили, будто отражаясь, отовсюду и ниоткуда одновременно. Казалось, что кто-то злобно игрался со слухом охотника. Ему не нравилось ощущение столь жестокой издевки. Немедленно начав искать источник, охотник быстро выцепил среди расколов в монолитной породе тонкую полоску ниша. Она контрастировала на фоне серо-коричневых склонов и своей глубокой тенью подсказывала дальнейший путь.

Подойдя ближе и старясь не издавать ни звука, ему удалось расслышать отголосок знакомых брюзжаний старика. «Это точно Икир», — несколько даже растеряно и разочарованно пробурчал под нос охотник. Но только он хотел зайти внутрь, как между глухим голосом донесся еще один — мягкий, звонкий, точно женский или даже девичий.

Перехватив передним хватом нож, он продолжил продвигаться внутрь узкого проема. Впереди начал виднеться небольшой изгиб и спуск, как в нору. На выходе играл тусклый свет. Голоса раздавались совсем близко. И вот они начали отдаляться, уплывая эхом куда-то вглубь.

«Это мой шанс!» — не стал медлить в выводах охотник. Осторожными движениями, змеей, он протиснулся вовнутрь просторного скального кармана. Посреди он заметил кострище, в котором продолжали тлеть горсти углей. Вокруг ни души, впереди еще одна комната, и теперь оттуда доносилась речь.

Любой неосмотрительный шаг в этом каменном мешке мог мигом выдать его присутствие. Охотник, ведомый внутренним чутьем, прислонился спиной к холодной и влажной стене. Протянув конец лезвия, он постарался словить отражение в полированном металле.

В узкой полоске показалась ссутулившаяся спина старика Икира, а чуть в стороне — тонкий силуэт, стоящий к нему полубоком. В мягком свете восковой свечи он увидел бледно-мраморное лицо девушки. Ее распущенные волосы спадали волнами с плеч до самого живота, а руки были столь тонки, будто нежные тростинки.

Но было нечто, что приковало взгляд охотника к ней и не позволяло отстраниться ни на миг. Нечто столь поражающее его ум, что, казалось, могло предстать скорее в леденящем кошмаре или в душегубной горячке.

На голове у нее вились двумя спиралями остроконечные рога, а глаза отблескивали, как у дикой кошки в ночи.

Не в силах оторвать взгляд, парализованный от головы до ног, он не заметил, как ее глаза сверкнули янтарно-желтым сиянием, пронзая в самую душу.

Вмиг она грубо оттолкнула старика вбок и бросилась вперед, прямо в сторону охотника. «Она заметила!» — проскочило в голове у него. В тот же миг он отскочил в сторону, вырывая из-под ног щебенку и песок.

Разрастаясь и заслоняя собой проем, перед охотником предстал настоящий торфяного цвета дракон!

«Не может быть!» — хотел прокричать охотник, но тяжелая лапа легла на его грудь и с нечеловеческой силой придавила к сырой земле, выпустив весь воздух из легких.

Лежа, охотник чувствовал шершавость чешуи огромного зверя. Его руки могли лишь немного шевелиться, а громада веса прессом вдавливала его тело глубже в острый от мелких камней пол.

Из проема показалась взъерошенная голова старика. Казалось, он испугался не меньше охотника. Борода и волосы растрепались и оказались будто посыпаны пылью и частичками песка. Глаза выпучились от удивления. Он хотел что-то сказать, но все слова терялись, так и не слетев с языка. Держась за бок, он, переваливаясь на левую ногу, подковылял к охотнику.

Поднеся свечу, он стал разглядывать источник всего переполоха и, узнав гостя, закричал:

— Ах ты заноза в заднице! Говори, не говори, а тебе плевать на слова. Верно? Вижу по глазам, что верно. Я же наказал забыть обо мне и не лезть в мои дела. Вот же морока на мою седую бороду. За дурные дела одного расплачиваются все вокруг!

Глава 3. Где заканчивается правда

— Кто же это еще мог быть? — с огорчением произнес Икир. — Нет чтобы в харчевне штаны просиживать со своими дружками. Кому я только те бочки катил через всю деревню?

Охотник хотел что-то ответить, но воздуха еле хватало, чтобы не задохнуться. Ребра так и норовили затрещать от давления.

— Мелисса, пожалуйста, попусти хватку. Он сейчас посинеет, — обратился старик к змею.

Она, явно услышав просьбу старика, ослабила, но не сняла лапу и не разжала когтей.

— Теперь ты можешь говорить? — спросил Икир.

— Да… — попытался заглотнуть воздух охотник.

Икир склонился над головой охотника. И поднес к его побагровевшему лицу подсвечник с трепещущим на огарке фитилем.

— Тогда отвечай мне! — злобно поднял голос старик. — Как тебе удалось обнаружить это место?

— Я… искал тебя у хижины… — силясь отдышаться, продолжал охотник, — тебя там не оказалось. На звериной тропе ты порядком наследил…

— Следы бы пропали там, где заканчивался лес! — Глаза Икира источали дикую злость и обиду. — Отвечай! — не мог он успокоиться.

— Камни… они упали в ручей, громко…

— Вот же какой ушастый попался! Всегда знал, от тех, кто хорошо слышит, добра не жди.

Икир отстранился от его лица. Он нервно дергал седую бороду, а его глаза бегали из стороны в сторону.

Это его напряжение невольно передалось и дракону. Опустив взгляд, она задержала его на перемотанном левом предплечье охотника. Что-то немыслимое заставляло ее держать внимание на куске испачканной ткани. Она неумышленно сжала лапу сильнее, впиваясь глубже когтями в бока своего пленника. Глухие вдохи ее пленника не заставили себя ждать и эхом раздались по тесному гроту.

— Мелисса! Если ты его раздавишь, то бед потом не оберемся.

Однако громкий голос лишь сильнее заставил ее сдавить грудь охотника.

Старик отошел в сторону и сел на небольшой валун, все более погружаясь в свои мысли.

Воспользовавшись мгновением, пересилив судорогу в теле, охотник крепче сжал нож и вонзил его напрямую меж пальцев дракона.

От такого укола ее лапа сжалась, впиваясь до предела в его ребра. Алые пятна закрасили льняную рубаху. Его сдавленный крик раздался вместе со звериным рыком дракона. Следом лапа отдернулась прочь, освобождая тело охотника от пут.

Он, терпя острую боль, поднялся на колено. В свете тлеющих углей и затрясшейся свечи стояли трое. Два остервенелых взгляда направлялись друг на друга, жаждая определить, кто по праву способен назваться охотником, а кто жертвой.

— Прекратите немедленно! — прокричал старик, вбежав между ними. — Вы с дуба рухнули и лишились рассудка?

— Он меня уколол этой металлической зубочисткой! — несвойственно тонким голосом пожаловалась Мелисса.

Старик строго посмотрел в глаза охотнику. Тот в смятении, не понимая, говорить, бежать или нападать, по итогу застыл в полуприседе, готовясь к следующему действию.

— Помилуй Фортуна наши души! — запричитал старик. — И почему меня окружают одни буйные головы, — продолжал ворчать себе под нос.

Он отошел к стене, почувствовав, что у него после толчка Мелиссы заболела поясница. Оставив их двоих провожать себя взглядом, он сел обратно на прежний валун.

Массируя спину, он начал:

— Для кого я растил свою седую бороду? Охотник, послушай-ка этого старика. Присядь, я дам тебе немного мази с прополисом и кипяченным медом, нанеси ее на раны.

— Мне тоже надо! — отозвалась привередливо дракон.

— Я сам тебе намажу, только дам своей спине немного перевести дух, — он стал втирать медленными движениями бледно-желтую пасту вокруг своей поясницы. «Какие мои годы», — думал он про себя.

Следом за собой он принялся за капризного дракона.

Произнося себе в бороду слова, будто проводя обряд, он поглаживал холодную кожу на пульсирующей лапе, дожидаясь стихания ее боли.

— Вот так. Должно скоро пройти.

Посреди возникшего затишья морщины на лице охотника начали медленно разглаживаться; глубокие борозды рельефа поочередно таяли, смягчая облик. Мышцы, мгновение назад налитые кровью, постепенно расслаблялись, сменяя боль от напряжения болью от порезов на туловище.

После лечебного средства место раны поутихло, сменяясь легким зудом и стягивающим чувством в порезах.

Охотнику показалось, что обстановка располагала, потому решился начать:

— Слушай, Икир, мне нужно рассказать тебе…

— Может подождать или тебе невтерпеж, аж язык зудит? — Перебил его Икир.

— Не было бы важным — молчал.

— Ну, тогда вываливай, что у тебя там.

— Еще не рассвело, когда я шел к твоему порогу, а уже краем уха подцепил разговор двух рыбаков у северо-западного моста.

— Чего ты там забыл? Мой дом же через северо-восточный мост.

— Хотел оглядеть деревню, да и со вчерашнего дня ведь я не все разглядел, что можно.

— Когда-нибудь твои уши сыграют с тобой злую шутку.

— Так они же хотят призвать тебя к ответу. Рано или поздно они вызнают, куда ты ходишь и что скрываешь.

— Довольно трепаться! Ты и так делов наворотил, что и не ясно, как их разгребать. А за этих людей свою голову на отсечение я не дам, уж поверь.

— Пусть и так, но ведь обманывать и таиться, как прокаженный, вечно не получится.

— Ты, охотник, молод еще.

— Какой там! Четвертый десяток меняю.

— Поживи с мое, и этот срок покажется тебе младенчеством.

Их разговор прервал громкое фырканье и шебуршение.

— Вы обо мне не забыли? — обиженно высказалась Мелисса. — Я хочу меда!

— Конечно, я принес, — Старик тут же засуетился и из поясного мешочка достал размером с кулак горшочек, полный цветочного меда.

Следом оттуда же, как из сказочной сумки, он вытащил льняную ветошь, в которую завернул горсть янтарно-желтой пыльцы, будто яшмовые бусины.

— Кушай, кушай, — приговаривал старик, как если бы перед ним сидела его собственная внучка.

Мелисса принялась ссыпать бусины пыльцы и когтями загребать жидкое золото. Под конец, для простоты, просто переворачивала горшочек, дав меду стечь в раскрытую пасть.

— А мел? Ты принес мне мела?

Икир тут же принялся рыться в своей сумке.

— От моря его везти было не близко, так что это все, что мне привезли, — Он передал ей несколько булыжников с кулак размером, и Мелисса тут же стала громко ими хрустеть, перемалывая белые камни в порошок.

Охотник не мог оторвать глаз от невиданной картины. Похоже, что этот его недоумевающий образ оказался через чур заметен, поскольку Икир тут же дал на него ответ:

— Перевоплощение отнимает много сил. Запасы тела не бездонны. Потому их надобно пополнять время от времени. Мед придает сил, а мел помогает ее телу оставаться крепким и здоровым.

— Да! Если не хочешь, чтобы я полакомилась тобой, — Мелисса зыркнула на охотника, — то держи при себе горшок с медом и меловой камень.

Охотнику нечего было ответить, потому он лишь уставился на тлеющие угли, силясь не сойти с ума от представившегося открытия.

В возникшей мягкой тишине охотник сразу перестал ощущать себя таковым. Все вокруг преобразилось до неузнаваемости, словно и не пещера и не грот вокруг, а старый уютный дом. Он сразу осознал причину такого преображения — Икир. Этот седовласый старик, пропитанный запахом полевых трав и цветов, будто укутывал своим присутствием: хриплым голосом, медленными, дающимися уже с трудом, движениями, но все еще полными жизни и заботы, сколь мог дать лишь тот, кто чтил принесенную в дар заботу сильнее собственной.

В глубине скальной громады стал вновь слышим гул речных потоков, бьющих о пороги.

— Ты, — она обратилась к охотнику, — назови свое имя.

Охотник оглядел обоих, помедлил, но произнес:

— Фламар из Стервена.

—Зачем ты лжешь? Это имя не принадлежит тебе…

Охотник, услышав эти слова, не смог стерпеть дрожи. Его сердце заметно ускорило ритм, а ладони сжались в кулаки. Он не осознал, кто произнес их, но прошедший по спине холод утаскивал глубоко, откуда доносился этот голос.

Еще до того, как разговор начался, Мелисса потребовала развести костер заново. Ей стало зябко и промозгло. Когда же охотник предложил помочь Икиру, тот отказался и попросил не выходить лишний раз из пещеры. Достаточного объяснения он не дал, но усердно убеждал в верности такого решения. Как только старик скрылся в узком проеме грота, Мелисса, до сего момента свернувшаяся рядом с бережно поставленной свечой, неожиданно обратилась к охотнику:

Мелисса не отводила взгляда своих янтарных глаз от перевязанной руки охотника*.* Продолжая впиваться теперь уже ими, она заставляла охотника чувствовать себя крайне неуютно, будто на раскаленных камнях.

— Фламар из Стервена, это может быть не моим делом; я вижу, насколько тяжело твое бремя, но не стоит прятать от меня то, что лежит на поверхности.

Ее взор, недвижимый и столь пристальный, прожигал до костей. От него хотелось поежиться и скорее укрыться, как юная девица прятала бы оголенные лодыжки от смелых взглядов юношей.

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Опять! Опять ты хочешь утаить! Но я вижу, как сжимаешь ты свое левое предплечье. Как туго сматываешь его плотными тряпками, чтобы ни один взгляд не смог проникнуть сквозь эту эфемерную броню. Открой мне рану, что нанесла тебе судьба.

Охотник не мог шевельнуться. Все тело горело от желания сорвать с себя оковы этой тайны, десятилетиями терзающей его душу. Он медлил, руки начали дрожать, будто он не трезв. Однако существо перед ним продолжало ждать. Оно медленно водило хвостом из стороны в сторону, будто игриво ожидая исхода его метаний.

— Я бы не хотел…

— Открывай! Иначе я раздавлю тебя, как жука, — ее исказившийся голос ударил громом, заставив охотника сжаться.

Хранимый столько лет секрет, хранимый ото всех, сакральный и дикий, каждый раз заставлял его нервно дергать рукой. Глубокое дыхание мехами в кузне раздувало грудь. Он коснулся пальцами конца веревки. Потянул ее медленно, сомневаясь, но где-то в глубине души уже все решив. Разматывая, словно бинт разматывал лекарь, он обнажал кожу левого предплечья. Под бурой тканью обнажился витиеватый кольцевой узор. Один за другим формировались очертания странных, непохожих ни на что символов. Они следовали вдоль всей линии от самого локтя до кисти и заканчивались на оборотной стороне, где смыкались с жилами.

Вот, будто младенец на руках у матери, одновременно беззащитен и согрет ее руками, охотник предстал каков есть в ее глазах. В этот момент он был открыт перед ней, словно сбросил с себя все доспехи и маски. Суженные от света тонкие зрачки-веретена сошлись на черно-угольном узоре.

— Поднеси руку к свече, — ровным тоном произнесла Мелисса.

Он послушно последовал просьбе.

— Эти линии и строки, будто змеи, обвивают твою руку по спирали. Самой видеть такие узоры мне не приходилось, однако… — Она умолкла, прикрыв глаза и словно вытягивая из пыльных полок памяти самые дальние ее фрагменты.

— Что же это? — поторопил он ее.

— Когда мне было от роду не более твоих — человеческих зим, мой отец, ныне покоящий свою голову на дне Безмолвного моря, любил ведать о ратных делах своих. Я слушала, упиваясь гордостью за его силу и величие. Тогда-то он, в одном из своих рассказов, упомянул — с его слов — одну незнакомку. Будучи совсем крохотной и глупой, я не придала этому значения, однако сейчас, благо память моя крепка, как сталь, я могу совместить воедино эти осколки мозаики.

— Чье это клеймо?! — не стерпев, прокричал он.

— … Это Фатум! — раздался в его ушах чужеродный голос, будто и не его и не Мелиссы, а словно шедший извне, извне даже этого мира.

— … Это летопись твоей судьбы — Фатум. По какой-то причине он проступил на твоем предплечье. Я не знаю причины, ведь никому не расшифровать их, а значит, не изменить и не переписать.

Охотник с сожалением упал на землю, закрыл лицо руками. Тяжело дыша, он словно стал кем-то иным, но не самим собой — жертвой или ловцом, он не понимал. Его кровь пульсировала в висках, захлестывая оглушительной волной. Сдавив руками веки, так чтоб до боли, он силился унять растущую тревогу. Он не хотел отдать победы этим чувствам. Его томила вечная борьба самим собой и с этой тихой злостью. Но он стерпел. Сдышал с себя больную пелену. Сорвал затягивающие в бездну камни с ног. Он встал, ему хотелось до сути, до истины дойти и разоблачить, сокрытую под этим шифром из невиданных клыков двуглавой обвивающей змеи, причину всех его невзгод.

Закрыв на ключ свои стенанья, он вновь вернулся к свету тлеющих углей и к глубине теней. Он был готов внимать любой, даже самой скверной или пустой истории, лишь бы она могла приблизить к разгадке и способу снятия этих оков.

— Твоя судьба предопределена. Нет нужды так по этому горевать. Ты был рожден, будешь жить, сколько отвела тебе судьба, и только жизнь твоя подойдет к краю, испустишь дух без страданий. Многим бы такой исход показался счастливым.

— Разве до скончания дней ходить на поводке — это счастье?

— Для кого-то точно.

— Если бы тебя приковали цепями к стене и заставили до скончания времен тлеть, как эти угли, неспособной повлиять хотя бы на толику, разве ты была бы счастлива?

— Не смей сравнивать нас!

Охотник хотел сказать больше. Но в голове стелился туман из мыслей, и лишь придя в себя, он мог вернуть ту ясность, присущую ему настоящему.

— Однако я чувствую, что у тебя все же есть выбор. Если бы человеку было позволено прочесть их, то не до конца ясно, но, может, их удалось бы стереть.

— Постой, телега без колес, я не готов к суровым поворотам, — дабы успокоиться, произнес он присказку из старой сказки. — Это все так… нелепо. Как мне прочесть их и стереть?

— Письмена написаны на языке предтеч. Человеку такие знания недоступны по сроку жизни.

— Так, может, ты способна их понять?

— Не надейся на милость со стороны. Я вижу не больше твоего. Для меня они так же лишены всякого смысла, как и, к примеру, твое существование.

— Спасибо на добром слове, — охотник хмыкнул.

— Только помни — Фортуна, будь она не ладна, глаз с тебя не спустит. Она будет плести свою сеть вокруг тебя, пока ты не престанешь трепыхаться. Это, — Мелисса указала когтем на руку охотника, — сакральное знание. Придёт время, и она заберет свое, а тебя, как жмых, выбросит в корыто к свиньям.

— Что же тогда делать?

— Я тебе в этом вопросе не советчик.

Тут послышались шаркающие шаги.

— А вот и я, — донесся голос из расщелины.

Охотник быстро завязал предплечье тряпкой и уселся спиной к выходу.

Икир вернулся с охапкой сухих веток. Составив конус из тонких прутиков и подложив в основание соскобленную бересту, он поднес огарок и дал огню перебраться в более питательную почву.

— Мелисса, тебе тепло? — Озаботился старик, взглянув на съежившуюся Мелиссу.

— Подуй на него! Скорей, пока он не погас, — повелела она.

Он согнулся и медленно задул внутрь шалашика. Огонь, подаваясь его напору, клонился в противоположную от старика сторону, но с каждым выдохом он рос и рос, охватывая собой все больше прутиков.

Охотник поднял голову и обратил внимание, что дым не скапливался под сводом грота, а просачивался в поры и трещины, выбирался наружу и бесследно растворялся.

— Мне нужно задать этот вопрос: тот зверь, из-за которого меня сюда вызвали, — это Мелисса?

— Тебе не занимать проницательности, господин охотник из Эррамара, — сдержанно посмеявшись, произнес старик.

Тем временем Мелисса таращилась на охотника, обдумывая сожрать его или растерзать лапой. Но, все же решив простить ему эту фамильярность, развернулась и подставила распалившемуся костру другой бок.

— Не думаю, что сельчане мне поверят, если я скажу, что угрозы больше нет.

— Верно думаешь. Им подавай доказательства. Слова для них — пустота. А слова чужака — и подавно. Хотя меж собой никогда в этом не признаются.

— Как мне тогда поступить?

— Мы можем обхитрить их. Глупость — она как глина, лепи из нее чего душе угодно, коли сноровки и терпения хватит.

— Каковы твои предложения?

— Ты когда-нибудь обманывал?

Охотник резко насторожился, но все же ответил:

— Конечно, и множество раз. Ремесло у меня грязненькое, так что через всякое приходилось проходить.

— Раз приходилось, то и в этот раз не спасуешь.

Глава 4. Охотна на шершней

Старик взял тонкую веточку и начал, как угольком по пергаменту, выводить на земле рисунок.

— Тут, — он указал на круг с небольшим камешком в центре, — наша деревушка, полная буйных голов и простофиль. Здесь, — зигзагами он нарисовал горные вершины к северу от круга, — Великий Хребет. Собственно говоря, внутри него мы и сидим. Сбоку, ближе к истоку Змиевки, стоит моя пасека. Она всего в четверти дня отсюда…

Оба сидели и сосредоточенно обсуждали, как до нее добраться, пока разговор не зашел о сути.

— Вот ты добрался, а дальше тебя ждет самое сложное и опасное — стан шайки разбойников. Они всю округу извели, а поймать их так никому и не удалось: хоть вашу братию нанимали, хоть таких же головорезов, даже и гвардия сколь старалась, а руки умыла и сказала, что времени у нее нет заниматься этим сбродом. Будь они все скопом неладны! — он сплюнул в костер, от чего тот зашипел.

— Ты предлагаешь мне одному разогнать их балаган?

— Ты следопыт умелый, вон — меня нашел, хотя я умею прятаться, уж поверь. К тому же вижу — ловок ты и в бою, не одну битву пережил, не одну войну повидал. А с этим отребьем справиться… Дурное дело — нехитрое.

— Тебе известно, сколько их там собралось?

— С десяток или дюжину. Дезертиров или младших сыновей знати там не замечал.

— Что по обмундированию?

— Стеганки, но их никто на себе не носит — жара какая. На упоре стояли копья и топоры. Троих видел с мечами…

— Помнишь узор на ножнах или отличительные рисунки?

— Я хоть и глазаст, но не орел, чтоб так далеко видеть. Стан у них без герба и без флага. Кто и чьи они — не понять.

— Луки, арбалеты?

— Не видел. Но думаю, что с вала сбоку они могли бы вести обстрел.

Так, обсуждая во всех деталях то, что Икир сумел приметить, они составили подробную стратегию.

— Вам пора, — сказала Мелисса, когда заметила, что на дальней стене стало обрисовываться багровеющее пятно.

Не утруждая ее повторять, оба спешно собрались и двинулись обратно в деревню.

На удивление охотника, Икир не стал возвращаться тем же путем, а, сворачивая у одиноких деревьев, на которых охотник приметил насечки, вывел на просторную лесную тропу.

После недавнего в голове охотника зрел вопрос, который он не преминул задать:

— Икир, а ты не волнуешься, что так легко дал мне узнать о Мелиссе?

Старик мельком обернулся, чтобы взглянуть на озадаченную физиономию своего спутника, и, сдерживая смех, сказал:

— Да кто ж тебе на слово-то поверит? Ты им хоть сто раз скажи, а пока не покажешь — один пустой треп твои слова.

— Чего же тогда из-за рыка вся деревня на ушах стоит? Никто ведь так и не видел твоего «зверя», — метко парировал его ответ охотник.

Икир приостановился, потер лоб и, не оборачиваясь, ответил:

— Потому что страх, дружок, не нуждается в уликах. Ему хватило бы и тени.

Оба притихли, и так молча шли до самой хижины.

— Постой-ка, — окликнул Икир, когда увидел, что охотник прошел мимо двора.

Старик протянул ему небольшой сверток. Открыв его, там оказались мазь для обеззараживания. Также в отдельном пузырьке, с его слов, — настойка на жалах шершней, главного врага пчел.

— Держи. Может пригодиться.

— У тебя даже такое есть! Что же ты еще скрываешь, старик, — ухмыльнулся охотник.

— Когда ведешь войну на изнеможение, лучший способ — это выработать устойчивость к укусам врага.

Охотник сложил все в свою поясную суму. И отправился пережидать ночь. Со следующего утра начиналась настоящая охота.

Но стоило ему ступить на порог общего зала харчевни, его заметила Малена и противно-высоким голоском произнесла:

— О, а вот и наш ловчий! Трудишься не покладая рук? Ты давай шустрее, скоро же праздник окончания жатвы. Поторопись.

Охотник ничего не ответил, но во взгляде его читалось желание заткнуть грязной тряпкой рот этой бабы, но самообладание возымело верх, и он лишь легко улыбнулся и заскрипел половицами старой лестницы.

Уже лежа на соломенной постели, охотник уставил взгляд в темный потолок. Снизу бубнили голоса прибывавших к ужину людей, но он не слушал их.

В памяти всплыли события пятилетней давности. Тогда, находясь в рядах наемников, он проводил диверсионное задание, самоуверенно предложенное местным войсковым командованием. Именно тогда даже опытным бойцам пришлось познакомиться с непредсказуемостью и непредвзятостью «слепой» Фортуны.

«Как сейчас помню: нас собрали в отряд сплошь из новичков. Нам приказали под рассветными лучами обойти укрепленный лагерь противника и разрушить механизмы осадных камнеметов. Однако дальновидности полководцам не хватило, чтобы учесть одну важную деталь — на востоке тени тянутся до предела, любое движение убегает далеко от своего хозяина. Только мы высунулись из-за укрытий, стража нас заметила. Я оказался замыкающим, оттого остался с головой на плечах. Диверсия провалилась, а ту битву мы позорно отдали, оставив без мужей почти с полторы тысячи семей. А стоило оказаться армии противника под стенами столицы, и влажные от страха ручонки потянулись в знак мира и дружбы!».

Охотник перевернулся на бок. Тот провал научил его одному: первым врагом между охотником и добычей всегда становилось расстояние.

Время — ресурс невосполнимый, оно не терпит расточительства, а значит, его трата должна быть самой бережной.

Стоило небу только-только на горизонте начать окунать в воду пылающие огоньки звезд, а черной пустоте ночи побледнеть, охотник выступил в путь.

Икир объяснил ему, как проще и быстрее обойти Змиевку с восточного края и добраться до ее истока рядом со ставкой разбойников.

Благодаря этому, ступая по голой каменной глади, он достиг места назначения ровно, когда солнце только показалось из-за вершин деревьев.

Высокая фигура охотника, выступающая над потоками гальки и мелкой гранитной крошки, обратилась лицом к простирающемуся вдали серому плато.

На той стороне, меж двух утесов, стоял сколоченный бревенчатый форт. С одной стороны его ограждал обрыв с бурлящими водами дикой Змиевки. Второй же склон пологий, но с виду гол и будто вычищен от сора. Повсюду торчали колья, как ощетинившийся еж. Ограда состояла из сомкнутых в ряд повозок, а на бортах висели пестрые щиты. Где с торчащими в них обрубками стрел, а где с пробоинами и трещинами. Но укрепление стояло основательно, не желая пропускать никого.

Теперь исход атаки становился отчетливо понятен.

«Такое место желай не желай*, а взять с наскока точно — дело гиблое. Их там с горсть сидит, а прячась и ведя огонь, могут стоять до новой весны», — мысленно оценивая предстоящие трудности.

«Старик все же большой мастак лукавить. Не могли деревенские головы сами додуматься до столь изощренной крепости. Это ведь не примитивный частокол. Тут точно видна рука служивого человека. Да и место подобрано умно, нигде нет очевидного подхода. Не к добру все это. Но раз взялся — доводи до конца, или не стоило и браться».

Утро грело спину охотника. Вокруг ни одного деревца или куста, одни валуны да пустошь. Из-за пригорка в двух сотнях шагов охотник разглядел несколько часовых, сонных, как мухи, и переваливающихся с ноги на ногу от усталости.

Но прежде — на другой стороне, внутри белоснежного шатра…

С начала зимы и почти по самый разгар лета лагерь разбойников подвергался нападению со стороны наемников и рыцарской гвардии; последние нанесли им самые серьезные потери.

Но угроза пришла откуда не ждали. Успехи в вылазках и триумфальные победы сопровождались громогласными пирами и затяжным кутежом. В один из дней, после почти двухнедельного празднества, один из караульных, вошедший в шатер чтобы разбудить Гринела, поднял тревогу, силясь растормошить его.

— Не буди зверя, пока он спит, — сбежавшиеся на крики стали предполагать, что он просто крепко дремлет и не стоило его беспокоить.

Но Гиде оказался образован во многих науках, потому после осмотра подтвердил остановку сердца у Вожака. Разлетевшийся по округе скорбный вой перешел в похоронную церемонию. Останки и пепел развеяли над утесом реки, как печально-ироничный жест Фортуны, так цинично забравшей жизнь их лидера.

Теперь же ему пришлось взять на себя управление и нести титул главаря, однако многим это было не по душе.

От изначальных, без малого, тридцати трех человек осталось не более дюжины. По лагерю пошли толки, будто со смертью прежнего вожака, умелого и властного, Гиде на его фоне смотрелся слабохарактерным и безвольным и оттого был не вправе оставаться лидером и продолжать вести их за собой.

— Слухай, Хромой, а чего это господин Гиде сидит сиднем уже какой день в своем шатре?

— По чем мне-то знать? Поди сам все и узнай.

— Я бы и рад, но мне кажется, что сейчас не лучшее время для этого?

— О, не волнуйся!

Ворвавшись без приглашения в уже не такой белоснежный, как прежде шатер, они застали Гиде за мирным просиживанием войлочной набивки стула и с разбросанными листами пергамента на столе.

— Голова! — обратился к нему первый из вошедших. — Нам нужно больше людей. Как нам вести дела, когда руки поредели, как у калеки?

— Не переживайте, друзья, — ровным голосом произнес Гиде. — Я уже подготовил вербовочные листы. Стоит только появиться полнолунию на небе через несколько дней и начнется праздник жатвы, я отправлюсь по соседним деревням. Они пускай не богаты, однако это значит — нуждающихся будет больше, чем достаточно.

Озадаченные лица, глядевшие со смесью недопонимания и обиды, однако дали ему понять, что публике хватило бы и нескольких слов.

— Что ж, мы доверяем вашей… — он запнулся, вспоминая слово.

— Умности, — подсказал ему второй.

— Точно-точно, оной самой. Потому ежели надобно ждать, значит будем ждать.

«Поджарить бы их, как свиней на вертеле!» — проскользнула юркая мысль в уставших глазах. — Возвращайтесь к своим постам. Если утро, это не значит, что можно позабыть об осторожности.

Гиде Лавад проговаривал каждую мысль старательно и бережно, глядя прямиком в глаза. Его будущее, столь шаткое и ветхое, держалось на зыбкой благосклонности его подчиненных.

Со смертью командира Гринела Торвуса, своенравие и постоянные нарушения дисциплины порождали разброд в умах простых фермеров и ремесленников. Они думали, что с копьем и мечом наперевес им никто не указ. Их склочный нрав бушевал, не находя ни в чем применения. Но Гиде считал, что человек всегда нуждался, если сам не был способен управлять собственной свободой, чтобы этой свободой управлял кто-то иной.

Многих из них выгнали с родных сел за кражи, драки и безнравное поведение. Однако они нашли пристанище и оплот у господина Торвуса. Он оказался прекрасным умельцем направлять безудержную энергию. Из простых деревенщин он превращал их в бойцов, пускай и умеющих немногим больше новобранцев в городскую стражу. Еще пару лет назад Гринел имел войсковое образование и должность флотоводца, но за неповиновение в сражении при «Южных Архипелагах» оказался на улице без наград и с позорным клеймом отступника.

За короткий срок скитаний ему посчастливилось отыскать в придачу к своим кулакам расчетливый ум и смекалку Гиде Лавада. Последнему благодаря своим успехам в ратных науках удалось организовать хитроумную оборону и создать множество уловок и ловушек, тем самым позволив укрепиться на местности и занимать ее по сей день.

— «С такими плечами, как у меня, даже такая голова, как твоя, будет смотреться величественно!» — любил повторять Гринел в редких беседах.

Гиде Лавад ненавидел руководить. Для него одна мысль о том, что кто-то станет следовать беспрекословно его воле и подчиняться его словам, внушала неподдельный страх и отвращение. И оттого Торвус доверял ему так же безропотно, как себе. «Пока над отрядом нависают мои стальные кулаки и твоя смекалка, выкорчевать этот пень останется трудной задачей», — повторял он.

Теперь же перед Гиде стоял выбор: на одной чаше весов лежали полгода, проведенные с отрядом, а также его полномочия и наследие, которое он нес на себе, как правая рука Торвуса; на другой чаше лежала его свобода, его новая жизнь и иной путь.

Изо дня в день, под их тяжестью он утопал в огромном, будто сколоченном для великана кресле. Смотря на эти стоящие, как голые стволы мертвых деревьев, бутылки в углу, он вспоминал в тишине закрытые глаза своего корифея, задающего тон его жизни. Гиде хотел свернуться и поддаться этому горю.

Как ноющая боль беспокоит, будто вечность, сильная и пронзительная — исчезает так же стремительно, как и возникла.

После бессонной ночи, когда багровый свет лучей нового дня ворвался на рабочий стол, Гиде очередной раз размышлял о своем нелегком будущем, старательно выводя пером слова на пергаменте.

Но его прервали. В шатер ворвался один из караульных.

— Господин Лавад! За каменным холмом на востоке! — Сбивчивым голосом произнес щуплого вида юноша, потный от надетой на него дутой стеганки и сползающего шлема.

— Кто и сколько?

— Из-за солнца не видно, только силуэты.

— Поднимай всех! — Скомандовал Гиде.

Возникший переполох позволил Гиде немного отвлечься от грузных раздумий и вернуть в себе крохи того биения сердца, которое, ему казалось, уже не проснется.

Поднятые по тревоге уже надевали свои ватники, напяливали горшковидные шлема, смахивающие на мятые ведра, хватали копья и вставали меж узких проемов телег. А прибитые к бортам пестрые щиты выглядели зубьями на крепостных стенах.

В наступившей тишине кто-то нервно кашлянул и позвенел проржавелой кольчугой.

Все ждали, когда солнце взойдет выше. Короткие шевеления торчащих силуэтов выводили из себя.

— Почему они медлят? — спросил у соседа толстоватый мужик с топором в руках.

— Пускай ждут сколько влезет. Нас отсюда не выбить! — звонко, чтобы было слышно, произнес низенький, скверного вида мужичок с кривой улыбкой. Он орудовал кожаной пращей, а в поясной суме у него лежали свинцовые шарики, подобранные у одного из отступавших рыцарей.

Время шло медленно, будто смола текла по стволу дерева. Небо из ярко-оранжевого цвета похолодело до бледной синевы. Летние облака, несущие в себе духоту и влажность, неспешно плыли пушистыми островками. Роса с листвы испарилась, а каменные скосы утратили свой блеск, начав нагреваться.

Гиде стоял на вершине пригорка, пытался вглядеться по сторонам, не пытаются ли их обойти с выжженного склона. Но кроме шелеста крон у подножья и слабого гула ветра ничего не доносилось с той стороны. Он даже подумал, что, может, его люди ненароком спутали и подняли на уши всех от обычной сонливости. Ведь не зря говорят, что от усталости чего только не привидится.

Решив возвратиться в шатер, чтобы взять подзорную трубу, Гиде остановился перед самым входом. Свет проникал ровно во входную арку, отпечатываясь человеческой тенью на противоположном крае. Смотря на отражение, рисованное солнцем, Гиде силой останавливал себя от этого шага. Что-то мрачное ждало его.

По натуре трусливый, он хотел убежать прямо сейчас, но голос сзади привел его в чувства:

— Голова, чего же вы стоите? Возьмите скорее ваши научные стекла и скажите, кто там на холме.

Гиде, более не раздумывая, вошел в палатку. Подзорная труба Гринела с его инициалами лежала в ящике у кровати. Опустившись, чтобы достать ее, Гиде почувствовал дикий взгляд, будто сам Гринел Торвус навис за его спиной и смотрит ему в затылок. Холодный пот упал на тыльную сторону ладони. Ритм сердца осекся на мгновенье. Он встал. Помедлил, но, собрав себя в кулак, развернулся и вплотную встретился с открытыми глазами незнакомца. Эти глаза смотрели на него, как волк глядит на шею лани.

Мгновенный замах — и тьма.

Глава 5. Словом куется клинок

Сознание вернулось почти сразу, однако сказать уверенно, сколько прошло времени, Гиде не мог. Он жертвой лежал на голой земле. Напротив, расслабленно устроившись в кресле, сидел он — охотник. Полог входа был задернут, укрывая их от сторонних глаз.

Гиде понимал: чем дольше он лежит, тем выше шанс, что нагрянут подчиненные, потерявшие из виду своего главаря. Однако он не понимал другого — чего ради этот человек не расправился с ним, когда на то представилась прекрасная возможность, а лишь тихо наблюдал и даже не стал связывать по рукам и ногам, будто говоря: «Я все вижу». Не став провоцировать терпение своего гостя, Гиде решил задать вопрос: лежащий камнем на его сердце:

— На холме… это твои люди? — еле слышимо произнес он.

Охотник молчал. Вертя в руках грубый охотничий нож, каким могли разделывать тушу зверя, он украдкой оглядывал скромное убранство.

— Как ты…? — Гиде нервно сглотнул. — Вокруг же…

Охотник повел головой и уставил смеющиеся глаза на него.

— Знаешь поговорку: кто смотрит в глаза быку, не заметит под носом мышь.

— Что?

— Поднялся по скале с северной стороны, где у вас, видно, стража не полагается.

Гиде прикрыл глаза от досады. Глядя с того обрыва в даль он не мог и помыслить, что найдется способный его покорить. И более того, вдвойне обиднее знать, что вина лежит на нем самом.

— Кто твой наниматель? Может, нам выйдет уладить все миром? — решил Гиде попытать счастье в том, что у него всегда получалось лучше всего — переговоры.

— Когда твои люди зайдут, ты скажешь им, что я твой друг и что мы просто ведем беседу. Затем прикажешь им выйти и не беспокоить нас.

Не успел Гиде ответить, как охотник поднял его за грудки и небрежно усадил на деревянный табурет перед собой. После удара перед глазами все кружилось, как волчок. Упершись руками в грубые доски сиденья, он с трудом мог усидеть на стуле, который еще в придачу сильно шатался все время, норовя опрокинуться в сторону треснувшей ножки.

Снаружи стали слышимы крики и ругань. Недовольный голос — грубый и хриплый — приближался. Входная штора нервно отдернулась, и в проеме показался крупный мужичина, походивший на кабана на задних лапах. Он потянул за рукоять меча блеснув широким лезвием, но голос Гиде остановил его:

— Выйди отсюда! — Гиде крикнул будто не своим голосом. — Огаст, я говорю со своим другом. Убирайся из шатра.

— Как же люди за холмом? — Огаст не отступал, рука его оставалась лежать на рукояти. — Мы уж подумывали послать соглядатая. Или вы прикажете смиренно ждать пока…

— Огаст! — Голос Гиде стеганул его по ушам. — Я сказал: выйти. И прекратить любые подвижки! Ждите моего приказа.

Огаст ошалело посмотрел сначала на Гиде, после остановил пристальный взгляд на охотнике. В глаз блеснул свет чистого лезвия. Приказ есть приказ. Он медленно развернулся и задернул за собой штору.

За белой тканью полога послышалась сбивчивая речь:

— Чего он там застрял? — раздался чей-то противный звонкий голос.

— Держи язык за зубами, Хромой. Все, ждем указаний господина Лавада!

— Огаст, неужто ты нарастил содержимого в своей черепушке? Такой манерный стал, — язвительно продолжал Хромой. — Сам на себя не похож.

— Ты, я вижу, хочешь на обе ноги хромать!

— Смотри-ка, могучему коню — стальные удила.

— Разукрасить бы тебе морду, Хромой, да жалко.

— Я сейчас расплачусь, — Раздался громкий гогот.

«Встать у телег! Всем быть начеку», — послышались рваные выкрики, а следом и совсем неразборчивые звуки слились с шумом просторного ветра вокруг.

Охотник посмотрел на Гиде теперь уже не столь хищно, как прежде. Они оба видели не раз, как власть сыпалась осколками от малейшей дрожи в голосе. Гиде, не производил впечатления, а потому видеть, как ему удалось подобно эквилибристу удержать тонкое равновесие, пробудило в охотнике, — пока что скромное, — чувство уважения. Это заставало надеяться, что компромисс образуется многим легче ожиданий.

— Если вы продолжите сидеть и молчать, нам не удастся поговорить. Не могу же я один сам себе задавать вопросы и сам же на них отвечать? На кого я буду похож, если начну вести эти навязчивые монологи без конца? — Гиде попытался наладить первое общение.

Он, будто со всеми этими криками выдохнул часть тревоги, которая его давила и прижимала к земле. Тело стало мягче, текучим. Развалившись, насколько это мог позволить табурет, он внимательно осмотрел своего визитера. Пока взгляд бегал от наплечной сумки, свисавшей рядом, до острия ножа, охотник непредвиденно поднялся с кресла от чего по телу Гиде непроизвольно пробежала дрожь.

— Я не стану требовать твоего имени, равно, как и называть своего. Я тут ради того, чтобы вы — отребье и изгои, исчезли с этих земель, вслед за своим упоминанием. Спрашиваю единожды: ваша ватага готова покинуть эти земли в течение трех дней?

— Прежде, чем дать вам ответ, я бы хотел знать, если ваше имя — табу для меня, то окажите милость и укажите, как к вам обращаться. Невежливо при общении с человеком представлять перед собой безымянную фигуру.

Но витиеватые речи Гиде не возымели успеха. Они, лишь наоборот, вызвали раздражение на лице охотника.

— Я задаю вопросы. Ты отвечаешь, коротко и односложно.

— Позвольте, господин «гость», даже в самых отдаленный уголках самых диких земель есть место взаимоуважению и примитивной вежливости. Я всегда говорил: «Вежливость — залог успешных переговоров».

— Ты видимо совсем не боишься смерти?

— Конечно боюсь, но глупость страшнее смерти.

— Что ж, — Охотник отступил и сел обратно в широкое кресло, перестав возвышаться над несколько щупловатым телом Гиде. Казалось, что вместе с потом из истощенного тела уходил и оставшийся вес. — Возможно, мне стоит подобрать иной подход в общении. Тогда попробуем найти точку схода наших интересов.

— Прекрасная мысль, — обрадованный началом стройной беседы, Гиде прибавил в живости.

— Раз уж нашему разговору быть, представлюсь. Фламар — охотник из артели Эррамара и, по совместительству, твой судья и твой спаситель.

— Приятно слышать вашу доброжелательность в голосе, господин Фламар. Возможно, вы слышали обо мне, возможно нет, я — Гиде Лавад, человек от природы обделенный могучей удалью, но не лишенный способности мыслить здраво. По отвратительной случайности ныне — вожак этой стаи облезлых котов, чему не сильно рад.

— Попадись мне на улице Эррамара, никогда б не признал в тебе такого человека.

— Какого же?

— Трусливого и бесстрашного одновременно.

— Ох, кажется, я понял, о чем вы. Понимаете, предводители часто лишь кажутся грозными. Им приходится корчить гримасы и садить голос лишь бы вызвать больше раболепия у других и перекрыть горло собственному малодушию.

— Поэтому я не люблю править. И не люблю, когда мною правит кто-то другой.

— Так и я, при жизни прежнего командира исполнял лишь роль стратега и фортификатора. Решать вопросы кулаками — дело неблагодарное, дурное и пахнет кровью. Мне такое не по душе. Вот разговоры — это дело прекрасное, люблю болтать.

— Я успел заметить, — усмехнулся охотник.

— Тогда вы должны понимать, что мне нечем вам угрожать. Но вот тем, кто снаружи — есть. Им только дай кому-нибудь поугрожать да перед носом кулаком помаячить.

— Неужели они до сих пор тебя слушают и позволяют собой руководить.

— Скажу так — страх перед мертвецами творит чудеса. Гринел Торвус — тот, кто даже уйдя в объятия Фортуны, столь несуразно и глупо, остался собой и держал их сердца мертвой хваткой. Не отпускал. Ни на миг. Мне лишь оставалось благодарно пользоваться плодами его рук. Ровно до тех пор, пока меня либо самого не отравили, либо не повесили потехи ради на ближайшей ветке ясеня.

— Чего ж не сбежишь?

— Как я могу их оставить, да и кто мне позволит? Люди их толка не могут сами по себе. Им обязателен, кто над ними будет ходить, скрипя грязными сапогами, и бичевать за проступки.

— Неужто они до этой степени бесправны? Тот здоровяк, не выглядел безвольным слугой. Скорее сам не побрезговал бы поживиться чужими стараниями.

Разговор затормозился на полумысли. Гиде, уперши локти в ноги, а кулаки в подбородок, скрючившись, но не подавая неловкого виду, обратился к охотнику:

— Господин Фламар, я вижу наша беседа приобрела более теплый окрас. Могу ли я попросить вас убрать клинок в ножны?

— Неужели мой верный друг вас так тревожит? — Охотник взглянул на свое отражение в ноже.

— Мне всегда хотелось верить, что люди могут называть друзьями лишь других людей, или, на крайний случай, домашнюю живность, — мягко улыбнулся Гиде.

«Но только повзрослев я понял, что и вещи неживые, нередко, становятся соратниками преданнее многих живых», — скользнула юркая мысль в его голове.

— Скорее это походит на отшельничество. Иначе, как объяснить пристрастие наделять бездушные тела именами, что присущи лишь живым?

— Хуже, когда человек от природы добродушен и мил, но беря в руки меч или копье, обнажает свою дикую натуру, выпускает внутреннего зверя и не глядя рвется поразить того, кто стоит перед ним, — Гиде стал говорить резче и, будто торопился скорей избавиться от слов, застрявших в горле.

— Ты хочешь сказать, что не будь в руках у человека орудия для причинения зла, он бы никогда этого зла не совершил?

— В мече иль в копье зло? Мой прадед срезал своим широким мечом знамена с копий своих врагов и врагов своих братьев. Каждый тогда получил по своей доле. Время шло, а он с тем мечом встречался лишь взглядом: как висел на стене у печи, так и продолжал висеть. Следом, мой отец, сложил голову держа его в руках. Этот клинок уже ко мне возвратился весь израненный боями и пропитанный кровью. Я вот ни разу его даже в руки не брал. Боюсь я его. Даже видеть не желаю. Думал закопаю упрямца в саду во дворе, промеж яблонь, и забуду. Так опять боюсь, что уже мой сын, откроет тот гнилой сундук, очистит клинок от грязи да пойдет рубить.

— Сколько твоему сыну?

— Младший свою восьмую зиму отметил. Старший уже женился на купеческой дочери, пусть Фортуна здоровья им подарит. Своего первенца ждут этой осенью на сенокос.

— Тогда не вижу ни одной причины тебе оставаться здесь. Хватай свою жизнь за шкирку и возвращайся к семье.

— Вы не понимаете, господин Фламар. Я никогда их не увижу!

— Этот шатер не твоя тюрьма! — Обратил внимание охотник.

— Не выбирал я себе такую судьбу. Все так сложилось само, без моего участия. Теперь же я не знаю, как мне сдвинуться. Кажется, будто мои ноги вросли в это место.

Гиде встал и начал топтаться вокруг табурета, поднимая за собой облака пыли. Его голос рвался.

Дорога жизни привела меня к этим воротам, но пройти дальше не решаюсь. Я не знаю, что хуже — быть растерзанным сварой диких дворняг или увидеть, что лежит за створками тех ворот.

— Что бы преодолеть преграду, не всегда нужен ключ. Ты можешь попросить кого-то рядом отворить для тебя маленькую боковую калитку.

— Я не могу! — Гиде Лавад больше не мог терпеть. Ему все опротивело до той крайней точки, что, казалось, стоило немного надавить и все накопленное брызнет высоким фонтаном из его груди. — Мы все орудия из плоти и крови. Мы существуем, но не живём. Мы сеем, но не имеем возможности пожать плоды собственных трудов. Мы говорим, но вокруг нас тишина, такая пронзительная, как игла, бьющая в самую душу.

Голос его затих.

Жизнь, будто застыла в безмолвном шепоте. Лишь солнце, единственным тонким лучом, проникало сквозь ворота его темницы, как напоминание о восходе не просто ещё одного дня, а еще одной жизни.

— Чего тебе бояться, кроме собственной слабости? — Произнес охотник.

Гиде поднял на него глаза.

— …При осаде Гидель-Огерна… — задыхаясь прохрипел Гиде.

— Что? Громче.

— Крепость в горле дракона — Гидель-Огерн… — Произнес он разборчивее.

— Ты был там? — Растерялся охотник, вспомнив ту битву.

— Мой отец погиб на стене. В него попал камнемет, размозжив об стену. Я стоял в десяти шагах от него. Я видел, как его тело обмякло безжизненной куклой. Я ведь знал, чувствовал, ведь и сам строил такие механизмы…

— Как тесен мир.

В этих его словах не было ни злости, ни печали. Но казалось, охотник почувствовал на себе груз. Еще один. Он гремел цепями, сталкиваясь с другим, таким же бременем, что волочилось за всей его жизнью.

Охотник подошел сбоку к свернувшемуся от боли Гиде. Он видел в его съежившейся фигуре, худой, изможденной долгими мыслями и муками, далекого себя. Не таким, каким являлся сейчас, охотник в полном мраке, скрутившийся от спазмов и судорог, лежал среди каменных стен эргастула «Отвес». Разрезаемый прутьями решеток, свет звезд оставался единственным свидетелем его глубоких ран.

Охотник поднял с земли Гиде, даже через грубую ткань он чувствовал стылый холод его рук.

Исхудалые пальцы вцепились в рубашку охотника.

— Господин Фламар, если это вам по силам, избавьте меня от этой пытки. Я хочу всем сердцем закончить постылое существование полное ненависти ко всему. Фортуна покинула меня, забрав с собой и все дорогое мне.

— Слушай меня, — его голос стал грубее, как кора дерева. — Не ей решать, что даровать, а чего лишать. Имей смелость раздавить собственное сердце и выпить из него кровь, если жажда замучает тебя до смерти.

— Что я могу с такими худыми и слабыми пальцами?

— Руки тебе даны, чтобы схватить собственную ношу и разорвать с ней всякую тяжкую связь. Разорви ее и стань свободен.

Охотник отцепил с силой от себя руки Гиде, казалось походившего уже на живого скелета, так сильно осунулось его лицо, так исхудало тело, а движения стали дерганы и неустойчивы, будто и ходить совсем он не умел, а лишь как марионетка волочил конечности без сил их поднять.

— Взгляни на себя! — Охотник выставил лезвие перед его лицом. — Взгляни на того, кто перед тобой!

Гиде нехотя поднял взгляд. В блестящем лезвии мелькали впавшие глаза, блеклые, как у мертвеца, скулы, глубокие морщины старца и черная пустота вокруг. Он смотрел и не мог узнать в этом отражении себя.

— Скажи, кого ты видишь?! — Напирал охотник.

— Я вижу… — гиде запнулся. Его голос дрожал. — Я вижу мертвеца. Но, где же я? Где Я?

Он обхватил лицо руками, не веря лживому отражению. Ощупал, потянул за нос, повел пальцами по впадинам щекам — будто проверяя: это он или кто-то иной, надевший его кожу. Лезвие не лгало. Он продолжал смотреть, пока не убедился. В отражении был он сам.

Гиде в страхе отшатнулся. Руки упали на колени, дрожащими и безвольными ветками.

— Это сон, — прошептал он. — Это только сон.

Охотник вцепился крепче в его плечо и поднес лезвие ближе, чтобы Гиде почувствовал холод металла на своей коже.

— Это ты и никто иной. Каждый день ты сидел в этом шатре и откусывал от себя кусок за куском. Теперь посмотри, что от тебя осталось.

Гиде молчал. Внутри что-то тихо откалывалось, как лед на реке с наступлением оттепели. Не в один удар, а тонкой трещиной от центра к краю.

Перед глазами всплыло обветренное лицо отца. Руки матери, гладившие его по голове, когда он не мог уснуть. Вспомнил, как старший сын в первый раз назвал его «папа». Он вспомнил — и впервые за долгие месяцы не оттолкнул от себя эти воспоминания.

Гиде поднял голову.

— Я больше не упаду. Я обязан вернуть все, чего меня лишили.

— Тогда, будь по-твоему, — сказал охотник и на его лице засветилась тонкая улыбка.

Они пожали руки. Охотник ощутил, насколько прибавил в силе Гиде. И след простыл той тени, кем он казался прежде. На этом месте теперь стоял живой человек, из плоти и крови и блеском в глазах.

— Простите, господин Фламар. Я знал, что вы мне друг. Хоть и знакомы мы немного, однако за столь малый срок вы смогли переменить во мне так много. Может Фортуна своей прощальной оглядкой послала мне вас на прощанье.

— Не приписывай мои заслуги этой гнусной богине. Не ее тебе следует благодарить.

— Возможно, вы правы. Я слишком долго думал о вещах, имевших надо мной власть. Благодарю вас господин Фламар.

Они устроились за столом. Разлили початую бутыль вина. Гиде сделал большой глоток, и напиток растекся по его телу, прогревая до основания. Он взял кусок заветренного хлеба и принялся его жевать, будто не пробовал ничего вкуснее него.

Охотник наблюдал за ним и попутно крутил в голове следующий ход плана.

— Господин Фламар, — выдернул из его раздумий Гиде. — Прежде вы упоминали о том, чтобы мы ушли за три дня. Что это значит?

— Ни больше, ни меньше того, что я подразумевал. Вам нужно покинуть это место за три дня.

— Я не пойму к чему такая спешка?

— Не заставляй меня объяснять, — понизил голос охотник.

— Однако если бы я и хотел спровадить их, вы же сами видели эту огромную преграду. Огаст и несколько его дружков едва ли выразят согласие.

— Так убеди их. Слово нередко становилось куда сильнее любого клинка.

Только Гиде хотел чем-то возразить, как полог шатра отдернулся, и в проеме выросла фигура Огаста. «Легко на помине» — невольно усмехнулся охотник.

— Господин Лавад! Мы разглядели силуэты на соседнем холме. Это не люди! — Он уже был готов пустить в ход свое оружие. – Это человек лжет! Он никакой не друг.

— Утихомирься! — Приказал Гиде. — Я же тебе сказал не входить!

— Но этот человек, — Огаст мечом указал на охотника, — он обманул нас. Он не собирался на нас нападать, и никакого отряда у него нет. Давайте схватим его!

— Выйди, или мне придется тебя выпроводить!

— Вы не Гринел Торвус! — Голос Огаста загремел, а на массивном лбе выступили вены. — Вам не стать таким же, как он!

Огромная туша Огаста перекрывала собой весь проход. Меч в его руке дрожал от закивавшей злости. Он готовился наброситься и лишь несколько слов уберегли его от этой ошибки:

— Огаст, — Гиде встал из-за стола и медленно подошел к нему. — Господин Гринел Торвус был, несомненно, превосходным лидером и наставником как для вас, так и для меня. Он говорил, что сталь холодна, а разум не должен ей в этом уступать. Прежде чем рубить — думай. Ты помнишь?

Огаст замер, и с лица пропала дикая гримаса.

— Помню.

— Тогда спрячь свой меч в ножнах и слушай. Готовь всех. Выступаем, когда солнце будет в зените.

— Выступаем? Куда?

— Не задавай вопросов. Ступай и подготовь людей.

Огаст постоял еще мгновение, переваривая сказанное. Напоследок оглядел комнату, и задержался на сидящем за столом охотнике. Их взгляды пересеклись, но никто не издал ни звука. После хмыкнув своим мыслям, Огаст скрылся за пологом, и лишь громкие шаги провожали его после.

— Господин Фламар, вы поможете в моем нелегком деле?

— После всего сказанного, я готов поручиться за тебя, хоть перед самой Фортуной, будь она не ладна, — охотник широко заулыбался. — Помощь? Ты ее получишь.

За пределами шатра после долгого затишья, вновь воспрянули шумные звуки и гомон нескладной речи. Кто-то стал звенеть стойкой с оружием, кто-то спешил освободиться от тесных лат и тяжелой кольчуги, дав свежему ветерку обдуть вспотевшее тело. Жара и зной лета набирали свой оборот: оттого все начали спешно прятаться под тканевые навесы. Тени не было вокруг шагов на двести, из-за чего камни становились похожими на сковородки. Деваться было некуда — каждый спасался, как умел: укрывался мокрыми тряпками, стелил меховые шкуры под себя или спускался периодически к реке омывать вспотевшие тела.

А в шатре два человека, склонившись над грубыми досками стола, наносили на листы пергамента свои следующие действия.

Глава 6. Простор среди полей

Гиде и охотник шли впереди колонны, не переглядываясь. Они вели отряд в противоположном от деревни Краюшино направлении, от чего ловили на себе несколько настороженных взглядов. Под сапогами шумно трескались сухие ветки, и поднималась пыль.

«Не позволяйте себе усомниться в навыках господина Фламара!» — таковыми были заключительными слова Гиде перед отправкой из лагеря. Теперь же полным составом они отправлялись вслед за новоиспеченным другом их главы.

Многие еще перед началом вылазки пытались проявить настороженность и выведать у самого гостя, куда он их ведет и зачем. Но хлесткие удары розгой по ногам и рукам от Огаста вмиг привели своенравных крестьян, почему им стоит вести себя смиренно.

— Эй, подойди-ка сюда — крикнул Огаст молодому парнишке. Тот стоял спиной и, видимо, думал, что его жалоб никто не услышит.

Он подошел, бледный как мел. Огаст снял с пояса березовую хворостину.

— Эй, ты же знаешь, что с тобой сделал бы господин Гринел Торвус, будь он с нами?

— Я… я просто…

Щелчок плети обжог голень, ниже колена. Парень охнул, схватился за ногу, но не упал. Лишь тихо шипел.

Огаст обернулся к Гиде.

— Ваша очередь, господин Лавад. Покажите, чего стоит ваше слово.

Гиде смотрел с откровенным неприятием. Он колебался. Но взглянув на юношу, на его красный след на голени, он лишь отвернулся и поспешил догнать охотника.

Огаст проводил его самодовольным взглядом. Затем спрятал злосчастную плеть, и подогнал парня вернуть к остальным.

По прошествии пути от самого плато до самой оконечности леса на юго-востоке, охотник шел молча, изредка сверяясь с положением солнца, виднеющимся сквозь редеющие кроны.

Вскоре перед группой простерлось широкое поле. К вечеру оно лоснилось бронзовым отливом. Эти места не были дикими, но и обжитыми их никто бы не назвал. На все обозримое пространство — лишь несколько хозяйств и одно пастбище, на котором еще паслось несколько десятков голов скота.

Единственно примечательной постройкой оказалась высокая мукомольня.Сбоку расположился амбар, из которого выносили тяжелые тюки и клали на повозки.

— Лавад, — Огаст подошёл справа, нависая на полголовы. — Тут рядом дядька мой, Виген. Мукомольщик. Я могу попросить у него пару мешков муки. Только… — он насупил брови. — Ни слова о том, чем мы тут промышляем. Он хоть и родня, но человек мирный. Не ровён час, напугается.

Гиде устало обернулся, положил ему руку на плечо:

— А с чего бы ему вообще спрашивать у отряда вооруженных бойцов об их промысле?

— Не хочу, чтобы обо мне всякое ходило по округе. Мало чего подумать могут.

— Пусть думают дальше, — кивнул охотник. — Гиде, мы возьмём муку и уйдём. Без лишних разговоров.

— Верно, — Гиде потер переносицу. — Чем меньше знают, тем меньше толки да пересуды пойдут.

— Гиде, — обратился охотник, — распорядись своим молодцам установить лагерь в низине и выставить смотрового на этом пригорке.

— Огаст, — развернулся Гиде, — займись этим, а мы пока с господином Фламаром решим, что делать дальше.

Он командовал без лишних слов. Стоило ему указать или дать краткий приказ все приводилось в движение. Когда его могучая фигура отбрасывала тень, никто не горел желанием оказаться в ее границах. Такая слаженность со стороны казалась неким дисциплинарным чудом.

После дружного возведения остова из сухих веток и канатов, вся конструкция стала походить на перевернутую лодку, точнее, на скелет ее кормы. Набросив крупных веток и моховых ковров, по итогу глазу предстала хибара, умещавшая до десяти человек. Спать в ней оказалось тесно, зато по ночам тепло и мухи не кусают.

Невдалеке, на камне, который Огаст молча приволок под ноги Гиде, были расстелены пергаменты. Под тусклым светом уходящего дня и мягким пятном свечи, вместе с охотником Гиде обсуждал грядущие события.

— Фламар, а если Виген спросит, откуда мы идём?

— Скажи — с южного тракта. Мельнику нет дела до того, кто берёт муку, если мы за это платим.

— А если не платим? — Гиде виновато опустил глаза.

— Тогда скажи, что отдадим на обратном пути.

— Но всяко люди же…

Их разговор прервал, прибежавший с холма соглядатай. Его тяжелое дыхание и руки, упертые в колени от отдышки, подавали тревожные знамения.

— Говори, — твердо произнес Гиде.

— Господин Лавад, там… — Начал низкий бородатый мужичок, но его прервал Огаст.

— Бурозуб, тише, отдышись, — он протянул ему бурдюк.

Бочковатого вида мужичок сделал несколько больших глотков, глубоко выдохнул и распрямился в спине.

— Продолжай, — приказал Огаст.

— На подъездной дороге с востока, едет караван. Видно торопятся. Наверно хотят у конюха на объездной дороге сменить кобыл до заката и двинуться дальше.

— С чего такие домыслы? — Гиде достал схематичный план местности, составленный им же самим, и начал сверяться по нему с предполагаемым маршрутом каравана.

— Это все понятно и без слов, а сколько возов? Сопровождение? — Огаст перебил его, будто соревнуясь в том, кто разгадает эту загадку скорее.

— Кабан, я ж, как разглядел что едут, так и ноги сделал, вот. Не хватало мне счастья, чтобы это оказались люди феодала, чтоб Фортуна колесом по хребтине проехалась.

— Сплюнь, болван! — прикрикнул на него Огаст. — И так беда за бедой идет, на горло наступает, аж деваться от них некуда.

— Бурозуб, иди обратно и гляди в оба. Мы тебе смену через три свечи отправим. Затаись и лежи в одном месте. Проедут — хорошо. Нет — будем решать уже утром.

— Ох, моя спина спасибо за такое не скажет.

Бурозуб кивнул и скрылся за гребнем. Охотник проводил его настороженным взглядом.

Огаст, пока раздавал команды, украдкой поглядывал на тот злосчастный камень, над которым охотник с Гиде нависли, высматривая свои записи.

«Чего же они там в своих каракулях углядеть хотят? Неужто и впрямь есть у них что-то про запас даже на такой случай?» — старался подглядеть за ними Огаст. «Большая голова не означает больших мыслей. Но больная голова всегда приносит одни лишь беды».

Он оперся об ствол дерева, широкого, как и он сам. Палаш, врученный погибшим лидером и вожаком Гринелом Торвусом, стал его самым близким и самым верным спутником из всех. Лишь этому блеску и этому отражению он мог доверить свою жизнь: так учил его прежний глава. Теперь же это отражение мутнело и расплывалось, как течение подымало со дна ил и эту странную зловонную мульку.

Полгода — срок крайне малый, чтобы перенять вдоль и поперек повадки своего идола. Но и их хватит, чтобы понять кто друг, а кто враг.

Огаст стремился впитать, как повязка впитывает кровь, сочащуюся из раны, голос, манеру речи и походку Торвуса. Ему хотелось больше всего походить на него, стать столь же грозным и почитаемым. Однако, за отпущенное время правой рукой стал не он, а брезгливый, жеманный недотепа, ошметок скверной знати. Все в его голосе, движениях и решениях доводило Огаста до безудержного гнева. «Я должен был стоять подле вожака!» — сверлило его осознание этой несправедливости. «Голова важна до той поры, пока в ход не пойдут кулаки» — так говорил Гринел ему и все равно оставил Гиде подле себя, а про него — самого преданного воина, будто и вовсе забыл. Может, если бы Огаст оказался опорой, крепче любого железа, то и этой до боли странной смерти можно было избежать? Не зря последней фразой Гринела в тот день были: «Опасаться надлежит не меча врага, а кинжала союзника».

Огаст опер палаш о плечо. Кинжал. Он посмотрел в сторону камня, где Гиде и охотник все еще разбирали мутные листки пергамента. Нет, не может быть. Торвус доверял ему.

Но было ли это взаимно?

Лагерь замер, отдаваясь лишь тихим сопением и треском пологов. В кромешной тьме не различимы собственные руки, а ловко сокрытый веточный навес легко сливался среди бурелома и высокой травы.

Кострище, над которым варился ужин, давно тлел остывшими углями.

— Почему ваш отряд выбрал именно эти земли?

— Сложно сказать наверняка. Это не было ни моим, ни чьим-то иным решением. Когда я присоединился, отряд уже формировался вокруг этой местности.

— Что же ваш грешноубиенный вожак Гринел Торвус ничего не рассказывал о причинах?

— Я часто вел с ним беседы лишь о хозяйственных нуждах и способах отражения атак. Однако во время затяжной попойки после успешной поимки городского мытаря…

— Кстати, прости что перебил, но, когда я прибыл в Краюшино — окружное деревня, — я не заметил, чтобы жители испытывали нужду в каких-либо значимых продуктах или инструментах. Да и о самом отряде, наводящей столько шороха на близлежащие тракты, никто и словом не обмолвился. А ведь я долго сидел в таверне и выслушивал сплетни и жалобы от местных.

— Тут нет ничего необычного, если бы вы дослушали буквально еще немного. Я хотел сказать, что от самого Гринел слышал, будто сам он родом с этих земель. Но когда же его службе в войсках пришел конец, и он стал отступником, то вернулся в родные края к отцу. Не захотев выполнять грязной работы в поле, но и не получив разрешения вести охрану для деревни, он выбрал стать вольным разбойником.

— Тогда же почему никто об этом даже не заикнулся за почти два дня?

— Краюшино принадлежит местному Властителю Лаиру Эррамарскому, — который каждый сезон присылал своего мытаря для сбора подати.

— Неужели столь неподъемная доля?

— Порядка четырех десятых долей с каждого урожая и конечного продукта. По итогу люди оставались: кто с около половиной, а кто-то из-за вредителей или части сгнивших продуктов и с того меньшей долей.

— Так получается, что тогда бы и отряд Торвуса забирал часть?

— Все намного интереснее. Гринел взял на себя протекторат над родными землями, негласно объявив себя их владетелем.

— Тогда получается, отряды наемников, а после и отряды гвардии это…

— Верно! — подался вперед Гиде. — Это попытки Властителя Лаира, узнавшего от казначейства, что с этих земель не было почти с полгода подати, силой решить возникшую проблему.

— Тогда не понимаю, зачем кому-то избавляться от вашего покровительства?

— Не могу сказать. Предполагаю, что все сводится либо к личной неприязни, либо к чьей-то выгоде.

В этот момент охотник стал перебирать в памяти события прошедших дней, силясь собрать воедино раздробленную картинку. Однако ему помешал вопрос Гиде:

— Господин Фламар, вы все расспрашиваете об отряде, но меня никак не отпускает один вопрос: почему и кто вас нанял избавиться от нас. И самое главное, почему его не смутило, что вы один пойдете против дюжины человек. Я понимаю, что бойцы мы, мягко говоря, не из эпосов про героев, однако свои задачи выполняли исправно.

— Вопрос, на который, мне бы и самому хотелось найти убедительный ответ. Однако есть у меня одна мысль, точащая мою голову.

— Что же это?

— Придется набраться терпения и тебе и мне, пока она не обретет осязаемую форму.

Пробуждение оказалось торопливым и несколько сумбурным. Когда охотник разомкнул глаза, несколько человек уже впряглись разбирать основные части конструкции, а Огаст, как и пристало человеку с большим сердцем и большим аппетитом, сидел на упавшем стволе и спешно разжевывал вяленую говядину, сухую, как выветренное поле. Гиде пересчитывал необходимое снаряжение и принадлежности.

— Гиде, я не могу взять в толк, отчего мы не поторопимся? Караван-то уже, поди, давно уехал, — произнес охотник.

— Разве? — он задумчиво огляделся и удостоверился, что в действительности никто не был готов отправляться в путь. — Огаст, хватит жевать! Время идти, — крикнул ему Гиде.

Охотник отошёл к краю лагеря. С холма открывался вид на пастбище: на склоне паслись лошади, у их ног сидел одинокий пастух — мальчишка лет двенадцати. Заметив отряд, он вскочил, выронил кнут и, не оборачиваясь, побежал в сторону амбара.

— Убежал, — заметил Огаст, подойдя сзади. — Стало быть, предупредит.

— Пусть бежит, — ответил охотник. — Это даже лучше. Если он к Вигену — тот будет готов.

Когда приготовления окончились отряд снялся с лагеря. Охотник шёл впереди, Гиде — рядом, Огаст — замыкающим, погоняя отстающих.

Едва отряд показался из чащобы и спустился на тракт, как из амбара показалась невысокая фигура мужичка в серых холщовых одеждах. Он, не оглядываясь стал идти навстречу, будто встречая знакомых на крыльце.

— Здоров, дядька! — Огаст шагнул вперёд, опережая остальных, и радушно поприветствовал седеющего мужчину.

— Каким это ветром тебя занесло в наши края? Как сам-то поживаешь, как мать, отец?

— Она все еще продолжает держать харчевню, а батя… Ну ты же знаешь, весь в делах.

— Так получается ты по делу или по так, по прихоти?

— Дашь нам несколько мешков с мукой в долг?

— Тебе отдал бы даром, но сам знаешь, какие нынче порядки?

— Что такое, дядька, обижает кто? Ты скажи, мы их вмиг на место поставим, — Положил он руку на навершие своего палаша.

— Не стойте, в дверях, молодчики. Давайте в амбаре и поговорим. Сами все увидите.

Вся группа двинулась по пыльной тропинке, идущей вбок от юго-западного тракта, по которому вчера вечером шел обоз.

Отворив небольшую дверцу в стене рядом с массивными двустворчатыми воротами амбара, старик пригласил всех войти и расположиться на тюках.

Огаст вошёл первым и тут же остановился. Амбар был наполовину пуст. Сено и солома занимали почти всё пространство от пола до потолка, но мешков с мукой, которые должны были лежать вдоль стен, осталось едва ли под две дюжины.

— Дядька Виген, а где зерно? — Огаст провёл рукой по пустым поддонам. — В прошлый раз тут мешков хватало с лихвой.

— Так и было, — Виген почесал бороду. — Да только в прошлом месяце мытарь Лаира приехал раньше обычного. Забрал сколько смог, гад такой! Сказал — на нужды северной обороны.

— На оборону? — переспросил Гиде, обменявшись взглядом с охотником.

— Какой? — Огаст нахмурился. — Против кого обороняться-то?

Виген не ответил. Отвернулся, словно прикрывая что-то, и жестом указал на тюки с зерном. Разбойники расселись по кругу.

Старик не торопился начинать разговор, усевшись на связанный стог соломы. Он что-то усиленно обдумывал, поглаживая посеребренную бороду и насупливая лоб. Его выражение лица переливалось от безразличия до удивления. Однако окружившие его слушатели так же держались от неуместных вопросов, тихо ожидая, когда старший соберется с мыслями.

Охотник тем временем присмотрелся к Вигену внимательнее. Руки у старика были все в мозолях. Но внимание привлек на правом запястье — едва заметный след от сургучной печати. Крохотная деталь, но охотник приметил её, как примечает свежий след на тропе.

Вот Виген открыл глаза и произнес:

— Я думал, говорить вам или все же промолчать? Но все же скажу: вам надобно скорее вернуться к своим семьям и приготовиться к самому худшему.

Все напряглись и стали украдкой оглядываться друг на друга, пытаясь понять серьезность слов старика.

— Постой, дядька, — начал Огаст, — о чем ты говоришь? Неужели феодал опять решился навести на нас своих собак?

— Все намного хуже. Феодал из северного фьорда — сосед наш — решился покуситься на эти земли[u1]. Он как-то прознал[u2], что руками Гринела Торвуса эти места обрели свободу. Поэтому его несколько отрядов уже видели перешедшими границу реки Устинки[u3], и совсем скоро начнется бой.

— Откуда тебе это известно? — спросил охотник.

— Вчерашний караван, — Виген кивнул в сторону тракта. — Я говорил с возницей, пока меняли лошадей. Они везли зерно на юг, прочь от границы. Возница сказал, что на северном тракте уже три дня не пропускают обозы без пропуска. А вчера утром видели дым — не костёр, а зарево. Откуда-то со стороны Устинки.

— А казначей Лаира знал? — продолжил охотник.

— Казначей уехал на север восемь дней назад. Хочет, наверно, лично вести учет.

— Что же этот раззява Лаир собирается делать? — Раздался недовольный голос одного из собравшихся.

— Это не столь важно, — ответил Виген. — Мы все должны сами суметь защитить землю, на которой росли и жили. Если гвардия Лаира проиграет, наши дома станут следующей мишенью.

После этих слов Огаст вскочил с пола, где прежде вольготно сидел. Его обуревали тревоги за родителей и гнев на неприятеля. Он развернулся к месту, где стояли Гиде и охотник. Его взгляд устремился на них.

— Значит вот как все вышло! Вы знали и молчали! — вспылил Огаст. Рука легла на рукоять палаша.

Охотник не собирался отступать. Он достал из поясной сумы свёрнутый пергамент и протянул его Огасту:

— Попридержи коней, возничий. Читай что показываю. Печать артели Эррамара. Подпись старшего ловчего. Задание: отлов зверя в окрестностях Краюшино. Ни слова про отряды и про вторжение. Для меня это такая я же новость, как и для тебя.

Огаст взял пергамент. Повертел, посмотрел печать. Передал Вигену — тот задержался, чтобы присмотреться внимательнее.

— Печать Эррамара. Подлинная.

— Не стоит переваливать с больной головы на здоровую, — добавил охотник, забирая пергамент обратно.

— Тебе, чужак, слово не давали, — прорычал Огаст, но меч не обнажил.

— Давайте не будем вспыхивать, как фитиль, — постарался успокоить нараставшее напряжение Гиде. — Не в такой момент нам надобно разводить споры.

— Дядька, — Огаст повернулся к старику, и голос его дрогнул — не от гнева, а от страха, который он впервые не стал прятать. — Мать с батей. Они в Краюшино. Если северяне…

— Я знаю, — тихо ответил Виген. — Потому и говорю вам.

Среди разбойников возникло стойкое напряжение. Многие были обеспокоены тревожной вестью от старика, однако все еще надеялись на волю Фортуны. Ключевым оставался вопрос: как поступить? Для каждого присутствующего нападение соседствующего феодала — происшествие крайне опасное. Столкновение, пускай, и на отдаленных северных границах, прибавляло мандража за жизнь собственную и своих близки.

— Дядька Виген, а что за караван тут вчера мимо проезжал? — вспомнил о вчерашней переполохе Огаст.

— Мальк– пастушонок — говорил, что они двигались на юг, и среди простых возов и телег мелькали трое всадников в широких плащах. Я думаю, они были в доспехах. Это либо часть беженцев с северной границы с сопровождением, либо владыка Лаир решил перебросить часть войск в глубь на запад. Одной Фортуне ведомо, кто они.

Многих эти слова явно заставили крепче сжать пальцы на рукоятях своих мечей.

— Вам лучше прислушаться к моим словам. Послушайте этого старика пока его срок не истек. Иначе гнать вам лошадей до самого западного моря с пеной у рта.

Возникшая в мгновение собранность, сгрудилась вокруг Огаста. Его вид внушал остаткам разбойничьей шайки, что их силами еще можно поправить ситуацию, пока тонкая линия не оказалась перешагнутой невозвратно.

— Господин Лавад, — подошел к нему Бурозуб, — что нам делать? Есть ли у нас шанс выйти сухими из воды?

Гиде Лавад стоял, не видя дальше собственного носа, настолько возобладала над ним паника и растерянность.

Охотник, заметив столь неприглядную картину, не его лице, поспешил ответить заместо него:

— Мы с господином Гиде еще вчера предположили такое стечение обстоятельств. Поэтому следует развернуться и поспешить обратно. Там всяко будет легче уберечься. Если, конечно, до него еще не добрались отряды неприятеля.

Глава 7. Время – скромный друг

— Дядька, — Огаст обернулся к старику. — Ты поможешь нам?

Виген посмотрел на него долгим взглядом. Потом — на Гиде, на охотника. Каждому он уделил лишний миг, взвешивая что-то у себя в голове.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он наконец.

— Дядька, не верти головой. Я решу вопрос! — Он постучал по плечу старика и повернулся к Гиде. — Что единственное можно сказать об армии Лаира? Мы их побеждали! Что нам помешает сделать то же самое и с северянами? — продолжал давить Огаст. — Я вот считаю, что нам стоит всем вернуться в Краюшино и общим скопом отбиваться. Пусть почувствуют нашу силу!

— Сейчас единственная преграда — это превосходящая сила противника, — утвердил охотник. — Ее наперво и следует придать огласке.

Гиде одобрительно кивнул и добавил:

— Даже если мы вернёмся в Краюшино, что мы сможем? Дюжина человек против вооруженного отряда? Мы держались лишь благодаря господину Торвусу и тем людям, которые решились сражаться за него.

— Что ты предлагаешь? Оставить все как есть? Позволить случиться худшему? Если не поторопиться, защищать будет уже нечего! — Не унимался Огаст и, разводя руки в стороны, указывал на всеобщее замешательство.

Нетерпение уже готовилось перелиться через край, будто бурлящий котел.

И тут случилось то, чего охотник не смог объяснить.

Его левое предплечье — там, где под повязкой прятался проступивший рисунок Фатума — вдруг обожгло с той силой, будто к коже приставили раскалённое клеймо. Охотник тут же дёрнулся, схватившись за руку. Повязка была на своем месте, но под ней — кровь пульсировала, словно гонимая вторым сердцем.

И этот голос, доносился ни снаружи, ни изнутри, а будто отовсюду, как тогда в холодном гроте. Тихий, неотличимый от сквозняка или шелеста ветра. Этот голос произнёс слова, за которыми охотнику не удалось поспеть:

«Теснина… Они пойдут сквозь теснину Марала».

Охотник застыл. Голова заболела, как от удара обухом. Он схватился рукой за лицо, скрывая гримасу, и обернулся, пытаясь понять: кто это сказал?

Однако вокруг никто даже не обратил и толики внимания, будто и не слышал этого отголоска, звенящего в его ушах. Лишь охотник провел рукой по усталым глазам, протирая их, как после пробуждения. Он огляделся в недоумении, осматривая присутствующих и вновь, будто пытаясь узнать знакомые лица.

— Что с тобой? –прищурился Огаст.

Охотник помолчал. Потом заговорил — и слова вышли прежде, чем он успел понять их значение:

— Если северяне пересекут пойму Устинки, то следом им придется пройти через теснину, чтобы добраться до этих земель в обход главного тракта.

Охотник говорил уверенно, не содрогнувши и толики уверенности в себе, будто внутри чувствуя правоту. Но лишь закончив разуму будто вернулась ясность.

— Откуда такие мысли? — Выступил Огаст. — Почему тебе вообще известно про теснину Марала. Кто тебе рассказал? Отвечай!

В этот момент охотник осознал, что, сказанное им, не могли расценить иначе, как признание. Ему была вера не более чем чужаку, а после спонтанного откровения, о его причастности к происходящему ни у кого почти не оставалось сомнений. Но обстановку вновь попытался усмирить Гиде, вернув внимание на себя:

— Прекращайте! — Повысил он голос, стараясь разнять возникшее натяжение нервов. — Нам всем нужно остудить голову. Господин Фламар говорит верно. Надеюсь, мне так же очевидно, как и вам, что при сдаче поймы, вражеские отряды воспользуются преимуществом в скорости и пройдут через теснину Марала на юг, к истоку Змиевки.

В глазах разбойников блеснул огонек прозрения. И пусть он был еще мал и слаб, однако, его присутствие придавало слушающим вовлеченный вид.

— Если мы вернемся в Краюшино, нас напросто сомнут числом. Но в теснине Марала численность не решает — там узкий проход. Пройти смогут за раз не более трех человек в ряду. Но, если мы успеем занять позицию до их подхода… — продолжал Гиде.

— И что? Стоять и ждать? — Огаст скрестил руки. — Я не трус, Лавад. Но и отдавать жизнь за просто так не собираюсь.

— Никто не собирается умирать, — ответил Гиде. — У нас есть кое-что, чего у них нет.

— И что же?

И ведь действительно.

— В корне любого сражения лежит правильно подобранная стратегия, — начал Гиде. — Не стоит утверждать, что качество войска и его количество равносильны по своей сути. Битва может стать выигрышной даже в меньшинстве, и в то же время, проигрышной, имея численное превосходство. История помнит немало побед, одержанных малым отрядом. Поэтому даже сейчас в наших силах подстроить переменные так, дабы решить эту задачу в нашу пользу.

— Даже если и так, сколько времени у нас есть для подготовки? — Отозвался один и разбойников, что стоял за спиной Огаста и робко выглядывал, как испуганная мышь при виде совы на ветке.

— Если весть правдива, и старик нам не солгал, то около полутора суток. Столько времени понадобится на преодоление пути от поймы реки до подножия рядом с тесниной.

— Господин Гиде, — позвал его старик, — я убедительно прошу вас поверить моим словам. Мальк — самый честный юноша из всех, кого я знаю. Он не стал бы врать мне, а уж я вам. Поэтому могли бы вы сказать, что собираетесь предпринять?

Голос старика звучал добродушно и так тепло и заботливо, будто и нет никакой угрозы, а все происходящее не более чем детская игра или театральное представление.

— Прости старче, я все понимаю, но такого я не могу тебе рассказать.

Паранойя Огаста грызла трещину в его разуме.

— Почему мы должны скрывать это? — неодобрительно скалился Огаст. — Это мой дядька, моя кровь. Я готов поставить голову на отсечение, что он «свой» человек.

— Довольно, племянник, — одернул его старик. — Нечего кормить мое любопытство. Лучше ступайте, только напоследок…

Виген подошёл к дальнему стеллажу, где стояли последние мешки, и выкатил два, перевязанных бечёвкой.

— Это всё, что могу дать. За платой не гонитесь. Будет время — отдадите.

Огаст закинул один мешок на плечо, второй взял Бурозуб. Двенадцать человек вышли из амбара и потянувшись тонкой вереницей обратно к тракту.

Охотник, уходя последним, обернулся в дверях. Виген стоял посреди полупустого амбара. Он не провожал их взглядом — он уже смотрел в другую сторону, на север.

Когда все скрылись за гребнем холма, старик подошел к тому самому месту, где сидел, и достал из-под стога соломы небольшой свёрток — несколько листов пергамента, перевязанных бечёвкой. На верхнем листе виднелся оттиск сургучной печати с символикой Лаира — корона, окруженная оливковыми ветвями, а под ними длинная горизонтальная полоска.

Старик смотрел на пергамент долго. Потом, тяжело вздохнув, спрятал его обратно и вышел наружу.

Сперва — подумай, потом — действуй. Однако нетерпение и всеобщая суета побудили каждого поспешно распрощаться с хозяином мукомольни и рвануть к выходу.

— Нечего думать, пока не окажемся на месте! — выкрикивал кто-то из разбойников, вызывая в товарищах всё больше смятения.

Обратный путь лежал сквозь знакомые тропы и привычные преграды.

Когда солнце уже устало трудиться на своем троне, оно постепенно начинало клониться к своей почивальне. Тем временем отряд, наконец, вернулся в родной лагерь.

В нем сохранился тот, привычный беспорядок, так бережно поддерживаемый его обитателями. Остов шатра после непродолжительных ветров немного завалился, наклоняя торчащий на самом верху и вручную нарисованный герб отряда — две пчелы и голова змеи образовывали круг, а пролитое вино создавало бордовый фон, прибавляя детской небрежности.

На долгое лицезрение времени не было. Подготовка и так обещала стать затяжной из-за сложной гористой местности и больших перепадов высоты. Гиде еще не раз заикался об осторожности при ведении расчетных работ и возведении укрепленных ограждений из бочек, старых досок и камней.

Вся затея заключалась в том, чтобы создать условия, при которых вражеские отряды не смогут подняться на вершину теснины. Они пройдут прямиком по ней, по этой узкой ложбине, сдавливающей по бокам высокими скалистыми стенами. На бумаге, вместе с охотником и Огастом, они представили, как противодействовать, если начальный замысел окажется провален. На этот случай, охотник построил несколько ловушек умеющих застать врага врасплох, и отрезать путь к окружению.

Охотник заметил, как Огаст усердно искал среди огромной кучи из амуниции и разных стоек с копьями и топорами разной паршивости и целостности.

— Среди вас я не заметил лучников? — произнес охотник, осматривая лежащий рядом колчан со стрелами и охотничий лук.

— Держать лук — дело сложное и требует долгого обучения, — недовольно ответил Огаст. — Раньше у нас было пятеро лучников, но трое погибли при последней обороне, а двое вернулись в деревню к семьям. Глядя на нашу численность, легче просто взять копья и щиты.

— Что ж пусть так. Выбор у нас невелик.

— Но я могу, вас кое-чем удивить, господин Фламар! — С предвкушением произнес Гиде.

— Тогда не томи! Если есть, чем похвастать, — самое время.

— Лучше любых слов о себе пусть скажет ее вид.

На небольшом отдалении, на расчищенной площадке виднелось нечто накрытое большой тканью. Из-под низа виднелись деревянные конструкции похожие на опорные стойки. Несколько разбойников как раз подошли и начали осторожно отстукивать клинья, вбитые в землю и держащие ткань натянутой от ветра.

— Прошу любить и жаловать — «Хвост Василиска».

Гиде вытянул руку представляя свое детище, столь амбициозное и столь гротескное, что хотелось вернуть его обратно под саван и закопать от греха подальше.

Взгляду охотника предстала крупного вида метательная машина с длинным рычагом и массивным противовесом. В свернутом виде она занимала чуть меньшие размеры, чем шатер, но как только отточенными движениями была развернута ее осадная форма, размер стал почти в полтора раза больше. Высотой трех человек, а на длинное могли лечь все пятеро человек. А противовес представлял собой булыжник, увязанный в кожаный мешок. Он оттягивал короткое плечо вниз. В правду, с такими выдающимися габаритами ей бы были подвластны камни почти любых размеров, которые мозолистые руки оказались бы способны перетащить.

— Вы смогли в таких условиях построить штурмовое осадное орудие? — с искренним удивлением произнес охотник.

— Разве ж зря я столько лет отдал осадному искусству? Детище мое пусть неуклюжее и не без изъянов, но свою роль выполняет исправно и это уже победа, пускай и только моя личная. — Гиде говорил с глубокой гордостью, как говорят о своем сыне, которым ты, как отец, гордишься за первые успехи в ратном деле.

Охотник обошёл машину кругом, присел, осмотрел крепления и оценил угол наводки.

— Какова скорострельность?

— На один выстрел — две минуты заряжаем.

— Хотело бы пошустрей, но ничего не поделаешь, — охотник кивнул. — Однако потребуется позиция выше теснины, иначе угла не хватит.

— Я знаю место, — Гиде указал на скальный выступ, нависавший над южным входом в теснину. — Оттуда простреливается почти весь проход.

День клонился к закату, окрашивая обрывистые склоны в бордовые тона.

— Завтра будет сильный ветер, — между делом подметил охотник.

— В самом деле? — Не поверил Гиде.

— Он прав. Кровавый закат всегда предвещает сильный ветер и смену погоды, — неожиданно появившийся из-за спины Огаст подтвердил примечание охотника.

— Что ж, сколько живешь, столько и учишься, — Усмехнулся Гиде.

После предварительного размещения всего необходимого на свои места, следовала небольшая пирушка с вином и мясом. Собравшиеся у костра пели песни и поминали своих бывших соратников.

Удивление охотника оказалось сильнее, когда он понял, что никто не стремится поддаться страху и сбежать, а смело готовится принять на себя удар неприятеля и отстоять свою землю, даже предвидя возможную собственную гибель.

Подойдя к сидевшим прямо на земле двум мужикам, активно обсуждающим старые истории и шутки, охотник спросил:

— Слушайте, диву даюсь, как вы так смело держитесь перед столь серьезной битвой. Вы ведь без году неделя вояки и далеко не каждый день подвергались такой опасности. Но ведете себя так храбро.

Они оба обернулись и взглянули на охотника столь наивным взглядом, как ребенок глядит на путника, спрашивающего о пути к торговому тракту. И не было в их глазах и толики страха ни за себя, ни за друзей. Прежние мужики, прокладывающие борозды для посева, взмахами косы срезающие стебли спелых колосьев, за столь краткий срок выросли в стойких бойцов и настоящих защитников своих семей и родного края. А может им просто до сих пор не верится или не хочется верить, что уже завтра они могут сложить головы там, где прежде отбивались от врагов, покушающихся на их свободу, а так же от мерзких и жадных до славы, но трусливых до боли, эррамарских гвардейцев. Эти вопросы так и остались открытыми в сердце каждого, кто сегодня заснет и проснется завтра уже другим человеком.

— Неужели есть чего страшиться? — произнес первый. — Я для того и служил под командованием господина Гринела Торвуса, покойся его душа в объятиях Фортуны. Теперь же вот господин Гиде своим умом ведет наш отряд по пути его наследия.

— Все верно говоришь, — воодушевленно подхватил второй. — Сколько всякой всячины повстречали, а такому уж точно спуску не дадим. Если не мы остановим, то и не кому будет их потом оградить от грабежа и пленения наших семей.

— Похоже, все же зазря вас кликали разбойниками, — охотник расплылся в мягкой улыбке.

— Разве ж кто-то про нас так говорил? — Удивился второй.

Оба на мгновение от услышанного прекратили прихлебывать из кружек разбавленную брагу и с недоумением уставились на охотника.

— Как же? Разве ж вы не разбоем занимались все эти полгода? — Спросил охотник.

— Согласен, — начал один. — Мы не приписываем себя к благодетелям, однако никто нас в родной деревне никогда не кликал грабителями или душегубами, — от горечи он опрокинул сразу пол кружки залпом.

Почему сказанному слову хотелось верить? То ли повлиял затуманенный разум от выпивки, то ли действительно в его тоне, неподдельном удивлении и внезапном, даже несколько оскорбленном виде, читалась правдивость. Однако это резко поставило в тупик охотника, заставляя в обратном порядке следовать по пути собственных воспоминаний до момента беседы со стариком Икиром.

— …Точно-точно, — сказал второй. — Как господин Торвус вернулся в родные края, так его отец тут же подрядил следить за хозяйством, за домом, выполнять всякую работу да в поле трудиться.

— Помню-помню, его выражение лица тогда чудовищно кривилось, будто горькой ягоды объелся, — добавил первый. — Всяко, недолго он ходил… под указкой бати… своего, — уже видимо прихмелевши, язык стал медленно заплетаться. — Мы… помнится… спрашивали у него: отчего не усмирил пыл и не остепенился, не завел семью, дом не возвел, тем более что и местечко ему живописное подыскали.

— Только сколько он не напрашивался в сторожевую или дозорщики, а получал лишь от ворот поворот, хотя это странно; господин Гринел же — вояка до мозга костей. Такого заполучить — большая удача! Может, так было уготовано судьбой?

— Может кто-то решил вставить ему клинья в колеса? — Неожиданно тревожное сделал предположение первый.

Тут резкое молчание прервал Гиде. К удивлению, всех собравшихся и, по-видимому, своему тоже, он осоловевшими глазами смотрел на окружающий его мир, сквозь целый калейдоскоп из осколков цветастого витража. И пусть при любых иных обстоятельствах он не опрокинул ни чарки дурманящего напитка, но сегодня ему хотелось хотя бы ненадолго скрыть за пеленой все свои переживания и тревоги. Зато, благодаря такому смелому ходу, все в глазах его становилось прекрасней, чем являлось таковым по своей сути. Костер горел ярче, голоса гремели громче, а лица соратников смотрелись приятней и даже, как-то родней, хотя терпкое послевкусие по-прежнему оставалось.

Встав на каменный постамент, представлявший из себя обыкновенный камень с плоским верхом, Гиде возвышался над головами всех присутствующих. Средь его подчиненных, коих он искренне недолюбливал где-то глубоко в сердце, но перед сражением любые неприятные чувства к ближнему своему имеют наглую привычку ретироваться прежде своего хозяина, оставляя заместо себя теплые, почти родственны, чувства.

Разгоряченное хмелем тело и обволакивающий мягкостью совсем уже ночной воздух, пропахший дымом костра и неминуемым дождем, заставил усомниться в собственной ненависти к тем цепям, что так сильно связали всех присутствующих и его самого.

Собравшись с духом и нагнетая в грудь воздуха, он начал говорить:

— Соратники и друзья! — громким голосом завел он речь. — Сегодня в наших жилах течет хмельное вино, наши зубы грызут сухое засоленное мясо, а греемся мы у костра. Завтра же, нам предстоит отстоять то, за что мы боролись все эти долгие месяцы. Наши силы берегли родные поля и фермы от жадности Лаира. Его непомерные подати, приезжавший мытарь, все предвещало момент, когда наш почивший вождь Гринел Торвус собрал бы воедино то, что казалось подобным разорванному по швам одеялу, — от долгой речи он остановился отпить несколько глотков, но после продолжил. — Так вот, к чему я это все?.. Точно! Эта ночь разделит нашу с вами судьбу на до и после. Завтра в наших жилах будет течь кипящая смола, зубы будут молоть кости врагов, а тела окропятся их кровью. Наша задача не просто отстоять теснину Марала, а показать всем, что тринадцать воинов — мощь сопоставимая с целой армией!

— Ура!.. За Гринела Торвуса!.. За родной дом!

Разрозненный клич раздался эхом по всему плато, отражаясь от гладких склонов и скал, уходя глухим гулом далеко прочь.

Глава 8. Во имя себя

Окунуть лицо в бочку с холодной речной водой, особенно после знатной попойки, — лучше любого другого занятия поутру.

Лагерь, торопясь пробуждался. Ни свет, ни заря, резкий и хриплый после вчерашнего, голос Огаста уже подгонял окружающих. Дел было невпроворот.

Нескольких ответственных за снаряжение, послали точить мечи и копья. Другим поручили растапливать смалец и сливать его в бочонки. Гиде очередной раз проверял исправность всех механизмов метательной машины. Охотник расставлял силки и ловушки на случай, если кто-то решит взобраться по склонам теснины наверх.

Утро выдалось душное, как перед грозой. Низкие облака медленно ползли с севера, переваливая через гребень. Ветер, предсказанный накануне, уже ощутимо тянул по плато, шевеля угли прогоревшего костра и трепя полы шатра. Запах застарелого вина и дыма висел над лагерем, мешаясь с горьковатым душком сырой земли.

Когда охотник вернулся с последним силком, у входа в шатер его поджидал Гиде. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и взгляд его был озабоченный — из тех, что бывают у человека, проснувшегося с тяжёлой головой и ясным пониманием: праздник окончен, пора браться за работу.

— Мы обманем их! — объявил охотник безо всякого предисловия.

— Вы что-то придумали, господин Фламар.

— Мы заставим их думать, что нас больше, чем на самом деле.

— Как? Неужели хотите повторить свой трюк с чучелами?

— Верно мыслишь! Сделаем кукол из веток, напялим на них сломанную амуницию, расставим нескольких за спиной шеренги Огаста и остальных — на вершине теснины. Сцеплю их всех верёвкой и, потянув за один конец, подниму разом — будто солдаты встали в рост.

— Господин Фламар, вы уверены, что это сработает?

— Нам не нужно, чтобы они сражались с чучелами. Нам нужно чувство страха и напряжения.

— Что-то я не уверен… — Гиде почесал растрепанные волосы и подняв голову пытался представить в голове всю картину целиком.

— Давай по-другому объясню. Если мы с тобой идем по улице Эррамара и в конце прогулки я спрашиваю тебя: сколько мы встретили вывесок с красным боровом? Что ты мне ответишь?

Гиде задумался на мгновение.

— Не думаю, что назову точное число.

— Вот! Но если я заранее скажу: плачу по медной за каждую обнаруженную вывеску с боровом?

— Тогда, разумеется, стану вглядываться в каждый фасад.

— А если в конце спрошу: сколько было вывесок со бурой лошадью?

Гиде помолчал.

— Не смогу вспомнить, видел ли хоть одну.

— Получается, — охотник поднял палец, — враги так же будут смотреть на марионеток и не смогут действовать слаженно. Этого нам и достаточно.

— Теперь, когда вы все разложили по полочкам, я стал немного спокоен.

— Люди те же звери, — охотник сказал это легко, почти буднично. — Знаешь повадки животных — поймешь и человечьи.

За работу взялись тут же. Охотник нарезал длинные жерди, Гиде привязывал к ним обломки старых кольчуг и рваных плащей, какие только удалось сыскать в лагерном хламе. Несколько разбойников, сперва хихикавших над затеей, вскоре втянулись — кто-то принёс помятый шлем с треснувшим назатыльником, кто-то — дырявый бочонок, сгодившийся за туловище. К полудню на скальном выступе над тесниной выстроился десяток угрюмых кукол. Внешне похожими на пугала, которыми по осени отгоняют голодных ворон, отряд пополнился соломенными войнами. Верёвка, пропущенная через каменные выступы, связывала их всех в единую цепь. Оставалось лишь потянуть, и они поднимутся, как по команде.

На вершине склона, где теснина от подножия горы плавно разворачивалась и сливалась с плато, стояли главные стратеги и мыслители скромного отряда разбойников.

По-прежнему, их преследовала сложность во взаимопонимании с момента, как принятое решение о сражении потребовало от некоторых большей отдачи, нежели от остальных…

— Тебе надобно будет стоять и не шевелиться, будто притворяешься статуей, — Гиде отошел на три широких шага назад и присел, чтобы лучше осмотреть Огаста.

— Да я на чучело буду больше похож, чем на статую! — взбунтовался тот. — Хотите из меня шута сделать?

— Где-то он прав, — кратко добавил охотник.

— Вы не помогаете, господин Фламар! — умоляюще взглянул на него Гиде.

— Вам надо — вы и стойте. Я буду сражаться, как подобает воину: взаправду, лицом к лицу.

— Тебя никто не заставляет вставать к ним задом, — охотник мельком поднял глаза к небу и тут же вернул.

— Я тебе сейчас уши пообрываю! — Потянул он руки к голове охотника.

— Друзья, соратники, утихомирьте свой нрав. — Гиде встал между ними. — Покамест я — глава нашего отряда, тебе придется исполнять мои приказы. Понял, Огаст? Если хочешь стать лидером, прежде научись умело служить своему господину.

— Ты мне не господин, Костля.

Огаст назвал его тем стыдным прозвищем, полученным еще в самом начале их совместной службы у Гринел, от которого Гиде всегда чурался, как от чумной крысы. Пускай виду не подал, но помнил.

— Ты же хочешь… занять мое место? — Гиде поднял бровь, надавив на больную мозоль.

Тот развернулся в пол оборота и с прищуром взглянул на широкую, почти лисью, улыбку Гиде.

— Вижу, что хочешь, — продолжил он. — Оно станет твоим, если в этом сражении, во-первых, мы одержим победу, во-вторых — ты исполнишь свою роль верно и без ошибок.

Огаст отвел взгляд. Молча переваривал услышанное. Разумеется, для него это был прекрасный шанс убить двух зайцев одной стрелой: избавиться от ненавистного недовожака и самому продемонстрировать перед соратниками, что именно ему уготовано стать приемником Гринел и возглавить отряд. Однако тревожила именно та легкость, с которой Гиде произнес это предложение ему. Веяло от него чем-то нехорошим, будто зайдя в амбар с зерном и заглянув в мешки, увидел, что оно все съедено мышам, а на дворе близится осень.

По неизвестной, возможно, и ему самому причине, словно тихим голосом нашептано со стороны, не сдержался он в желании возыметь все и сразу. Оттого все же по окончании дал согласие и отправился готовить доспехи.

После вперевалочку он ушел к своей группе.

— Взгляни, — шепнул охотник. — Помнится, ты говорил, что миролюбив и против всякого причинения зла, но смотря на Огаста, мне сложно в это поверить.

— Я так говорил? — Гиде шутливо моргнул, делая вид, будто не понимает.

— Так молод, а уже такие проблемы с памятью. — охотник усмехнулся.

— Господин Фламар, я не прочь был бы и сам залезть в эти железки, но, увы, я не здоровенный мужлан. Я привычен, когда следует сдвинуть камень, думать о точке опоры, а не о том, сколько силы предстоит приложить.

— Теперь ясно, за что он тебя невзлюбил, — охотник хмыкнул.

— Я никогда и не старался его задобрить. Лишь поддерживал достаточное к себе отношение. Все же быть грозой пастухов и фермеров — не мое призвание. Когда лицо прикрыто от удара, стоит и о затылке позаботиться, так меня учили в детстве.

К тому времени, когда солнце укрепилось над головой, Огаст облачился в доспех. Ламели — пластины, нанизанные на кожаные шнуры, ложились одна на другую, как чешуя, и при каждом движении тихо лязгали, тершись о соседок. Под всем этим угадывалась кольчуга, которая глухо, как-то по-змеиному шелестела при ходьбе. Защищал его ростовой щит с массивным умбоном. Ремнями щит закреплялся на его левом плече. Обеими руками он сжимал древко копья с широким топорообразным наконечником. Теперь из неопрятного деревенщины он превратился в огромного и устрашающего бойца — опору всей защиты. Ему предстояло принять на себя основной удар авангарда.

Звеня кольчугой и латами, как погремушкой, он подошёл к охотнику, который сидел на камне и сматывал леску для силков.

— Почему ты ходишь без снаряжения? — спросил Огаст, нависая над ним.

— О каком снаряжении речь? — охотник не поднял глаз от работы.

— Я говорю о доспехах, шлеме, щите и всякой другой защите от меча и копья.

— Ну, доспех, конечно, защитит от взмаха меча — это правда, — охотник перетянул узел и, наконец, взглянул на Огаста. — Но укол копьём — другое дело. Может в дуэли один на один я бы одолел многих, — от услышанного Огаст язвительно хмыкнул. — Но в обычном сражении, стенка на стенку, либо один против нескольких — каким бы мастером фехтования не окажешься, а, от вразнобой тычущих длинных палок с острым наконечником, увернуться не удастся. Хоть всего себя железом закуй.

— Пока ты не покажешь себя, грош цена твоим словам, — со злобным прищуром произнес Огаст, явно приняв слова охотника на свой счет.

Амбициозный нрав Огаста продолжал поддерживать в нем огонь протеста. Однако слова охотника ничуть его не задели, а скорее наоборот, разожгли в нем желание продемонстрировать собственную мощь и стойкость. Если ему окажется под силу справиться со своей задачей и выжить, то остальные наверняка разглядят в нем настоящего лидера и сами предложат ему возглавить весь отряд. Теперь с еще большим ажиотажем он ожидал начала битвы.

Встав в стороне и подозвав к себе тех, кто будут стоять с ним бок о бок, Огаст начал тренировку выпадов с копьем и блокировку атак, представляя то, что может произойти совсем скоро.

Тем временем по обоим склонам от теснины завершались работы.

Охотник уже собирал различные инструменты после постройки ловушек, когда к нему подбежал низенький мужичок в сыромятной куртке. Это был Бурозуб. Он принес пропитанные маслом тряпки и шнурки.

— Нате-ка, господин Фламар, — произнес он скромно. — У меня все готовенько.

— Я тоже покончил со своей частью, — охотник затянул мешок и закинул на плечо.

Приготовления почти завершились.

Если сравнить троицу баламутов, то Огаст походил на бревно — большое и крепкое, но, грубое, коряжистое и сучковатое. Гиде, со стороны, выглядел схожим с амфорой, — хрупкий и тонкий, однако нес в себе много полезного и важного содержимого. Охотника же выдавала его схожесть с походным ножом — его способность быть применимым к любой ситуации очень выручала, где не могли помочь ни сила, ни ум.

Гиде позвал охотника к писчему столу в шатре, чтобы показать свои прошлые наработки и идеи.

— Для эррамарской гвардии борьба с подобными нам — работа грязная и бесславная, потому в их самоотдаче окажется много провалов, — начал Гиде, — расстилая на столе листы пергамента. — Большей частью всех войск, как у нашего феодала Лаира, так и у северного хозяина, являлись и остаются простолюдины и вольные граждане, подобно нашим хлебцам… ой, то есть — храбрецам.

— Я не улавливаю нити твоих мыслей.

— Как они невозмутимо шли стрем, сомкнув щиты, и как уморительно они рассыпались по сторонам, стоило их лишить привычного ритма и средств защиты…

— Ты говоришь о том выжженном участке?

— Мы подожгли бочки с особой смесью и скатили их со склона, а часть разлили перед собой и подняли огненную стену. Ветер тогда вовремя помог нам и с силой раздул пламя прямо вниз, создав жгучий веер. После победы они, правда, хорошенечко напились, восхваляя Фортуну.

— Хочешь сказать, что можешь сделать зажигательную смесь?

— Опять вы забыли, господин Фламар, с кем имеете дело?

— Не томи. Время на исходе.

— Сразу видно, что вы — человек дела — не терпите отлагательств. Тогда сразу к сути.

— Прошу.

— Как вы, возможно, знаете…

— Оставь эти витиеватые фразы. Я же просил.

— Простите, простите, воспитание оно такое — единожды привьешь, уже не отовьешь.

Он достал небольшую книжку в кожаной обложке. Вещь редка, но с первого взгляда заметно: изготавливали неумело и даже несколько спустя рукава. Листки обрезаны неровно и торчали из-под кожаного переплета. Корешок износился от постоянного использования, и всюду виднелись следы клякс от пальцев на обложке. Но важен не вид, а содержание.

Гиде развернул ее, перелистнул несколько страниц назад до надписи «Драконье дыхание».

— У меня все записано.

— Не сомневаюсь.

Гиде развернул страницу: рисунки, расчёты пропорций — негашеная известь, чёрная подземная смола.

— Что я должен понять из этих каракуль?

Гиде отшатнулся, словно его ударили.

— Господин Фламар, я понимаю, что ваше ремесло сугубо прикладное и вам сложно принять, что эти, как вы выразились, «каракули» могут что-то значить. Однако, если следовать пропорциям — составленным, замечу, по памяти, — непременно получится прекрасная смесь.

— Не остри мне тут. Я еще помню, как ты просил помощи и молился, как холоп на дне волчьей ямы.

— И я никогда этого не забуду, даю слово.

— Мы отвлеклись.

— Да, да, верно.

— Что требуется делать?

— Если спуститься с плато на юго-восток, то на склонах неподалеку от Змиевки видны старые отложения извести.

— Когда я там проходил, то не заметил ничего похожего.

— Все оттого, что вы не изучали минералы и напросто не углядели нужного места. Стоит мне указать пальцем на нужный склон — сразу все узрите.

— А ты, выходит, изучал о камнях и алхимию?

— Я человек широких интересов.

— И высокого самомнения…

— Камни интересны не только тем, что ими можно швыряться из огромной пращи.

— Точно… камни… полезны, — не нашелся чем парировать охотник.

— Мои знания полезны. Признайте! — воодушевленно объявил Гиде.

— Полезны, полезны, — отмахнулся от него охотник, но Гиде уже расплылся в широкой улыбке, поощряя свою гордость за с таким трудом накопленные знания.

— Известь — это связующее вещество. Но гореть будет смесь из черной подземной смолы и топленого смальца. Разведем в бочках все ингредиенты и получим «Драконье дыхание».

— А если смесь не получится?

­­­­­­­— Будем уповать на Фортуну. Она обязательно поможет сделать действенное средство от всяких вредителей.

— Не уповай, что лошади найдут дорогу без возничего.

— Вы слишком недоверчивы. Вам нужно больше верить в Фортуну — и она обязательно отплатит.

— Уже отплатила, — почти неслышно произнёс охотник и скользнул взглядом по своему замотанному левому предплечью.

Но Гиде, будто не расслышал.

— Хочется поинтересоваться: чем мы, собственно, будем поджигать бочки со смесью?

— Вопрос напрашивался сам собой, но я знаю, как вам на него ответить.

Гиде спешно ушел за шатер. Когда вернулся, нес в руках массивного вида арбалет.

— Глядите, каким инструментом обладаем, — воодушевленным тоном произнес Гиде.

— Это же… арбалет? — неуверенно произнес охотник, поглядывая на странный механизм по центру орудия.

— Все точно. «Козья нога», так я его называю. Вот тут, у основания небольшое кольцо, как стремя у лошади, а этот рычаг помогает натягивать тетиву.

Охотник повертел оружие в руках. Арбалет был тяжёлым, грубой ковки, но с хитрым механизмом у основания.

— Какой-то он имеет громоздкий вид. С таким особо не повоюешь.

— Вот и нет! — Победоносно поднял палец вверх. — Рычаг-то не простой. Взведите его и сразу все поймете.

Охотник присмотрелся и сразу понял, для чего этот металлический механизм предназначался. Одними руками тетиву, оказалось, почти невозможно натянуть, так туго она оказалась сплетена. Тут-то и пригодился механизм. Охотник вставил ногу в стремя, зацепил рычаг и потянул. Механизм легко, с приятным щелчком, довёл тетиву до крайнего положения. Даже без стрелы он внушал легкий трепет и сразу пробуждал детское желание опробовать новую смертоносную игрушку.

— Вижу, что он вам понравился.

— Неужели на моем лице такая широка улыбка?

— Когда я подарил своему сыну детский арбалет, то он отблагодарил меня такой же улыбкой.

Охотник опустил оружие. Улыбка, которую он и не заметил за собой, медленно сошла с лица.

— У меня в записях были еще несколько способов увеличить силу натяжения для большей дальности, — продолжил Гиде, — но столь умелого кузнеца оказалось отыскать трудно, вот и лежат мои рисунки бесхозными и заброшенными.

— Кузнец? — охотник поднял голову, вспоминая. — В Эррамаре у меня есть знакомый кузнец. Я сам у него частенько затариваюсь. Он бы наверняка с большим любопытством поглядел на твои рисунки.

— Это было бы прекрасно!

Гиде расплылся в улыбке, на мгновение, сделав его похожим на мальчишку, которому пообещали чудесный подарок к празднику.

Охотник забросил арбалет на плечо. Холодный ветер ударил в лицо, неся запах влажного камня и свежести.

— Пора бы, — сказал охотник.

— Да поможет нам Фортуна, — тихо ответил Гиде.

Охотник усмехнулся. Левое предплечье под обмоткой вновь туго заныло, будто напоминая: кое-что в этом мире нельзя доверить ни Фортуне, ни хитрому механизму, ни даже, возможно, собственной воле.

К вечеру всё было готово. Чучела стояли на выступе, связанные верёвкой, конец которой уходил к охотнику на склон. Бочки с «Драконьим дыханием» ждали на позициях. «Хвост Василиска» был развёрнут и наведён на проход. Огаст, в своих доспехах, стоял в горле теснины, четверо бойцов клином за его спиной. Гиде и трое подручных — у метательной машины. Трое с охотником — на склонах, с бочонками масла и камнями.

Близился бой.

Глава 9. Северный ветер затих

Прежде чем возвратиться на поле боя, стоит отступить на четверть луны назад.

Средь глади морской и высоких тесных берегов фьорда в самой его глубине стоял город. Звали его Аквилон, в честь северного ветра, стоящего на страже в открытых водах. Его холодные объятия заставляли дрожать даже бывалых мореходов, а рыбаки и вовсе не выходили в море без подношения — опрокинуть кружку грога за борт, прежде чем отвалить от причала. Но средь высоких стен стояло затхлое дыхание безмолвия. Штиль, в котором не шевелился даже лист, а эхо от пастушьих свирелей разносился с лугов прочь, отпрыгивая от боков природной утробы.

— Юлай, позови Закара, пусть явится ко мне, — произнес тихий пожилой голос.

— Слушаюсь, господин.

Молодой слуга поклонился и, стараясь не скрипнуть дверью, вышел прочь из комнаты.

Кризалис Эгрей навис над столом, который давно перестал выглядеть таковым. Серыми глазами глядел он на три стопки казначейских свитков, лежавших непрочитанными, хотя читать их было ровным счетом бесполезно. Долговые расписки перечёркнуты. Оплатить их было попросту нечем. И пустой пергамент, отложенный для ответа, который Кризалис не мог написать уже второй месяц. Перо сиротливо лежало рядом, но чернила на нём давно иссохли. Документы на столе обладали столь беспорядочной композицией, что один лишь вид на них вгонял в тоску.

В дверь трижды постучали.

— Заходи, — вполголоса произнес он, но в полной тишине кабинета его голос раздался даже слишком слышимо.

— Вызывали, господин Эгрей? — громко, по-солдатски, произнёс Закарди. Его голос звучал, словно он и в спальне готовился командовал строем.

— Присядь. И не кричи — комната крохотная, я тебя и так услышу, — не отрываясь от бумаг, ответил Кризалис. — Ты мне нужен по неотложному делу.

— Что вас тревожит?

— Закар, подойди к окну. Что ты видишь, глядя в него?

Закар Гриней — высокий, жилистый мужчина с длинными светло‑русыми волосами и густой бородой встал с кресла. Чеканя каблуками по каменному полу, он подошел к узкому проему, схожему с бойницей, и внимательно оглядел открывающийся вид.

— Вижу то же, что и приходилось видеть последние три года, — сказал он. — Медленное увядание родных земель, — с глубокой тоской отдались эти слова в его сердце.

Не было ни дня, чтобы он не думал о родине так, как никто другой.

— Наши пастбища скудеют, — Кризалис поднял мутные глаза. — Поля дают меньший урожай под холодом все чаще приходящих бореев. Эти земли отдали нам все, что у них было.

— Что же вы решили предпринять?

— По плану я с отрядом в триста пятьдесят человек осажу стены Эррамара и не дам войску Лаира отправить отряд на поддержку западных земель. Тем временем ты, мой сокол, должен ворваться через самый короткий участок, зовущийся тесниной Марала, и прорваться напрямик к деревне Краюшино, где и закрепиться.

Закар помедлил. Он знал, что ответить, но не знал, как подать это. Он уставился в пол. Перед его глазами рисовалась карта, которую он помнил наизусть с ранних лет. Он что-то водил на ней кончиками пальцев, рисуя в голове схемы. И вот, придя к чему-то, он открыл глаза и произнес:

— Четыре сотни, господин Эгрей! Из них бойцов — от силы четверть. Остальные — пастухи и рыбаки, которые в жизни меча в руках не держали.

— Этого хватит для моих целей.

— Хватит, чтобы осадить Эррамар? Или чтобы погибнуть под его стенами? — Гриней старался не повышать голоса, щадя старческие уши.

— Хватит, чтобы попробовать. — Кризалис откинулся на спинку кресла. — У нас нет другого выхода, сокол. Это не выбор между победой и поражением. Это выбор между смертью от голода и смертью от меча. Но если в первом нам суждено погибнуть, то во втором — мы сами способы побороться за жизнь.

Закар молчал. За окном, в безветрии фьорда, не шевелилось ни дерево.

— Я понял вас.

— На юге, за Великим Хребтом Глимеда, на западных землях Лаира стало вольготно. Говорят, там завелась банда разбойников, с которой не справились даже его умелые гвардейцы.

— Видимо, умелый отряд?

— Не страшнее стаи псов под предводительством одного льва.

— Как мы видим, иногда и этого хватает, — тихо ответил Закарди. — Чтобы победить львов, ведомых трусливой шавкой.

Кризалис довольно кивнул.

— Отбери эти земли. Если Лаир не может их удержать — они должны стать нашими. То, что не принадлежит твоему врагу, должно принадлежать тебе.

— Прекрасные слова, господин Эгрей.

— Благослови тебя ветер Аквилона, мой мальчик, — Кризалис взглянул прямо, и не было в его взгляде сомнения. — Пусть слава твоя опередит тебя. Достань же своими руками процветание нашему дому.

На пятый день под знаменем, с изображенной на синем фоне двумя белыми китами, было выстроено войско в четыре сотни воинов. За неполный день с момента объявления о сборе ополчения многим не хватило времени собрать всей амуниции. Те, кто явился, стояли на лобном месте — кто с копьём, кто с топором, а кто и с вилами, поеденными ржавчиной. Один мужик, невысокий и кривоногий, пришёл с охотничьим луком и одной стрелой. Когда его спросили, где остальной колчан, он пожал плечами: «Лучше, чем ничего».

Кризалис обратился к ним коротко. Он готовился произнести хвалебные слова собравшимся, упомянуть их храбрость и решимость в помощи родным фьордам и, конечно, не забыть о ежедневном жаловании, которое будет получать каждый, пока вылазка продолжается. Резервы феодала не позволяли вести затяжных действий, и каждый в толпе это осознавал: поход будет коротким. Либо они вернутся с добычей, либо не вернутся вовсе.

Земли, расположенные с южной стороны Великого Хребта Глимеда, долго уже приковывали внимание своими обширными полями и пастбищами. Центральное селение насчитывало не менее двух сотен домов, потому было богато разной пушниной и полными амбарами зерна.

Узнав о непростой ситуации на столь лакомом куске пирога, действовать нужно было незамедлительно. Оттого армия состояла в меньшей доле из подготовленных бойцов, состоящих на службе при семье Эгрей, и в большей — из простого люда, собранного впопыхах из окрестных сел и деревень.

Привычным для северных земель строем — в три колонны — все четыре сотни воинов зашагали под громкий рык горнов. Пройдя меж двух каменных валунов-исполинов Кхарма и Гирея — братьев основателей, — поход начался.

Пока они шли по родным краям, от взгляда никуда не мог деться увядший вид округи: сухая изможденная почва, лысые склоны пастбищ, ветшавшие год от года все сильнее хибары. Полупустые склады с трудом могли позволить людям жить без урчащего желудка.

По главной дороге, ведущей от самого Аквилона до южных границ, выстроились люди. Для всех провожающих это не виднелось нападением голодного волка на сытого медведя. Это был жест последней воли — верное указание, что если добыча лежит нетронутой, то сколь бы силен ты ни был, найдутся те, кто сумеют ее присвоить себе.

В голове колонны на коне ехал сам Кризалис Эгрей. Подле него и немного сзади — Закар Гриней. Несколько дней они шли от самых стылых фьордов до мест, где каменные поля начинали обрастать изумрудным мехом и над горизонтом вставал мягкий покров хвои и листьев.

Отряд сделал привал.

В большом шатре за неторопливой трапезой из козьего сыра, вяленой баранины и горячей браги с травами, которые хоть немного оттеняли едкий запах напитка. Вся усталость постепенно начала отходить в стороны, терпя разгромное поражение от мягкой выстеленной соломой и шкурами лежанки.

За широким, исшитым серебряными нитями пологом прозвучал голос, способный любого вывести из приятной вечерней неги. Закар попросил разрешения войти.

— Проходи, — несколько сбивчиво произнес Кризалис. Он ложился рано — сказывался возраст. Однако вокруг далеко не личные покои, а настоящий поход, и он был готов несколько раз потерпеть неудобства. Тем более, если на кону стоит будущее его народа.

— Господин, прошу простить за столь поздний визит.

— Не щадишь ты старика, сокол.

— Какой же вы старик, господин Эгрей. Вам еще внуков на плечах носить и учить нас всех уму-разуму.

— Ладно, не умасливай старика, а то, чего еще, возгоржусь и совсем дураком останусь. А мне голова еще ой как пригодится.

Они мягко рассмеялись, как смеются отец и сын.

— Чего явился, сокол? Случилось чего?

— Все хорошо. Смотровые — смотрят. Сторожевые — сторожат.

— Я тебе сейчас по голове настучу, если это все, что ты хотел сказать.

— Не велите наказать, господин Эгрей, — Закар весело улыбнулся, будто юнец, нашкодивший и пойманный с поличным.

Кризалис махнул рукой и налил ему бражки. За пологом шатра, у костров, разговор шёл своим чередом.

Ночь была прохладной, оттого прогревающие напитки и горячая похлебка с салом развязывали языки пуще заправской шарлатанки.

— Как же не хочется умирать где-то на отшибе, где даже похоронить некому, — прожевал Ливви, пожилой мужик с перевязанной щекой. У него болел зуб, и оттого каждое слово выходило невнятно, но это не мешало ему говорить больше всех.

— Я вот не собираюсь умирать, — сказал Тарк, широкоплечий бородач с лошадиным лицом и руками, привыкшими махать веслом, а не мечом.

— А ты разве решаешь? — отозвался Бэрро, тощий, как жердь, с обветренным носом, красным, будто маков цвет.

— Решает судьба. Помолись, чтобы она отвела от тебя стрелы, — вставил Ливви.

— Хитрость — второе счастье, верно? — Тарк ухмыльнулся.

— А что? Нельзя? — скрививши нос, произнес Бэрро.

— Чтобы что-то получить, перво-наперво надобно что-то отдать. Ты готов что-то отдать? — спросил Ливви.

— Легко! Да хоть эти отцовские перчатки из бычьей кожи. Сколько раз штопал — лишь бы новые не покупать. Вот и отдам взамен на радость быть живым.

— С такой жизнью неясно, что лучше будет. Да и уверен ли в том, что твоя жизнь стоит пару отцовских перчаток?

— Молчи, дурная голова! — рыкнул Ливви. — Твоя жизнь не принадлежит тебе, раз ты так легко готов ею распорядиться.

— Кому ж как не мне?

— Сколько у тебя детей?

— Четверо. Три сына и дочь.

— Вот сколько детей, столькими жизнями и должен обзавестись. Не имеешь права рисковать — не своим рискуешь.

— Что-то я совсем счет этих ваших жизней потерял. Человек не кошка. Жизнь-то одна, а не девять.

— Одна, зато какая! — воскликнул Тарк.

— Ага, у кого ветхонькая палаточка, а у кого-то шатер в десять шагов и два роста.

Тарк притих. Бэрро повернулся к Ливви.

— А если одолеют нас? Что тогда делать будешь?

— Думая о победе — сам одержишь победу. Думая о поражении — само придёт.

— Может, нам того… — подал голос Корн, рыжий низкорослый мужик, молчавший до сих пор.

— Чего?

— Ну, того…

— Не мямли, говори прямо, все свои.

— Ежели не удастся одержать верх, то самим сбежать? Вещички прихватить и на той земле обосноваться. Я слышал, там места так много, что можно двум соседям за всю жизнь ни разу не увидеться.

— Не слушайте его. Брехло он ещё то! — Тарк хлопнул Кора по плечу.

— Да клянусь! Что хочешь поставлю на кон.

— Сражайся честно, и тогда ставить ничего и не придется, — отрезал Ливви.

— Мужики, что-то вас унесло от грога совсем, — вмешался Одлун, пожилой боец, сидевший у соседнего костра. Он знал, что усмиряют лодку до того, как вышли в море. А если вышли в шторм — пеняй на собственную глупость. — Вы так наводите бучу, что хочется попрокалывать вам языки, чтоб неповадно.

— Лодку — да, — буркнул Ливви, потирая щёку. — Но и весла не забудь, а то лодка-то есть, а толку…

Разговор стих. Только мошкара гудела над кострами.

К утру, когда все уже покончили с завтраком и собирали лагерь, Кризалис подозвал к себе Закара.

— Значит так, сокол, вот в этом месте мы с твоим отрядом и разойдемся, — Он указывал на место, где река Устинка должна была начать подниматься к своему истоку высоко в горах. — Триста пятьдесят пойдут со мной на Эррамар. Мы оттянем основные войска Лаира на себя. Твои полсотни пойдут через теснину Марала.

— Я не сомневаюсь в вашей мудрости, но, может, нам всеми силами ударить по Эррамару? — Закарди нахмурился. — Тогда и остальное будет легче занять.

— Сомневаться — дело верное. Но будь ты постарше и побогаче — как вернемся, я точно одарю тебя щедрой наградой, — Кризалис усмехнулся, — то понял бы: сколько бы богатств за пазухой не имей, а самым транжирным из всех способов их лишиться всегда остается война.

— Так тем более нужно целиться в город.

— Не спорь, сокол. Доживи до моих годов, обзаведись собственными землями — тогда и начнешь учить, как дела вести.

Кризалис не говорил гневно, а скорее назидательно, с заботой о своем главном сокровище — главе Аквилонских гвардейцев, прекрасном воине и своем приемном сыне.

После того, как четырнадцатилетнего сына Кризалиса забрало море, он каждый день видел в безучастной глади вод отражение собственного утраченного наследия.

Нестройными шагами побрели пять десятков.

Первыми их встретили непривычные глазу краски. Переливаясь будто чистый смарагд, лесная подстилка блестела под солнечными лучами. Прорываясь сквозь гущи кроны, нити света рисовали узоры на стволах дубов и ясеней.

Прежде всего прочего радостно поприветствовала своих гостей лесная мошкара. С каким удовольствием они обступили их, что идущий впереди Тарк начал хлопать себя по шее с такой яростью, будто бил не комара, а задолжавшего ему овцу соседа. Но долгая дорога всегда давала о себе знать натертыми ногами и выжигающим глаза запахом немытых тел — лучшей приманкой для насекомых.

— На севере хоть камни, зато не кусают! — ругался он.

— Камни не кусают, зато падают, — ответил Бэрро, и Ливви, шедший позади, хрюкнул в забинтованную щёку.

Если родные каменные склоны фьордов преграждали путь недвижимыми массами базальта и гранита, то теперь им на смену пришли труднопроходимые плотные заросли и высокий подлесок, в котором при каждом шаге легко утопали и могли подвернуться ноги. Сколько же времени они потеряли, пока, переваливаясь с ноги на ногу, перешагивали и поднимали ноги чуть ли не до самого пояса, лишь бы не зацепиться сапогом об очередную ветку или сучок.

Закар уже давно слез с лошади, перехватив ее за уздцы. Ему приходилось вдвойне труднее. Ведь помимо самого себя, ему приходилось следить за своим конем. На предложение Хисаля — верного армивера, который перед самым походом все же упросился следовать за наставником, — оставить лошадь пастись возле одного из родников, Закар ответил решительным отказом.

— Как обзаведешься своим конем, начнешь растить его и сам подле него мужать, так и поймешь меня, — объяснил он.

Два дня шел этот путь по чащобе. На их счастье, были среди них те, кто по ремеслу своему был лесорубом и умел обращаться с топором, как с продолжением собственной руки. Оттого с трудом, с потом, но выбрались они из леса. Так, что пред ними ничем не прикрытый красовался Великий Хребет Глимеда, названного северянами в честь одного из двух братьев-колоссов.

Широкое подножие серыми видами возвращало их на родные склоны. Еще больше захотелось каждому прославиться как спасителю в трудные времена. Дух тут же возрос, распрямил плечи и повел за собой всех.

Но недолгим оказалось его дыхание.

Камни на холмах и галька на побережьях — им всем знакомые друзья. Сколь бы их количество не заполоняло северные земли, подъем по ним всегда был привычным занятием, совсем не стесняющим движений. Люди с северных фьордов всегда кичились собственной неприхотливостью к погоде и крепкими ногами. Но стоило им столкнуться — что именно столкнуться — с природой, достигшей вершиной до самого неба, тут каждый понял, насколько его человеческая сила — песчинка перед этой надвигающейся волной.

— Господин Гриней, — послышался робкий голос тощего Бэрро, шедшего в голове колонны.

— Что случилось? — уже порядком раздраженным голосом произнес Закарди.

— Тяжело идти. Устали мы. Остановку бы сделать.

— Привал будет, когда поднимемся на плато за тесниной Марала.

— Но господин Гриней, люди и так истощены долгим походом. Им нужен отдых. Эта жара осушает запасы воды быстрее, чем мы ожидали.

— Нет! — совсем уже свирепо рыкнул на него Закар. — Времени мало. Пока мы тут усядемся отдыхать, в это время господин Эгрей уже начнет осаду Эррамара. Успех всего похода зависит от нас.

Крики отдались в умах отряда обидой. Может, по-детски, может, и могли они потерпеть еще, но каждый шаг вверх отдавался пульсацией в ногах, а поклажа давила на плечи с удвоенной силой.

Тарк, шедший рядом с Бэрро, процедил сквозь зубы:

— Два дня по кустам ползали, а теперь в гору тащись без передышки.

— Не зуди, — огрызнулся тот в ответ. — Дойдем, тогда завалимся отдыхать.

— Скорее бы. Так неровен час кого-нибудь по дороге потерять.

Ливви, ковылявший позади, и молчал. Видимо, берег силы. Но и он то и дело плевался по сторонам от накатившей злости.

Недовольные шепоты от одного к другому, от второго к третьему распространялись, как холера. Все сильнее умы простых ремесленников и рыбаков захлестывала волна — мутная, как и слова их предводителя.

Вот, истекая седьмым потом и проклиная всю эту затею, перед глазами возник силуэт той самой теснины.

Предвкушая долгожданный отдых, лица воинов посвежели, будто к мышцам вновь пришли силы, как в самом начале пути. Теперь, когда осталось преодолеть лишь одно препятствие до заветного лагеря, — где можно будет развести костер, отъесться и отпиться вдоволь, уложить усталую голову на подстилку и до утра позабыть о невзгодах, — оставалось сделать последний шаг.

Войдя в теснину, меж двух отвесных склонов начал виднеться диск солнца. Его яркое сияние слепило до боли и мешало смотреть вперед.

Единственным, кто сохранил прежнее внимание, оставался Закар Гриней. Он понимал, как никто другой, что тесные пространства — лучший способ взять врасплох уставших от долгой дороги. В былые времена целые армии терпели поражения, оказавшись в схожих положениях. Он скашивал глаза по сторонам, и пальцы на правой руке сами сжимались на рукояти меча.

Один из тех, кто мельком углядел что-то впереди, крикнул:

— Смотрите! Впереди что-то есть!

— Стоять! — Скомандовал Закар и попытался, щурясь, разглядеть силуэт, стоявший ровно в ореоле багряного солнца.

Глава 10. О чем шепчутся горы

Дело шло к вечеру, и солнце уже клонилось к горизонту. Зной плавил мысли, а скалистые бока вновь нагревались с той же силой, делая долгое пребывание возле них невыносимым. Каждый камень и выступ, который выпячивался из гладких скал, дышал жаром, который накопил за день и теперь отдавал наружу с лихвой. Даже мелкие ящерицы, привыкшие к раскалённым лежанкам, не показывались из расщелин. Они лишь скромно прятались в тени, где воздух хотя бы немногим прохладнее. И лишь далёкий крик горной птицы, невидимой за ослепительным светом, придавал этому покою живительные ноты.

Звук марша летел вперед, опережая шаг. Ботинки, ступавшие по мелкому гравию, копыта, цокающие по валунам, редкий звон кольчужных колец — все это сливалось в единый гулкий ритм. Из-за изгиба у подножия теснины стали появляться один за другим фигуры в доспехах. Колонна тянулась, словно бусы на нитке, и задние шеренги уже не видели передних — только спины, поблёскивающие от пота, да поднимающуюся дорогу, уходящую в ослепительно белый круг солнца.

Впереди, ведя за собой коня, шел Закар Гриней. Облаченный в тяжелые многослойные доспехи, оберегающие его от тяжелых ран, он со шлемом в руках молча глядел вглубь сужающихся гладких стен. Сбоку шел Хисаль — его армифер, — на его плече лежало намотанное на еловое древко знамя отряда. Следом за ним ступали три шеренги разношерстных воинов. Многие сильно выбивались из общего вида своей потертой амуницией, возможно, доставшейся им от отца или брата. Но всех объединял вымотанный долгой и трудной дорогой вид.

К обречённому облику солдат, уставших от долгого похода и знойной жары, над головами пристроилось слепящее солнце. Теснина поднималась по склону к горному плато на западе, отчего яркий свет не давал поднять голову и углядеть, что находится впереди. Каждый шаг вверх давался тяжелее предыдущего. Галька скрипела под ногами, сандалии и подмётки сапог скользили, и люди то и дело оступались, придерживая друг друга за локти. Кто-то уже снял шлем и нёс его на ремне, обнажив мокрые от пота волосы. Другие, наоборот, вжались в доспехи, понимая, что в таком узком природном коридоре любая беспечность стоит жизни. Один из пожилых ополченцев, кряхтя, опирался на копьё как на посох. Всякий раз, когда земля уходила из-под его ног, сосед сбоку — молодой, но уже обветренный парень — хватал его за рукав кольчуги и помогал устоять. Так и шли: одни тянули других, а те тянули следующих.

В это же время выше по склону, за каменными выступами и россыпями гальки, замерли те, кто ждал лишь одного короткого сигнала.

Все заняли позиции. От накала в теле пересохло горло, а пальцы с остервенением сжимали кто рукояти мечей, кто древка копий. Никто не высовывался из укрытий и, затаив дыхание, глядели друг на друга. В голове начался отсчет до первого маневра.

Гиде Лавад лежал за выступом, прижавшись щекой к нагретому камню. Слева от него, за таким же укрытием, притаился Бурозуб. Он лежал на спине с коротким арбалетом, который взвел заранее, и держал его на груди, не шелохнувшись. Ни единый звук не должен был выдать их раньше времени.

Охотник смотрел вниз. Видел, как колонна втягивается в теснину, как поблёскивают шлемы и наконечники копий, как мучительно медленно поднимаются по склону усталые люди. Левое предплечье под повязкой поднывало тупой болью — как тогда, в стенах темного грота. Охотник стиснул зубы и попытался дышать ровно. Он чувствовал: что-то должно случиться. Случиться не по плану. Но он был до безобразия простым и сработал бы в любом случае и при любых условиях. Видимо, что-то не так с ним самим. Словно кто-то затянул невидимый хомут на его шее и шептал: «Смотри. Это не последняя битва, где ты будешь смотреть на людей, идущих на смерть».

Вот — марширующей колонне преградил путь высокий воин, весь облаченный в тяжелых доспехах. Он упер перед собой конец ростового щита, а взгляд устремил за горизонт.

Воин застыл.

Остановился и марш.

Закар Гриней, завидев преграждающего, спешно надел шлем и вынул из ножен широкий меч. Однако, не торопясь пускать его в ход, все же захотел решить возникший вопрос словами. Поэтому, не отходя от своих людей дальше нескольких шагов, он приказал Хисалю — своему армиферу — выйти вперед и подобающим образом представить своего господина, в надежде узнать, кто же это встал у них на пути.

— Назовись, наглец, что преградил дорогу господину Закару Гринею из Аквилона! — старался еще совсем юного вида армифер не посрамить чести своего предводителя. — Отвечай немедленно, или ты глух?

Расстояние вынуждало мальчишку кричать, но из-за еще совсем ребячьего голоса, далекого от грубого мужского баса, его речь становилась схожей с девчачьей. Отчего за его спиной, где стояли обычные простолюдины и рядовые солдаты, начал раздаваться тихий смешок.

Юноша залился краской, потупил взгляд, но не отступил назад, молча дожидаясь ответа.

Ответа не последовало. Со стороны сцена напоминала скорее не торжественное объявление, а театральную постановку, где юная девица в шелковом одеянии кричит одинокому воину. Но тот лишь вальяжно стоит в отдалении и в полном безмолвии слушает свист ветра в кронах дерева. Один в один. Ни убавить, ни прибавить.

Однако, встав столбом, он хоть и не выказывал прямой грубости или враждебности, все же являлся досадной помехой. Однако грозному и властному воеводителю — Закару Гринею — он все же мозолил глаза одним лишь своим видом.

Жестом он приказал своему армиферу повторить в последний раз вопрос. Остальным, развернувшись, указал собраться и готовиться продолжить марш.

— Если вы не посторонитесь и не дадите дороги, — продолжил свои попытки докричаться юноша, — нам придется применить силу к вам. Сложите оружие, если таковое имеется, и уступите путь господину Гринею.

Для пущей убедительности и некой показательности — мало ли кто перед ними, — Хисаль воткнул древко знамени сбоку от себя и расправил длинное полотнище с изображением двух белых китов, расположенных по кругу, на синем фоне.

Как и в прошлый раз, никакой реакции не последовало. Воин стоял как истукан и лишь наблюдал за выстроившейся перед ним внизу колонной северян.

Но если бы они только знали, что в этом разыгравшемся представлении видят проблему не только они, но и сам актер спектакля, может быть, эта длинная неловкая пауза стала бы менее неловкой и не такой долгой.

Тем временем в голове Огаста уже по второму кругу проносились ругательства и проклятия в сторону Гиде и охотника, которые составили столь нелепый план с уловкой в его участии.

«Неподвижно стоять и наблюдать за тем, как мелкий пацан горлопанит на всю округу? Я, как дуб, стою и корчу из себя невесть кого! Это — стыд и срам!» — негодовал и презирал свое смехотворное положение.

Под опущенной накладкой широкого шлема, единственно налезшего на его голову, к его счастью, не было видно, сколь сильно побагровело его лицо и как долго он стачивал свои зубы от злости. Пот катился по вискам и щекотал шею, но почесаться — значит пошевелиться. А пошевелиться — значит пустить все старания прахом.

Но так, возможно, окажется даже лучше. Чтобы смыть свой позор из памяти своей и чужой, надобно эту память хорошенечко отшибить со всеми остатками.

Терпение Закарти Гринея подошло к концу, ведь его количество и так с самого рождения оказалось крайне скромным и, как невыдержанное вино, кислило нещадно.

— Олдун! Убери этого шута с моей дороги. Сейчас же! — скомандовал он.

От этого в нем проснулась жажда. Протянув руку, он взял услужливо поднесенный Хисалем бурдюк и стал неспешно пить из него. Сильная жара порядком пропекла все его тело через доспех, но снять его в таком положении равносильно объявить о своей беспросветной глупости.

Из колонны вышли трое, облаченные в легкие пластинчатые нагрудники и кольчугу. Головы покрыты шлемами с витиеватым узором, но общий вид, похожий на ведро с прорезями для глаз и рта, выбивал общий угрожающий образ. В руках они держали уже обнаженные клинки с небольшим изгибом, похожим на сабельный, с широкой гардой и массивным навершием в виде шара, для лучшей балансировки.

Трое стали спешно подниматься по склону к незваному гостю.

Они шли гуськом, стараясь не терять друг друга из виду, но солнце било в их лица так, что различить что-либо впереди было невозможно — только силуэт, размытый, как клякса, небрежно поставленная на их пути.

В какой-то момент, взглянув на него, они сильно зажмурились от яркого солнца, ставшего бить прямо из-за спины стоящей фигуры. Производилось впечатление, будто сама Фортуна щедро обдала этого одинокого воина потоком благодатного света. Так пронзителен был облик, что некоторые из стоящих в колонне простолюдинов восторженно ахнули, не найдясь, что произнести иного.

Подымающийся из-за раскаленных камней зной так искажал свет, что где-то преломляясь, а где-то идя волной, образ походил на обман зрения или иллюзию, призрака или мираж.

— Глядите! — крикнул кто-то из колонны застывших в изумлении солдат.

Все тут же принялись оглядываться по сторонам, вертя будто судорогой сведенными шеями, не понимая, куда смотреть. Но тут же по обеим сторонам теснины у самой ее вершины стали заметны очертания, схожие с фигурами людей или, может, ими и являющиеся. Они не двигались и не атаковали, только неподвижно возвышались далеко над головами воинов.

— Сколько же их? Со всех сторон окружили! — пронеслось в рядах.

— Первая и третья колонная — поднять щиты! — прокричал Закар Гриней. Сам, тем временем, сняв со спины щит с изображенной геральдикой, скомандовал двигаться вперед.

Все три колонны, подняв щиты и копья, двинулись вперед, с опаской посматривая на силуэты по флангам. Блеск шлемов над их головами заставлял вжаться и сомкнуть все проемы как можно плотнее.

Строй неторопливо продвигался вверх по теснине и, соблюдая тревожную настороженность. Но в самый неподходящий момент они упустили важную деталь.

— Летит! — Раздался крик.

Громкий взрыв сбоку и ударившая в деревянные щиты каменная крошка и пыль заставили содрогнуться всех в ужасе. Прилетевший сверху громадный валун врезался в склон совсем рядом с первыми рядами. У каждого на лице стоял немой шок. Но никому не дали спохватиться: тот же массивный камень на месте развалился по частям и принялся скатываться прямиком на них. Строй сразу же потерял устойчивую форму и рассыпался по сторонам.

Трое тех, кто поднялся по склону, резко обернулись. Они увидели, что произошло, но от неожиданности не успели среагировать на моментальный удар копьями в руки, ноги и голову. Двое пали и начали соскальзывать по гравию вниз к подножию теснины. Олдун же успел опомниться. Парировав одно из копий, он получил лишь легкий порез на правом бедре.

Теперь на месте безмолвного сверкающего изваяния стояла шеренга воинов в доспехах с длинными копьями и щитами. По центру стояла невообразимая человеческая махина с ростовым щитом, укрывающим всю левую половину тела от ног до шеи.

Закар Гриней приказал всем восстановить построение и продолжить наступать.

— Вернуться в строй! — начал он руководить отрядом. — Вперед! Вперед! Не останавливайтесь!

Минутное помутнение развеялось, стоило солдатам услышать строгий голос командира. Расставив по бокам щиты, три колонны превратились в одну, широкую и устойчивую.

Перепуганного знаменосца быстро заволокли вглубь строя, дабы его не посекло шальными осколками от разлетающихся вдребезги камней. Мальчишка вцепился в древко обеими руками и прижал его к груди. Для Хисалья это был первый поход. Он не кричал и не плакал, как делают это неразумные дети, только белые костяшки пальцев выдавали ужас, с которым он держался за знамя, словно за последнюю нить.

— «Зажигайте их»! — прозвучало откуда-то сверху.

После по обе стороны начали показываться пары бочек, как те, в которых хранят вино или масло. Сначала они выглядели безобидно — просто тёмные деревянные круги, появившиеся на гребне склона. Но потом первая из них наклонилась и покатилась, подпрыгивая на неровностях и набирая скорость. За ней — вторая и третья. Шумное громыхание дерева по камню заполнило теснину.

Все солдаты сразу поняли, что за содержимое в этих бочках. И вновь, как косяк рыбы, стали нервно разбегаться по обеим сторонам, топчась и толкаясь плечами. Возникшая сумятица сорвала всю слаженность, превратив прежде монолитную колонну в разрозненное стадо овец без пастуха.

— Остолопы! Сомкните щиты! Остановите эти бочки! — не унимался Закарди Гриней, для которого столь бесславный вид его отряда въедался смоляной горечью прямо в душу.

Зазевавшись, он не заметил, как стал чьей-то очень лакомой мишенью.

Слева, издавая тонкий свист, в его каплевидный щит вонзился арбалетный болт. Проникая сквозь сыромятную накладку и наручи, стрела вонзилась в руку.

Боль захлестнула волной до самой его головы, тут же расплывшись по всему телу до самых ступней. Он качнулся в седле, но не более того. Даже меч ему удалось удержать и не выронить, хотя и чуть не разомкнув пальцы.

Он вскинул голову — и лишь затем, чтобы увидеть, как огромный каменный снаряд перелетал у него над головой. Резко обернуться у него не вышло из-за ноющей боли во всей левой половине тела. Но громкий удар камня о землю и последующий почти следом за ним дикий крик дали понять сразу: строй разрушен до основания. Вопль за спиной дал прямо понять — солдаты сейчас либо обезумеют от ужаса и рванут кто куда, либо он, Закарди Гриней из Аквилона, возобладает над собственной гордостью и примет волевое решение отступить. Не ради себя, а ради подчиненных ему людей — простых фермеров и скотоводов, коими являлось большинство воинов его маленькой армии.

Подобно зыбкой почве, Закарди оказался в ловушке, подобно тому, как неожиданно замечают себя утопающими в трясине.

— Господин! — подбежал к нему Олдун. — Вы ранены! Прикажите отступить.

Будучи сам раненым, он схватил коня за узду и стал тащить ее вниз, минуя рассыпавшийся в хаосе и неразберихе отряд.

Конь всхрапывал и упирался на скользких камнях, но Олдун не отпускал и тянул, что хватало сил. Кровь с его бедра капала на белую гальку, оставляя тёмный след.

Пробегая мимо одного из опытных бойцов, сохранившего хладнокровие и пытающегося вернуть в чувства ближайших соратников, он спросил его:

— Сколько ранено?

Тот обернулся, поправив шлем, и ответил:

— Семеро ранены, одного раздавило камнем. Каков приказ?

Они оба развернулись на Закара, и ему ничего не оставалось, как принять предложение своего советника.

— Отступаем! Поднять щиты! Отступаем назад! — крикнул он, что было сил.

Пытаясь перекричать боль в руке, Закарди на мгновение потерял четкость зрения. Но оно тут же появилось, как и появилась бочка, докатившаяся до ног передней шеренги. Из нее непрерывным потоком изливалась густая темная смола, стекая на ноги и затрудняя шаг. Едкий запах ударил в нос — горелое масло, смалец и что-то еще, едкое, от чего слезились глаза, и першило в горле.

Одна стрела, пущенная, видно, оттуда же, откуда и бочка, вонзилась прямиком в смоляное пятно. Мгновение-другое — и высокая стена пламени заволокла все вокруг, проглатывая переднюю шеренгу с ног до головы. Крики, еще секунду назад принадлежавшие живым людям, превратились в хриплый, захлебывающийся вой, который не заглушить ни командой, ни щитом. Пламя ревело так, будто голодный зверь, наконец, добрался до добычи, и теснина, ещё минуту назад казавшаяся просто узким проходом в камне, захлопнула свою пасть.

Глава 11. Между солнцем и луной

В разгар настигшей бури для слабого духом нет вернее решения, чем уповать на Фортуну. Но Закар Гриней не молился. Он ругался с ней на каждом шагу и не собирался отступать. Кто с рождения и до гибели своей боролся с могучим бореем, тот не испытывал жалости. Особенно к тем, чьи лица не огрубели от солености вод.

Перед лицом вспыхнул дикий пламень. Жар окутывал его, норовя проглотить вместе с солдатами, стоявшими ближе всех к нему. Закар отшатнулся, рухнув на спину.

— Нам так не удержаться! — крикнул один из умелых бойцов. Он, как и Закар видел: потуги вырваться из объятий пламени — тщетны.

— Выставьте щиты и не дайте смоле затечь вглубь строя! — Тут же был отдан приказ передним шеренгам.

Нескольким удалось поднять щиты. Но упрут в землю — половина тела окажется открытой для стрел и камней. Поднимут выше, желая укрыться, — горящая смола наплывет на ступни и обожжет до волдырей.

Арбалетные болты свистели сверху, вонзаясь в щиты и рикошетя об камни, а следом им на смену прилетали валуны шириной с голову, а то и две. Вместо освежающего северного дождя их засыпали жестоким южным градом.

— Господин Гриней, нужно спуститься к подножию.

— Нет! Держать строй. Только вперед. Для нас нет дороги назад.

Но уже было поздно. Густая черная смола, начала налипать на деревянные овалы щитов. Ничего не оставалось, кроме как швырнуть их поверх пламени, надеясь, перекрыть огню дыхание. Однако оно с невероятным удовольствием пожирало приносимые ему дары и с большей силой разрасталось в стороны.

— Господин Гриней, вам нужна помощь! — Крикнул юный армифер, укрывшийся щитом, будто одеялом. — Ваша рука, она ранена. Ваша рука ранена. Вам стоит отойти, чтобы вытащить стрелу и перевязать рану.

Закар грозно посмотрел на него и с холодным лицом свободной рукой вырвал арбалетный болт. Не теряя времени он, спрятавшись за воткнутый меж камней обломок щита, он зачерпнул кончиком кинжала густую горящую смолу и прижал ее к кровоточащей ране. Мерзкий запах и шипение раздались от сжатой в судороге руки.

— Теперь мне не нужна помощь, — сбивчивым голосом произнес Закар. — Готовьтесь! По моей команде начинаем двигаться вперед.

Жара от пламени складывалась с жаром вечера, отчего узкое пространство теснины превращалось в каменную печь. Доспехи раскалялись, и каждый вдох обжигал горло.

Видя, с каким трудом бойцы удерживали щиты над головой под камнепадом и сколь робкими были их шаги назад — вниз по склону, — Закар принял решение — единственное, которое казалось ему верным.

— Дайте мне копье! — окликнул он ближайшего соратника.

Тот, не раздумывая, подал ему свое.

Из-за слепящего света и дрожащего воздуха сложно было понять, где находилась цель. Но это не было столь важно, чтобы заострять на том внимание.

Единственно различимой мишенью был и оставался огромный яркий до боли солнечный диск, окрашенный багровым светом.

Вычесывая ботинками гальку под ногами, Закар сжал крепче кулак, и метнул копьё прямо в сверкающий силуэт на вершине теснины.

Копье пролетело будто вихрь, с громогласным звоном и треском щепы оно вонзилось, пошатнув сияющий силуэт. Казалось, он бросил вызов самому Солнцу, бросил со злостью, и, взревев, ринулся прямиком на него.

Он сбросил шлем — мешал обзору. Он сбросил щит — тяготил плечи. С одним мечом и голой яростью кинулся он на Солнце, готовясь порвать и изрубить его.

За ним, раздвигая пламя, бросились пятеро северных волков — последние ветераны его отряда. Их лица мокры от пота и гари, но обнажив клинки, они бежали вслед своему командиру.

Еще шаг, два, три — и вдруг одного прибил к земле здоровенный валун. Камень рванул откуда-то сверху, с возвышенности. Он не успел вскрикнуть — тело обмякло, как тряпичная кукла.

Другого пронзили два арбалетных болта. Первый задел правый бок, второй прошил мелкие пластины его брони и утоп на ладонь в глубину его груди. Сделав еще несколько шаркающих шагов, он свалился лицом вниз и больше не шевелился.

Но никто не огляделся. Рвались вперед, глядя лишь в спину тому, за кем пошли на бой.

Закару оставалось не больше десяти шагов, когда он смог в точности разглядеть глаза, смотрящие на него с удивлением. Это были человеческие, живые глаза полные сомнений, не видавшие прежде такой неустрашимости, такой дерзости.

Теперь перед ним явно стоял человек. Не дикий зверь, не божество, не призрак в доспехе, а настоящий живой человек из плоти и крови, и эту кровь Закар, как никогда, желал окропить на камни этой теснины.

Когда оставалось преодолеть не более трех шагов, по обеим сторонам появились еще четверо воинов, облаченных в стеганые доспехи с нашитыми внахлест широкими металлическими пластинами. Выстроившись плотной шеренгой, они впятером заняли всю ширину теснины, образовав подобие фаланги, ощетинившейся длинными копьями.

Используя нерасторопность своих противников, Закар отвёл мечом длинную пику, врезался плечом о высокий — во весь рост — щит. Хозяин отступил на шаг и потерял опору на скользкой гальке пересохшего русла. На ней сложно стоять, это Закар знал и ощущал на себе не в меньшей степени. Однако он легко уклонялся от однообразных выпадов, тем временем пытаясь ухватить край щита, чтобы отдернуть его и обнажить незащищенный бок.

Скользя по каменистой дорожке, он нырком подцепил нижний край щита и резко встал, потянув на себя. Здоровяк по центру, не видя такого маневра, шаг или два сделал назад и совсем был открыт для любого удара, но сбоку соратники, подставив щиты, тут же укрыли его от смертоносного укола меча.

Зазвенела сталь о сталь, выбивая искры. Если бы удары были хоть немного сильнее — не выдержали либо мечи, либо уши. Звуки, словно колокольный звон, оглушали, тонув в сражении.

Послышался голос сверху:

— Он их полководец. Возьми его живым, Огаст!

— Ты что, не видишь, какой он юркий? Ползает тут, как змей! — раздался грубый голос самого крупного из пятерых фалангитов.

На такой наглый тон Закар лишь успел презрительно ухмыльнуться. Схватив скользнувший под боком металлический наконечник копья, он зажал древко и обрубил мечом, сделав гладкий срез.

— Мотыгами научитесь махать, а уж после за копья беритесь! — выкрикнул он в лицо стоявшим перед ним фалангитам.

— Теперь ты нежилец! — откликнулся голос стоящего в центре.

— Не смей, Огаст! Он нужен живым, — послышался повелительный тон кого-то стоящего за их спинами.

— Своего господина велено слушаться, — подливал теперь уже Закар масло в огонь.

Никто не видел, что скрывал плотный шлем, одетый на широкой голове Огаста. Но все чувствовали, что дай ему железный прут — он будет готов зубами его перекусить.

Закар лишь спустя несколько взмахов клинка разглядел, что бок о бок с ним стояли лишь трое. «Почему нас так мало? Где остальные?».

После чего он мельком обернулся, дабы увидеть, что происходит с отрядом.

— Не оборачивайся, северный пес! Я перед тобой! — раздался в правом ухе жгучий голос.

И в этот момент Закар пронзила сильная боль. Она волной захлестнула его тело. Попытавшись опереться на правую ногу, он не выдержал и склонился на колено, сбитый спазмом. Тело отказывалось подниматься.

Очередной укол он отвёл мечом. Копьё прошло у самого плеча, задев край доспеха. В таком положении его легко мог достать любой следующий удар. Поэтому, собрав остатки сил, он попытался встать. Но скользкая галька предательница расступилась у него из-под ног, и он свалился на бок, подставляя под удар живот.

— Вот ты и попался! — победоносно пробасил Огаст.

Оттянув руку назад, размахнувшись, он со всей силы устремил иглой свое копье, целясь прямиком в грудь. Закар, уже не веря в свое спасенье, готовился встречать мягкие объятия предков. Но только он успел моргнуть, как от удара его защитил один из его бравых соратников, один из «северных волков».

Выставив небольшой круглый щит, уже достаточно немолодой воин надеялся уберечь своего командира от гибели. Не было времени выбирать, потому, поставив все на кон, он заслонил Закара собой. Не учёл лишь одного: силы удара.

Острие, с которого капали тягучие алые капли, глядело на Закара прямиком из спины «волка».

— Вот же живучий змей! — гудел досадный голос Огаста.

Среди оставшихся двух был один, что изо всех сил метался из стороны в сторону, норовя уклониться, но с каждым прыжком и гибким изгибом ему все труднее удавалось сдерживать беспрерывные уколы настойчивых фалангитов. И вот настал момент, когда, ожидая очередного удара, его нога подвернулась под гладкими камнями. Он потерял устойчивость, и блеск стали — это последнее, что ему удалось разглядеть, прежде чем клинок рассёк ему горло. Тело осело меж камней, и кровь потекла по гальке, впитываясь в сухую землю.

Оставшийся из трех, увидел неминуемость исхода. Отчего его тело поддалось страху и, дрогнув, замерло, пронзенное арбалетным болтом в затылок. Меч выпал из ослабевшей руки и со звоном покатился к ногам Закара.

— Все твои люди повержены! — продолжал давить Огаст. — Этого рубежа вам не преодолеть, как бы ни хотелось.

Закар хотел верить, что соратники ринутся следом. Но чего ждать от простого люда? Как же наивно он полагал, что наспех собранный отряд из тех, кто просто не понимал, что им терять, справится с походом и одержит верх над собственной трусостью.

Устав, истекая кровавым потом, Закар стоял, уперевшись коленом в острый камень.

Вдалеке, еле уловимо ухом, послышался звонкий голос. Удерживая обеими руками стяг, как копье, из пламени рвался молодой армифер.

— Господин, я иду! — кричал он, расталкивая всех по сторонам узкого прохода.

Крепкие руки соратников удерживали его от безрассудной выходки.

— Не ожидал от тебя, сокол, — почти неслышимо произнес Закар.

Хисаль вырывался, крутился, как угорь, и, сумев избежать всех цепких хватов, перескочил через черные от гари, обросшие углями, как сорняк на заброшенном поле, остатки щитов. Он дико ревел, как зверь, похожий на юного волчонка, спешащего на помощь вожаку.

Пускай в одиночку, пускай еще совсем молодой, но, возможно, совсем на крохотный момент времени Закар уверовал в силу людей, пошедших за ним.

Ему на выручку бежал уже совсем не юный сокол, а действительно настоящий воин, достойный зваться его соратником.

Но как искра, упавшая в стог сена, способна разжечь до небес алый пожар, так и одно единственное мгновение может этот пожар затушить.

В глазах Закара отражался лишь миг — пронзенный арбалетным болтом, совсем еще молодой парень. Хисаль рухнул на камни, разбив затылок о гальку, и замер без движения. Но его грудь еле заметно вздымалась — он все еще дышал, хоть и хрипло, хоть и сквозь стиснутые зубы. Знамя упало поверх него, укрыв синим полотнищем.

А за его спиной — толпа испуганных, изможденных столбов. Казалось, если кто-то сделает еще хоть вдох, то отправится прямиком вслед мелкому глупцу.

Истошный крик пронзил слух. Схватив с земли увесистый булыжник, Закар с силой метнул его в сторону фаланги. Камень звякнул по умбону щита, срикошетил в щель забрала и разбил нос одному из фалангитов. Тот схватился за лицо и повалился на спину. Второй камень, найденный вслепую, ударил в незащищённое запястье другого — воин выронил копьё и отскочил, прижимая руку к животу.

Кто-то однажды сказал, что лучший шанс к действию не приходит, когда его ждешь.

Закар больше не ждал.

Он уже не чувствовал ни боли, ни сомнений. Единственное, что лежало перед ним сейчас, — это решимость забрать с собой как можно больше противников, дабы остатки его отряда могли, пусть испуганные, пусть поверженные, но вернуться на родину.

Один из больших минусов высоких щитов — малый круг обзора.

Вытащив короткий походный нож, Закар яро воткнул его в лодыжку самого крайнего воина в фаланге. Пригвоздив его, он ухватил за дальний край его щита и развернул тыльной стороной от себя, прикрывшись от дальних выпадов.

Свалив его вниз, перед Закаром теперь стояли четверо.

На такой дистанции копья бы стали большей обузой, нежели преимуществом. А он, вооруженный широким одноручным мечом, мог без труда наседать на них. Беря в расчет его долгую военную службу, преодолеть этот барьер становилось многим проще.

— Вы всего лишь горстка диких разбойников! Никакие вы не войны! — чеканил Закар, одновременно обрушивая на успевающих лишь прятаться за щитами фалангитов. — Если это все на что вы способны, то на вас и меня одного будет достаточно.

Каждый удар Закара казался ударом молота об наковальню. Каждый взмах опускался на щиты с такой скоростью, что высунься противник хоть на мгновение, голова бы покатилась вниз по склону.

В тесном горлышке теснины было невозможно расступиться. Впереди пологий склон, с боков отвесные скалы. Лишь отступив немного вглубь, Огаст мог упрочить собственную позицию.

— Что же ты прячешься, красная морда?! — Продолжал кричать Закар, бросая клич. — Неужели тебе так нравится прятать свою здоровенную тушу за этими тщедушными тельцами?

От таких слов Огаст совершенно точно не мог отвернуться. Пусть в бытность крестьянином его и могли невзначай окликнуть схожим прозвищем, и это оставалось без внимания, то теперь времена переменились. Теперь он не мог позволить таким словам остаться без ответа.

— Ты северный осел, а не волк, скачешь тут без порядку да кричишь. Уши вянут. Ты точно воин, а не уличный шут?

Оттолкнувшись, Огаст со всего маху, подобно быку на красный платок, врезался туда, где мгновением ранее стоял истощенный Закар.

Еще в начале своего пути Гринел Торвус говорил ему: «Не позволяй врагу начать с тобой бесед. Он так переводит дух пред новой атакой. Не разрешай ему обхитрить себя. Рвись настичь его первым».

Поэтому, прилежно следуя наставлениям, Огаст старался загнать Закара, как гончий пес загонял овец в стойло.

— Куда же ты бежишь? — с ухмылкой произнес он. — Почему же ты теперь не шумишь? Я думал, это твое самое сильное оружие.

Огаст нарочито встал вперед других, скинул с себя широкий щит. Развел руками в приглашении.

— Сразись со мной, северянин! Пусть мои и твои люди увидят, кто лучший воин.

Разница в опыте между ним — воином «без году неделя» и опытным бойцом — широкая пропасть. Но Огаст наивно чувствовал в себе силу и безудержную храбрость, такую обманчивую и такую сладкую.

Но только он был готов броситься в бой, послышался невыносимый им крик Гиде:

— Огаст, ты чего удумал? Немедленно возвратись в линию!

От этих слов Огаст оскалился, но не сдвинулся с места, продолжая провоцировать Закара к борьбе.

— Вернись немедленно! — продолжал Гиде.

Одно лишнее движение могло обратить все старания отряда прахом.

— Неподчинение командиру не делает тебе чести, — улыбаясь, дразнил его Закар.

Это стало последней каплей.

Огаст отплевался от криков позади и рванул навстречу Закару.

Тот пригнулся, смотря снизу вверх на бегущего на него огромного разъяренного быка в доспехах. Выстрелив гальку из-под сапог, Закарди бросился навстречу, даже без меча.

Расстояние между ними скоро сокращалось.

Огаст налетел первым. Стальная перчатка мелькнула в воздухе — удар наотмашь, сверху вниз, такой, что должен был снести голову с плеч. Закар уклонился вбок, и кулак просвистел мимо уха, задев лишь край волос. Огаста повело вперёд от собственного замаха, и Закар, ухватив его за ремни ламелляра, перенаправил всю массу огромного тела. Одним движением он нырнул тому в ноги и перебросил через себя.

Огаст сделал кульбит в воздухе и упал, сильно приложившись спиной и головой об камни. Пластинчатый доспех и войлок внутри шлема смягчили удар. Но даже так Огаст не торопился вставать, а, развалившись пластом, лежал недвижимо оглушенный.

Закар поднял оставленный им меч и спеша обернулся к растерянным фалангитам. На его лице играла улыбка. Глаза блестели азартом, а руки тряслись от напряжения.

— Чего застыли, как статуи? — обратился он к ним. — Я весь открыт. Кто пригласит меня следующий?

Никто ему не ответил, лишь медленно сомкнув щиты и ощетинившись пиками, они под чьи-то слышимые сзади команды начали наступать вперед.

— Значит, никто? Какая жалость. Я-то думал, у вас весь отряд состоит из таких вот, — он указал на лежащего Огаста, — умельцев. Но, видимо, мне не дадут поиграть с вами еще.

Пока Закар решительно встречал на себе острия направленных на него копий, сверху мелькнула темная фигура. Появилась — и тут же испарилась. В следующий миг он ощутил, как ноги сковали два камня на верёвке. Он в тот момент не двигался, потому мог в несколько движений высвободиться, но этих мгновений ему не дали. Набросившиеся на него фалангиты повалили его наземь и начали топтать ногами, пока Закар совсем не перестал сопротивляться и не почувствовал, что сознание начало уплывать от него все дальше и дальше.

— Мне не к радости погибать за твоего господина, — крикнул кто-то в глубине. — Мне жизнь своя дороже!

И вместе с ним от пламени, удрав и бросив щит и меч, остатки воинов побежали вниз по склону.

Закар лежал на боку, связанный, с запавшими глазами. Сквозь муть, застилавшую взгляд, он видел: чучела на склонах — неподвижные и жалкие, будто пугала на огороде. Тела соратников — там, на гальке, у самой вершины. Раненого Хисаля, укрытого синим полотнищем знамени, будто саваном. И жалких беглецов — чёрные точки на белой ленте иссохшего русла, всё дальше и дальше.

Он закрыл глаза, окончательно потеряв силы.

Глава 12. Вся правда о нем

Багряный вечер принес с собой большие прибыли и большие потери.

Все стихло.

Края скатерти, постеленной на длинном бревенчатом столе, за множество прошедших праздников покрылись широкими пятнами и въевшимися потеками. Вокруг сидели уставшие, но довольные люди. Их лица покрывал хмельной румянец, а руки были заняты ложками или кружками. Неподалеку горело кострище и бурлил густой навар из полбы и горных трав, раздаваясь соблазнительными ароматами на всю округу.

С заходом солнца стали загораться первые ночные огоньки, а из чащи у подножия лагеря один за другим выползали светлячки. Их тельца светились мягким желтовато-зеленым сиянием. Медленно вздымаясь от земли, они, вычерчивая узорчатый танец, припадали обратно к траве, где и терялись в ее густоте.

Отдаленные шорохи сливались с треском поленьев и навевали убаюкивающую негу, томную и блаженную.

Сидя в отдалении с кружкой кислой браги, Гиде вел учет всего нажитого за прошедший вечер. Он сутулясь наклонился над листами пергамента и, нахмурив лоб, вел сложение и вычитание, занося результаты в сметные столбцы. По завершении учета его лицо, прежде покрытое тонкими морщинками, разгладилось и озарилось довольной улыбкой. Бодро опрокинув остатки напитка, он встал с пня, служившего ему привычным стулом, и побрел к себе в шатер.

Зайдя внутрь, он зажег фитиль в металлической чашке с маслом, отложил в сундук свои записи и прилег на короткую лежанку, сколоченную, как и стол, из толстых чурбанов. Даже такая жесткая кровать мигом унесла его в сон.

Пока одни спят, другие остаются полны сил и готовятся к очередному хмельному забегу.

Порядком набравшиеся мужики горлопанили песни и вовсю вспоминали бегущих в страхе «северных ослов».

— Так… получается, ты у нас, Огаст, оказывается, не столь умел, как в грудь себя бил, — ухмыльнулся один из пьяниц.

— Не мели чепухи! Среди вас, хворостин, я самый достойный этого титула, — возразил Огаст, потирая ушибы на руках и шее.

— Точно, точно, мы убедились, когда уважаемый господин «полководец северяков» голыми руками подбросил тебя. Твой полет был похож на орла, выпавшего из гнезда.

— Только крылья он почему-то забыл расправить, так и поцеловал землю, — добавил сидящий напротив них худой и высокий мужик, стоявший рядом с Огастом в фаланге.

— Много ты выдумываешь, Хромой. Я нарочно толкнул его, чтобы он рухнул вперед, и мы окружили его.

— Ха, пятеро одного решили побороть! — вклинился в разговор охотник. — Вот это я понимаю «смелость». Аж спеть захотелось.

— Чего ж ты тогда с нами там не стоял, а трусливо прятался на склоне и без счету тратил наши арбалетные болты? Ведь это ты подстрелил того мальчугана со стягом в руках. Мог же его и в живых оставить. Мы бы его легко перехватили, и он бы остался жить.

— Сердце отряда — это прежде всего его знамя. Парнишка правильно поступил, побежав вместе с ним на тебя, — охотник принял на себя недоверчивый прищур Огаста.

— Мне кажется, ты несешь откровенную чепуху. Ежели стяг был ему дороже жизни, то надобно было его беречь, а не рваться вперед всех, на верную смерть.

— Люди не всегда различают очевидное. Ты говоришь, будто ваша пятерка справилась бы с мальцом и без моего участия?

— Иначе и быть не могло! — ударил Огаст полупустой кружкой по столу, отчего часть содержимого расплескалось ему на руки и расплылось темным пятном по скатерти.

— А если б от смелого поступка пацана здоровые лбы почувствовали стыд за свое малодушие или, чего хуже, воодушевились его поступком и кинулись ему вслед? Вас пятерых бы сдуло, а весь наш план пошел бы по бороде.

— Ты мне надоел, — Огаст встал из-за стола и начал было уходить.

— Гиде правильно тебя кричал вернуться в строй. Полководец северян тебя просто-напросто пожалел. С чего бы он так поступил? Чудак-человек, не иначе. Хотя кто поймет эту знать? Они живут по совершенно иным правилам. Вот кто в действительности чужаки.

Огаст резко развернулся и встал впритык перед пьющим охотником.

— Запомни, чужак тут только ты, — издал он резкий треск, будто ломающийся ствол во время грозы.

Огаст звонко поставил свою кружку на стол и ушел прочь под напряженные взгляды пирующих.

К охотнику подсели двое: Бурозуб и Хромой — оба растерянные, будто немного протрезвевшие.

— Слухайте, господин Фламар. Чего наш Огаст так разозлился? — спросил его Бурозуб.

— Да, точно, что-то он в последнее время совсем самообладание потерял. Мечется, будто ему в штаны подпаленного трута подложили, — подхватил Хромой.

— Ничего странного. Встреть он командира волков в одиночном бою, тот бы в два счета оставил его без головы. Он это понял, вот и беснуется.

— Да ну, не гоните лишку. Чего может этот ваш волчара, чего нашему Кабану не под силу?

— Думать прежде, чем поступать, — ответил охотник и скрыл лицо за широкой выструганной кружкой.

— А вообще можно ли поступить прежде, чем подумаешь об этом?.. — обратился к своему соратнику Бурозуб.

— Представляешь, я никогда даже не пробовал! Вдруг так будет лучше получаться, — озорно ответил Хромой.

— Ну, что-то точно получится, — подытожил охотник.

— Точно! — хором ответили оба мужика.

И они, прикрывая смех рукавом, пошли за следующей порцией бражки.

Охотник остался один.

Для него — человека, привыкшего к уединенной жизни, — не составляло труда найти себе занятие, не требующее живого общения.

Просидев еще некоторое время за столом, он решил отправиться навстречу царству снов: день и без того подходил к концу. Взяв с собой недопитую кружку и обтерев воротником бороду, охотник осторожным шагом побрел к выделенной лично ему постели: вокруг часто попадались большие камни, по ночам тут водились и дикие змеи, да и столбики факелов стояли не повсюду. Постель была застелена соломой и покрыта довольно сильно пахнущей овчиной, а рядом стоял небольшой навес, спасавший от жары в полдень.

На полпути от пирушки у подножия плато до лагеря охотник следовал по выставленным масляным факелам. «Удивительно до какой меры легко и непринужденно простые крестьяне разбазаривают столь ценный ресурс», ­– искренне возмутился охотник.

Насколько пресыщенная жизнь легко позволяет человеку, прежде считавшему каждое зернышко, начать пользовать без меры вещами, не думая об их ценности. «Пока бедняк — живу кое-как, а как богач — несусь я вскачь», — вспомнил к месту старую присказку.

Уже почти поднявшись на вершину плато, где неподалеку от шатра располагалась и его постель, охотник заметил сидящего связанным Закара Гринея.

По приказу Гиде для Закара подготовили и отгородили небольшое место. На каменистую землю устилали несколько снопов соломы и пушистых веток. По кругу вбили деревянные столбы с промежутками в две ладони, а верхние концы, торчащие чуть выше человеческого роста, переплели прутьями толщиной в палец. Внутри такой странной клетки, похожей на ловушку для ловли раков, и влачил свое не столь роскошное существование северный волк.

Подле него, как верный своему делу надзиратель, стоял одинокий факел, пропитанный смолой. Отбрасывая густые тени, он один стоял, будто маяк посреди ночного моря, озаряя единственный корабль, что пережил чудовищный шторм, потеряв много как людей, так и снастей, и застрял в бухте, откуда нет хода.

При виде этой картины у охотника защемило в груди. Это не было простым малодушием или состраданием к человеку, лишившемуся и людей, и свободы. Это чувство лежало глубоко на дне, куда охотник давно не решался заглянуть.

Взглянув на кружку, он все же решился выкроить перед концом дня короткий разговор с пленником.

Ремесленная привычка любого охотника — стараться ступать без лишнего шума. Но сейчас же охотник нарочито топал по мелким камням и сыпучей земле так громко, как только мог. Лучше, если собеседник не будет неприятно удивлен неоткуда возникшему гостю. Первый шаг на пути укрощения зверя — внушить ему уверенность, что беда ему не грозит, даже если этот зверь заточен в клетку.

Закар услышал шаги задолго до того, как смог различить их источник.

Заметно было, как он напрягся всем телом. Его запястья предусмотрительно были связаны. Еще свеж был в памяти тот бросок. Оружие человека — не всегда то, что он держит в руках

Охотник не торопился выходить на свет. Ему было интересно еще немного понаблюдать за тем, как Закар станет высматривать его силуэт.

Под слепящим пламенем, сколь бы зорок ни был глаз, тень в ночи не различить.

Однако Закар не был похож на Гиде, которого охотнику удалось с удивительной легкостью застичь при первой встрече. Этот человек был подобен настоящему северному волку: кровожаден и свиреп. Именно такого видишь во главе стаи.

Из клетки донесся грубый низкий голос:

— Не бойся меня, — с улыбкой произнес Закар, попустив плечи и послабив жилы. — Долго еще будешь прятаться?

— Прости за поздний визит, но каково твое имя? Мог бы ты его назвать? — попросил охотник.

— Разве это имеет сейчас значение? Имя пленника, пока он окован, — не тяжелее гусиного пера, коим подписывают указ о его казни.

— Что ж, ты прав. Твое имя лично для меня ценно не более медной монеты, которую мне заплатят за твою поимку. Тогда буду звать тебя «Брошенка», — с широкой улыбкой произнес охотник.

Закар поднял бровь и скривился, будто почуял протухшую рыбу.

— В честь, так сказать, твоей великой жертвы, — издевательски продолжил охотник.

— Мне нет разницы, как тебе вздумается глумиться над моим именем. Но знай: каждое слово я запомню и в свой срок верну тебе сторицей.

— Я тут как раз принес немного браги. Выпьешь за нашу победу?

Закар брезгливо отвернулся.

— Ежели не желаешь выпить за нашу победу, то выпей за свое поражение.

После этих слов Закар все же протянул связанные руки к прутьям и через проем взял поданную охотником чарку. Он еще немного пытался углядеть, не плюнул ли кто случаем в нее, принюхался к посторонним запахам и, пригубив совсем немного, тут же скривился от непривычно кислого вкуса.

От увиденного охотник шутливо улыбнулся, как улыбаются дети умудрившиеся провернуть свою шутку прямо под носом у родителей.

Отставив в сторону напиток, Закар исподлобья взглянул на своего посетителя.

— Знаешь, когда человек молчит, многие считают, что ему нечего сказать, но это не так.

Закар встал. Теперь его лицо находилось на уровне глаз охотника.

— Мне ваша стража растрепала: те слова, сказанные о моем оруженосце, — это правда?

— Ты сердишься на меня?

— Не в большей мере, чем на себя самого.

— Твой облик так не вяжется со сказанными словами, что мне кажется, будто передо мной одновременно два человека в одном теле.

— Хочу сказать — стреляли вы, конечно, совершенно отвратительно. И не поверил бы, что вы держали в руках арбалеты.

— Уж простите, «О Важный Господин», что стрелки наши косили на оба глаза.

— Если бы и так, то они бы точно смогли попасть, ведь все знают, что плох стрелок только, если один глаз здоров, а второй — косит.

— Точно сказано!

— Если бы я знал, что ваши люди так орудуют арбалетами, наверняка бы стал двигаться напористее. Эх, такую победу упустить и отдать ее горстке простолюдинов! Как, имея схожие черты рук и ног, вы смогли так провести моих людей. И ведь это даже не самые нищие и немощные из моих земляков!

— Если бы я знал об этом раньше, — не унимался Закар, — то точно позволил бы стрелять по себе и платил бы по одному медяку за каждое попадание.

— Ежели так, то твой кошель не оскудел бы ни на медяк, — усмехнулся в бороду охотник.

— Это уж точно, — поддержал его улыбкой Закар.

— А проиграли вы, исключительно из-за собственной самонадеянности и гордости. Вы могли отступить и попытаться вновь. Ведь победа к нам пришла только из-за внезапности и непредсказуемости. Во второй раз эти фокусы бы не помогли.

— Фортуна точно была на вашей стороне. И раз уж случилось то, что случилось, на то судьба моя и твоя.

— Попридержи поводья, телега без колес! Вот тут ты верно ошибаетесь, — повысил голос охотник.

— Тебя точно можно называть баловнем судьбы, ее хорошим другом, — продолжал настаивать на своем Закар.

— Фортуна и я — кто-кто, а точно не друзья!

— Иногда мы ожидаем помощи от тех, кто ближе всех к нам, а получаем ее от тех, от кого даже и не надеемся.

— Ты становишься мне все более любопытен, однако твои расплывчатые рассуждения сильно отдают высокомерием.

— Чего же тогда вы до сих пор ведете со мной беседу? Я бы на вашем месте давно ушел спать, — улыбнулся Закар.

— Ха, верно-верно. Ушел бы — точно. Увы, уйти придется мне. А тебе — дожидаться своей судьбы, раз удержать ее поводья не сумел.

Уже было, охотник развернулся, но Закар дернулся, будто увидел привидение, — так что стенки клетки заходили ходуном и заскрипели вплетенные меж кольев прутики.

Охотник резко стал озираться, но из-за все того же яркого света не мог разглядеть, что заметил Закар.

— Это просто… змея. Не люблю змей, — обрывисто откликнулся он.

— Такой большой, а боишься змей. Разве у вас во фьордах водились змеи?..

— У нас много теплых течений и тихих заводей, — глядел в густую ночь Закар.

Охотника удивили не слова Закара. Все эти змеи и северные фьорды…

Охотник стал пятиться от клетки. Тот мигом это понял.

— Что же ты, уже уходишь? Неужели я оказался плохим собеседником?

— Собеседник из тебя как раз превосходный. Даже слишком: боюсь, потрачу всю ночь, а силы приходят только с хорошим сном.

Охотник продолжал отходить шаг за шагом все дальше — прочь от звука пирушки, в глубину лагеря. Вокруг на двести шагов не было ни куста, ни дерева, лишь заградительные рогатки да сваленные друг на друга вырубленные бревна. Большую их часть срубили за несколько месяцев до начала жатвы, и стволы уже пропитались смолой, а от жары источали сильный аромат. Такое дерево не годилось для домов, потому и копилось вокруг лагеря, служа укрытием на случай осады.

Единственным местом, где мог скрываться источник беспокойства, оставалась лишь эта пирамида неотесанных бревен, подпертая у основания вбитыми в землю толстыми колышками.

Охотник стал обходить пирамиду стороной.

Выглянув из-за угла, он увидел, как невысокая тень наклонилась к одной из подпорок, что не давали бревнам раскатиться, и рывками дергала ее, стараясь выдернуть.

Охотник тут же попытался нащупать свой походный клинок, но того не оказалось на поясе — остался лежать возле постели.

Ничего не оставалось, кроме решительного броска на незваного гостя.

Разогнавшись, охотник проскочил под размашистым ударом дубины и, обхватив тень руками за пояс, борцовским приемом уронил наглеца на землю. Навалившись сверху на него, он уже готовился дожать противника, но тот не двигался — обмякшее тело распласталось под ним.

От таких резких движений ноги немного подкашивались, голова кружилась, и хотелось обо что-нибудь опереться.

Однако надобно было рассмотреть незнакомца.

С виду он был либо не так велик ростом, либо еще ребенком.

Охотник подтянул мальчишку поближе к свету факела — и не составило труда различить в нем схожие черты с оруженосцем из отряда северян.

На лице охотника отразилось неподдельное удивление: брови поползли вверх, а глаза округлились — то ли от круговерти, нагнанной брагой, то ли от непостижимости увиденного.

Для охотника было не впервой видеть восставших из мертвых — людей, встававших после глубоких режущих ран, потерянных конечностей, пробитых стрелами внутренностей. Однако прежде такими людьми выступали крепкие и стойкие бойцы, пропустившие через себя не одно сражение. Но чтобы совсем юный мальчишка, для которого прошедший бой мог стать первым!.. Такое он видел впервые.

Глава 13. Рыба гниет с головы

Из тех, кто мог здраво ворочать мысли в голове, были лишь двое: охотник, коего протрезвил короткий борцовский поединок, и Гиде, продирающий глаза сквозь седьмой сон.

Брагу Гиде не мог терпеть ни в каком виде: ни настоянной на древесной смоле, ни на меду, ни на хвойных иголках. Одним словом — трезвенник. Слово «вино» было созвучно для него со словом «вина», оттого он считал, что эти два понятия — по своей сути две стороны одной медали, и той — посмертной.

— Знаете, я даже немного рад, что вы меня разбудили. Мне снилось, как мой дядя Махир рассказывал мне об истории возникновения людей и после — о том, что все мы на самом деле не настоящие, а лишь чья-то случайная выдумка. Как так? Что меня не может быть? Представляете? Приснится же кошмар!

— Повремени с выдумками и вернись в явь. У нас есть дело поважнее вопросов бытия.

— Разумеется, простите, господин Фламар. Вроде и далек от алкоголя, а голова — будто мою оторвали, а чужую пришили.

Подойдя к все той же клетке, где отбывал свое тесное заточение Закар, охотник увидел: теперь рядом красовался связанный по ногам и рукам юноша.

— Принимай пополнение, — произнес охотник, держась за ушибленный локоть, ободранный при падении на камни.

— Он не в сознании? — поинтересовался Гиде, наклонившись над юношей. Тот не шевелился, а грудь вздымалась редко и прерывисто.

— Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

— Немного знаю полевое врачевание. Но тут и без него можно предположить — кажется, у него сотрясение.

— Предполагать — дело хорошее, но что с ним теперь делать?

— Он еще ребенок, — отозвался Гиде.

— Но это не помешало ему напасть на меня.

— Вот же лицемер, — вклинился Закар. — Сам парня покалечил, а теперь оправдываешься. Выпусти меня, и я сломаю тебя, как хворостину.

— Сиди смирно, господин «Брошенка». Твоего мнения мы хотим услышать в последнюю очередь, — оборвал его охотник.

— Так что же делать? — вернулся Гиде к прерванному вопросу.

— Бросить его, и дело с концом, — легко ответил охотник.

— Как же так? Может, его в слуги?

— Ты считаешь, он будет послушно выполнять твои поручения?

— У меня у самого двое сыновей. Ну не могу я смотреть на такое. Надо быть людьми, а не зверьми.

— Значит, оставим его здесь, пока волчий щенок не оклемается, — подвел черту охотник.

Оставлять юношу лежать на голых камнях не позволил Гиде. Ему стало невыносимо жаль видеть дитя в таких суровых условиях. Поэтому он сам соорудил у себя в шатре небольшое спальное место и сам позаботился о кровоточащей голове. К тому же, увидев на груди широкое пятно, он заметил под ним незатянувшуюся рану от арбалетного болта.

«Неужели он, раненный, сам добрался до лагеря и решился на попытку освободить своего господина из плена?» — эта мысль все больше завладевала Гиде и все сильнее пробуждала сочувствие к маленькому гостю. Он, опять же, не мог чувствовать в нем угрозы. В его глазах это был всего лишь вступающий в мир взрослых ребенок, и проявлять к нему такую же строгость и безжалостность — все равно что признаваться в собственном бездушии и зверстве. Только в диком мире взрослый зверь мог без зазрения совести — ибо совести у него нет вовсе — сожрать детенышей даже себе подобных. Ведь животным руководят его нутро и голод. А человеком должны руководить его совесть и разум.

Сделав все, что было в его силах, он отправился проверять сторожевые посты.

«Как никто не заметил пробирающегося со стороны теснины раненного ребенка? Через чей пост он прошел, что не видели даже часовые? Может, потому, что он мал? Но это не так: ростом он мне по плечи, а я довольно высок — пусть лишь это единственное, что можно сказать о моем теле».

Решив дождаться утра и надеясь на пробуждение ребенка, Гиде так и блуждал вокруг лагеря, всякий раз возвращаясь к шатру, до самого рассвета.

— Твоя рана на груди… — начал было Гиде.

— А, рана — пустяк. Ваши стрелки плохо целятся. В иной раз меня им так легко достать. Арбалетный болт застрял, уперевшись в ребро. Когда я смог двигаться — вытащил и заплавил рану горящей смолой. Я всего дважды терял сознание: когда выдергивал наконечник болта и когда прижигал рану, — перечислил Хисаль, будто докладывал о проделанной работе.

Тут на лице Закара скользнула довольная улыбка.

— Вот это волчонок, — присвистнул охотник. — Решиться прижечь рану нашей же смолой. Что это получается? Своими же усилиями мы помогли тебе выжить.

— Ну и пусть, — добавил Гиде. — Я даже рад, что ребенок остался цел. Почти цел, если не считать раны на груди и разбитого затылка.

— Вы! — Хисаль уставился на Гиде. — Прекратите разговаривать со мной по-детски. Я в присутствии своего господина и требую должного обращения.

Охотник и Гиде переглянулись, не веря, что слышат упрек от недоросшего мальца. Однако никто не стал возражать.

— Что ж, юный северянин, тогда представься, — торжественно произнес Гиде, не сумев сдержать широкой улыбки.

— Мое имя — Хисаль. Я — армифер господина Закара Гринея, — громко и с тем же суровым лицом, какое было у своего господина, произнес юноша.

— Ого! Так может, ты нам расскажешь чего-нибудь интересного? Твой господин не так многословен. А мы так хотим поболтать, аж неймется, — подначил его охотник.

Хисаль тут же обратил внимание на молчаливую фигуру Закара. Поморгав, будто переваривая в голове сказанные охотником слова, он повернулся и произнес:

— Ничего я вам не скажу! Это по вашей вине нам пришлось пойти в этот варварский поход!

— Твой юный оруженосец… — начал охотник.

— Я армифер! — оборвал его Хисаль.

— Но это же одно и то же! — добавил Гиде.

— В ваших землях, может, оно и так. Но в наших армифер — почетная должность для юноши, только готовящегося стать настоящим воином. А оруженосцы — это слуги без права слова, — выступил Хисаль.

— Спешу тебя расстроить, малец, но ты, если не заметил, не на родной земле. Потому придется тебе, юный оруженосец, довольствоваться тем, что есть. К тому же теперь ты тем более подходишь под эту породу — пленный. А слово у пленного — жиже каши на воде.

— Что ж, — охотник подвинул под себя стул и уселся напротив двух северян. — Пора бы поведать о своей истории, как считаете? — обратился он к Закару.

— Любопытство сгубило лису. Не слышал такой пословицы?

— В наших краях любопытство сгубило не лису, а крота, — ехидно парировал охотник.

— Крот же вообще не любопытный! Как его мог настигнуть рок? — возразил Закар.

— Так он высунулся из норы — тут-то его лопатой и оприходовали. Вот лиса — она к человеку не подходит. Тогда это ваша пословица неточна.

— Все кристально ясно. Лиса свой нос тычет в норы? Есть такое! Вот так однажды сунулась, а там медведь.

— Получается, ошиблась дверью?

— Получается.

Пока охотник и Закар, будто закадычные друзья, спорили о том, чей сказ честнее и правдивее, Гиде и Хисаль безмолвно и с откровенным недоумением следили за словесной перепалкой. Для них двоих смысл диалога оставался столь же недоступным, как свежие овощи зимой. Однако прервать столь складный полет странных мыслей никто из них двоих не решался. Они так и продолжали тихо наблюдать в строгом ожидании: чем же все закончится этот абсурдный спор.

— Так все же…

— Настырности тебе не занимать, — ухмыльнулся Закар.

— Ты, я вижу, не боишься потерять наше расположение к себе. Прямо внушает уважение и трепет, — широко улыбаясь, произнес охотник.

— Так не нужно быть широколобым, чтобы понимать вашу выгоду.

— Погляди на этого прохвоста, — охотник повернул голову к Гиде, стоявшему справа от него. — Этот господин так уверен в себе, что я готов развязать ему руки и взять с него слово чести, что он не сбежит.

— Господин Фламар, не думаю, что стоит доверять знатной особе. Их слова стоят меньше, чем вам кажется. Я знаю, о чем говорю.

— Что ж, если выбирать между вами двумя, то все же разумнее отдать предпочтение тебе, Гиде.

Закар иронично ухмыльнулся.

— Чего же тут такого смешного? — охотник приподнял бровь и, упершись локтями, сложил голову на руки.

— В этом мы с тобой и отличаемся.

— Юный Хисаль, твой господин, похоже, совсем выпал из разговора.

— Как вы смеете смеяться над господином Закаром! — взбеленился юноша.

— Хисаль! — прикрикнул на него Закар. — Будешь говорить, когда я тебе разрешу.

Юноша тут же съежился и, потупив взгляд, замолчал.

— Эй, эй, что же ты делаешь, господин «Брошенка»? Так обращаешься со своим оруженосцем…

— В наших краях не принято юнцам встревать в разговор взрослых.

— Какие строгие у вас порядки. Я бы даже сказал — тираничные.

— Довольно! Сколько еще ты собираешься устраивать весь этот фарс?

— Ой, ой, сразу иголками ощетинился. Я же пытаюсь дать понять тебе, что это место не ваша тюрьма. А мы не ваши палачи. Так что для начала хотелось бы получать к себе отношение потеплее.

— После того как вы убили моих людей и держите нас, как крыс в клетке…

— Не побоюсь напомнить, что это была ваша идея пойти этой тропой, и по собственной надменности и гордыне вы вовремя не отступили, когда мы вам это радушно предоставили — все условия были у вас под рукой. Не говоря уже о том, что большая часть ваших людей просто-напросто сбежала, поджав хвост, бросив своего вожака на растерзание горным стервятникам.

В глазах Закара горели огни ярости, нагнетаемые печными мехами в его груди. Сморщив лоб и оскалив зубы, он в самом деле стал походить на дикого волка, рвущегося перегрызть глотку. И лишь прутья клетки отделяли его от жертвы.

— Ну же, не скалься так, — мягким голосом произнес охотник. — Кто же так подшутил над вами, подсунув этот злополучный маршрут?

— И что с того, если бы я знал?

— Знания — преумножают силу. Слышал про такое?

— Мудрость — отягощает душу. А о таком слышал?

— Простите, что перебиваю, но давайте отойдем ненадолго, — обратился Гиде к охотнику, потянув того за рукав.

Тот нехотя встал, и вместе они отошли поодаль от клетки и яркого факела.

— Что стряслось? — торопливо потребовал разъяснений охотник.

— Мне кажется, что таким способом мы ничего не разузнаем. Вы как будто лишь сильнее его злите.

— С чего ты это взял? Может, это и есть моя цель?

— Этот человек — Закар Гриней. Я вспомнил: его упоминали, как следующего в очереди на правителя северных фьордов.

— Тогда это немного объясняет его свободу манер и эту толику высокомерия в разговоре.

— Самым лучшим исходом станет выдача его Лаиру — живым.

— Властителю Эррамара? Хотя, может, ты и прав.

— Тогда нам нет нужды его третировать и разводить эти хитросплетенные словесные обманки, дабы запутать его.

— Да, похоже, я немного перестарался. Однако он хорошо держался. Еще немного — и мой арсенал исчерпался бы, и в ход пошли бы лишь прямые оскорбления, пока у него пена со рта не пошла от бешенства.

— Если он тот, о ком я думаю, то он уже понял: нам не с руки его смерть или продажа в слуги.

— Мы можем все же взять с него слово чести и пообещать доставить в Эррамар. Взамен потребовать назвать того, кто подсказал ему этот путь.

— Я бы не прочь еще обдумать, но, похоже, вы уже не поменяете своего решения.

— Да ты, прям, читаешь мои мысли, — похлопал его по плечу охотник. — Иногда чрезмерные думы приводят лишь к напрасной трате времени.

Не став более держаться особняком, они вернулись к пленным.

— Ответьте на вопрос: кто из вас двоих Гринел Торвус? — переводя взгляд с охотника на Гиде, произнес Закар.

Этот вопрос оказался неожиданным, кажется, для обоих. Потому, немного запнувшись перед тем, как ответить, Гиде положил руку на плечо охотника — отгородил его — и вышел вперед.

— Зачем он вам? — насторожился Гиде.

— У меня к нему есть личный разговор, — объяснил Закар, между тем глядя в глаза.

— Его сейчас нет в лагере. Он отбыл по неотложным делам и вернется еще не скоро.

— Что ж, это прискорбно.

— Я его доверенное лицо. Поэтому все, что вы хотели сказать ему свободно можете донести мне.

Покрутив мысли в голове некоторое время, Закар вышел из задумчивости и ответил:

— Я согласен. Но только при условии, что разговор пройдет наедине.

— Только если дадите свое слово, что, когда мы вас развяжем, вы не станете чинить беспорядок.

— Даю свое слово, что не стану противиться.

После произнесения этих слов у каждого из присутствующих немного отлегло от сердца. Казалось бы, слово — наименее прочное из всех цепей, сковывающих человека. Однако тот, кто готов сдержать свою силу, будучи связанным лишь тонкой нитью, намного сильнее того, кто рвет голыми руками стальные звенья.

Обтерев опухшие от тугих веревок руки, Закар наконец смог выпрямиться во весь рост. Клетка пускай и была высокой, но северные люди всегда отличались внушительным ростом — оттого их и прозвали морскими великанами, в честь их первого царя, по приданиям бывшего моряком.

Хисаля перевели на одну из освободившихся после сражения соломенных лежанок. Стоило телу расслабиться, как сонливость настигла его в одно мгновение. И даже громкие голоса и песни, доносившиеся с подножия склона, где еще оставались последние и самые выносливые пьяницы, не помешали ему уснуть, едва он лег.

— Итак, господин Закар Гриней, вам слово, — повторив торжественный тон, произнес Гиде.

— В горле пересохло.

Гиде наполнил свою пустую чарку брагой, настоянной на хвое и меду, — некий знак доброжелательства.

Отпив вдоволь, Закар вежливо отдал чарку и уселся на стул, лениво облокотившись на спинку.

— У гостеприимства и мера есть, — проворчал охотник.

— Что ж, тогда мне стоит поспешить, пока мы до нее не добрались.

Оглядев скромное, местами пыльное убранство шатра, Закар начал:

— Гринел Торвус заключил с нашей стороной сделку. Он предоставил моему отряду проход через теснину Марала, так называемое «дозволение о прохождении», взамен на признание за ним прав на земли.

— Вы хотите сказать, что Гринел оказался «подсыльным»? — не поверил Гиде.

— Но зачем ему вообще идти на такую сделку? — удивился охотник.

— Он не хотел всю жизнь скакать по горам и прятаться среди кустов. Когда бы нам удалось захватить эти земли, Гринел стал бы их наместником. Почти правитель, но под крылом Аквилона и северных фьордов.

Закар, помолчав, все же добавил:

— Знаете, почему я вам это рассказал? Потому что это теперь не имеет никакого значения.

— Имеют значения лишь потраченные силы и люди, — заметил охотник.

— Ты прав. Однако ежели Гринела уже нет среди живых, то и наказать вы его не сумеете, — ухмыльнулся Закар.

— Почему ты решил, что он мертв? Мы же сказали — он уехал по неотложному делу, — вышел вперед Гиде.

— Я видел его один раз. И могу точно сказать: этот человек не из тех, кто так легко изменит своим решениям и принципам. А то, что я сейчас сижу в вашем лагере, а не возвращаюсь с победой в родные земли, лишь больше подтверждает мои слова.

Снаружи засвистел сильный ветер. Красный закат, предвещавший перемену погоды, принес на смену летнему зною стылый воздух из-за хребта. Даже лягушки, привычно обитающие во влажных низинах, сменили свое громкое кваканье на глухое и еле слышное.

— Помнится, Гиде, ты говорил, что Гринел решился стать единоличным властителем родной деревни и прилегающих к ней земель, — сказал охотник.

— Я лишь пересказывал вам слова самого Гринела.

— Даже если мы и примем сказанное за истину, то выходит, что он понимал, насколько недолговечен собранный им отряд мятежников.

— Его больше нет. Но что нам делать с последствием его решений? Наверняка об этом сговоре мог прознать и сам Лаир.

— Помнишь те повозки, которые мы видели едущими по тракту в сторону Краюшино?

— Неужели вы думаете, господин Фламар, что это в самом деле были люди Лаира и что они уже тогда знали, что Закар пойдет через горы? — переспросил Гиде.

— Точно говорить нельзя. Однако чует мое сердце: могут ждать нас в деревне непрошеные гости.

— Но Закра так или иначе необходимо выдать Лаиру. Ни держать подле себя, ни отпустить мы его не можем. А слова, кроме разве что слова чести, могут быть лживы и полны ненависти к нам.

— Пока он под нашим надзором, переживать не стоит. Я сам буду его стеречь.

Гиде устало опустился на стул. Его глаза смыкались от нехватки сна, а голова туманилась от переполненных откровений. Немного покоя — это все, чего ему хотелось сейчас. Но покой ему мог только сниться.

— До сих пор не могу поверить, что покойный Гринел оказался столь жаден до власти, что согласился подписать соглашение с врагом, — начал Гиде, когда Закар вернулся под звезды, обратно в свою клетку.

— Это в его духе, — согласился охотник. — После изгнания из числа корабельных военачальников ему ничто не мешало собрать собственное войско. Но с учетом невероятной мании величия и самоуверенности, из-за которой он потерпел поражение под Вилесталем — там, где я сам, тогда еще наемник, стоял на проигравшей стороне, — его сняли с должности. Наверняка в его вечно пьяной голове не нашлось ничего лучше, чем позволить захватить земли чужими руками, а свое участие обыграть так, чтобы, став наместником, узаконить свое пребывание и избавиться от позорного титула «разбойника с пыльной дороги».

Гринел Вагж — человек, ставший при жизни богом войны.

Война слепа к смелости чужих. И покуда нет единства в разумах толпы, покуда править будут полководцы и лгуны, предатели и дезертиры, не найдется властителя достойней, чтоб смог он, соединив разрозненные миры воедино, повести за собой всех людей под общим знаменем победы.

«Если вокруг нет никого, кто силой собственной руки способен был бы править миром, я сам взойду туда, где будет пустовать трон властителя всего».

«У войны должен быть вожак, как в стае китов или волков. Человек той же природы с ними. А мне подвластны были что одни, что вторые. Пусть покорятся и третьи».

Глава 14. Старое ломай – новое приобретай

Вместе с солнцем встали самые стойкие. Следом, обтирая руками красные лица, из-под навесов показались заправские пьяницы. Остальные — не смогли встать. В такие времена говорили: мужик хромал здоровьем, но продолжал идти.

Огаст, опустошивший прошлой ночью не один десяток чарок, однако выглядел бодро и даже свежо, хотя периодически норовил прикрыть глаза от яркого утреннего света.

Те, кому впору было наводить завтрак, к общему сожалению сообщили, что запасы исчерпались совсем.

— Еду сточили до костей, бочки опорожнили до дна, — поясняли они только что пробудившимся.

Такая весть стала для многих неожиданной: никто не мог вспомнить, сколько сам выпил и съел за один вечер. Вот и пришлось созывать совет, дабы вожак вынес решенье.

— Господин Лавад, как поступим? Провизии, считайте, — нет, — хрипящим голосом, облизывая губы от жажды, произнес подбежавший Бурозуб.

— Верно! Не голодать же нам! — поддержал его следующий страждущий.

— Братья! — Раздался голос откуда-то со спины сгрудившихся мужиков. — Вы представляете, я нашел!

В глазах каждого присутствующего загорелся огонек надежды.

— Скажи что это бочка с брагой! — крикнул Бурозуб.

— Это мои ботинки, которые я потерял десять дней назад.

Огонь надежды мигом превратился в огонь ненависти. Шутник получил несколько оплеух, а вдобавок — коромысло по ногам, чтобы впредь не терял своей обувки.

— Итак, может, вернемся к первоначальному вопросу? — Гиде попытался вернуть холод в головы.

— Господин, давайте мы просто сходим на речку и наберем воды в бурдюки.

— Стоять! — крикнул Огаст. Видимо, он отходил по нужде и потому завязывал широкий бордовый пояс и поправлял чистую льняную рубаху — последнюю и единственную не заляпанную ничем.

— Чего тебе, Кабан? — прокричал Хромой, вечно слонявшийся за ним без дела, но сегодня решивший прибиться к остальным. — Вон оно как приоделся. Ну жених! Небось теперь хвастать будешь, что тебя полководец северян на спину шлепнул?

— Закрыл бы ты рот, Хромой. Пока по-простому прошу.

— Ты ж, чего ли, важной шишкой стал? Мы все перед вожаком равны, потому и братья. Ты нам брат — так и веди себя подобающе.

— Все это в прошлом, — сказал Огаст, шагая вперед, к стоявшему в полукольце Гиде. — Правильно же я говорю, господин «Вожак»? — добавил он с ехидной улыбкой.

Гиде слегка сморщился, будто съел кислой ягоды. Прикрыв рот ладонью, дабы никто не разглядел этой мимики, он сделал вид, будто кашлянул от сухого горла.

— О чем это он говорит? — прозвучал обеспокоенный вопрос.

Гиде зачесал упавшие вперед нестриженные волосы и строго оглядел окружавших его людей. Он не торопился говорить — подбирал слова. Порядком он намучился, живя в грязном шатре, терпя тяготы полевого быта. Однако теперь его отделяла от долгожданной свободы одна-единственная речь: произнесет ее — и больше не придется иметь дела с неотесанными, грубыми и жестокими людьми. Теперь их наконец звали разбойниками не для смеху, а взаправду. После полугода, длившегося, казалось, во стократ дольше положенного, Гиде пришел к единственно важной для него мысли: «Пусть сойдет с меня это клеймо и пусть я стану прежним». Ежели простоту и легкость, с которой встречал и провожал день знатный человек, то этого Гиде непременно хотел еще с момента поступления в инженерный корпус — в строители осадных орудий. Может ли быть так, что «прежний» — это тот, кто сидел в оковах тюрьмы, зовущейся семьей? Ежели так, пусть сперва отыщется дорога в родные земли — ведь и та тюрьма — тоже дом его. Там тихо, мирно колышется зеленое море, и по пояс в нем стоит его жена: распростерши руки, ждет его возвращенья.

— Послушайте меня, — громким голосом произнес Гиде, отчего разрозненные взгляды вокруг сошлись на его напряженном лице. — Мне придется к счастью или к досаде, но объявить перед вами следующую новость.

Все обступили его плотнее, желая верно услышать, что же он скажет.

— Как вы все давно знаете, с момента упокоения господина Гринела Торвуса на дне ручьев Великого Хребта Луна из тонкого новорожденного месяца окрепла, округлилась в боках, стала совсем взрослой и сильной, — начал он немного издали, дабы событие вросло некоторыми корнями в прошлое и не возымело сильное будоражащее действие на неподготовленные умы. — Время шло, и с каждым днем все сильнее внутри меня закрадывалось сомнение. Оно гложило мою душу, и день ото дня я предавался мыслям столь же тяжелым, как и эти скалы вокруг. Но совсем недавно случилось то, что я называю «просветлением ума». Я понял, что наивно полагал, притворяясь той самой еще неокрепшей луной, будто сумею на своих плечах удержать ответственность за тех, кто с братским сердцем вручил ее мне — и надеялся на меня. Но как и однажды господин Гринел передал эту волю мне, так сейчас я хотел бы передать ее тому, кто оказался способнее, смелее, а главное — готового удержать на своих заметно более крепких и широких плечах, сей титул.

Лица мужиков, по мере сказанного, менялись: от растерянной черствости — через мрачную тревогу — к по-детски потерянному виду. Никому так и не удалось доподлинно уловить всю суть тирады, однако Гиде не собирался замолкать и с тем же проникновенным голосом, как актер драматического театра, взывавший к бездушной публике, повторял единственную просьбу — быть услышанным.

— Поэтому, братья мои, я — не побоюсь этого слова — со всей готовностью передаю свои обязанности вожака нашего отряда господину Огасту из Краюшино.

Резким толчком Огаст оттеснил Гиде к краю, а сам встал в центр, задрав голову и цепко осматривая перешептывающихся мужиков.

— Чего шепчетесь, народ? Встречайте своего вожака! — он широко улыбнулся, оголив неполный ряд зубов, и расставил руки, кликов и похвал.

Тишина была такой, что, казалось, стала осязаема.

Первый разрезал тишину Хромой. Почесав своими длинными худыми пальцами в кучерявой бороде, он выразил, возможно, общее недоумение:

— Простите, господин Гиде, я мало сообразил из ваших слов. Вы остаетесь? — Хромой взглянул на Гиде, поправлявший свою одежду.

— Нет! — ответил тому Огаст. — Он и его притворщик больше не могут находиться на моей земле.

— Почему? Так не честно! — размазанным эхом отозвалось общее мнение.

Огаст приблизился вплотную к Гиде, пытаясь грудью вытолкнуть того из полукруга людей.

— Господин Гиде, вы точно уверены? — жалобный голос Бурозуба. Доносящийся из-за его роста несколько снизу, он казался еще более скорбным.

Все вокруг стали громче галдеть, перебивая один другого. Никто не мог понять причин: наперебой кричали, укоряя Гиде за легкомысленность, а Огаста — за откровенную глупость.

Видя общий переполох, Гиде окрикнул всех:

— Друзья! Послушайте меня!

Общий гул сменился робкими шептаниями.

— Я понимаю ваши метания, — Гиде попробовал внять общему голосу разума. — Я был вашим вожаком совсем короткий срок, но мне оказалось достаточно и этого, дабы осознать: я не на своем месте. Посему последним приказом своим я назначаю Огаста следующим главой. Примите его по-братски, как подобает мужчинам. Всех несогласных прошу выйти вперед.

Гиде не был сложен телом, оттого такой вызов со стороны мог показаться напускным и даже высокомерным. Но большее высокомерие проявил бы тот, кто решился бы возразить его словам. Неуважение — страшнее смерти. И тот, кто оказался бы готов пойти на это подставил бы не себя, а своих братьев по оружию. Так, вновь в тиши посреди лагеря, разбитого на горном плато, произошла смена власти. Гиде Лавад сложил с себя верховенство и отдал его одному из самых ненавистных ему людей — Огасту. Исполинский, как и эти горы, тот годился на роль вожака куда больше, нежели опасливый, вечно парящий в собственных раздумьях фантазер.

— Кто-то теперь хочет возразить? — раздался радостный возглас Огаста.

Ответом стал лишь шум листвы и свист утесов.

— То-то же, — подвел он черту. — Теперь послушайте-ка меня. Я хочу продолжить наши гуляния. Так что собирайтесь, мы возвращаемся в Краюшино пополнить припасы.

Мужики, в очередной раз проходя мимо клетки с Закаром, заметили еще одну фигуру. Ребенок, такой же светловолосый, с грубыми чертами лица, хмурый, как туча, и молчаливый, сидел на сложенных рядом с клеткой стогах сена и с недовольством поглядывал на мельтешащих повсюду разбойников. За ночь сотрясение отпустило его: он уже держался ровно, однако сохранял ту же угрюмую немоту.

Для всех, кроме Гиде и охотника, его появление оказалось истинным феноменом. Многих заинтересовал скупой на детали рассказ простого ребенка — о том, как он прижег рану, и о не менее храброй попытке вызволить своего господина, пусть и окончившейся неудачей. Свою порцию хвалебных слов, однако, юноша получил, пусть и сквозь зубы.

На закономерный вопрос — что делать с мальцом? — ответ нашелся без долгих раздумий.

— Тащите колодки. Руки и голову сцепим — и всего делов, — роясь в старой груде сваленных вещей, причитал Хромой.

Так и поступили. Оков, после налетов на лагерь, было с избытком. «Для чего им понадобилось столько кандалов и деревянных колодок?» — крутилось в голове у Закара, посматривающего по сторонам в поисках вчерашних собеседников. Нашлись они на опушке леса — оживленно о чем-то разговаривали.

— Да тебе наверняка нужно было идти в бродячие артисты. Такое представление не каждый день увидишь, — охотник довольно улыбался и похлопывал в ладоши.

— Ничего удивительного, ведь это действительно был переделанный отрывок из поэмы «Эгримид» Клеминтеламена.

— Кого?

— Темнота! Двести семьдесят лет назад он был одним из умнейших людей. Он разрабатывал теории, которыми мы пользуемся по сей день. А какой вклад он внес в летописание… — со стороны могло показаться, будто Гиде хвалился собственным вкладом и вживую принимал участие во всех упомянутых событиях.

— Постой, телега без колес! Я не хочу сейчас слушать о древнем покойнике.

–Ох, похоже, я несколько увлекся.

— Вернемся к нашим баранам. Вернее, к тому, куда эти бараны направятся.

Охотник оглянулся, почувствовав на себе пристальный взгляд. Закар, сидевший в деревянных колодках, не сводил с него глаз. Повернув голову обратно, охотник задал вопрос Гиде:

— Скажи-ка мне, что Огаст теперь будет делать с нашей парочкой пленных?

— Бурозуб рассказал мне, что Огаст вместе с Хромым решили, что нужно выдать пленных деревенскому управителю. Они хотят вывести их напоказ сельчанам, чтобы упрочить свой титул не только перед своими людьми, но и перед простым людом. Если Огаст продемонстрирует свою силу и приведет побежденных северян, из-за которых вся округа находилась в смятении, он станет для всех символом свободы и непоколебимой защиты — как однажды это сделал господин Гринел Торвус, спасший родную деревню от непомерных податей Лаира. Ведь именно благодаря Гринелу деревня смогла выстоять в сильный неурожай прошлого года, имея лишь треть заполненных амбаров и сеновалов.

— А ведь, когда я прибыл в Краюшино, то сам видел, насколь жители хорошо живут: питаются досыта и пьют, не заглядывая в кружки, — вспомнил охотник.

— Потому я и решил: лучший стражник — свой, земляк.

— Это верно. У меня тоже есть, кому бы я задал интересующие меня вопросы.

Когда солнце полностью показалось над верхушками деревьев, весь отряд готовился к отбытию.

Огаст встал в голову колонны. На спине он крепко обмотал узлами бочку шириной в обхват. Другие обвесили себя сумками и мешками. Все походили больше на огородных пугал, приодетых в бесхозные тряпки.

Погода — дева строптивая: сколько ни вейся вокруг нее с бубном, сколько ни моли о благосклонности — повлиять на ее нрав не выйдет. Погода хмурилась, и с этим ничего нельзя было поделать.

Отряд выдвинулся в путь. Впереди шёл Огаст, предвосхищая свой триумф в деревне; а следом — Хромой. Его суставы нещадно крутило и выворачивало, оттого он убедительно изображал грозную тучу, что только не металась молниями в стороны. В центре колонны подгонял спотыкающихся Закара и Хисаля: широкие колодки не давали увидеть, что лежит под ногами. В хвосте плелись, весь увешанный связанными вместе холщевыми мешками, Бурозуб, сбоку от него Гиде с охотником — обоим Огаст все же позволил следовать за ним до деревни.

Чем дальше они спускались с гор и чем ближе подходили к деревне, тем явственнее ощущались перемены. И это касалось не только погоды, которая давала о себе знать спертым воздухом и влажным маревом, но и самого леса. Привычный шелест крон и пение птиц сменились тишиной. Казалось, будто природа притаилась.

Дорог тут не было. И даже тропы — будь то человеческие или звериные — почти не попадались. Строевого шага никто не знал, оттого колонна ближе к середине пути расплылась неаккуратным пятном.

Лес для следопыта — как открытое поле. Но это не означало, что опытный проводник оказался бы лишним. Хромой, в бытность свою лесником, превратился в путеводную звезду: вел за собой остальных.

Времени оставалось все меньше, и даже привалы приходилось сокращать — и по количеству, и по длительности. Все ради того, чтобы добраться до деревни в срок и не угодить под надвигавшийся сильный ливень.

На одном из таких коротких отдыхов, когда конвоиры отошли справить нужду, охотник подошел к Закару с вопросом:

— Как твоя рана? — поглядывал он на обожженное темное пятно от засохшей смолы.

— Ты об этой царапине?

— Теперь видно у кого Хисаль перенял эту хвастливую манеру.

— Вижу, твоя рука тоже пострадала в бою? — Закар заметил обмотанное предплечье охотника.

— Нет, эту рану мне оставили очень давно, — его рука легла на повязку.

— Неужели зараза до сих пор не ушла?

— Нет. Это… не твое дело, — нервно оборвал разговор охотник.

Охотник отвернулся, приходя в себя. Он метался между тем, чтобы оборвать их разговор и тем, чтобы не позволить Закару разглядеть этой мелкой уязвимости в нем. Поэтому он решился вновь расковырять старый шрам их ночной беседы.

— Почему ты разговариваешь с нами, своими врагами, так непринужденно и спокойно? — охотник постарался говорить ровно и спокойно.

— Я бы сказал, что до врагов вы еще порядком не дотягиваете. Только до недругов, не выше.

— Как же тогда твои погибшие люди? Ведь это мы стали причиной их гибели.

— Ты верно говоришь. Не знаю, как среди ваших людей, а среди моего народа гибель тела не означает окончательный конец пути. Мы верим: Аквилон подует мягким ветром и унесет души павших от старости, болезни или меча в свои хоромы — и там пригласит за стол, для пира и веселья.

— Однако счастливый конец вашему народу уготован.

— Это уж точно.

— Неужели тогда ты совсем не держишь на нас обиды?

— Обиду? Разумеется, держу. И еще какую! Но я не позволяю ей взять верх, даже, когда внутри меня бушует шторм, и волны захлестывают до ушей.

— Опять сыпешь своими морскими словечками?

— Нам китобоям по-иному не суждено говорить.

— Ты в прошлом ходил в море на китов? Так вот, оказывается, как такие люди выглядят.

— Тебя что-то не устраивает в моем виде?

— Нет, совсем нет. Скорее, я представлял китобоев похожими на людей, от которых веет морем. А от тебя веет кровью.

— Кровь человека неотличима от крови кита. Это я тебе могу сказать тебе уверенно.

— Как это? Одна и та же кровь течет в человеке и рыбе?

— Киты — не рыбы.

— Но вот тут меня тебе не одурачить. Киты наверняка рыбы: они в воде плавают, и хвосты с плавниками — как у рыб.

— Я не могу это объяснить, но киты — они другие. Однажды мы поймали самку, и в брюхе у нее оказался маленький китенок. Ее точная копия.

— Как такое может быть? Неужели она его съела?

— Я волен считать, что она была беременна. В самом деле, у китов, как и у людей, детеныши рождаются не из яиц, как у змей или птиц, не из икры, а живым и дышащим плодом.

— Вот это да! Теперь я захотел увидеть маленького кита.

Но поделиться восхищением ему оказалось не с кем: Хисаль оставался холодно-молчаливым, а надсмотрщик, вытирая руки листком лопуха, уже вернулся. Он из-под бровей оглядел охотника, затем грубым толчком приказал северянам продолжать идти.

Спустившись к подножию, отряд вышел из чащи: лес обернулся привычными широкими стволами дубравы и размашистыми кронами. Лишь подобравшись почти к самой опушке, все услышали, что дождь уже вовсю разразился, застилая дорогу до деревни густой шумящей стеной.

Впереди, виднелись лишь пологие скаты соломенных крыш, а окружающие их поля, большей частью уже превратились в золотистые пирамидки снопов.

Огаст скомандовал немедленно двинуться к деревне. Он надеялся укрыться в сеновале или в закрытом амбаре. Но сперва нужно было отыскать хотя бы одного человека.

Охотник отозвал Гиде в сторону.

— Пошли за мной. Нам в другую сторону.

— Разве нам не в деревню?

— Тут неподалеку дом местного пасечника.

— Он нас впустит к себе?

— Не сомневайся. Он — лучший выбор для укрытия.

Пересекая лес по кромке, охотник заприметил мост, по которому впервые шел к дому Икира. Под разразившимся ливнем мост потерял свое зеркальное изображение в воде и остался один — уже не глаз, а просто бревна над рекой.

— Почти добрались, — сказал охотник и обернулся к Гиде. Тот, накинув на голову тканевый капюшон, походил на мрачного знахаря или подозрительного скитальца.

По левую руку капли отбивали барабанную дробь о речную гладь, сливаясь в какофонию.

По правую руку звуки уносились в глушь леса и растворялись среди густых крон и высоких стволов.

— А нас не увидят с противоположного берега? — опасаясь случайных взглядов, произнес Гиде.

— Нет. При таком дожде разглядеть можно не дальше полутора десятков шагов.

Охотник сказал это скорее для того, чтобы успокоить Гиде, нежели опираясь на точные наблюдения. Ему самому, как и Гиде, хотелось просто верить, что их передвижения не станут известны кому попало.

Совсем скоро они вновь углубились в лес, следуя раскисшей дорожке. Она совсем размокла и превратилась в густую, липкую грязь. Но средняя межа, не чуявшая колес, осталась заросшей высокой травой и стояла бугром над двумя накатанными колеями по бокам. Потому добраться до избы Икира не составило труда — только ботинки промокли насквозь, зато не набрали грязи.

Стоило им выйти на поляну, и взгляду охотника предстал уже знакомый двор старика. Сарай, стоявший сбоку, по-прежнему выглядел ветхо, но продолжал крепко держаться за землю. Просторное место в центре развезло и напоминало болото.

Однако внимание охотника привлекла одна странная деталь. Входная дверь оказалась открыта настежь. Брызги заливали порог.

Внутри все казалось привычным. Но пронзительная тишина заставляла с усилием прислушиваться.

Охотник оставил Гиде у порога, попросив того приглядывать за двором. Сам же встал посередине комнаты и начал оглядываться.

Взгляд зацепился за висящие над окном пучки сушеных лекарственных трав, а в дальнем углу — каменную печь. Справа — опрокинутую лестницу, служившую путем на чердак. Но главное — уроненный стул. Казалось бы: старики неловки, и стул могло опрокинуть, как и дверь, по воле сильного ветра. Но чего не могло появиться по воле случая, так это круглых пятен пыли прямо на обеденном столе. Они тянулись ровно над чердаком и ясно говорили: кто-то по тому помещению ходил. Да и вся эта обстановка — будто кто-то ворвался и утащил старика — была очевидна. Но проверить всяко стоило.

Приставив обратно лестницу, охотник указал Гиде жестом на чердак. Гиде закрыл дверь и набросил сверху засов, дабы никто не смог ворваться в нее.

Лестница, как подобает каждой уважающей себя лестнице, скрипела. Это охотник понял, наступив на первую же перекладину.

Сделать с этим ему ничего не удалось, и, продолжая скрипеть, он медленно поднимался наверх.

Первое, что ему удалось разглядеть — снопа сена. «Зачем старику, который не держит скотину, понадобилось столько сена?» — проскользнуло в голове у охотника. Но ответ лежал — буквально — за одним из снопов.

За сложенными друг над другом лохматыми снопами сена, на расстеленной шкурке, свернувшись, лежала девочка. Возрастом она, казалось, только-только перешагнула отрочество.Но охотник узнал её тотчас: до сих пор ноющий бок, пусть и обработанный врученной стариком мазью из прополиса, давал о себе знать. А торчащие из растрепанных девичьих волос два витых рога выдавали Мелиссу как ничто другое.

Глава 15. Близкий незнакомец

Мелисса выглядела истощенной. Ее глаза немного впали, а дыхание слышалось неровным и чересчур глубоким.

Охотник не стал медлить. Высунувшись из чердачного проема в комнату, он попросил бурдюк у Гиде. Тот незамедлительно снял его с пояса и вручил охотнику.

Все же стоило попробовать просто разбудить ее — могло статься, она просто спит. Однако только после третьей попытки она открыла глаза.

— Икир, это ты? — еле различая перед собой силуэт, произнесла Мелисса.

— Нет, это я — Флам… Фламар. Помнишь меня? — тихо произнес охотник.

— Где Икир? Он вернулся?

— Погоди. Лучше вот, — он поднес горлышко бурдюка к ее губам, — выпей немного.

Сделав несколько глотков, Мелисса закашлялась. В бурдюке была брага, ведь чистая вода в жару портилась. Обожженное горло отпустило, и к ней вернулась немного ясности.

— Как ты здесь оказалась? — спросил охотник.

— Его… его утащили.

— Кто?

— Не знаю! — захрипела Мелисса. — Они были в доспехах и с мечами.

— Они увели Икира?

— Когда они пришли, я спряталась на чердаке. Икир велел ждать его здесь и не шуметь.

— Давно ли его схватили?

— Как только ты покинул грот, на следующий день я навестила Икира. А ближе к полудню пришли они — люди в доспехах.

Охотник понимал, что Икира могли схватить как солдаты Лаира, так и сельчане — он до сих пор помнил, как на речке двое рыбаков об этом говорили. Но неужто и вправду они так жестоко поступили со стариком? Единственное, что не вязалось с этой догадкой, — доспехи. У простых крестьян и пастухов из снаряжения разве что стеганый камзол с копьем или кожаный доспех да вилы с топорами.Но вот люди Лаира могли прийти сюда: ведь Икир — отец Гринела Торвуса. С таким сыном это могло сыграть против старика.

— Что с ним случилось? — вцепилась в рубаху охотника Мелисса.

— Я его найду, — пообещал охотник.

— Какой же ты лжец.

По его спине пробежали мурашки.

— Дурная твоя привычка врать еще аукнется. А склонность давать пустые обещания и подавно.

— Вижу, ты уже пришла в себя, раз способна читать нотации.

— Мне бы меда — вмиг встану на ноги.

— Думаю, было бы большой странностью, не окажись в доме пасечника и толики меда, — шутливо подметил охотник.

— Пойди и найди мне мед! — ткнула в него пальцем Мелисса.

— Что-то ведешь ты себя в чужом доме, как в своем, — сказал охотник, забирая у нее полупустой бурдюк. — Не пристало хозяйничать в гостях.

— Вообще-то до твоего прихода в деревню, я часто жила в его доме и играла во дворе с местными детишками, приходящими к нему за моим медом. Нехотя, но я делилась. Хотя их назойливость была чрезмерной. Поэтому каждый раз я прогоняла этих мелких козявок, но почему-то они возвращались, как блохи на собаке.

— Никогда не слышал, чтобы детей сравнивали с блохами.

— Я никогда не видела, чтобы человек выживал, столкнувшись с разъяренным… — сверкнула нечеловеческими глазами Мелисса, но затем уже шепотом добавила: — …драконом.

В боку тут же заныло. Краем глаза охотник заметил, как косматая, растрепанная от влаги голова Гиде скромно высовывалась из-под чердачного проема. Его всегда ругали за чрезмерное любопытство, но, сколько ни били розгами, до конца выбить эту склонность не удалось ни отцу, ни учителям, ни даже самой жизни.

— Ладно, уговорила, — поддался на убедительный аргумент Мелиссы охотник. — Будет тебе и мёд, и старикашка. Только прошу, — глянул он ей в лицо, — не выходи до моего возвращения.

Мелисса глядела на мокрую от дождя спину охотника. Она почему-то была уверена, что эти слова он вновь произнес лишь бы усмирить ее беспокойство. Ведь эти же слова она прежде слышала от Икира. Но он так и не вернулся.

Охотник спустился на первый этаж. Там Гиде сидел, встревожено опершись о спинку стула и исподлобья уставившись на него.

— Я не стану вам говорить, господин Фламар, но нам стоит поторопиться, — проговорил он. — Если Икира поймали люди Лаира, случиться может всё что угодно. Мы можем просто не успеть помочь.

Мелисса, обхватив руками коленки, робко слушала, как два грубых голоса пытались распутать этот спутанный клубок чужого страха, чужой алчности и чужой судьбы.

Когда охотник вышел наружу, его едва подсохшие плечи вновь взмокли.

— Как думаете, господин Фламар, люди Лаира до сих пор в деревне? — спросил Гиде.

— Нельзя говорить наверняка, но по словам Мелиссы, они объявились вскоре после того, как я отбыл в ваш лагерь.

— Значит — три дня назад, — подсчитал в голове Гиде

Под капюшоном лица Гиде не было видно, но то, с каким напряжением он вжимал голову в плечи, говорило точнее любых слов.

Шум дождя становился все громче, а тучи нависали так низко и так тяжело, что, казалось, готовы раздавить все живое.

— Может, я поздно спохватился, но не опасно ли оставлять дитя одно в доме? — опомнившись, спросил Гиде.

Гиде явно переживал за оставленного на волю судьбы ребенка. Ему хотелось бросить эти перегонки с Фортуной, бросить опостылевший отряд и вернуться — справиться, как там ребенок, и помочь.

— Ты это брось, — не глядя, произнёс охотник, шагая по заросшей колее впереди Гиде. — Она не та за кого себя выдает. Если бы ты знал, кто это, точно не стал бы испытывать таких отцовских чувств.

Гиде мельком оглянулся в сторону дома, будто пытаясь каким-то чудом проверить подлинность слов охотника. «Зачем говорить об этом столь завуалировано?» — хотелось ему понять.

— Чем внучка сельского пасечника может отличаться от остальных детей?

— Если тебе захочется об этом узнать, то молись Фортуне, чтобы девка, решилась все-таки явиться на бой самолично.

— Вы так говорите, будто она какой-то зверь в обличье человека или и того хуже.

— Это все пустой треп. Лучше думай, голова, как старика вызволять будем. Придется порядком помучиться, прежде чем его отыщем. Невесть где его могут запереть — и нам что, по каждому дому ходить, стучаться?

— Задача в целом несложная, — неожиданно выдал Гиде. — Где еще могут держать преступника, как не в тюрьме?

Кто внезапно обзаводится надеждой, тот с той же стремительностью способен её потерять.

— Я рассчитывал, что твой ум придумает, как нам эту тюрьму отыскать.

— В судопроизводстве Эррамара — акт третий, параграф семнадцатый — говорится, что при взятии военнопленного во время военных действий на собственной или союзной территории полагается заточать оных в передвижную темницу или требовать выделить под охрану стражи крепкое и надёжное помещение под тюремную камеру.

Выслушав скромный монолог Гиде, охотник глубоко задумался. Во время метаний между восхищением и отвращением он всё же выбрал нечто среднее.

— Так, получается, ты говоришь, что надо искать дом, возле которого бродит стража? Передвижную темницу в такую погоду никто бы не поставил.

— Вы всё правильно поняли, — постарался произнести Гиде как можно бодрее, но соскользнул ногой в глубокую лужу, отчего чуть не прикусил язык.

Вернувшись по тропинке к мосту, они увидели, как меж ближайших домов, стоявших по обе стороны главной улицы, замельтешили силуэты.

Гиде резко остановился, не ступив на промокшие доски.

— Господин Фламар, может, оставим их? Может, они все не стоят того? — неожиданно выпалил он. — Для чего нам рисковать своими жизнями ради этого старика? Или того хуже — ради этих… разбойников?

— Быстро же ты вычеркнул себя из их числа. А ведь и дня не прошло.

— Перестаньте. Вы же обещали мне, что вытащите из этой кабалы! — не унимался Гиде.

— Обещания я держу, Но мы не договаривались, когда это произойдет.

Гиде ничего не оставалось, кроме тяжелого вздоха и опущенных плеч. Единственный человек, кто мог помочь такому, как он, избавиться от оков прошлого, стоял прямо перед ним. Диктовать условия собственному спасителю — на такое ему было бы стыдно решиться.

— Я готов помочь, но только, если вы прямо скажете, почему вы готовы рисковать жизнью, спасая этого старика. Он же не ваш благодетель, а скорее наоборот — источник ваших «головных болей».

Охотник замер и не спешил с ответом. Стоя спиной к Гиде, он не хотел показывать, какая эмоция изображена на его лице, — иначе бы Гиде точно обо всем догадался. Стоило бы просто сказать что-то об охотничьей доблести, о мужской солидарности, о том, как старик ему помог, — долг ведь дело серьезное. Но ничто такого не шло в голову охотника. Все что угодно — но только не эти мерзкие до скрежета в зубах, наивные слова, будто кричащие о лживой и лицемерной натуре их хозяина.

— Я буду противиться, если вы мне не скажете. Я не позволю вам сложить голову в какой-нибудь безвестной деревушке на краю мира.

Гиде по степени назойливости мог поспорить с матерью, не отпускающей сына одного в город на заработки. Но в его словах скользили переживания не столько за нового соратника, сколько за самого себя. За собственную жизнь — так уж присуще любому человеку — волнение превосходит все остальное. Не стоит путать заботу о близких с боязнью потерять единственно устойчивую опору. Это Гиде понимал, если не лучше всех, то уж точно лучше многих. Ведь его опора давно дала трещину и в любой момент могла обломиться.

— Знаешь, Гиде, ты можешь делать что вздумается. Твоя жизнь — твоя ноша. Твоя судьба — твой выбор. А спасти этого напыщенного, завоскованного и воняющего цветочным полем старикашку — вот мой выбор. Его жизнь важна, потому что та девчонка сильно расстроится, если он погибнет. Эта девчонка обладает знанием, которое мне нужно. Я намерен его заполучить. Поэтому либо помогай, либо возвращайся обратно!

Охотник под конец срывался почти на крик. Его голос раздавался с такой силой, что мог поставить под сомнение успех вылазки. Однако когда эмоции берут верх, разум перестает удерживать власть.

***

Тем временем отряд под предводительством Огаста вошел в деревню Краюшино со стороны северного моста. Перед ними открылась широкая главная улица, упирающаяся в торговую площадь. С момента их прошлого прихода несколько месяцев назад — тогда их вел еще сам Гринел Торвус — деревня почти не изменилась. Разве что во дворах у многих домов появились крытые телеги. Один из мужиков, прежде живший в этой части деревни, подметил и другое: соседские детишки всегда играли во дворах и на улице, даже, несмотря на сильный дождь. Теперь же, куда ни глянь, не было ни души — будто вся деревня вымерла или запряталась в страхе перед стихией.

— Я понимаю, ливень, хоть из ботинка вычерпывай, но, похоже, нас за полгода-то успели позабыть. — просипел Хромой.

— Поторопимся! — отдал приказ Огаст. — Кривозуб, возьми двоих, пусть осмотрят амбары, чтобы я знал, сколько у них припасено. Хромой, ты, с остальными пройдись по домам и вызнай, что у них тут да как.

— А ты куда? — спросил Хромой.

— Не твое дело, куда я пойду. Выполняй приказ! — прикрикнул Огаст.

— Забрал у Гиде титул вожака и сразу решил, что вправе нам указывать? Попридержи коней, Кабан: уважение сперва следует заслужить.

— А ты считаешь, что я не заслуживаю командовать вами? — Огаст встал напротив Хромого так, что при равном их росте взгляды сошлись на одной высоте.

Хромой не стал провоцировать его. Он во всем, считай, проигрывал Огасту, кроме, разве что, нахальства. В нахальстве он мог дать фору почти любому, оттого его соперничествос Огастом всегда напоминала отношения двух собак, не поделивших кость. В конце концов, Хромой не ответил: отвернулся, окликнул нескольких человек и, переваливаясь на искалеченную ногу, побрел туда, где главная дорога уходила к западному мосту.

Когда все разбрелись, Огаст взглядом высматривал высокий двухэтажный дом. Сквозь плотный водяной занавес дальше ста шагов разглядеть ничего было нельзя. Подрядив память, он зашагал в сторону центральной площади.

Почти дойдя до цели, Огаст ощутил на спине неприятное покалывание. Спина не переставала чесаться, будто кто-то пытался взглядом прожечь в ней дыру. Еще немного — и куртка из плотной дубленой кожи стала бы издавать запах горелого; но, наконец, перед глазами проступил искомый дом. Он походил на те крепости, что кладутиз сруба или обтесанного бруса, хотя по своей сути являлся лишь простой харчевней с постоялым двором наверху. Добротные, будто крепостные, стены поднимались от булыжного фундамента на уровне груди и тянулись до башни высотой в десять взрослых ростов, с небольшим медным колоколом. Массивная входная дверь не поддавалась даже после нескольких толчков; в тоже время все окна первого этажа были закрыты ставнями. Лишь одно окно на втором этаже было приоткрыто, и оттуда лился свет — то ли лучины, то ли свечи — преломленный сквозь щель.

Огаст сильно постучал в дверь — свет на втором этаже погас. На третий стук дверь все же отворил коренастый мужчина с широким красным лицом и кухонным ножом наперевес.

Увидев знакомого, мужик разом переменился в лице, став заметно мягче.

— Огаст, ты ли это?

— Все так, батя. Прости, что вломился. Погода, сам видишь, какая.

— Проходи, — пригласил хозяин, указывая на один из столов харчевни.

— Бать, я тут по делу, — он уселся на грубую скамейку, заняв почти половину ее длины.

— Я бы тебе посоветовал скорее уносить ноги отсюда, пока не поздно.

— Что же ты родного сына в такую погоду вон выставляешь? Дай я хоть ноги обсушу и кружку осушу, а то в горле совсем пересохло.

— Не в том дело, — забормотал Врижек, запинаясь и торопливо подбирая слова. — Я ведь к добру тебе это говорю. Скорее, собирай своих людей, коли не один пришел, и возвращайтесь в лагерь, пока вас не заметили.

— Кто это не должен нас заметить?

— Люди…

Но договорить хозяину не дали. Половицы заскрипели. Из кухни, держа в руке подсвечник и, освещаемый дрожащим огоньком, вышел человек в доспехе. Другой рукой он держал обнаженный клинок. Он смотрел на Огаста так, как смотрят на дичь, что по глупости своей угодила в силки.

— Здравствуйте, господин хороший. Мы ждали крупный улов, но маленький карась на удочке, лучше щуки сорвавшей леску.

Мужчина, уже немолодой, наслаждался появлением нового гостя. Он двигался мерно, перекатываясь с пятки на носок, и сапоги его скрипели протяжно. Он ловко обходил ряды длинных столов и шел прямиком к выходу. И в тот миг, когда Огаст уже мог разглядеть отблески пламени в его зрачках, где-то вверху раздался громкий звон колокола.

— Похоже, челюсти сомкнулись на шее, — весело проговорил незнакомец. На его гладко выбритом лице играла улыбка, а тонкие шрамы тянулись по щекам.

Огаст резко взглянул на отвернувшееся лицо Врижека: тот старался показать, что предупреждал и теперь не отвечает за последствия.

— Я не знаю, кто вы такой, хотя это уже неважно, — сказал Огаст и неторопливо потянул меч из ножен.

— Я бы тебе не советовал этого делать, — грубым тоном, переполненным властью, произнес приближавшийся незнакомец. — Если ты обнажишь клинок, обратного пути не будет. Прежде всего, мной руководит закон, однако граница его тонка и хрупка, как огонь этой свечи. И если ты направишь на меняклинок, то в тот же миг огонь твоей жизни погаснет.

— Тебе бы впору позаботиться о своей шкуре, — сказал Огаст. Лезвие клинка блеснуло ярким огнем свечи. — За мной, кривая рожа! — крикнул он, вышибая дверь плечом и выкатываясь на улицу.

Незнакомец брезгливо скривился, и улыбка перекосилась на его лице: шрамы вытянулись, превращая его в жуткую гримасу.

Он не стал противиться такому широкому жесту взаимоуважения. Потому все так же вальяжно, так же расслабленно сжимая рукоять полуторного меча с изящной инкрустацией, он выплыл следом — как выплывает шхуна из тихой заводи в шумное море.

Воспользовавшись медлительностью противника и его нарочитой театральностью, Огаст оглядывался, ища своих людей. Его захлестывало беспокойство, а тревога обволакивала дрожью в руках. Он прекрасно понимал одно: где один гвардеец — там и весь отряд. Потому он спешно крутил головой, вызывая снисходительные смешки незнакомца. Попутно отшагивал медленно, чтобы не поскользнуться, к центру улицы, не сводя с противника глаз.

— Ты так боишься за своих оборванцев? — смакуя каждое слово, произнес незнакомец.

— Это их надобно побаиваться. Уж шибко резвые и своенравные они у меня. Ничем их не запугать.

— Ох, жаль, что такие воины сгинут ни за что. Ни почестей, ни славы, ни хвальбы — одни могильные костры, — закончил незнакомец словами из старой притчи о рыбаке и удочке.

***

Прежде чем схлестнутся два клинка в бою, стоит ненадолго вернуться к Гиде и охотнику, затаившимся на берегу реки.

Колокол, раздавшийся по всей округе, донесся и до них.

— Ты слышал? — охотник резко обернулся в сторону звука. — Похоже, началось?

Гиде так же внимательно прислушался сквозь шум дождя.

— Это точно сигнальный колокол. Отряд Огаста, похоже, столкнулся на улице с людьми Лаира.

— Припоминаю, что в том караване, который видел Бурозуб, насчитывалось не меньше десятка крытых телег. В таких можно под сотню бойцов во всеоружии уместить.

— У нас есть еще выбор. Мы все еще можем развернуться и забыть об этом, как о страшном сне, — попытал счастья Гиде, уговаривая охотника в последний раз.

— Я тебе уже объяснил свое решение. Если мы будем бросать слова, как семена на дорогу, что у нас взрастет, кроме сорняков?

— Например, овес или пшеница? Тут важно знать, какие семена разбросаны.

Глава 16. Обвинитель и обвиняемый

Улицы Краюшино, прежде полнившиеся детскими задорными забегами по лужам, вольными вечерними танцами и песнями, бурной торговлей на главной площади, одним днем превратились в поле битвы.

Затаившись, Гиде и охотник сидели на краю реки, наблюдали за тем, как из-за домов сельчан один за другим стали появляться гвардейцы, одетые в одинаковые кожаные доспехи с нашитыми на груди и плечах металлическими ламелями. Головы покрывал блестящий «железный горшок» — так называли шлем, который гвардейцам Эррамара приходилось носить. Пускай он и не радовал глаз изящной формой или вычурными дополнениями в виде воткнутых в загривок перьев или хвостов из конского волоса, свои цели обычный «горшок» выполнял и потому оставался неизменной частью войсковой амуниции.

По истечении четырех ударов колокола, пробивших с равным интервалом, за который охотник успел отсчитать про себя по пять в такт каждому удару, на несколько улиц, включая главную и две примыкающих, вышло не менее двух десятков солдат отряда Лаира.

Колокол раздавался снова и снова, и оттого становилось ясно: их ждали.

Дождь усилился внезапно — так же, как и звон. Капли, тяжелые и частые, застучали по крышам и земляным улицам, прибивая пыль и растягивая по небу серую пелену. Запах мокрой земли, густой и тяжелый, поднялся над деревней. Куда ни глянь — всюду протянулись серебристые нити ливня, а под ногами за считанные мгновения намыло первую грязь.

Послышались протяжные возгласы и команды. На улицах начался бой.

— Господин Фламар, нам бы поскорее занять какое-нибудь укрытие. Долго находиться под дождем, пускай и летом, всяко сил нам не прибавит, — Гиде явно торопил охотника. Каждая капля отнимала тепло у тела, оставляя взамен лишь усталость и холод.

— Ты же сам видишь, что там творится! — разозленным голосом произнес охотник. — Теперь в этой неразберихе, поди найди место, где держат Икира. Есть ли еще какой-нибудь способ отыскать, где находится его застенок?

— Не думаю, что они в дознании опустятся до пыток простого сельского старика.

— Тебе ли не знать, что у каждого командира свои нравы. Если главенствовать над этим отрядом назначат какого-нибудь любителя пыток или просто жестокого гада, то старику точно придется худо.

— Тогда уж точно надо поторопиться! — подхватил Гиде.

— Может, нам пойти напрямую? Чем дольше мы тут мусолим эти домыслы, тем позже спасем старика. Чего ради нам бегать по всей деревне и заглядывать в каждый дом. Надо сразу расспросить того, кто знает все и обо всех в этой деревне.

— Вы знаете такого человека? — удивленно приподнял бровь Гиде. — Тогда чего же вы сразу про него не вспомнили?

— Чем больше думал, тем дальше от правильного ответа уходил, — подвел черту охотник. — Пошли!

***

Стоило отряду Огаста разбрестись по сторонам на поиски людей, как неожиданно для всех прозвучал колокольный звон. Хромой, не веря своим ушам, забил тревогу среди шедших с ним мужиков.

— Мечи наголо! Щиты на уровень груди. Все — быстро ко мне, спинами!

Все мигом ощетинились клинками и наконечниками копий. Никто не понимал причины оглушительного звона.

Но ждать причины оказалось недолго. Из домов, как раз тех, куда направлялись Хромой с соратниками, начали выбегать солдаты. Они все прибывали: кто из домов поблизости, кто немного издали, кто выныривал из-за углов сараев и хозяйских сеновалов.

— Вот так подстава! — сплюнул он на землю. — Это ж надо так влипнуть. Теперь бы хоть живым уйти, — добавил уже себе под нос, лишь бы никто из своих не заметил, как дрожали его руки.

— Бросайте оружие! — крикнул один из солдат, имевший на доспехе бордовую тканевую повязку десятника. — Сдайтесь без боя и будете судимы по законам Эррамара.

— Плевать мы хотели на ваш Эррамар! — крикнул Хромой, поддерживаемый одобрительными криками соратников. — Возвращайтесь в ту дыру, из которой вылезли.

— Сомкнуть ряды! — скомандовал десятник, и перед ним выстроилась ровная линия выставленных широких прямоугольных щитов с гербом семьи Лаир — кубком с алым вином, окаймленным лавровой ветвью на темно-зеленом фоне. — Каждый, оказавший сопротивление, будет признан врагом и будет казнен на месте.

— Ух, какой серьезный, — шутливо подначивал десятника Хромой. — Мне впору начинать бояться?

Пускай у Хромого в распоряжении были всего лишь пятеро, это не помешало ему выставить оборону так, чтобы точными уколами держать наваливающихся солдат на расстоянии, при этом, помогая им самим, медленно отступать назад.

Первый солдат пошел в рост — Хромой встретил его копьем в грудь, но не колющим ударом, а толчком: острие уперлось в кожаную пластину и повело солдата назад, сбив с шага. Пока тот, пятясь, восстанавливал опору, Хромой качнулся вбок, подставив щит под удар соседа, он на миг открыл десятнику лишь пустое место, где только что стоял мужик. Тот, не проверив, рубанул по воздуху — и поплатился: нога Хромого, всегда казавшаяся слабостью, вдруг обернулась удачей, ибо удар пришелся по месту, где его уже не было.

— Держать линию! Смыкайся! — голос десятника уже трещал.

Пока противник топтался на месте, пятеро отступали: шаг, второй, третий — вглубь переулка, туда, где грязь гуще, а узость не дает щитам развернуться строем.

Мужики держались: щит к щиту, спина к спине. Клинки и копья работали коротко, без замаха — на узкой улочке не оставалось ни времени, ни места для широкого размаха. Грязь липла к сапогам, а дыхание противника уже рвалось. Один из солдат попробовал зайти сбоку, через широкую лужу, — старший из мужиков подсек его копьем под колено, и тот, скользнув по раскисшей земле, растянулся лицом вниз. Мокрые щиты тяжелели на глазах: вода стекала по окованному дереву, собираясь в капли на нижней кромке, и каждый удар отзывался глухим стоном дерева, а не звонким лязгом железа.

«Если они высыпались прямо перед нами, а не попытались схватить нас исподтишка, то же самое творится и с остальными», — лихорадочно соображал Хромой. В его голове крутились события прошлого, и только сейчас, слишком поздно, он вспомнил караван, тот самый, о котором еще докладывал Кривозуб во время недавней вылазки.

«За что же ты, Фортуна, так на меня взъелась? Я же тебе никогда не давал причин недолюбливать меня», — ничего не оставалось ему, как вспоминать единственную, кто могла бы еще на что-то повлиять в его глазах.

Вдруг ему показалось, будто женский смех где-то в отдаленности пронзил его слух. Он игриво мелькал на задворках восприятия, но ощущался как нечто эфемерное, призрачное. От такого Хромого вмиг прошиб холодный пот, уносимый потоками отрезвляющего летнего ливня, способного скрыть не только смех, но и слезы, а, может, и душу человека, как сквозь рану в груди, уносимую прочь в объятия самой Фортуны.

Смех то приближался, то отступал, будто кружил вокруг Хромого невидимым вихрем. Он слышал в нем и насмешку, и обещание, и угрозу. Хромой закрутил головой, ища источник звука среди летящих с крыш струй и бегущих теней, но ничего не нашел. Ливень глотал все: и звоны, и крики, и смех, оставляя лишь его холодное эхо где-то за ребрами. Хромой сплюнул и прижал ладонь к груди, где под доспехом, на веревочке, висело деревянное колесо — последнее, на что он мог надеяться.

***

Если у Огаста с высокомерным гвардейцем диалог не ладился, то вот Гиде и охотник вполне сходились во мнении, что если и идти сквозь взвинченных солдат, то, как можно более широкой дугой. По исходу короткого спора победу одержал вариант охотника — двигаться, спрятавшись в еще не пожатых колосьях поля. Само поле было достаточно большим, чтобы помочь миновать основной очаг сражения, а дальняя его граница отходила от заднего двора харчевни всего на каких-то пару проулков и на несколько десятков шагов. Потому, не останавливаясь и не теряя время, они короткими перебежками от северо-западного моста, ведущего к хижине пасечника, продвигались по широкой дуге на юго-восток, укрываемые золотым одеялом.

Поле словно дышало под дождем. Колосья, тяжелые от влаги, склонялись к земле и снова выпрямлялись, и по всей ширине нивы прокатывались темные волны, будто море перед штормом. Под ногами чавкала грязь; стебли хлестали по лицу, оставляя на коже мелкие росчерки. Вода стекала по спинам, копилась в стыках одежды. Где-то позади, за полем, гулко ухали удары — то ли молот по наковальне, то ли щит о щит.

— Господин Фламар, — внезапно дернул за плечо Гиде. — Слева от нас две фигуры. Они бегут в нашу сторону! Что же делать? — он начал судорожно оглядываться, ища любое укрытие, способное спасти его от надвигающейся угрозы.

Но охотник, не привык делать поспешных выводов. Он за долгие годы привык отлично различать детали на расстоянии, однако, принеся в жертву умение отчетливо видеть вблизи. Но главное — ему было ясно видно, кто бежал прямо сейчас в их сторону.

— Гиде, не пытайся зарыться в землю, тебе еще рано хорониться.

Разумеется, слова подействовали на него, как горькая микстура, — с предвкушением облегчения, но и жгучим отвращением. Говоря кратко, он нехотя, но все же высунул голову немного над колосьями.

Сжатые до боли зубы разжались в неловкую улыбку, когда он увидел двух северян, заточенных в деревянные колодки, с трудом перешагивающих, не видя дороги, прямо по кочкам уже вспаханного после раннего урожая участка поля. Те, кому приходилось ходить по вздувшейся земле, лучше знают, насколько легко ноги вязнут в рыхлой почве.

— Замри, Гиде, — шепнул охотник ему.

Сам же он притаился рядом, выжидая, когда они зайдут по пояс в заросшую ниву.

Стоило им начать разрезать своими телами колосья — те расступались, как волны перед кораблем, — а расстоянию сократиться до десяти шагов, охотник молниеносным рывком устремился в их сторону.

Первым среагировал Закар Гриней, сразу развернувшись боком к охотнику, готовясь принять на себя любой возможный выпад. Он изо всех сил напряг тело, чтобы удар не смог повалить его сразу, но размытый в стремительном движении силуэт вдруг остановился.

— Аквилон Всемогущий! — прокричал божбу Хисаль, не сдержавшись испуга.

Из морока и хлябей устрашающий силуэт преобразился в знакомого им господина Фламара.

— Чтоб тебя! — протянул Закар. — Вроде ж только недавно виделись, а Фортуна нас опять сводит вместе. За что же мне такое немыслимое счастье?

Охотник выпрямился и хитро улыбнулся сквозь намокшую бороду.

— А я тут сижу, видите ли, наблюдаю за просторами, за природой, и вижу, как два хитрых пленника норовят ускользнуть под суматохой битвы. Может, думаю, схватить их да потащить обратно.

Лицо Закара мигом напряглось, о чем говорила заскрипевшая челюсть. Брови нависали, как тучи, над острыми серыми глазами. Он понимал, что в такой ситуации, даже если ему и удастся сбежать, то избавиться от деревянных колодок, запертых на железный замок, — дело, потребующее многих усилий и времени.

— И что же ты намерен делать? — спросил Закар.

— Я же вспомнил, что некто северянин по прозвищу «Брошенка» — подаренное, замечу, мной со щедрого плеча, — сидя в клетке, дал слово чести. А еще…

— Не продолжай. Я помню, — сухо отрезал он.

Закар зажмурился от выпирающей злости. Ему хотелось раздавить этого нахального выскочку, дать почувствовать все, что он сам ощущал. И сколь бы не желал свершить законной расправы над ним, Закар все же верил, хотел верить, что те слова, значат нечто больше, чем просто обещание.

— Я согласен помочь в деле, если освободите меня и Хисаля от оков.

— Господин, не нужно вам опускаться до просьб к этим людям! — с остервенением прорычал Хисаль.

— Замолчи! — крикнул на него Закар. — Еще всякая недоросль будет учить меня.

Парень мигом согнулся, как стебель, и замолк.

— Однако суров ты с мальчишкой, северянин, — пробурчал Гиде, глядя на съежившегося юношу. — Не злись на него.

— Гиде, прекращай, — обрубил охотник вспыхнувшее в Гиде чувство.

Охотник встал напротив Закара. Разница в росте между ним и северянином ощущалась заметной. Более чем на полголовы отличался их рост. Но явно обоих объединяли ранние морщины на лбу и под глазами.

Охотник достал из ножен походный ножичек: от гарды до острия он не превышал длины от основания кисти до кончика указательного пальца. Широкая пятка и обух позволяли не столько резать, сколько рубить, заменяя небольшой топор или скобель.

Закар не знал, на что надеяться, потому оставался недвижим и терпеливо ждал. Бежать…, а куда? Мест этих он не знал. Еще и молодой довесок, переживавший свой первый крупный поход — зато он его наверняка запомнит до конца жизни. Времени с момента пленения прошло достаточно, чтобы соорудить в голове устойчивый план. Но куда ни глянь — повсюду случайности, внезапности и всякого рода каверзы. Хотел утвердиться во мнении, а обернулся — и все вдруг переменилось, отчего все выдумывай сызнова.

Пока в голове Закара медленно томились на тихом огне мысли о будущем и прошлом, охотник встал сбоку, где у деревянных колодок располагались железные петли. Любое его движение сопровождалось пристальным взором трех пар глаз.

— Думаю, теперь никто не станет считать, что я поступаю своенравно, — произнес охотник, когда под давлением лезвия ножа металлическая шпилька выскочила из петель, а колодки упали, придавив несколько зрелых колосков.

— Я рад, что все же в этих краях есть люди, способные чтить слово, данное мужчиной.

— … Пускай даже и врагом? — подхватил охотник.

— Я говорил это прежде, но, если ты позабыл, повторюсь. Вы не сделали ничего, что могло бы обратить вас во врагов Аквилона или моих.

— Ты не считаешь нас врагами?

— Глупо считать вас таковыми лишь потому, что вы живете на более плодородной земле.

— Мы ведь разбили ваш отряд.

— В том лишь моя вина, как полководца. Я наивно считал, что раз сам привык вести честные сражения, то и другие будут придерживаться столь же верного пути. Но Великий Аквилон раскрыл мне глаза на этот мир, который мне посчастливилось не встречать так долго, как только возможно.

— Ты так говоришь, будто у нас каждый первый вор и убийца, а в ваших землях все честные и благородные.

— Согласен, что никто не лишен недостатков. Но все же скажу, что на землях фьордов — моей родине — правота, а уж тем более право на лучшее, всегда достается в справедливом бою.

— Нельзя же так! Это какая-то чушь! Ведь кто сильнее, тот судит слабого, всегда было так, — воскликнул Гиде, в голове которого слова Закара звучали колко: ведь в Эррамаре правом обладал лишь тот, кто мог обеспечить его не своей волей или словом, а блеском золотых монет с собственным профилем на них.

Закар взглянул на растерянное худое лицо Гиде, и в тот же миг в его сердце упрямое раздражение сменилось тягучей жалостью.

— У нас есть закон, гласящий: «Не суди строго, суди справедливо». По нему каждый, родившийся в объятиях фьорда, впитывает эту догму в свою кровь. Потому я не стану судить тебя, Гиде Лавад, поспешными выводами. Я готов выждать и разглядеть под твоим тщедушным телом, возможно, широкую душу и сердце.

— Ладно, думаю, нам пора. Все же мы тут не на собрании поэтов, и нам нет нужды вести полемику о том, чей слог возвышеннее. Если никто не забыл — а я вижу, что кто-то забыл, — то мы посреди поля, под дождем, пытаемся спасти одного ворчливого старикашку, который должен мне — и которому должен я, чему не сильно рад. Так что вперед: меньше слов, меньше трений. Меньше трений — меньше прений.

— Раз уж теперь мы ваши соратники, — на этом слове, Гиде горько скорчился, как от кислой ягоды, а охотник заранее позаботился, чтобы его лица не было видно — он шел впереди, — прилагается ли к такой чести какой-нибудь меч? Хотя будет достаточно и кинжала, даже садового инструмента, лишь бы им можно было махать или мозжить.

— И ведь только избавился от оков, а уже требуешь. Ты прям, как девица наутро после свадьбы. Не успели встать за один штурвал, а уже тянешь курс лодки на себя.

— Разве ж желание защититься — не основа жизни у охотников?

— Может быть, однако, ты — не охотник.

— Не будь таким строгим. Если мы идем вместе, то тебе же в пользу, если я смогу прикрыть твою спину, когда прижмет.

— Еще я не открывал спину перед всякими первыми встречными.

— А я думал, что тогда, в клетке, я показал свою добрую волю, да и ты вроде тоже не показался мне глупцом.

— Если считаешь, что лесть — действенное оружие знати, то мне придется тебя разочаровать. Будь я ровесником твоего Хисаля, — юноша резко обернулся, услышав свое имя, — это могло бы еще сработать, но перед бородатым стариком, вроде меня, это наваждение тебе не создать.

Разумеется, когда вместе собирается такая разная по натуре и характерам команда, разногласия — часть привычного дела. Главное, чтобы они не стали камнем преткновения в самый важный момент.

Глава 17. Харчевник

Небо чернело. Ливень, и без того шумный, уже не впитывался в пересохшую землю — тянулся по ложбинам ручьями, размывал дорожную пыль и превращал подворья в зыбкие топи. Ливню хотелось побушевать, погреметь надвигающейся грозой. Гром катился над хребтом, перекатываясь с уступа на уступ, как каменный жернов, а молнии беззвучно вырезали на черной ткани неба белесые шрамы — и тотчас дождь заметал их новыми рядами.

Видимо Аквилон — олицетворяя собой сам северный ветер, — нарочно пригнал непогоду в помощь своим людям. С опозданием? Да и пусть. Даже богу иногда не хватает расторопности. Кто спросит: всему виной Великий хребет, широкой стеной простирающийся с запада на восток. Но даже так, тот шанс, который Великий Аквилон подарил, может стать важным в грядущих событиях.

Окольными путями, но все же охотник в сопровождении Гиде и двух северян добрался до харчевни. Они стояли перед воротами заднего двора. Впереди расположилось главное здание. Двухэтажная постройка скрывала развернувшийся бой, но звонкие раскаты железа и гулкие крики разносились даже сквозь дождь.

Двор встретил их пустотой. Лужи у крыльца вскипали пузырями под напором косого дождя, поленница присела под намокшей дерюгой. В крытом стойле пряча голову от брызг, стоял породистый жеребец. Лоснящаяся грива, подтянутое тело и умный взгляд кричали о том, что он один стоил с десяток тех, что трудятся на пыльных дорогах. Рядом же, под растянутым навесом, теснились еще две клячи, видно, хозяйские. Шум и звуки грозы сильно их пугали отчего они постоянно дергали головами и нервно фыркали. Еще немного, и с коновязи сорвало бы последнюю попону — она трепалась на жерди, как испуганный флаг.

Охотник всех остановил, когда увидел промелькнувший в щели между ставнями яркий свет.

— Все, живо в сарай! — отрезал он.

Забежав в распахнутую дверь, они затаились. Видно, что охотник почуял неладное. В такой неразберихе нарваться на случайного солдата — дело простое, оттого следовало быть начеку и следить за каждой мелочью, особенно когда силы так неравны.

Сарай встретил их запахом сена, смолы и залежалой кожи. Половину простора занимали грузовые повозки под снятыми колесами, брошенные впопыхах мешки и связки хомутов; остальное скрывали под собой повисшие повсюду пологи.

— Господин Фламар, что произошло? Почему мы прячемся тут? — раздался тихий голос Гиде.

— Я видел: кто-то прошел за окном.

— Поражаюсь твоему орлиному зрению, — похвалил охотника Закар. — Но не кажется ли тебе, что ты чересчур осторожен? Я не пытаюсь тебя укорять, но ты не подумал, что это могут быть простые домочадцы?

— На долгие раздумья времени как-то не было, — язвительно процедил охотник. — Я дожил до первых седин на бороде только потому, что был всегда осторожен. Чего и вам советую.

— Полностью с вами согласен, господин Фламар, — вытирая маркое лицо платком, поддакнул Гиде. — Вам, господин Закар, всяко бы стоило быть поосторожнее. Похоже, ошибки прошлого так ничему вас и не научили.

Закар смерил Гиде презрительным взглядом, но ничего не сказал. Эти слова явно показались ему хоть и грубыми, даже несколько оскорбительными, но не лишенными разумности — а правде Закар всегда смотрел только в лицо, каким бы это лицо ни было.

Пока разгоряченные после спешки тела, казалось, вот-вот начнут испарять влагу с одежд, охотник огляделся — и его осенило.

— Я тут кое-что вспомнил, — он начал резко отдергивать пологи, которыми были накрыты и завешаны большая часть сарая.

— Только не говори, что ты собираешься рыться в этой свалке? — Закар не видел ничего, что могло бы им помочь в общем деле. Это ветхое, в нескольких местах покосившееся здание не было ни амбаром с зерном, ни складом с инструментами, потому внезапная суета охотника оставалась ему непонятна.

— Господин Фламар, что же вы пытаетесь отыскать? — выговорил вслух немой вопрос, что витал в воздухе, Гиде.

— То, что поможет сбросить все внимание с нас. А вот и оно, родимое! Не зря я столько времени провел в этой харчевне, когда приезжал сюда. Вот и пригодились сплетни, — охотник дернул серый неприметный кусок холщовой ткани, а под ним обнаружился небольшой просмоленный бочонок в один обхват шириной.

Бочонок, покрытый толстым слоем пыли, казался частью самого сарая: стенки его пропитались маслом и отполировались временем, а крышку украшало выцветшее желтоватое восковое клеймо с изображением виноградной грозди.

— Я, кажется, начал понимать вас, господин Фламар, — задорно отозвался Гиде.

— Вы опять решили что-то поджечь, — недовольно воскликнул Закар; один только вид бочонка уже приводил его в бешенство.

— Я слыхал от одного старого купца, что далеко на юге, за южным морем, есть место, где люди развлекалась тем, что устраивали короткие забеги от стаи разъяренных быков.

— Похоже, у них совсем туго с головой, если их такое веселит? — хмуро пробурчал Закар.

— Мне кажется, что это будет излишне кощунственным поступком, если мы подожжем деревенский скот, — произнес Гиде с высоты своего милосердия — ко всем живущим, от детей до скотины. — Одно дело — ради еды…, но нет ли другого способа?

— Ты за кого меня принимаешь, Гиде? — охотник, скривив губы в недовольной усмешке, поднял с пола чумазую бочку. — Никто не говорил, что поджигать мы будем бедную животину. Ей и без нас приходится несладко. Будем же милосердны и просто смастерим небольшую шутку для солдат — и, так уж и быть, не забудем про Огаста с его разбойниками.

Вручив пыльный бочонок Закару — тот поморщился, что его назначили носильщиком, — охотник отвернулся. Стоило ему отойти, как Закар, сердясь, но сдерживаясь, сгрузил бочонок на руки Хисалю: «держи, пока не понадобится». Юноша не мог ничего ответить, оттого покорился и продолжил стоять у стены, молча наблюдая за старшими.

Хисаль провел взглядом по веревкам, что держали бочонок. «Господин держит слово перед врагами, а мне приходится держать этот пыльный бочонок», — думалось ему горько.

Когда же в голове промелькнула лихая мысль — глупость, не иначе, — он мигом отогнал ее от себя и стал вслушиваться в мерный шум дождя: тот гудел по-родному знакомо, гулко и низко.

Охотник отыскал небольшую щель в стене, выходящую в сторону хозяйского дома. Уверившись, что ширины хватит, он прильнул к ней. Перед ним открылась неприглядная серая картина — снаружи по-прежнему было безлюдно.

Времени оставалось все меньше.

— Во дворе никого нет. Давайте поторопимся. Неясно, сколько еще у нас есть времени, до того, как всю шайку отловят, как фазанов, и покромсают.

Выстроившись цепочкой, они направились к задней двери харчевни.

— Постучи, — издевательски прошептал Закар и тут же ехидно заулыбался.

— Если хочешь, могу тебя тут оставить стучать в дверь сколько тебе захочется, — отпарировал колкость охотник.

Гиде внимательно осмотрел тяжелую дощатую дверь и объяснил, что она заперта изнутри, скорее всего на сплошной засов — просветов под полотном не было видно.

— Дайте я ее просто выбью! — не выдержал этой возни Закар.

— Ты скорее себе что-нибудь сломаешь, нежели отопрешь эту дверь. Ты тут раньше не был, это видно сразу. А я видел: этот неприметный домик — почти как крепость. Хотя с первого взгляда так и не скажешь.

Охотник отошел на пару шагов назад, вглядываясь в фасад. Потом посмотрел на широкую спину Закара, на окно второго этажа, потом снова на Закара и хитро улыбнулся.

— Как говорили у нас в артели: если через дверь нет пути, ищи окно.

— Что же это за артель такая? — поинтересовался Закар.

— Та, в которой, окно — это вторая дверь.

Все окна первого этажа оказались столь же неприступными, как и дверь. Только на втором этаже размещалось окно, у которого створки не сдвигались вплотную друг к другу, а оставляли небольшой проем — тот самый, из которого мелькал свет.

— Что ж, «Брошенка», придется тебе поработать акробатом для нас. Подставляй плечи.

Закар, осознавший, что ему предстояло принять на себя эти оскорбления еще не раз, был готов еще потерпеть. Нелепая легкость, с которой им командовали, напомнила ему времена его бурной молодости. Теплое воспоминание помогло согреть сердце и оттолкнуть всякую брезгливость.

— Вставай спиной к стене, а я заберусь тебе на плечи, — продолжил охотник.

— Вам хватит роста? — засуетился Гиде. — Окна там довольно высоко.

— Сейчас и проверим.

Как заправский циркач, Закар подсадил охотника себе на плечи. В два движения, тот взгромоздился на него. Рукам не хватало совсем немного, чтобы достать до середины створок. Там, по обыкновению, с внутренней стороны должен был висеть металлический крючок.

— Подними меня выше, — произнес охотник, стараясь не издавать шума больше, чем полагалось.

— Если ты не помнишь, то у меня предплечье ранено.

— Потерпи и подними меня! — прикрикнул на него охотник.

Сдерживая накатывающую злость и ноющую боль в руке, Закар все же справился и поднял охотника над головой, держа его ступни в ладонях на вытянутых руках.

Охотник достал свой кинжал и, продев его в проем, сперва медленно, нащупывал место упора. Стоило лезвию зацепиться за опору, как он резким взмахом вверх откинул крючок, распахнув одну из тяжелых створок окна.

— Чего же ты там копаешься? — стиснув зубы от судороги в руке, прошипел Закар.

Оттолкнувшись от ладоней Закара и подтянувшись на подоконнике, охотник наконец оказался внутри харчевни.

Высунувшись, он замахал рукой, чтобы все прятались обратно в сарай.

— Вот же змей! Сам вполз в дом, а нас прогоняет, как псов в будку, — слова Закара отдавались у оставшихся неприятным послевкусием.

Даже Гиде, способный стерпеть многие несовершенства своего спутника, был задет такой себялюбивой выходкой. Он глубже натянул промокший капюшон, скрывая выражение несколько детской обиды, проступившей на его худом лице. Однако в такие моменты спорить значило — рисковать. А такую роскошь, как риск, Гиде не мог позволить себе даже в самых сладких снах.

Гиде провел ладонью по мокрому вороту и поймал себя на мысли о старике. «Икир дожидается где-то в темноте — и не знает, что за ним идут. Знал бы он, сколь жалки путы, что держат его», — думалось ему, а думалось, пожалуй, лишь затем, чтобы не слышать, как стучит его собственное сердце.

Тем временем охотник скрылся в безмолвной темноте комнаты второго этажа. Находясь в комнате, он сразу приметил ее скромное убранство: широкая, похоже, гостевая лежанка с соломенным тюфяком, платяной шкаф у входа, писчий стол и стул у боковой стены. Свет из щелей меж ставней лежал на полу узкими полосами, а в углу, под столом, прятался опрокинутый табурет — кто-то вставал второпях. Пожалуй, это все, что может предложить деревенский постоялый дом.

Но настораживала не скудность украшательств и мрачные виды, а тишина, в которой, казалось, весь дом, затаив дыхание, притаился — выжидал исхода разразившейся снаружи бойни.

Комнату пронизывал аромат, который с точностью выдавал своего жильца. Сильный запах душистого масла, отдающего специями вперемешку с лекарственными травами, точно говорил о знатности своего хозяина.

«Если это такой важный человек, то наверняка у него есть приказ или распоряжение» — промелькнула мысль в голове охотника.

Он не ошибся. На столе, судя по всему из-за спешки, было разбросано немало бумаг, по виду дорогих, бледно-желтого цвета. Несколько писем распечатаны и свалены небрежно в сторону. У каждого на обратной стороне — оттиск сургучной печати с символикой Лаира. Видимо, какие-то из писем служили прямым приказом, а какие-то — доказательством воли Лаира послать отряд в эту деревню. Но писем и различных бумаг оказалось предостаточно, чтобы потратить на их чтение целый вечер, а времени и без того не хватало.

Потому, недолго разбираясь в подробностях, охотник начал бегло читать бумаги с родовой печатью Лаира. Таких писем оказалось всего три. Два были распечатаны, а третий все еще оставался нетронут.

Сургуч на печатях был глубокого винного цвета, оттиски чисты — будто поставлены умелой рукой. Бумага плотная и гладкая, края подрезаны ровно: такая в деревнях не водится, разве что у знатных гостей на дорогу.

В первом письме подтверждалась личность некоего Гизана Лавада, его принадлежность к правящему роду — будучи старшим из двух сыновей Властителя Лаира Эррамарского, — и временные полномочия, дарованные ему до исхода похода на Краюшино. В тексте указывалось требование надлежащим образом вести себя в присутствии Гизана и выказывать ему почести согласно его титулу. Это письмо, видимо, он предъявил лично господину Врижеку по прибытии в деревню, дабы подтвердить свою личность.

Открыв второе письмо, охотник тут же наткнулся на слова о взятии под арест всех причастных к самовольничьей деятельности на юго-западных землях от Эррамара. По распоряжению, Гизан имел право самостоятельно решать, кто признавался нарушителем порядка, и какой приговор следовало выносить.

«Это все равно что дать ему безмерную власть — больше, чем у самого Лаира на этом отрезке земли», — заключил про себя охотник.

Внутренне он подозревал, что третье, нераспечатанное письмо, способно удивить его своим содержанием не меньше, чем два предыдущих. Однако если по собственной прихоти распечатает его, то это может навлечь беду на всю деревню. Гизан не станет разбираться, кто осмелился читать секретные письма, и запросто жестоко накажет половину крестьян.

Пора было искать домочадцев этой харчевни. Старик Врижек, самоличный хозяин этой харчевни, к тому же — управитель всей округи. Должность выборная, временная, однако уважаемая и почетная. Даже Гизан, обладая немалой властью, не мог бездумно приказывать ему, как игрушечному солдатику. Потому ему-то наверняка известно о месте заключения Икира.

Только занес охотник руку над медной ручкой — аккуратной работы, — как по спине прошла волна холода. Он застыл, прислушался.

С другой стороны, видимо из коридора, стали слышаться скрипучие звуки. «Кто-то идет?» — подумал охотник. Шаги, торопливые и нервные, приближались. Мельком взглянув на петли, охотник понял: дверь открывается внутрь, потому он скользящим движением развернулся и прижался к стене сбоку, чтобы полотно двери его скрыло.

Звук шагов резко оборвался. Неужели услышали? На лбу охотника выступила испарина. Рука невольно потянулась к эфесу кинжала, готовая сжать его в мгновение ока.

Если прежде время текло, как горная речка, то теперь в его русло скинули огромный валун — и течение захлебнулось.

Ожидание не затянулось. Почти сразу шаги возобновились и стали удаляться все дальше по коридору. Затем раздались отчетливые скрипы ступенек лестницы.

Открыв дверь, охотник увидел темный коридор. Ровный свет сочился лишь из небольшого оконца в самом его конце. Сквозь него доносился шум все того же ливня. По обеим сторонам коридора выделялись силуэты дверей. Эта комната оказалась второй из трех по левую сторону. Напротив располагались еще три двери.

Прижавшись к стене, чтобы издавать как можно меньше звуков, охотник умелыми шагами направился в сторону лестницы. Сквозь половицы снизу гулко отдавались раскаты все той же уличного сражения — то ближе, то тише, словно сама битва рычала сквозь толстые бревенчатые стены.

Вспоминая примерное устройство всего дома, с его общим залом на первом этаже и гостевыми комнатами на втором, охотник начал предполагать, где сейчас мог находиться старик Врижек. По звуку шагов, по тому, сколько времени проходило между скрипами, охотник различил: шаги были женские. Совсем невысокая и полноватая. Хозяйкой этих шагов могла быть либо сама Малена — жена Врижека, — либо у них в гостях поселилась ее точная копия, не иначе.

Медленно спускаясь, послышалась речь где-то внизу. Грубый голос Огаста ему был до омерзения знаком, но вдруг послышался другой, более сдержанный голос. Его охотнику еще не доводилось слышать. Это точно был голос хозяина той комнаты. Манера речи выдавала знатного человека из толпы простолюдинов. Схожей речью обладал Гиде — такой же витиеватой или даже вертлявой.

Громкие крики Огаста прервались глухим ударом, словно бочка врезалась на всем ходу в стену. Удар был до того силен, что по стенам прошла дрожь.

Охотник выглянул из-за поворота, выводившего прямиком в общий зал. Там он заметил, что входная дверь распахнута, а в отдалении, растерянный, стоял Врижек, освещаемый светом фитиля. Его лицо прорезали глубокие морщины — на лбу, в уголках рта.

Старик сжимал в руках лампу; пламя дрожало от сквозняка, качая тень по доскам. За его спиной распахнутая дверь — и в проеме, сквозь косые струи дождя, виднелось серое поле.

Глава 18. Лжесведетель

Охотник выглянул. Общий зал, большой и пустой, разделился на две половины: у грубого стола, вцепившись в подсвечник, сидел старый Врижек — занемогший, он просто опустился на скамью и не отводил взгляда от огарка свечи; по другую сторону распахнутой двери стояла его супруга — Малена. Она вся дрожала и глядела на мужа. За окном бушевала гроза: молнии выхватывали из тьмы двор харчевни, лужи вспыхивали ровным оловом, а гром отдавался в половицах, будто кто-то бил по самому дому. Она стояла, неспособная подойти. Только случившееся пугающее событие повергло ее в трепет, отчего ей хотелось спрятаться. Но не бросить же супруга и бежать? Нет! Она ждала, когда он встанет, подойдет к ней, возьмет ее руку и скажет спокойно и твердо — все хорошо.

Из тьмы коридора послышались скрипы.

— Кто там скрипит?! — Нервно ударил Врижек кулаком по столу, отчего Малена подпрыгнула на месте и резко повернулась всем телом в сторону звуков.

— Благодарю за теплый прием, — проговорил охотник, выходя из темноты.

— Ты ли это, охотник? Так долго отсутствовал и так не вовремя вернулся. Хотя, почему-то я даже рад тебя видеть, — он провел ладонью по взмокшему от напряжения лбу.

— Госпожа Малена, господин Врижек, я к вам по делу.

— Повремени с контрактом от артели. Я уверен, что ты поймал зверя, но сам видишь, какая сейчас происходит чехарда. Всю деревню трясет, как в горячке. Не унять ее.

Он встал тяжело, скрипя и телом и половицами. Взглянул на испуганное лицо супруги. Вдруг так тошно ему стало — от собственной слабости, от того, что нет у него ни средств, ни сил напоить лекарственным снадобьем всю деревню и снять густой страх с глаз Малены.

— Постойте, господин Врижек! — схватил охотник того за плечо. — Я к вам не по заданию. У меня другой вопрос.

Врижек медленно повернулся, как мельница при смене ветра, и из-под тяжелых век на охотника смотрели два серых, почти стеклянных глаза.

— Я хочу знать… где старик Икир? — запнувшись, произнес охотник, давимый взглядом харчевника.

Врижек молчал. Но продолжал смотреть прямыми глазами — в душу. Не двигался, а кулак с силой сжимал подсвечник — вот-вот и треснет.

— Я не стану повторять. Говорите! — настаивал охотник.

— Какое тебе есть дело до нашего старика? — Голос Врижека звучал сухо, как кора на старом дереве.

— С ним все в порядке? — растерянно спросил охотник, будто и сам терял уверенность в собственных словах.

— Возвращайся в свою комнату! — прикрикнул Врижек. — Я разберусь во всем, а поутру подпишу твои бумаги, и ты навсегда покинешь эту деревню.

— Я не уйду, пока вы не ответите!

— Не твое это дело. Тебе тут не рады! Ты должен был приехать, сделать свою работу и убраться. А ты мало того, что пользуешься нашим радушием, так еще и встреваешь поперек горла! Убирайся с глаз моих, — он смахнул руку охотника со своего плеча, быстро подошел к Малене, ухватил ее за локоть и повел прочь, к кухонной двери.

Малена чувствовала, как сжимались пальцы супруга на ее руке. От этого ей еще больше захотелось притаиться, замереть, но тяжелые шаги, с которыми Врижек решительно вел ее на кухню, заставили присмиреть.

Он остановился посреди темной кухни, освещаемой лишь одной полусгоревшей свечой. В воздухе висел запах квашеной капусты, лука и сырой золы. Капли с потолочной балки падали прямиком в подставленный посреди чан, медленно наполняя его. Вокруг висела привычная утварь: медные сковороды, плошки, ложки; сбоку стопкой лежали деревянные подносы, а в полу виднелась широкая дверца.

Врижек на мгновение отпустил супругу, но лишь затем, чтобы со звенящим и противным скрипом несмазанных, проржавевших петель отворить люк в погреб.

— Лезь быстрей! — торопил он ее. — Сиди там, не шуми. Я покажу этим лиходеям, что бывает, если меня разозлить.

— Стой, голова горячая. Куда тебе в твоем возрасте в драки встревать?

— Замолчи, женщина. Не так я уж и стар, чтобы бояться всыпать на орехи этим дурьим головам. Будут знать, как мутить воду в моей деревне.

Он твердой рукой затолкнул на крутые ступени Малену и следом, невесело улыбнувшись, закрыл за нею дверцу.

— Чего стоишь, ловчий, — обратился он к охотнику, стоявшему в проеме, — если не желаешь меня слушать, тогда помогай. Не люблю, когда сидят без дела.

— Расскажите, где держат старика Икира, тогда-то и буду при деле.

— С чего ты взял, что его схватили?

— Так его нет дома. Хижина пуста, и плетеная корзина все еще висит на колышке у ограды.

— Кто тебе рассказал? То, что его не бывает дома — дело привычное. Лучше по-хорошему отвечай, кто тебе разболтал?

Сонный, шаркая сухими ветками-ногами со все того же второго этажа спускался еще один постоялец.

— Старый ты буян, Врижек, что стряслось? Такой грохот стоит, и все будто с ума посходили, — послышался знакомый голос.

С лестницы спустился пухлый старичок. Это был Виген — дядька Огаста и тот, кого его отряд встретил у мельницы в поле.

— Неужели северяки прибыли?! — забеспокоился он, но увидев знакомых, тут же скорчился и расплылся, как комок грязи. — О! Вижу знакомое лицо. Вы ли это, господин Фламар?

— Рад видеть вас в здравии, но я очень спешу, — торопливо проговорил охотник.

— Чего же вы все-то повылезли, как муравьи?! — раскричался Врижек. — Виген, старый ты дурень, возвращайся в свою конуру. Тебе тут опасно находиться. Еще примут за кого попало и порешат в придачу. Поди потом докажи, что ты не осел.

— Чего это ты, Врижек, разворчался, как пень невыкорчеванный? Неужто действительно северяки напали, как и говорили?

— Нет, дурья голова. Твой идиот племянник, Огаст, явился. А гвардейцы его, если я не вмешаюсь сейчас же, повяжут и поминай как звали.

— Где он?

— На улице. Господин Лавад готовится его схватить! — рыкнул Врижек.

— Господин Лавад? — удивился охотник. — Гиде Лавад?

— Гизан Лавад! — объяснил Врижек. — Никакого Гиде я не знаю. В роду Лавадов один господин Гизан и только.

Эти слова выбили у охотника опору — будто под ним провалился пол. Дважды он слышал эту фамилию и дважды не придал ей значения: первый раз — из уст Закара, второй — читая письма с сургучной печатью. Теперь же выходило, что-либо Лавадов двое, либо тот, кто все эти дни шел с ним плечом к плечу, вовсе не Лавад. Неужели Гиде все это время притворялся другим человеком и нарочно придавал своей личности знатное происхождение? Но охотник сам видел: Гиде сейчас сидел в сарае, за его спиной. Значит, перед Огастом стоял другой человек, носящий ту же фамилию, что и его спутник.

— Вы точно ничего не перепутали? — спросил охотник на всякий случай, проверяя, не оговорился ли Врижек.

— Я — первый человек в этой деревне. И как я говорю, так оно и есть на деле.

После этих слов перед глазами охотника промелькнула мысль, что когда он прибыл в эти земли, казалось, каждый встреченный им человек норовил любым способом утаить от него правду и спрятать себя за маской иной, совершенно чужой личности. Он ощущал себя стоящим на отвесном обрыве, а земля, будто по крупинкам, ссыпалась вниз и норовила иссякнуть прежде, чем он бы понял, что стоит сделать шаг назад, дабы не упасть.

Все это выбивало почву, захлестывало волной. Пускай в его жизни это не первые люди, которые спутывают нити в неразрешимый клубок, но такое количество за столь короткий срок все сильнее углубляло мнение о всеобщем сговоре или целенаправленном стремлении оплести его со всех сторон непроходимым тернием, опутать, не дав и шелохнуться.

Из собственных мыслей его вывел хриплый голос Вигена.

— Врижек, так давай, я заместо тебя, словами все улажу. А то ты своим мечом только больше бед наворотишь, да так, что мы потом совсем из этого болота не выкарабкаемся.

— Да кто тебя послушает, Виген. Ты же мукомольщик, и место твое у жерновов да плетью подгонять ослов, чтоб те быстрее их крутили.

— Может и так, да вот знаю я, как к родному племяшке подход найти. Не первый раз его на путь истинный ставлю. Меня он послушается. А мечом помахать ты всегда успеешь.

— Так уж и быть. Только поторопись, пока еще есть, кого спасти.

На этих словах охотник резко обернулся в сторону сарая, вспомнив о том, что все это время, пока он тут языком чесал, остальные-то сидели в сыром сарае и уже наверняка поминали его недобрыми словами по третьему кругу.

— Господин Врижек, укажите же место! Скорее. Дайте мне хотя бы намек. Я его заберу и мы уйдем.

— О чем это он? — уже направившись к выходу, на полуслове Виген обернулся, подозрительно прищурив мелкие глазки.

— Не твое дело, — резво оборвал его Врижек. — Ступай.

Виген ничего не ответил, а лишь поспешил наружу, следом за непутевым родичем.

Забыв о своем суетливом госте, Врижек зашел за кухонную стойку в общем зале и достал из-под прилавка длинный сверток. Расправив его, охотник увидел, что это был отличного вида широкий прямой меч. Лезвие блестело от льняного масла, а навершие красовалось в форме головы ворона с острым клювом — на случай, если одного клинка будет недостаточно.

— Добротный, однако, меч, — решил невзначай похвалить хозяйскую гордость охотник.

— Не разбрасывай попусту слова, охотник, — неодобрительно фыркнул Врижек.

— Тогда вернусь к тому, с чего начали, — охотник встал напротив Врижека и руками уперся в прилавок. — Скажите, где держат старика Икира. Дайте мне возможность не позволить ему погибнуть напрасно от рук этих самозванцев.

— Ого, какими словами-то разбросался, как пшеном сеятель на поле. Не боишься, что тебя услышат?

— Чего страшиться, когда и так живется, будто ярмо заместо лошади сам тащишь? Ежели бы жилось хорошо, разве ж тогда вообще вся эта неразбериха возникла бы? Разве от хорошей жизни Гринел Торвус своих оборванцев в стаю собрал, как облезлых псов вокруг гончей? Ежели был бы на этих землях достойный правитель, властитель и покровитель, стали бы люди помогать этой шайке? Уверен, никто бы и никогда не поверил, что эта затея проживет хоть одну луну. Но именно этого они ждали столько времени — когда появится дурак с дубиной и скажет, что теперь вы свободны, и вам нет нужды жить прежней жизнью и страдать от прежних невзгод. Я хочу сказать, что старик сыграл в этом не последнюю роль и что именно ему вы обязаны всей этой потасовкой.

— Я что-то не пойму, ты признаешь, что именно он виновен в происшествии?

— Нет, наоборот: именно ему вы обязаны этой борьбой, этой возможностью, которую не Фортуна, а он сам, своими действиями и их последствиями, открыл и сдвинул в нужную сторону.

— Слов ты, конечно, рассыпал, как звезд на небе, но какие из них поистине имеют место, а что ты бросил вскользь, лишь бы замазать бреши?

— Я не могу дать вам слово, что все, что говорю, идет от души, но прошу принять на веру и позволить мне помочь там, где это в моих силах.

Врижек прикрыл глаза. В этот самый момент в его голове крутились буйным вихрем мысли. Они порождались и тут же затухали, как светлячки в ночном лесу. От сильной напруги с его голого, как яйцо, лба скатилась капля пота. Он зажмурился так, что перед глазами загорались цветастые пятнышки. Провел ладонью по лицу, будто смахивая это дурное наваждение, и из-под тяжелых век взглянул в сверкающие решимостью глаза охотника.

— Так уж и быть, ловчий. Верить тебе, чую, дело неоднозначное. Однако, если это избавит меня от хлопот с этим стариком и от хлопот с тобой… Бери его и убирайся, пока можешь. Иди вдоль северной улицы. На окраине будет вытянутое здание без окон — это хлев. Гизан распорядился заточить его в клетку для новорожденных ягнят, другого у нас не нашлось. Ключи висят на входе, сколько там охраны — не знаю. При дневном обходе у клеток стоял сторож, но, сейчас, когда всех солдат сгоняют к площади, его там может не быть. Заставь меня не пожалеть о своем выборе, охотник.

Главная улица Краюшино, как позвоночник, пролегала от юго-западной окраины, с шевелящей своими лопастями мельницей, по диагонали к северо-восточному мосту через излучину Змиевки. Узкие ответвления тропинок выступали в стороны ребрами, смыкаясь ближе к центру, к площади. Прямо сейчас это неведомое создание трепыхалось в судорогах и извивалось, как в горячке. Сгоняя весь отряд Огаста от оконечностей улиц к центру, к сердцу, отряд Гизана неотвратимо окружал, вынуждая своих противников пойти на попятную.

Огонь битвы разгорался с каждой минутой. Гвардейцы, выстроившись в две стены, двигались от оконечностей улицы навстречу друг другу. Разбойники, отступая, держали оборону стойко, решительно не позволяя прорвать свою линию.

— Хромой, я вижу наших! — охрипшим от холода и страха голосом донес новость один из соратников.

— Всем, двигайтесь в их сторону! — не прекращал выкрикивать Хромой, попутно, с изяществом подбитого оленя, перебирая ногами за спинами своих соратников.

— Да там их даже больше нашего! — сбоку прорычал разбойник с широкой шеей и круглым, как и он сам, щитом.

Бочки, взятые с собой еще по началу похода, пускай и пустые, превращались в пылу боя в серьезное бремя, потому их все дружно оставили прямиком у развилки в центре. Сейчас бы точно предложи каждому из разбойников на выбор: спрятаться в бочке и быть засоленным вместе с капустой, или продолжать сражаться с наваливающимися отовсюду гвардейцами Эррамара — выбор бы никого не удивил.

Первый вал докатился до площади. Стена щитов шла на разбойников так, как лезет в лоб разгоряченный кабан: не спеша, но не останавливаясь. Десятник выкрикнул команду. Стена вдруг ускорилась. Передний щит врезался в выдвинутую голову первого разбойника — глухой, тяжелый удар, от которого того повело вбок, и он рухнул в грязь. Копье мелькнуло из-за щитов и уткнулось в стеганку второго — не насквозь, не в убой, а распарывая ткань, как шило распарывает шов. Разбойник взвыл и откатился назад, зажимая бок.

Хромой поймал взглядом щит, нацеленный прямо в него, и успел уйти в сторону — щит прошел мимо, задев плечо, и крутанул его на пол-оборота. Топор полетел вниз и увяз в мокром дереве щита. Ощущение было такое, будто рубит по сырому бревну: рука отдала глухим толчком, а оружие застряло. Солдат за щитом рванул его на себя — топор высвободился с клочком щепы, а Хромого качнуло вперед, прямо на выставленное копье. Он в последний миг развернулся боком, наконечник проехал по доспеху, процарапав ламель, и ушло в сторону, дрожа в руке гвардейца.

— Кружим! Пусть устанут держать! — рявкнул Хромой, перекрикивая звон.

Разбойники, услышав команду, рассыпались на две колонны и начали закручиваться вокруг плотного ядра гвардейцев, как пчелы вокруг меда. Шеренга гвардейцев надломилась: стена на изгибе не держала сомкнутость, и в стыках между щитами открывались бреши. Хромой рванул к одной из них. Увидев ямку под ногами гвардейца топором подсек его за лодыжку. Солдат рухнул в лужу — вода разлетелась веером. Двое других развернулись на звук и навалились, сближаясь по сторонам. Хромой отступил на шаг, второй — выждал, когда щит первого чуть наклонится, и ударил его рукоятью топора в плечо. Тот споткнулся о щит второго, и оба с грохотом рухнули друг на друга.

Дождь усиливался. Мокрые ремни впивались в плечи, доспехи тяжелели на глазах. Каждый шаг по грязи требовал усилия, будто ноги вросли в землю. Дыхание сбивалось, и пар выходил изо рта густыми клубами. Стучала сталь клинков, трещало дерево щитов, и рвалась дубленая кожа доспехов.

Пока раздробленный отряд Огаста стремился остаться способным противостоять противнику, перевалившему сперва числом за три десятка, но, назло всему, на этом они не остановились и множились, как кролики, выползая то тут, то там, будто кто-то их, как кукол, сшивал в темноте и спешно выпускал. Когда же обе части отряда почти сомкнулись на главной площади, число гвардейцев, казалось, перевалило за целую сотню. Они были повсюду — с обоих концов главной улицы. Не было и малой щели, куда можно было бы протиснуться меж ровных построений.

Покамест Хромой со свитой отступал к центру. Там, где сходились улицы, Огаст вовсю готовился схлестнуть клинки.

Когда незнакомец полностью показался на улице, Огаст наконец мог разглядеть пристальней, кто же перед ним. Камзол винного цвета, перехваченный серебряной тесьмой; на груди — пряжка-герб с затемненным золотом, на плаще — эмблема рода Лавад. Одежда сидела на нем аккуратно, но нарочито — так, будто он надевал ее с той дотошностью к деталям, с которой готовятся к знатному приему.

Незнакомец оглянулся по сторонам, затем мягко и несколько снисходительно взглянул в глаза Огасту:

— Я вижу, что бежать тебе некуда. Я готов закрыть глаза на то, что вашей шайкой вы смогли остановить наступление северных оборванцев. Я даже готов пообещать, что это учтут при вынесении приговора тебе и твоим людям. Может, тебя даже не казнят, а лишь отправят до конца дней копать известняк. Хотя я бы мог найти более верное применение твоим способностям. Но решать все это так нудно, и наводит такую смертную скуку, — от избытка чувств он аж зевнул во весь рот. — Знаешь, оставим догадки и сомнения — я и есть тот, кто вынесет тебе приговор.

— Как же много вы, знатные особы, любите языками чесать, аж напомнил мне одного сухопарого выскочку, — видно, что Огаста это немного повеселило, отчего лицо окрасила широкая ухмылка. — Не думал, что встречу его копию, когда только-только выкинул из своего отряда.

— О ком ты говоришь? — не смог сдержать любопытство незнакомец.

— Да есть один знакомый, тоже, как и ты, любил много болтать. Потом спелся с каким-то чужаком, и я их выдворил прочь с глаз долой.

— Как дешево ты пытаешься выставить себя благодетелем. Потому-то я ненавижу связываться со всякой чернью. От них разит завистью к тем, кто лучше них.

Глава 19. Заключенный своих идеалов

Охотник поспешил вернуться на задний двор к ветхому сараю, где его дожидались сердитые соратники. По их лицам, с проступившими от злости и негодования морщинами, можно было начертать карту окрестных холмов. Увы, времени выслушивать претензии в свою сторону у охотника не осталось. Если бы Врижек не стал попусту противиться и упираться своим широким лбом, как строптивый мул в стену, не пришлось бы ловить на себе взгляды даже от Гиде — кого прежде за этим не замечали.

Двор харчевни потемнел от дождя. Лужи, налитые доверху, гладко блестели под свинцовым небом, и в них отражались капли, что падали густыми тяжелыми всплесками.

— Скажите, что это акробатическое проникновение в простую харчевню прошло с пользой, — сказал Гиде надрывно, вдыхая воздух во время коротких перебежек от дома к дому.

— Не могло быть иначе! — с довольной ухмылкой ответил охотник.

— Чего тогда надумаем? Наверняка же стражу выставят? — спросил Закар о том, что тревожило его.

— Икира держат в хлеву, запертым в клетку для новорожденных ягнят. Не думаю, что на его охрану додумаются поставить больше нескольких человек.

— Это зависит от того, кто такой этот Икир и какую ценность он представляет как заключенный.

— Согласен, однако если он чем-то и важен в этой деревне, так это заготовками для медовухи и воском для свечей.

— Тогда какого рожна мы рискуем быть пойманными, если этот старикашка не стоит и медяка?

Сейчас его голова ценнее твоей, так что помолчи и помогай — и будешь свободен, как орел в небе.

Закар не ответил. Ему и не требовалось: он понимал, что лжи в словах охотника нет и быть не может. Еще тогда, в лагере, они обменялись словом чести, а значит — скрепили договор пуще любого оттиска или подписи.

Охотник шел и слушал этот голос, а в каждом слове теперь шевелилась фамилия. Лавад. Фамилия, которой, по слову Врижека, не было ни у кого, кроме господина Гизана. А тот, кто шел рядом, назвался ею первым. «Стало быть, либо Лавадов двое, либо тот, кто шел со мной плечом к плечу, вовсе не Лавад». Охотник сбавил шаг, покосился на Гиде и промолчал. Слово чести он давать умел. Но и следить за человеком, что ходит под чужим именем, тоже.

Двигаясь окольными путями, меся сапогами размокшую грязь и серую хлябь, охотник не раз замечал в крохотных окошках невзрачных хижин пристальные взгляды, провожавшие его. Они всматривались сквозь грузные капли, вслушивались в шум дождя — и с облегчением выдыхали за дверьми, когда чужаки не останавливались у порога.

Не раз приходилось затаиваться за стогами свежего сена, только-только уложенного в скирды после сенокоса. Сено впитывало влагу и пахло так, что било в нос. Звуки боя стихали по мере отдаления от центра. И тут, на самой окраине, казалось, и нет ни суеты, ни бедствия, ни этой тревоги, порожденной чьей-то алчностью и чьей-то непокорностью.

Так они добрались до невысокой ограды, сколоченной из бревен в пол ладони толщиной. Тянулась она из конца в конец: одной стороной упиралась в излучину верткой Змиевки, а другой — в проезжую улицу.

Из-за ограды, сквозь шум дождя, тянуло навозом и мокрой соломой — теплым, плотным, таким деревенским запахом. Дождь барабанил по деревянной крыше хлева, и оттого казалось, будто там, за стенами, кто-то мелко и сердито выстукивает пальцами нетерпеливую дробь. За оградой открылось пустое пастбище, вытоптанное до черной грязи: редкие колышки с веревками гнул ветер, и они качались, как утопающие.

Спрятавшись в скирдах, внутри которых оказалось на удивление сухо и тепло, охотник и Закар высунулись, чтобы оглядеть поле для выгона.

— Что, умник, чего надумал? — хмыкнул Закар.

— Что если по берегу обойти и подобраться к торцу хлева? — сказал охотник.

— Я думал, нам нужно торопиться?

— Тогда может, — охотник посмотрел на торчащую из соседнего снопа голову Хисаля, — вместо шумной пехоты заслать в стан врага неприметного разведчика?

— Быть может ты носишь голову на плечах не только для того чтобы болтать, — задорно поддержал его идею Закар. — Мне нравится идея!

Они подозвали Хисаля и объяснили очередность действий. Тот, воодушевленный открывшейся возможностью проявить себя, тут же приободрился и, прибавив в силе, собрался бежать в сторону хлева, но не успел сделать и трех шагов: охотник схватил его за плечо и, развернув к себе, заметил:

— Дуралей, сделай лицо попроще! Ты должен выглядеть встревоженным или даже напуганным. Посмотри на себя: сейчас ты выглядишь так, будто стал самым счастливым человеком на земле.

Хисаль мигом сбил с лица довольную ухмылку, сдвинул брови и опустил уголки губ, дабы вид приобрел самый скорбный облик, на который только был он способен.

Закар и Гиде, не сдержав смешков, поторопились спрятаться в скирду, чтобы своим хихиканьем не выдать себя.

Подтолкнув юношу в спину, охотник так же поторопился скрыться.

Хисаль был юношей, не признававшим слабости тела. Терпя муштру от своего личного учителя, он не впервой заглушал усилием воли пульсирующую боль. Однако сколь бы умелым в этом деле ни оказался человек, а тело всяко поступит по-своему.

Грудь горела: жар сбивал с пути и заплетал ноги. Жгучие пульсации от каждого шага разносились волной по всему телу. Похоже, рана, оставленная арбалетным болтом, была глубже, чем он думал. И даже горящая смола, которой он прижег рану, не смогла избавить его от последствий. В этом жаре и влаге рана начала воспаляться.

Если бы на его месте оказался простой сельский парень, получавший по загривку лишь от матери да соседских ребят, эта боль наверняка сломила бы его, заставила скрючиться от нестерпимого желания вырвать с корнем источник страданий. Но Хисаль решил, что этот источник станет для него той плетью, что не даст ему ни при каких обстоятельствах повернуть назад. Для него это была первая боевая рана, его первый шрам, оставленный в бою. Он не мог позволить этой боли встать у него на пути.

Дорога до хлева была недолгой — сотня шагов, но каждая далась ему как верстовая перебежка. Трава, примятая дождем, не гнулась под ногами, а липла к сапогам, и каждый шаг приходилось вырывать из земли.

Дошагав, он, тяжело дыша, оперся руками об влажную стену телятника. Внутри, за ровными загонами высотой по грудь, тихо стояло стадо совсем молодых телят, изредка издававших протяжные звуки. С дальнего конца длинного помещения горел масляный светильничек; свет его колебался от порывистого ветра, задувавшего сквозь щели.

Внутри было тепло. Тепло десятка дыханий и сотен дрожащих шерстинок; телята жевали, перебирая в яслях полувысохшую траву, и этот мерный скрип был единственным звуком, кроме дождя, что постукивал по крыше.

Несколько взрослых коров начали нервно ерзать в своих стойлах, завидев незнакомого человека. Они начали вертеть рогатыми головами и скрести копытами соломенную подстилку. Услышав гвалт, Хисаль начал метаться из стороны в сторону, ища место, где можно было безопасно затаиться. Он не знал ни как успокоить животных, ни как действовать в таком положении, потому, шепча молитву Аквилону о тихом бесшумном ветре, замер за перегородкой одного из пустующих стойл.

Тяжесть от резких движений накатывала внезапно.

Краем взгляда Хисаль заметил одинокую тень в самом дальнем углу хлева. Там, запрокинув голову и уперев ее в стену, крепко спал постовой. Доспехи висели на нем небрежно, не по размеру, и сам он казался неряшливым — совсем не похожим на бравого воина. Длинное древко с изогнутым наконечником, похожим на сабельное, он сжимал перед собой. Юноша удивился столь глубокому сну, не свойственному рядовому солдату, особенно во время похода. Прислушавшись к утихающим звукам, он пытался понять: не ушел ли сменщик справить нужду — как это обычно бывает не вовремя, — либо не отлынивает ли от своих обязанностей в сильную непогоду.

Почему-то внутри этого на вид грязного, давно нечищеного стойла ему было приятней находиться, чем вне его. Возможно, сказывались усталость и скопившееся в теле напряжение в придачу к ране. Может, именно в этом ощущении и кроется истинная суть этого непрочного, открытого для любой угрозы, но почему-то такого умиротворяющего стойла. Наверно, благодаря этому чувству коровы мирно пасутся на солнышке, а на ночь возвращаются домой, как крестьяне после пахоты возвращаются в свои избы, где мирно отдыхают, ужинают, видят милые лица родных и близких. Если бы это ощущение могло распространиться дальше — за пределы хижины для человека и хлева для животного… Если бы Хисаль продолжил меланхолично порождать в своей голове мысли о свободе человека и зверя, об их несправедливой участи быть использованными во имя чьего-то умысла, угроза, пришедшая из-за спины, наверняка настигла бы его. Хотя она была близко — на расстоянии протянутой руки, — но плотные перегородки стойла уберегли Хисаля от рассеянного взгляда второго караульного, пришедшего на смену первому.

— Ты совсем с горы съехал? — возмутился пришедший на смену гвардеец.

— А?.. — разлепляя заспанные глаза, промямлил сквозь сон второй.

— Если бы тебя заметил господин Лавад, висеть твоей голове в одной связке с местными баламутами.

— Да не дождетесь! — стукнул он обратной стороной древка в половицу. — Чтоб… всем нам…

— Иди отсюда, мешок с костями. Принеси мне хоть чего выпить. Весь день льет. Чего же Фортуна-то так распечалилась? Неужто оплакивает участь этих разбойников?

Ответа на свой вопрос он не получил: соратник уже выполз, шаркая ногами и причитая про себя что-то о мерзкой погоде, о недосыпах и солдатском произволе. Ничего нового.

Для Хисаля слышать такой тон в обращении одного солдата к другому оказалось непривычным. Потому он еще немного высидел и решился на отчаянный шаг. Шаг казался рискованным, и на самом деле был таковым, но уж сильно горело в груди.

Маленькое сердце Хисаля колотилось с такой силой, что уши стало закладывать от нескончаемых ударов. Он вылез из-за стойла, бледный, но решительный. В следующий миг ему предстояло обратить свой рост и детский облик в преимущество.

В хлеву не было ни завалящего кинжала, ни ножичка. Если солдат родом из этой деревни или знаком с хозяином хлева, то уловка вскроется, и попытка Хисаля провалится, не начавшись.

— Чего это скотина разоралась? — не понимал гвардеец причины поднявшегося шума. — Грозы же почти не слышно тут.

Только он уселся поудобнее, распластался на худом стуле, как с другого конца хлева послышались шаги.

Стражник отер рукавом капли, стекавшие с полей шлема, и зевнул: смена его была с избытком затянута непогодой.

— А ты быстро обернулся. Хоть какая-то от тебя польза, — проговорил гвардеец.

Он поднял металлические поля своего шлема, надвинутого на лоб, чтобы яркий светильник не слепил глаза.

Повернув голову в темноту, он ожидал увидеть соратника, но никак не юного парнишку, всего промокшего, с грязью, налипшей по ноги.

— Малец, ты чего тут забыл? Возвращайся домой! — приказал он Хисалю.

— Отец попросил меня справиться о самочувствии скота. Разрешите мне осмотреться, — как мог, Хисаль давил из себя жалобный голос и старался сжаться, прибавив к измученному виду еще и слезинку в глазах.

Насколько хиленького вида ребенок может вызвать чувство жалости у солдата? Зависело от того, сколько хныкающих звуков и шмыганий носом он произведет.

Для молодого юноши, мечтавшего однажды стать непоколебимым воином и опорой родного Аквилона, разыграть представление для солдат врага казалось чем-то недопустимым и даже оскорбительным. Однако как бы ни хотелось ему встать во весь свой рост, расправить на всю ширину плеч, сейчас не в его силах было одолеть противника. Но где не пройти силой, стоит попробовать пройти умом.

— Твой батя приказал? Странно, мне казалось, что всем жителям настрого запретили выходить из домов во время атаки.

— Вы же сами наверняка видите, сколь Фортуна разгневалась. Животина, вон, как распереживалась: мычат и мычат, не переставая.

— Да, что-то и впрямь скотина вся настороженная.

— Так что, позволите мне взять светильничек и успокоить живность?

Гвардеец взглянул на парня, что-то обдумал, выглянул в приоткрытые ворота хлева и, обернувшись, сказал:

— Так уж и быть. Скажи только, как твоего батька звать?

В этот миг сердце Хисаля пропустило удар. Ему требовалось сейчас же назвать имя вымышленного отца. Но он никого в деревне не знал и знать не мог. Потому в полумраке его глаза стали хаотично бегать, ища в памяти хоть одно имя.

— Чего замер? Не боись, не тронем мы твоего батька. Только имя назови.

— Его зовут…

***

Из двери харчевни, вслед за Вигеном, вылетел Врижек — с мечом в руке.

Посреди дороги, немного в отдалении, стояли Огаст и Гизан. Они медленно двигались по кругу, стараясь держать друг друга перед глазами и не позволяя обойти себя сбоку. Лужи, налитые доверху, отражали обоих: два силуэта качались в серой воде. Капли стекали с краев капюшонов и с полей шлемов; сапоги тонули в размякшей глине, и каждый шаг давался с усилием, будто сама земля не хотела, чтобы они сближались.

Гизан выглядел расслабленно и нагло, будто не видел перед собой достойного противника. Огаст же, напротив, держался собранным и сосредоточенным — он помнил уроки, что преподавал ему Гринел: «Никогда не считай себя выше своего противника». Оттого, припоминая легкомысленный выпад в битве с Закаром, Огаст теперь старался не допустить прежних ошибок.

Врижек стоял на высокой площадке перед входом и видел, как к сражающимся торопился Виген, обильно размахивая руками и прося остановиться. Меч в руке старика дрожал, трепеща в ожидании.

— Господин Лавад! Я прошу вас, остановитесь, ради Фортуны! — кричал он, семеня ногами по размякшей дороге.

Гизан на мгновение замер и, повернув немного голову, боковым взором приметил спешащего старика.

— Прочь! Ты совсем ослеп, старик? — зарычал на него Гизан.

— Господин, прошу: это мой племянник. Позвольте мне втолковать ему чуточку почтения к вам и присмирить его.

Гизан жаждал битвы. Он видел перед собой не просто восставшего против повеления владыки этих земель — он видел того, кто был готов бросить вызов.

— Дядька, отойди! — проревел Огаст. — Я справлюсь.

— Пустоголовый, оглянись! Разве ты не видишь, что все твои люди уже пойманы в силки? — не унимался старик, продолжая махать руками и украдкой поглядывая за спину Гизана.

— Все же господин Лаир благосклонен и великодушен даже к таким отвратительным бунтовщикам, как ты. Я дам тебе последний шанс: сложи оружие и подчинись добровольно. В ином случае не думаю, что мне стоит объяснять последствия.

Виген неуклюже подбежал к Гизану и встал перед ним. Старик глубоко поклонился, выказывая надлежащее почтение, затем выдохнул от облегчения и, развернувшись к племяннику, начал:

— Огаст, ради Фортуны и ее милости, сдайся. Тебя будут судить по законам господина Лаира. Побереги свою жизнь! — простер он руки к племяннику.

— Ты совсем лишился ума, дядя? Неужели все то время, что мы провели в стремлении освободиться от гнета их власти, теперь надлежит стереть, как пятно с рубахи?

— Дурак! Не думал ли ты, что деревня так и продолжит легкомысленно доверять вашей шайке отщепенцев и лиходеев? Не думал ли ты, что мы понадеемся на горстку самонадеянных лодырей и бездельников, вечно прозябающих без дела, пьющих вино бочками и живущих на наши хлеба? Мы отдавали мзду господину Лаиру для того, чтобы в моменты напасти его люди заступались за нас, простолюдинов. А вашу шайку эгоистов и самоуверенных бестолочей давно бы пора разогнать да вбить в ваши головы хоть крупицу ума.

— Разочаровал ты меня, дядя.

Из-под налипших на лицо грязных волос проступал взгляд, способный мигом заставить сердце охладеть и застыть от страха. Глаза — два темных пятна — сгустили мрак, таящийся в его душе. Огаст понял одно: у него не осталось людей, кому бы он мог доверить свою спину, свою жизнь, как это делал Гринел.

— Наш вожак — его воля, его желание содрать эту рабскую печать с наших тел — вот за что я буду сражаться, пока сердце бьется, и пока я стою на родной земле.

— Когда я узнал, что горстка дармоедов возомнила себя властителями юго-западных земель господина Лаира, я даже несколько опешил, — донесся язвительный голос Гизана, который небрежно оттолкнул Вигена в сторону, намекая, чтобы тот поскорее удалился. — Мне все казалось: кому же хватило наглости и смелости взять грязные плуги, тяпки и серпы и пойти с ними на пики и щиты? Но когда я впервые увидел вашего главаря — кажется, его звали Гринел Торвус — я сразу понял, откуда растут руки. Десять лет назад, в лагере третьего отряда гвардии, я видел, как он лаял на подчиненных, как собака. Сколько хворостин он извел, пока приучал их к маршу, тактикам и, разумеется, послушанию — как приучают слуг. И теперь я вижу: его методы, может, и способны чему-то путному научить даже простолюдина. Но скажу напоследок: если родился в грязи, то в грязи и подохнешь, и останется тебе лишь судорожно трепыхаться, поднимая клубы пыли.