Завет Петра 16. Post scriptum

Глава 1

Петербург.

15 мая 1738 года.

Я постарался бодро, как делал почти всегда, хотя в последнее время всё реже получалось, спустить ноги с кровати. Вернее, с нашего семейного ложа.

По привычке собирался сделать зарядку, умыться, выпить традиционного утреннего чая с супругой и заодно определить наши планы на сегодняшний день. Собственно, так я поступал последние три-четыре года, и привычка эта настолько прочно вошла в мою жизнь, что отказываться от неё совершенно не хотелось.

Но разве всё и всегда происходит согласно нашим желаниям? Стоило мне перенести тяжесть тела на правую ногу, как большой палец словно пронзили раскалённой иглой. Я невольно охнул, ухватился за край кровати и замер, пережидая боль.

— Что случилось, Пётр? — тут же встрепенулась моя красавица, неувядающая гордость Российской империи, образец для подражания всех женщин Европы, моя ненаглядная Машенька.

— Всё хорошо, любовь моя, всё хорошо, — прохрипел я, пытаясь изобразить улыбку, хотя нога болела так, что хотелось выругаться самым непотребным образом.

— Что же хорошего? Опять приступ подагры начался? — деловито осведомилась Маша и, даже не дожидаясь ответа, нажала на расположенную возле нашего семейного ложа, как я её называл, тревожную кнопку.

Где-то за стеной прозвенел электрический звонок. Не громко, но достаточно отчётливо, чтобы дежурный персонал понял: государю потребовалась помощь. Я тяжело вздохнул, посмотрел на супругу и окончательно осознал, что сегодняшний день уже не получится провести так активно, как распланировал вчера.

— Вот же... установил профессор Виноградов эту приблуду, жмешь замок надо и ненадо, – пробурчал я.

— Приблуда... Повылазили у тебя словечки всякие, – отвечала Маша.

— Прикройся хоть, краса моя! Воно какие прелести просвечиваются через рубаху. Прям само одеяло приподнимается.

— Одеяло ли? – рассмеялась жена. – Подожди. Пусть придет доктор, опосля посмотрим, что у тебя там под одеялом подымается.

— Скорей бы, – словно бы ребенок, протяжно, сказал я.

А ведь ещё с вечера следовало принять лекарство, вспомнить о диете и вообще озаботиться собственной драгоценной персоной. Теперь же оставалось надеяться, что приступ удастся купировать быстро, иначе мучиться придётся неделю, а то и больше. Мне ещё повезло, что подагра протекала в сравнительно лёгкой форме, но периодичность приступов уже заставляла задуматься. Раньше случалось раз в полгода, теперь каждые три месяца, а иногда и чаще.

Я уселся на краю кровати, осторожно вытянув больную ногу, и принялся наблюдать за Машей. Та уже начинала злиться, поглядывая на дверь, которая всё никак не открывалась. Видимо, дежурный дворцовый доктор ещё не успел проснуться или слишком долго приводил себя в надлежащий вид.

За окном серело утро, сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался бледный свет, а в спальне было тепло и пахло свежим бельём и какими-то любимыми Машиными духами. Между прочим, не каким-то ширпотребом французским, или кельнским, а нашими, отечественными.

И вот среди этого домашнего благополучия сидел я, император двух империй, стареющий. Причем как-то быстро в последнее время. Не хочется, но чудодейственной пилюли у нас нет, чтобы замедлить старение. А зарядка, активный образ жизни уже казалось не сильно и помогают.

— Как давно я тебе говорил, что люблю тебя? — спросил я, стараясь отвлечь супругу от тревожных мыслей.

— Вчера перед сном, — ответила Маша с такой строгостью, совершенно не соответствовавшей нежности моего вопроса, словно я мешал ей заниматься важнейшими государственными делами.

— Машка, ты это прекращай, — проворчал я. — Ну сама подумай, дядьке уже шестьдесят пять лет. Разве могу я быть как мальчик, совсем без болячек?

— Можешь! Вон на Миниха взгляни. Никакая хворь его не берёт, а ведь он ненамного моложе тебя!

— Ну будет тебе о Христофоре Антоновиче рассказывать! — усмехнулся я. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя к нему ревновал? Год назад он княжеский титул получил за строительство Волго-Донского канала, в Петербурге ещё один канал закончил, строительство большой Петербургской дамбы начал... Куда мне его ревновать? Может, сразу голову с плеч долой, чтобы не мучиться? Но нет – такой человек стране нужен.

Маша только фыркнула и отвернулась, всем своим видом показывая, что подобное шутливое настроение совершенно неуместно. А ведь я ещё не сказал ей, что сегодня утром сердечко постукивало как-то излишне активно.

Доктору расскажу обязательно, а вот Маше — ни слова. Слишком болезненно она переносила мои недуги. Начинала нервничать, потом ещё сильнее расстраивалась, обнаружив очередную морщинку на своём бесподобном лице, способном и сейчас заставить меня забыть о возрасте. Впрочем, какие там морщинки! Для меня она оставалась той самой красавицей, которую я встретил больше двенадцати лет назад.

И как только прежний Пётр, в тело которого я попал, мог не оценить такую женщину? Нет, конечно, он её оценил, и временами я даже ревновал Машу к самому себе. Вернее, к тому Петру, который существовал до моего появления в этом мире. Но как же он умудрился её обидеть? Как позволил придворным унижать женщину, которая стоила доброй половины всего его окружения? Катька, царствие ей небесное, тоже приложила к этому руку. Хотя о покойной лучше либо хорошо, либо ничего, а хорошего вспоминалось не так уж много.

В дверь негромко постучали и, не дожидаясь ответа, открыли её. Такой у нас был регламент на случай срабатывания электрического оповещения из императорских покоев.

На пороге появился Потап Иванович Лыньков — двадцатичетырёхлетний врач, которого уже вполне заслуженно считали одним из самых многообещающих представителей русской медицинской науки. Невысокий, крепко сложенный, с внимательными серыми глазами и совершенно непочтительным выражением лица, он быстро подошёл к кровати, поклонился Маше и принялся осматривать мою ногу.

А ведь этот парень был одним из тех, кого мы когда-то отправили учиться за государственный счёт. Школы, училища, университеты, академии — огромная система, в которую попадали способные дети независимо от происхождения. Потап оказался настоящим вундеркиндом, хотя в своё время едва не остался за пределами программы. Родился в семье староверов, читать и писать не умел, а родители считали любое государственное обучение едва ли не прямой дорогой к погибели души. Дремучесть, конечно, но что взять с людей, которых поколениями приучали сторониться государства?

Впрочем, староверы уже два года как перестали считаться отдельной, гонимой частью общества. Сохранили некоторые особенности обрядов, внутренние правила, но во всём остальном получили те же права, что и прочие православные подданные. На государеву программу обучения это распространялось с самого начала. И всё равно, когда маленького Потапа забрали учиться, семья его едва ли не оплакала, словно мальчишку отправили на тот свет. А теперь вот он стоял перед императором и деловито ощупывал распухший сустав, совершенно не интересуясь тем, что имеет дело с помазанником Божьим.

— Три дня, государь, — наконец объявил Лыньков, осторожно отпуская мою ногу. — За меньший срок приступ не пройдёт. Но принимали ли вы ежедневное лекарство, которое я вам прописал?

Голос двадцатичетырёхлетнего парня прозвучал строго. Он вообще словно не знал берегов, когда дело касалось медицины. Ни особенной субординации, ни благоговения перед государем, ни того почти мистического почитания, с которым ко мне относилось большинство верноподданных. Возможно, именно поэтому он и находился рядом со мной. Хотя, если уж совсем откровенно, выбрала его Маша.

И вот тут я, старый дурак, впервые за многие годы поймал себя на ревности. Даже напряг Тайную канцелярию, заставив проверить молодого врача, который, помимо всего прочего, был недурно сложен и серьёзно занимался царёвым боем. Ничего подозрительного, разумеется, не нашли.

А мне стало стыдно. Ведь ревность — признак не столько любви, сколько собственной неуверенности. Если мужчина уверен в себе и своей женщине, он не станет выискивать несуществующие грехи. Тем более что в прежней жизни мне довелось испытать предательство практически всех женщин, которых я считал своими. Всех, кроме Маши. И вот теперь я, император Всероссийский, позволил себе усомниться в единственной женщине, которая ни разу не дала для этого повода.

— Потап, ты поставь его на ноги раньше! — потребовала царица, императрица моего сердца, а заодно и василисса Ромейской империи. — Как хочешь изворачивайся, но поставь! Пусть хоть с нужника не слезает, но чтобы на свадьбе был здоров!

Я невольно улыбнулся. Вот ведь что значит материнская любовь! Машенька уже мысленно находилась на свадьбе Наташки, которую считала своей родной дочерью. Хотя биологической матерью девочки была Екатерина, после нашего расставания прожившая ещё четыре года. Кстати, больше, чем в иной реальности. Правда, образ жизни она вела такой, что, можно сказать, собственными руками приблизила свою смерть. И временами мне её даже становилось жаль.

— Ну, Наташка, конечно... — начал было я, но тут же наткнулся на нахмуренные брови, наверное, самой титулованной женщины во всём мире.

— Ну что, императрица души моей? — продолжил я уже примирительно. — Разве не учудила? Что это за любовь такая и что за игры на струнах моей души?

Последние слова я произнёс с нарочитым стариковским ворчанием. Хотя чего уж там, стариком-то и был. И действительно, Маша права, когда сравнивает меня с Минихом. Христофор Антонович хоть и немного моложе, но выглядит феноменально бодрым, свежим и деятельным. Строит каналы, руководит инженерными работами, получает новые титулы и, кажется, совершенно не собирается стареть.

А ведь в прежней истории ему довелось пережить долгую ссылку при Елизавете Петровне, которая в этой реальности уже наверняка никогда не станет императрицей. Вернулся он тогда из ссылки ещё достаточно крепким, служил при Екатерине Великой, достраивал каналы и оставался полезным государству до глубокой старости. Теперь же судьба избавила его от большей части тех испытаний, и результаты были налицо.

Вообще, история изменилась настолько, что мои прежние знания помогали лишь в одном: анализировать происходящее немного шире, чем могли современники. Я уже не знал наверняка, как поведут себя государства и отдельные правители в новых обстоятельствах. Зато помнил, к чему приводили те или иные решения в другой реальности. И это давало мне преимущество, пусть уже не такое огромное, как в первые годы моего пребывания здесь.

— Я закончил, ваше величество, — сообщил Лыньков, прервав мои размышления. — Ногу необходимо понемногу расхаживать, тогда приступ не будет столь болезненным, как предыдущий. Но под моим присмотром. А пока задираем ногу к верху, полный покой, холод прикладываем. И смею заметить, что сказывается соблюдение диеты. Я настаиваю, чтобы вы придерживались её и далее.

— А вы начните кормить меня, как того козла, одной капустой! Она же полезная, — пробурчал я, с неудовольствием глядя на собственную распухшую ступню.

Потап Иванович перевёл взгляд на Марию Дмитриевну, явно ища у неё поддержки. Стойкий оловянный солдатик на медицинском поле битвы, он всё-таки понимал, что со мной совладать непросто. Особенно когда речь заходила о еде. Я мог терпеть боль, переносить бессонные ночи, работать сутками, но отказываться от хорошего мяса, вина и прочих радостей жизни исключительно ради медицинских рекомендаций мне категорически не нравилось.

— Иди, Потапушка, спасибо тебе, любезный, — сказала Мария, отпуская доктора.

Тот посмотрел на меня, словно ожидал подтверждения приказа. Я лишь махнул рукой в сторону двери. Мол, ступай, раз тебе сказали. Доктор поклонился и вышел, оставив после себя слабый запах лекарств и весьма неприятное напоминание о необходимости соблюдать диету.

— Ну чего бурчишь, старый? — спросила Маша и, словно кошка, изогнувшись, встала на четвереньки и подползла ко мне по широкой кровати.

Вот уж чем Господь меня наградил, так это тем, что избавил от всех тех болей и болезней ниже живота, которые мучили прежнего Петра в момент моего появления в этом мире. Да, я уже далеко не юноша. И, признаться, каждый день исполнять свои супружеские обязанности был не в состоянии. Но вполне мог делать это с регулярностью, недоступной многим мужчинам моего возраста. А уж когда рядом такая женщина, как Маша, жаловаться на недостаток желания было бы настоящим кощунством.

— Не пойду я сегодня на Государственный совет, — заявил я с интонацией ребёнка, отказывающегося идти в школу.

— А ну и правильно, — неожиданно согласилась Маша, устраиваясь рядом и осторожно обнимая меня, чтобы не задеть больную ногу. — Свадьба через четыре дня, всё уже готово...

— Ничего не готово! – послышался крик.

Дверь распахнулась так стремительно, что я даже не успел отдёрнуть руку. В нашу семейную спальню ворвалась настоящая бестия. Причём бестия эта совершенно не обратила внимания на то, что её матушка находилась в одной ночной сорочке, к тому же слегка приспущенной, отчего грудь, до сих пор сохранившая прекрасную форму, оказалась совершенно нескромно обнажена. А моя рука, между прочим, уже находилась именно там, где ей и полагалось находиться в подобной ситуации.

— Я замок повешу на нашу спальню! Большой, стокилограммовый, — взревел я, чувствуя, как желание немедленно уступает место совершенно искреннему негодованию. — Наташка, бесова девка, ты чего врываешься?!

Только теперь Наталья Петровна, моя уже не самая младшая дочь, поскольку пять лет назад у нас родилась Ольга, наконец сообразила, что появилась несколько не вовремя. Девушка замерла посреди спальни, вспыхнула до корней волос и поспешно отвела глаза. Но отступать, разумеется, не собиралась. Уж слишком важным представлялось ей дело, ради которого она нарушила покой двух императоров.

— Матушка, батюшка, простите... Помешала... Но только я узнала, что под Петербургом застряли шёлковые ткани, которые были заказаны для свадьбы! Прошу, батюшка, повлияйте на это. Дядька мой...

— Не дядька, а император Всероссийский Пётр Алексеевич, — поправил я, уже предчувствуя, что разговор получится совершенно бессмысленным.

— Да пусть он будет неладен, Петруша! Вот напишу Наташке, сестрице его, пусщай приезжает с мужем и повлияет, — сердито воскликнула Наташа. — Недосуг ему. Всё о войнах своих размышляет. Никак не навоюется!

Мы с Машей дружно вздохнули. Волнуется девчонка перед замужеством, вот и лезет во все приготовления, начиная с выбора блюд и заканчивая тем, какими именно тканями должны быть украшены лошади, кареты и ещё бог знает что.

Свадьба, разумеется, дело важное, но временами мне казалось, что подготовка к ней требует больше сил, чем организация крупной военной кампании. Причём командующий этой кампанией совершенно не признавал ни субординации, ни ограничений по снабжению.

— Наташка, а я ведь сейчас гневаться начну! — предупредил я, чувствуя, что действительно завожусь. — Вспомню ещё, что супротив моей воли пошла! Нашла себе... офицерика.

— Иди, Наташа, иди, — примирительно вмешалась Маша, поправляя сорочку. — Видишь, батюшка нынче не в духе. Ещё и приступ подагры начался. А нам его нужно к свадьбе твоей подлечить.

— Ну вот, ещё и подагра у батюшки! Будь она неладна! Да за что же Господь на меня гневается? — воскликнула Наташа и, едва не расплакавшись, выпорхнула из комнаты.

Я проводил её взглядом, не зная, смеяться или ругаться. Маша же поднялась, подошла к двери и, прежде чем закрыть её, выглянула в коридор. Затем повернула ключ в замке, после чего с совершенно невинным выражением лица вернулась ко мне.

— Я прикрою дверь, — улыбнувшись, сообщила она уже после того, как отгородила нас от остального мира.

— Давно пора было, — проворчал я, хотя настроение постепенно улучшалось.

— Ну ты бы поговорил со своим соправителем, с внуком своим, — продолжила Маша, усаживаясь рядом. — По всему видать, не даёт ему покоя великая русская победа, что случилась десять лет назад. Свою воинскую славу хочет добыть.

— Маша, у каждого поколения своя война, — ответил я, и на этот раз без всякой шутки. – У нас армия нынче на подъеме после последнего перевооружения. Не будет войны – перегреется и экономика. Такие уж законы. А еще... Армия, которая не воюет всерьез не может быть действенной и победоносной армией.

Впрочем, подумав, вынужден был признать, что ситуация складывалась именно так, что деваться нам, похоже, было некуда. Для подтверждения статуса ведущей державы Европы, возможно, вновь придётся серьёзно повоевать. И время для этого выбиралось весьма удачное. Большинство европейских государств успело перевооружить свои армии по русскому образцу времён Великой европейской войны, но мы за прошедшие годы ушли значительно дальше.

Прежде всего в области бездымного пороха, массового производства унитарных патронов и новых артиллерийских систем. Европейцы уже начали осваивать подобные технологии, однако до нашего уровня им ещё предстояло добраться. Значит, следовало использовать преимущество, пока оно существовало, и вновь заставить соседей лет на десять-пятнадцать отказаться от мыслей о большой войне против России.

Хотя, если уж совсем откровенно, воевать мне не хотелось. Я слишком хорошо знал цену победам, даже самым блестящим. За красивыми картами, новыми границами и торжественными речами всегда стояли погибшие солдаты, осиротевшие дети и женщины, которым уже никогда не дождаться своих мужчин. Но государственная политика редко позволяет выбирать между хорошим и плохим. Чаще приходится выбирать между плохим и ещё худшим. А потому вопрос заключался не столько в том, будет ли новая война, сколько в том, сумеем ли мы провести её быстро и с наименьшими потерями.

Подумав обо всём этом, я решил, что не стоит портить прекрасное утро государственными заботами. Тем более нас прервали на таком интимном и пикантном моменте, который просто так оставлять незавершённым было бы совершенно неправильно. Маша, словно прочитав мои мысли, улыбнулась и положила ладонь мне на грудь. Я осторожно обнял её, стараясь не потревожить больную ногу, и уже собирался забыть обо всём на свете, когда в голове вновь всплыли дела государственного управления.

Ведь уже четыре года я не являлся единственным полноправным правителем Российской империи. Хотя и сохранил за собой определённые законодательные лазейки, позволявшие при необходимости вернуть всю полноту власти в собственные руки. Империю я фактически передал внуку, оставив себе роль старшего соправителя и главного советника. Причём советовал чаще всего наедине, без свидетелей, стараясь не подрывать авторитет молодого государя. Пусть учится принимать решения самостоятельно, набивает шишки и отвечает за последствия. Иначе какой же из него получится правитель?

Пока, к счастью, серьёзных ошибок я не замечал. Молодая команда министров действовала достаточно уверенно, хотя отдельные промахи, разумеется, случались. Но ничего такого, что могло бы привести к катастрофе. Да и стоило ли называть эту команду новой, если значительную её часть составляли люди, которых я сам когда-то выдвинул, обучил и заставил работать? Многие продолжали образование уже занимая высшие государственные должности. Некоторые, как Корней Чеботарь, министр военных дел, до сих пор никак не могли закончить Императорскую академию для высших чинов.

Смешная, конечно, получалась ситуация. Целый министр, между прочим, весьма деятельный и способный, никак не может получить аттестат, который формально необходим ему для занятия собственной должности. Но я сознательно не позволял делать исключений даже для самых заслуженных людей. Раз уж установили правила, следовало соблюдать их всем, включая министров. Иначе очень скоро выяснится, что законы существуют исключительно для тех, у кого нет достаточно влиятельных покровителей.

— И всё же, любимая, нужно мне сходить на Государственный совет, — произнёс я, с сожалением отстраняясь от супруги. — Хочу посмотреть и послушать Ганнибала. Всё-же это его первое заседание в роли канцлера Российской империи.

Маша посмотрела на меня с таким выражением, словно собиралась немедленно вызвать Потапа и потребовать поставить государю ещё какой-нибудь неприятный диагноз. Но я уже принял решение. Тем более назначение Ганнибала представлялось мне событием куда более значительным, чем обычная смена высшего сановника.

Вот пусть кто-нибудь после этого попробует обвинить Россию в шовинизме или расизме! Канцлер Российской империи — темнокожий человек.

Между прочим, некоторые европейские послы, те самые представители просвещённых государств, уже напрямую просили меня повлиять на назначение. Дескать, как же им теперь общаться с чёрным, да ещё и уважительно? Неужели русский двор специально устроил подобное, чтобы унизить европейских дипломатов? Я тогда едва удержался от того, чтобы не объяснить им в самых доступных выражениях, куда именно они могут отправиться со своими возражениями.

А ведь Ганнибалу ещё и сорока не исполнилось. При этом среди нынешних управленцев трудно было найти человека, лучше знающего русскую промышленность. Он понимал её устройство изнутри, был лично знаком едва ли не со всеми директорами крупнейших заводов, а со многими инженерами поддерживал не просто служебные, но и дружеские отношения. Водил знакомство с ведущими учёными, прекрасно разбирался в экономике, производстве и организации труда.

В отличие от Чеботаря, Авраам Петрович блестяще окончил Императорскую академию, получил множество наград, заслужил графский титул и репутацию человека, способного доводить до конца самые сложные начинания. Он выводил многие наши изобретения из науки в производство. А я-то знаю, насколько это было сложно даже в будущем.

После смерти Ивана Ивановича Неплюева именно он оказался первым кандидатом на должность канцлера. Хотя, признаться, назначение всё равно вызвало немало разговоров. Кто-то сомневался в его возрасте, кто-то в происхождении, а некоторые и вовсе не скрывали недовольства цветом кожи нового главы правительства. Но решал уже не я.

Внук получил возможность самостоятельно выбрать человека, которому предстояло руководить государственным аппаратом, и выбрал Ганнибала. Хотя явно ведь метался между своим учителем и наместником России в Молдавии, Антиохом Кантемир и более рациональным выбором в темнокожем лице Ганнибала.

И теперь мне было чрезвычайно интересно посмотреть, как тот поведёт себя на первом заседании Государственного совета в новом качестве. Одно дело — блестяще управлять промышленностью и разбираться в хозяйственных вопросах. Совсем другое — заставить слушаться себя министров, генералов, губернаторов и прочих сановников, каждый из которых считает собственное мнение едва ли не единственно правильным.

— Ну вот, опять ты о государстве думаешь, — недовольно произнесла Маша, заметив, что я окончательно отвлёкся. — А я-то надеялась, что хоть сегодня ты побудешь просто моим мужем.

Я посмотрел на неё, на растрепавшиеся волосы, на знакомую улыбку, на глаза, в которых за двенадцать лет совместной жизни так и не исчезло тепло. Потом перевёл взгляд на больную ногу и тяжело вздохнул. Вот ведь наказание! Империями управлять научился, войны выигрывать тоже, а договориться с собственной супругой и подагрой в одно утро никак не получается.

— Машенька, любовь моя, — сказал я, вновь притягивая её к себе. — Государственный совет от меня никуда не денется. А вот ты, если я сейчас окончательно испорчу тебе настроение, ещё чего доброго, сама отправишь меня к Потапу на трёхдневную диету. Так что, пожалуй, государственные дела немного подождут. Пойду на Совет чуть позже. Пусть сперва текучку разберут.