Завет Петра 15. Великий финал.

Глава 1

Окраины Вены.

8 июля 1727 года.

— Для удобства можете говорить со мной по-русски, — неожиданно произнёс Савойский. — Я изучаю ваш язык.

Он подошёл к пленному, некоторое время молча смотрел на него, а затем с силой ударил носком сапога под рёбра. Фон Ротенбург согнулся, захрипел и попытался отвернуться, но связанные руки не позволяли даже прикрыть лицо.

— Ваше высокопревосходительство, — немедленно вмешался Стрельцов, делая шаг вперёд. — Я попросил бы вас пока не калечить этого француза. Нам предстоит обстоятельно с ним поговорить. Полагаю, сведения, которыми он располагает, окажутся чрезвычайно важными и для вас лично, и для всей Священной Римской империи. Возможно, даже для династии Габсбургов. И мы не должны тратить время.

Савойский медленно повернул голову. Ему хотелось ответить грубо, приказать русскому отойти и собственноручно расправиться с человеком, покушавшимся на его жизнь. Однако он сдержался. Перед ним стоял офицер, только что спасший его от смерти, причём сделал это с такой слаженностью и мастерством, что старый полководец невольно испытал восхищение.

А следом пришла зависть. Савойский завидовал царю Петру, фельдмаршалу Матюшкину, Борису Саксонскому и другим русским военачальникам, сумевшим создать подобную армию. Он видел её в сражениях, наблюдал за действиями русских частей и теперь убедился, что даже небольшие специальные группы способны решать задачи, непосильные большинству европейских войск. Особенно неприятным было понимание, что превосходство русских заключалось не только в оружии, но и в подготовке людей, их инициативе и дисциплине.

Фельдмаршал с нетерпением ожидал окончания войны. Он уже решил, что приложит все силы для преобразования имперской армии по русскому образцу. Создаст войска, способные действовать столь же быстро и самостоятельно. И если когда-нибудь обстоятельства вынудят Австрию воевать против царя Петра, это должна быть война равных противников, а не неизбежное поражение, которое ожидало бы имперцев сейчас.

— Что вы хотите за спасение моей жизни? — наконец спросил он сухим, почти безжизненным голосом.

— Мне было приказано, ваше высокопревосходительство, и не только мне, следить за возможными покушениями на вас, — ответил Стрельцов. — Мы предполагали, что подобное может случиться. За службу мне платят достаточно, чтобы я ещё осмелился просить у вас вознаграждения. Прошу не оскорблять меня подобным предложением. Я служу своему отечеству и своему государю верой и правдой.

Получилось несколько пафосно, но Стрельцов действительно так считал. Для него спасение союзного фельдмаршала являлось исполнением приказа, а не личной услугой, за которую следовало требовать награду.

— Пока в России есть такие воины, как вы, Россия не будет побеждена, — произнёс Савойский после непродолжительного молчания. — Тогда примите мою благодарность. Если вам когда-нибудь что-либо понадобится, можете обратиться ко мне напрямую. И я исполню вашу просьбу, если это будет в моих силах.

Между тем русские бойцы уже собирали оружие убитых и захваченных наёмников. На мостовую складывали пистолеты, сабли, ружья, пороховницы и патронные сумки. Среди участников нападения оказались не только французы, но и австрийцы, которых фон Ротенбург сумел нанять для совершения преступления. Некоторые прежде служили в армии, а потому представляли значительно большую опасность, чем обычные разбойники.

Стрельцов уже собирался пройти мимо сложенного оружия, когда заметил знакомую форму приклада. Он остановился, нагнулся и поднял одну из винтовок. Несколько секунд рассматривал её, затем проверил затвор и магазин. Выражение его лица постепенно менялось. Это была русская винтовка с магазинным питанием, причём новейшего образца, только-только поступившего на вооружение его собственной группы.

— Где нашли? — резко спросил он.

— У стрелков прикрытия, — ответил один из бойцов. — Там ещё две такие имеются. И патроны к ним.

Стрельцов выругался. Появление новейшего русского оружия у французских наёмников означало, что где-то произошла серьёзная утечка. Винтовки могли быть захвачены, похищены или проданы, но выяснить это следовало обязательно. Он приказал собрать всё оружие отдельно, ничего не разбирать и сохранить каждый патрон. Теперь допрос предстоял ещё более обстоятельный, чем предполагалось первоначально.

Сам Стрельцов разрабатывал операцию не самостоятельно. В Вене уже давно действовала разветвлённая русская агентурная сеть, объединявшая чиновников, торговцев, слуг, офицеров и даже представителей высшего общества. О прибытии тайного французского посланника стало известно буквально на следующий день. Однако выяснить содержание его встречи с первым австрийским министром, графом Филиппом Людвигом Венцелем, агентуре не удалось. За этот провал русские разведчики получили серьёзную выволочку.

Пришлось установить за фон Ротенбургом тщательное наблюдение. Его сопровождали сменявшие друг друга группы, проверяли связи, выясняли, кто посещает снимаемые им помещения. Иногда француза намеренно оставляли без слежки, чтобы не вызвать подозрений. Он был человеком опытным, постоянно менял маршруты и пользовался посредниками, поэтому работа продвигалась медленно. Однако постепенно удалось установить, что готовится покушение на Евгения Савойского.

Вот только собственных боевых сил для предотвращения нападения у венской агентуры оказалось недостаточно. Тогда и последовал срочный запрос на прибытие специальной группы. Стрельцов появился в Вене, когда времени почти не оставалось. К счастью, русским удалось не только установить место будущего нападения, но и внедрить своего человека в группу наёмников. Именно он сообщил расположение стрелков прикрытия и предполагаемое время покушения.

Сам внедрённый агент сейчас лежал среди остальных пленников с изрядной шишкой на голове. Во время схватки его не стали выделять из общей массы, чтобы не раскрыть перед французами. В результате русский получил вполне настоящий удар кистенем, после которого долго не мог прийти в себя. Стрельцов, узнав об этом, только поморщился. Впрочем, человек заранее понимал, на что соглашался.

Между прочим, выбор использовать только резиновые пули и кистени, свето-шумовые гранаты, был продиктован в том числе и желанием не затронуть смертельно своего.

Подготовка кареты заняла считаные часы. Внутри установили стальные щиты и дополнительные защитные пластины, прикрыв наиболее уязвимые места. Бойцам подробно объяснили порядок действий, а сопровождающих снабдили специальной защитой. Главная сложность заключалась в том, чтобы нападавшие до последнего момента верили: в экипаже действительно находится фельдмаршал. Любая преждевременная тревога могла сорвать операцию и заставить фон Ротенбурга исчезнуть.

Теперь же наступала самая неприятная часть работы.

Пленных начали допрашивать прямо на дороге. Стрельцов не желал терять время: необходимо было выяснить, кто обеспечивал заговорщиков оружием, имелись ли у них другие группы и не готовилось ли ещё одно нападение. Захваченных развели в разные стороны, лишив возможности переговариваться. Ответы сравнивали, возвращались к противоречиям, уточняли имена и обстоятельства. Допрос проходил жёстко, с угрозами и применением насилия. Даже Савойский, ещё недавно готовый собственноручно расправиться с организатором покушения, несколько раз поморщился, наблюдая за происходящим.

Особенно неприятной фельдмаршалу показалась холодная деловитость русских. Они не вымещали злость и не наслаждались чужими страданиями. Просто выполняли работу, которую считали необходимой. Впрочем, Стрельцов прекрасно понимал, что полученные таким способом признания необходимо проверять. Один из наёмников, желая прекратить мучения, принялся называть имена людей, которых едва знал. Другой сообщил совершенно неправдоподобную историю о происхождении оружия.

Фон Ротенбурга допрашивали последним. С него сняли одежду, тщательно проверив воротник, швы, пуговицы и все предметы, в которых мог скрываться яд. Подобная предосторожность не была лишней: тайный агент такого уровня вполне мог иметь средство, позволяющее избежать плена. Оставшись обнажённым перед вооружёнными людьми, француз испытывал не только холод, но и унижение. Ещё недавно он распоряжался судьбами других, а теперь сидел на земле со связанными руками, разбитым лицом и совершенно не представлял, что с ним будет дальше.

— Кто приказал убить Евгения Савойского? — спросил Стрельцов по-французски.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — ответил фон Ротенбург, с трудом шевеля распухшими губами.

— Понимаете, — спокойно возразил русский. — И прекрасно знаете, что мы установили вашу личность. Поэтому предлагаю не тратить время на бессмысленное отрицание.

Француз отвернулся. Последовавший допрос оказался для него тяжёлым испытанием. Вопросы следовали один за другим, а всякий раз, когда ответы противоречили уже имевшимся сведениям, Стрельцов возвращался к прежним обстоятельствам. Он не позволял пленному сосредоточиться, требовал немедленных объяснений, и вскоре фон Ротенбург начал путаться даже в собственных показаниях. И БОЛЬ...

— Вы встречались с первым министром Венцелем, — произнёс наконец Стрельцов. — Мы знаем об этом. Он был осведомлён о готовящемся покушении?

Фон Ротенбург поднял голову. На мгновение в его глазах мелькнул настоящий страх. До сих пор он рассчитывал, что русским известно лишь о сегодняшнем нападении, но теперь выяснялось, что их осведомлённость значительно шире.

— Да, — наконец выдавил он усталым, почти безжизненным голосом. — Он знал.

— Знал о самом покушении или участвовал в его подготовке? — немедленно уточнил Стрельцов.

— Я сообщил ему, что Савойский вскоре перестанет мешать нашим планам. Он понял, что это означает, — ответил француз после долгой паузы.

Стрельцов задал ещё несколько вопросов. Из ответов следовало, что часть необходимых сведений поступала через людей, связанных с окружением первого министра. Однако утверждать, будто сам Венцель лично распорядился организовать убийство, было пока невозможно. Это ещё предстояло доказать. Зато сам факт его осведомлённости уже представлял огромную опасность для политического положения империи.

Савойский слушал молча. Лицо его постепенно становилось всё мрачнее. В отличие от русских, он слишком хорошо понимал, какой взрыв может вызвать даже подозрение в причастности первого министра к заговору против главнокомандующего. Особенно сейчас, когда империя находилась в состоянии войны, а её политическое руководство и без того раздирали противоречия.

Стрельцов попытался выяснить происхождение русских винтовок, но здесь фон Ротенбург либо действительно ничего не знал, либо сумел скрыть сведения. Дальнейший разговор следовало продолжать уже в более подходящем месте, где можно будет сопоставить показания с документами и свидетельствами остальных участников заговора.

— Всё, ваше высокопревосходительство. Мы закончили, — произнёс Стрельцов, подойдя к Савойскому. — Теперь он ваш, как и остальные пленники. Но я настоятельно рекомендую сохранить их живыми до окончания следствия. Думаю публичность такого суда может сильно помочь вам.

Фельдмаршал некоторое время молчал, глядя на сидевшего возле колеса француза. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества. Только холодная решимость человека, который уже понял, насколько далеко могут зайти последствия сегодняшней ночи.

— Да, я ещё раз благодарю вас, — наконец ответил Савойский.

Затем он резко повернулся к своему адъютанту. Тот немедленно приблизился, вытянувшись перед начальником.

— Мы возвращаемся во дворец. Всех пленных доставить под надёжной охраной. Никому не позволять разговаривать с ними без моего личного разрешения. Поднимите мои полки по тревоге и немедленно соберите офицеров.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — ответил адъютант, уже поворачиваясь к ожидавшим распоряжений кавалеристам.

Савойский задержал его движением руки. Несколько мгновений старый полководец смотрел на пленного французского агента, затем перевёл взгляд на тёмные силуэты венских домов. Где-то там, за освещёнными окнами дворцов, находились люди, которые могли знать о готовившемся убийстве. Возможно, некоторые из них сейчас спокойно спали, уверенные, что к утру Евгения Савойского уже не будет в живых.

— И ещё, — произнёс фельдмаршал, вновь обращаясь к адъютанту. — Ни один из участников сегодняшнего дела не должен покинуть Вену. Ни француз, ни австриец. Независимо от его положения и связей. Пора наводить в Вене порядок.

Голос его прозвучал негромко, но настолько жёстко, что адъютант поспешил откланяться. Стрельцов же, наблюдая за старым фельдмаршалом, понял: нынешняя ночь для австрийской столицы ещё далеко не закончилась.

***

Финский залив.

10 июля 1727 года.

И всё же я нашёл время, чтобы покататься всей семьёй на новой императорской яхте. Да, было время, когда мы только начинали возрождать флот, который к концу правления Петра Алексеевича изрядно захирел. Тогда у меня не возникало ни желания, ни возможности строить увеселительные суда. Более того, подобное расточительство я считал едва ли не преступлением. И вот теперь мы плывём из Кронштадта в Петергоф на прекрасном корабле, а мне даже кажется, что яхта является совершенно необходимым атрибутом императорской власти. И как мы вообще раньше без неё обходились?

Удивительно, как быстро меняется жизнь. И речь не о самих днях, которые по-прежнему складываются в недели и месяцы, а о том, насколько мы ускорились, научились работать и добиваться результата. Ещё недавно каждая новая военная постройка требовала от государства невероятного напряжения сил, а теперь наши верфи способны создавать не только линейные корабли и фрегаты, но и такие вот произведения корабельного искусства.

Яхта, к слову, получилась действительно великолепной. Строили её по особому проекту, в котором я постарался совместить изящество привычных для этого времени парусных судов с некоторыми достижениями кораблестроения из моей прежней жизни.

Корпус вытянутый, с острым носом и более плавными обводами, чем у большинства современных яхт, благодаря чему корабль уверенно держал ход даже при слабом ветре. Две стройные мачты несли косые паруса, позволявшие идти значительно круче к ветру, чем это удавалось старым придворным судам. Высокую кормовую надстройку, столь любимую прежними кораблестроителями, я приказал убрать, заменив просторной прогулочной палубой с изящными ограждениями.

Внутри разместились удобные каюты, небольшой салон, столовая и даже отдельное помещение для детей. Полированное дерево, светлые панели, большие окна, медные детали — всё выглядело богато, но без той чрезмерной позолоты, которую так любили европейские монархи.

Сейчас яхта легко скользила по водам Финского залива, оставляя за кормой широкую пенную дорожку. Ветер был умеренный, приятный, с характерным солоноватым запахом моря. Слева, за лёгкой голубоватой дымкой, угадывался низкий берег, а впереди уже можно было различить очертания Петергофа. Над водой кружились чайки, временами опускаясь почти к самой поверхности. Солнечные блики разбегались по мелким волнам, заставляя щуриться, и даже Кронштадт, оставшийся позади, выглядел отсюда не суровой военной крепостью, а частью удивительно красивого морского пейзажа.

— Капитан! Покружи неподалеку от Петергофа. Не спеши. Еще три-четыре часа проведем на яхте, – скорее не приказал, а словно бы попросил я капитана.

Вот такое у меня настроение – не имерское, семейное. Раз в полгода имею право.

Семья... тут все близкие, кроме Анны, которая все еще в Стокгольме и собиралась прибыть в Россию в гости в августе.

Елизавета Петровна расположилась под белоснежным зонтиком на изящном кресле французской работы и с подчеркнуто безразличным видом наблюдала за действиями корабельной команды.

Впрочем, я прекрасно видел, что её интересовало отнюдь не управление парусами. Капитан яхты был парень видный: высокий, статный, широкоплечий, с правильными чертами лица и той особенной уверенностью в движениях, которая появляется у человека, привыкшего отдавать приказания и не сомневаться в их исполнении. И, судя по тому, как часто Лиза бросала на него взгляды, молодой моряк произвёл на неё весьма благоприятное впечатление.

Ну пусть любуется. Как там в детской загадке? Висит груша — нельзя скушать. Вся команда, включая офицеров, была строжайше предупреждена о недопустимости каких-либо вольностей в отношении императорских дочерей. И уж тем более никто не смел строить глазки великим княжнам.

Впрочем, касалось это не только дочерей. Я и намёка не потерпел бы на подобное внимание к собственной жене. Хотя Марии Дмитриевне никто ничего объяснять не собирался: все прекрасно знали, кто она и как я к ней отношусь. Что уж поделать, человек я в этом отношении собственник.

Младшая дочь, Наталья Петровна, сидела неподалёку с книгой. Причём, если я правильно разглядел название, читала один из моих экономических трудов.

Вот уж удивительный ребёнок! Иногда мне казалось, что природа решила собрать в ней всё самое лучшее, что только могла предложить. Умная, любознательная, живая, а уж красавица какая растёт! Настолько хороша собой, что я порой в шутку начинал сомневаться, имею ли вообще отношение к её появлению на свет. Глупость, конечно.

Но Наташка действительно становилась удивительно красивой девушкой. Пожалуй, самой красивой из моих детей, хотя Елизавета наверняка скорчила бы обиженную рожицу, услышав подобное заявление. А ее тяга к наукам поражала. Да если бы такая же усидчивость и живой ум были у Петра Алексеевича... Он тоже молодец. Но я же вижу идеал.

Рядом с детской коляской стояла другая Наташа — Алексеевна, моя внучка. Она склонилась над маленьким Мишей и что-то ласково ему рассказывала, а тот отвечал ей на своём младенческом языке, размахивая ручонками и издавая совершенно непонятные звуки.

Девочка воспринимала это как полноценную беседу, отвечала с самым серьёзным видом, а потом вдруг начинала смеяться. Миша, разумеется, немедленно подхватывал веселье. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается то особенное тепло, ради которого, наверное, и стоит жить.

Впрочем, за внучку я немного тревожился. После того как её брат, мой наследник, отправился на войну, девочка заметно изменилась. Она старалась держаться бодро, не жаловалась, занималась обычными делами, но я видел, как часто она задумывается и как быстро исчезает улыбка, стоит кому-нибудь упомянуть армию. Брат был для неё одним из самых близких людей, и теперь она страшно боялась за него. Оставалось надеяться, что война закончится прежде, чем эти переживания окончательно измучают ребёнка.

Я и сам за него переживаю. Но не может быть русский император, не понюхавший пороху. Это пусть к смуте. Время такое нынче. Да и когда военная каста будет знать, что Петр был с ними рядом и воевал, они совсем иначе относится к нему станут. А как ни крути, власть в России, чтобы я не сделал, держится на армии.

Пока. Я изменяю Россию. И она изменяется.