Завещание Фрошхаузена

Предисловие и Глава 1

Аннотация автора

Это – первая книга запланированного цикла.

60-летний успешный архитектор и дизайнер умирает в 2017 году и попадает в 1878 год, в тело 12-летнего бездомного сироты. Поняв, что нормально вписаться в тогдашнее российское общество не сумеет, он решает уехать в САСШ, транзитом через Аргентину - чтобы потом вернуться в Россию уже в качестве иностранного специалиста.Историю он знает плохо, как и большинство из нас. И ему удастся добраться до Аргентины, но что-то пойдёт не так...

В следующей книге: учёба в Беркли и работа у Вестингауза, поиски инвестора в Нью-Йорке, путешествие в Бразилию, визит в Буэнос-Айрес, путешествие в Намибию за алмазами, переезд в Россию транзитом через Англию. И опять кое-что пойдёт не так.

Далее в цикле: приключения в разных странах и на разных континентах, умеренное прогрессорство, встречи с интересными людьми, участие в нескольких войнах, а также инженерная, научная и затем дипломатическая работа в России. Будет немного афер и шпионских игр. Будет и любовь – запоздалая, но взаимная. И снова кое-что пойдёт не так. А потом - неожиданный финал.

Предисловие автора

Все описанные здесь события относятся к миру, который является параллельным нашей реальности.

В нашей реальности «Русский ковчег» был организован не в 1930-е, а в 1950-е годы, без участия протоиерея Изразцова.

Гугенотский род DuMarais в нашей реальности переселился не в Россию, а в Англию.

Моряки из команд реально существовавших кораблей «ла Мадлен», «Королева Ганзы» и «Вальпараисо» выдуманы автором.

«Hotel d’Amor» в Порту-Алегри выдуман автором, но имеет исторический прототип.

Пакетбот «Эсперанса» выдуман автором, но имеет несколько исторических прототипов.

Дворянский род von Froschhausen существует лишь в немецком литературном фольклоре, но не в нашей реальности. Соответственно, Иван Михайлович Фрош эдлер фон Фрошхаузен и его семья выдуманы автором.

Состав преподавателей и учеников «Коллегии Спасителя» в нашей реальности был несколько иным, хотя и очень похожим.

О. Ансельмо выдуман автором, но у него есть исторические прототипы.

Диего Перес выдуман автором, но у него есть исторические прототипы.

В нашей реальности к югу от Консепсьон жили не итальянцы и русские, а потомки испанцев. Однако рядом, в уругвайском Сан-Хавьер, русские живут до сих пор.

Некоторые второстепенные персонажи выдуманы автором.

И вообще – мир выдуманный, все совпадения случайны.

А если кому-то не нравятся параллели с нашей реальностью или собственное отражение в зеркале - автор тут не причём.

Благодарности автора

Автор благодарит за помощь: Александру Игоревну Черменскую, Татьяну Игоревну Провалову, Сергея Спартаковича Богорадо, Сергея Васильевича Лысака, Сергея Анатольевича Горбатых.

Завещание Фрошхаузена

Предисловие М.Д. Каратеева к изданию воспоминаний А.И. Фрошхаузена, Монтевидео, 1957г.

В архивах «Русского ковчега» в Буэнос-Айресе сохранились воспоминания Антона Ивановича Фрошхаузена, адресованные его воспитаннику – отпечатанные на машинке, с большими рукописными вставками. Вероятно, покойный не доверял секретарю и поэтому часть текста вписал сам. Подлинность вставок засвидетельствована почерковедческой экспертизой. Что характерно, их орфография – не классическая, а большевистская.

Антон Иванович умер в Буэнос-Айресе 12 декабря 1936г., а его воспитанник, Кирилл Васильевич Жидейкин, погиб в Испании девятью днями позже, не оставив завещания. Имущество воспитанника признали выморочным, а весь архив покойного передали вдове Фрошхаузена. Предназначенный воспитаннику опечатанный портфель с воспоминаниями Антона Ивановича она, не вскрывая, отдала в «Русский ковчег».

Со смертью в 1953 году протопресвитера К.Г. Изразцова архивы «Русского ковчега» стали общедоступными. А, поскольку вдова Фрошхаузена умерла ещё в 1950 году, её согласие на публикацию не потребовалось.

Эти воспоминания содержат много любопытных деталей и весьма необычное объяснение талантам покойного, которому я склонен поверить, каким бы странным оно на первый взгляд ни показалось.

Моя работа над текстом заключалась преимущественно в расшифровке некоторых неразборчиво написанных слов и переводе текста в единую орфографию, а также в самых необходимых примечаниях. Числительные, как и в оригинальном тексте, даны цифрами. Время, как и в оригинальном тексте, дано в «военной» записи. Также сохранены почти все сокращения.

Письмо А.И. Фрошхаузена к воспитаннику, приложенное к его архиву

Мой мальчик!

Когда ты вернёшься с этой чужой для тебя войны, меня уже не будет в живых. Сожалею, что раньше я не решился ответить на многие твои вопросы. А теперь откладывать уже поздно.

О моих похоронах не беспокойся: они уже организованы и оплачены. Прах забальзамируют, перевезут и похоронят на семейном участке в Консепсьон. Было бы разумней и дешевле сжечь, благо на Восточном кладбище* (*Прим. ред.: с 1949 г. - Ла Чакарита) есть крематорий, но я не хочу раздражать церковь по второстепенным поводам.

Налог на наследство платить не нужно. Дом возле Барранкас* (*Прим. ред. – парк в Бельграно, немецком районе Буэнос-Айреса), где я пишу эти строки, куплен на твоё имя, и тебе же с прошлого года принадлежит небольшой трастовый фонд в лозаннском отделении банка Pictet. Половина доходов от него идёт на увеличение основного капитала, а половина – на твой текущий счёт в здешнем отделении БПБА*. (*Прим. ред. - Banco de la Provincia de Buenos Aires) С этого же счёта банк оплачивает твои налоги и коммунальные платежи. Заверенные копии документов на владение домом и фондом приложены к этому письму. Чековую книжку и оригиналы тебе передаст нотариус.

Зине досталось не намного больше: дом в Видёре* (*Прим. ред. – зелёный пригород Копенгагена), давно купленный на её имя, и трастовый фонд в цюрихском отделении банка Hottinger.

Если на моём текущем счёте к моменту смерти что-то останется – это будет перечислено, за вычетом налога, на счёт «Русского ковчега». Другой же собственности у меня давно нет.

Не огорчайся, что я тебя не усыновил. Я бы гордился таким сыном, как ты.

Просто учти, что Германия скоро начнёт новую войну, гораздо страшнее Великой войны. И после неё немецкие фамилии, подобные моей, долго будут вызывать лишь гнев и брезгливость.

И ещё учти, что Фрош эдлер фон Фрошхаузен – фамилия моего приёмного отца, но изначально не моя. (Впрочем, при мне «эдлер» вполне обоснованно изменился на «риттер».) У тебя же фамилия хотя и неблагозвучная, но твой дед трудом, умом и отвагой заслужил потомственное дворянство. А что гербом не обзавёлся - так, например, у Нахимовых его тоже нет. И ничего, живут как-то.Когда же узнаешь подлинное значение моего герба, оно тебе точно не понравится.

Поэтому своим усыновлением я бы тебе только навредил.

Нотариус передаст тебе, помимо кофров с моим архивом, опечатанный портфель с бумагами, предназначенными только тебе и никому другому. Прочтя эти бумаги, ты должен их уничтожить и не разглашать содержания даже на исповеди. Там будут ответы на твои вопросы, от которых я раньше уклонялся, и ты поймёшь мои мотивы и опасения.

Из находящихся в портфеле бумаг ты узнаешь не официальное, а настоящее описание моей 2-й жизни. Именно 2-й, не удивляйся. В 1-й жизни, в моём прежнем мире, я был довольно успешным архитектором и дизайнером – именно поэтому когда-то понял и поддержал твои устремления.

И я очень надеюсь, что ты исполнишь мою последнюю просьбу: опубликовать папки из моего архива строго в соответствии с указанными на них датами, как бы ни хотелось это сделать раньше срока.

P.S.

В старости минувшее вспоминается ярко и в деталях, хотя я зачастую не помню, где только что оставил очки. Поэтому не взыщи, если иногда стану вдаваться в подробности. Зато, надеюсь, чтение не будет скучным.

Часть 1,

в которой я сначала умер, а потом постепенно стал аргентинцем

Глава 1,

в которой я занял чужое место, и оно не очень хорошее

Всё началось с того, что я умер – в моём прежнем мире, 12.12.2017г., в хосписе (комфортабельной больнице для умирающих) на краю московского парка Царицыно. Умер от рака лёгких, от которого умираю и сейчас. Там его можно вылечить, если быстро диагностировать, но заметили слишком поздно. А здесь его не лечат. Единственное утешение, что там дни рождения и смерти совпали: моей семье на один день в году меньше горя.

Но, как оказалось, не зря написано в последней оде Горация: «Non omnis moriar»*. (*Прим ред. – лат. дословно: «Не всё умирает», в значении: «Весь я не умру»)

Сначала я увидел сверху своё тело. Хотя чем я мог видеть? – глаз-то уже не было. Потом я оказался внутри светящегося тоннеля, почему-то вызвавшего ассоциации с прямой кишкой. Потом - что-то вроде пинка (хотя задней части я тоже не имел), и, уже надолго, пространство перед бесконечным не то зеркалом, не то экраном, отражавшим все мои ошибки и грехи. Потом ещё «пинок» и, как сквозь вату, голос: «Господин доктор! Он опять обосрался! Может, не надо его в морг?». Так я появился в этом мире.

Я очнулся голый, на белой деревянной каталке, под холщёвой простынёй, в чистеньком и бедненьком больничном коридоре, освещённом керосиновыми лампами. Каталку вёз бородатый санитар в старомодном белом халате. Болел живот, кружилась голова, ныло всё тело.

Невольно вспомнился стишок из моего прежнего мира:

«Все лежали смирно, я один лишь сел.

И служитель морга сразу поседел.»

Однако моё пробуждение ажиотажа не вызвало. Просто отвезли в палату, рассчитанную примерно на 8, но занятую 11 больными (судя по виду, мастеровыми 19 века), которые дружно маялись животами. Запах стоял соответствующий. Я отключился – не то от слабости, не то от вони.

Чуть позже я узнал от фельдшеров, что очнулся в 1878г., в больнице уездного земства на Голубинке, северной окраине города Царицына. И сейчас начинаются одновременно эпидемии холеры и брюшного тифа – они здесь чуть ли не каждый год, поскольку грунтовые воды постоянно отравляются сточными водами, а власти делают вид, что всё в порядке.

Вон куда меня занесло.

Вскоре, несмотря на болезнь и скудную диету, я смог, держась за стенки, сам дойти до отхожего места во дворе. Тело слушалось очень плохо – и из-за болезни, и потому, что не моё, т.е. непривычное. Но зато не болело в давно привычных местах. А на обратном пути, в коридоре, я посмотрел в зеркало: мелкий, щуплый, тёмно-русый и сероглазый, лицо и фигура так себе. (Эх, где мои каштановые волосы, римский профиль и гвардейский рост…) Что ж, здравствуй, 2-я юность - а я-то думал, что уже конец. Кстати, о нём: ну, надеюсь, ещё подрасту.

С одной стороны, спасибо той силе - Богу или, возможно, какой-то ошибке мироздания - что подарила мне 2-ю жизнь в относительно цивилизованном времени и месте, в теле здорового мальчика (кишечная инфекция не в счёт). С другой стороны, прежняя жизнь меня полностью устраивала. Если бы я мог дождаться, когда внук выучится и женится – вот тогда можно и умереть спокойно. А он только во 2-й класс пошёл. Да и вообще умереть в 60 лет – слишком рано: столько ещё не успел сделать. Тебе это понятно, ведь твой отец умер примерно в таком же возрасте.

Постепенно удалось узнать, кто я теперь: Иван Андреевич Мерсье, сирота 12 лет, мещанского сословия, православный. И очнулся 30 ноября по юлианскому календарю, в день своего ангела. Отец, Андрей Яковлевич Мерсье – из обрусевших французов, лавочник, православный. Мать, Анна Карловна Людерс – немка-сирота, сбежавшая замуж из Сарепты, близлежащего поселения протестантов-гернгутеров. Там принято жениться только между своими, чтобы капиталы не утекали из общины. Но сирота была бедна – вот ей и не помешали. Родители жили дружно, хотя и небогато, но 2 года назад погибли, попав на санях в волжскую полынью. И тогда моего предшественника взял к себе компаньон и дальний родственник отца, вдовый и бездетный Михаил Николаевич Лойе. Но и он только что умер от холеры. А имущества после него совсем не осталось: дом и лавка арендованные, почти все товары на комиссии. Что имелось своего, всё ушло на скромные похороны.

Да, в моей прежней жизни стартовые условия были куда лучше: дружная, хорошо образованная и любящая семья среднего достатка. Здесь же родственников у меня нет, так что идти не к кому и некуда. Хотя из больницы пока не гнали.

А ещё мне отравляло жизнь то, что в голову постоянно лезли обрывки когда-то прочитанного, услышанного и увиденного – зачастую с досадными дефектами.

Например, так я вспоминал фамилию персонажа, придуманного Мэри Шелли: «Фрумкин? Фрадкин? Тьфу, ФРАНКЕНШТЕЙН!» Прямо как в анекдоте, где ворона просыпается с похмелья: «Тыр? Пыр? Тьфу, КАР!»

И это - ещё не худший вариант. Вот так я вспоминал строки из лермонтовского «Воздушного корабля»:

«Зарыт он без почестей бранных

Рогами в сыпучий песок.

Лежит на нём камень тяжёлый,

Чтоб встать он из гроба не мог.»

Но ведь у Наполеона не было рогов! А как именно он зарыт, я мучительно гадал целую неделю.

Моя память пришла в относительный порядок лишь через 2 месяца. Примерно тогда же я привык и к новому телу. А вот от предшественника не осталось ни памяти, ни даже мышечных реакций. Впрочем, может быть, оно и к лучшему.

Чуть позже я стал потихоньку выходить на улицу и невольно отметил убогую архитектуру больницы: деревянная одноэтажная, торцом к улице, снаружи окрашенная охрой, а внутри - оштукатуренная и белёная. И ни единого украшения. Рядом – такой же корпус, где спереди - амбулатория и квартира врача, а сзади, с отдельным входом – кухня и комнаты для остального персонала. За больницей и флигелями – небольшой сад и кирпичный морг. Впрочем, говорили, что больница на 15 коек явно мала для почти 100-тысячного уезда, и что скоро построят новую, а деньги на это уже почти собраны - несмотря на то, что после турецкой войны у всех плохо с деньгами.

Когда я начал приходить в себя, шёл уже январь 1879 года. И я очень боялся, что врач, «ихнее благородие» титулярный советник Николай Давидович Шульман, славящийся суровым нравом, меня выгонит. Поэтому я старался всем понравиться и всем помочь.

Будучи в прошлой жизни внуком военного врача, я частично знал медицинскую терминологию, и поэтому в глазах персонала выглядел смышлёным: понимал с первого раза, что принести, а что унести. Так и остался на побегушках у всех. «Все» - это врач со студентом-помощником, 2 фельдшера, 2 санитара, медсестра, кухарка и истопник, он же дворник.

Я не чурался никакой работы, вплоть до чистки выгребных ям, поначалу жутко уставал, недосыпал - но был сыт (умеренно, т.к. харчи всё-таки больничные), одет и обстиран (в свои вещи и вещи каких-то умерших сверстников) и обут (в опорки). И, хотя спать приходилось на сундуке в коридоре, всю зиму была крыша над головой.

Недосыпал я, впрочем, по несколько иной причине. Оказалось, что если приходящий в больницу священник о. Иоанн совершает обязательные требы по первой же просьбе, причём не всегда и не со всех берёт за это деньги, то читать всенощные молитвы над покойниками категорически не желает: «Я с утра до вечера занят, мне тоже спать надо».

Так у меня и образовался небольшой заработок: я договаривался с родственниками усопшего, зажигал принесённую ими свечку, доставал казённую больничную Псалтырь, за 2-3 часа отчитывал обязательную программу, а потом, когда все уходили, гасил огарок и тихо дремал – вместо того, чтобы читать дальше. Из-за эпидемии морг был переполнен, и к началу апреля удалось скопить 15 бумажных рублей (официально они назывались «кредитными», их курс был ниже, чем у серебряных). Вероятно, священник просто дал мне заработать.

Однако узнали бы заказчики, что читаю не всю ночь – в лучшем случае вышел бы скандал и конец моему заработку. А в худшем – выгнали бы из больницы посреди зимы. И однажды меня застал спящим санитар Игнат, почему-то привёзший труп в неурочное время. Как же я испугался… Но он только ласково сказал «спи, парень» и погладил меня по голове.

Дважды я выбирался в центр города, благо это недалеко. Мне требовался документ, который тогда заменял свидетельство о рождении - «выпись из метрической книги» Успенского собора, где был крещён мой предшественник. Благодаря записке о. Иоанна, оказавшегося местным благочинным, настоятель о. Пётр меня не прогнал, а сделал эту самую «выпись» на официальном бланке с печатью, за бумажный рубль (которого мне было очень жаль). Для документа, чтобы не испортился в карманах, я на всякий случай сшил конверт из куска старой клеёнки.

Мне доводилось бывать в разных провинциальных городах, и там нередко встречалась хорошая архитектура. Здесь же строили добротно, но в основном или безлико, или просто некрасиво. Хорошим исключением был, пожалуй, лишь находящийся между больницей и собором строящийся вокзал Грязе-Царицынской железной дороги, по стилю похожий на Саратовский вокзал в Москве (в моём прежнем мире – Павелецкий).* (*Прим. ред.: Вокзал строился поэтапно в 1870-1900гг.)

В марте в больницу приехал гость из Сарепты, совладелец горчичной фабрики Людвиг Глич – седой, тощий и внимательный. Он привёз бестеневую лампу, хирургический инструмент и лекарства, а потом побеседовал с врачом, студентом и фельдшерами. Как ни странно, пообщался и со мной: спрашивал о жизни, интересовался, не хочу ли работать на фабрике (я не хотел), дал 5 серебряных рублей и уехал. Как мне объяснил студент - помощник врача (его все в больнице уважительно звали по отчеству, «Борухович»), этот фабрикант потихоньку из своих денег помогал больницам, школам и самым обездоленным детям. Так что я такой не первый. А вот остальные гернгутеры обычно помогают только своим. И студент тоже дал мне рубль – из денег, только что самим полученных от Глича. При его-то «доходах»… Дай им бог обоим здоровья и удачи!