Завещание Алькасара

Глава 1

Тень над короной

«Всё суета, всё тень, всё дым, всё прах, И жизнь — лишь сон, что гаснет в наших снах.» (Педро Кальдерон де ла Барка, «Жизнь есть сон»)

(Мадрид. 1 ноября 1700 года)

В тёмных, затхлых покоях дворца Алькасар воздух был тяжёлым от аромата ладана и чего-то резкого – смеси едкого пота и ртутных лекарств. Стены украшали гобелены с изображением двуглавых орлов Габсбургов, пожелтевших от времени, и их некогда великолепные золотые нити распадались, как и империя, которую они символизировали. На прикроватном столике стояли ряды флаконов: опиум для обезболивания, ртутные мази и высушенные лягушачьи лапки – последняя надежда врачей.

Посреди этой картины разложения и отчаяния лежал король Испании — Его Католическое Величество Карл II[1]. Его бледное и одутловатое лицо с неестественно вытянутым «габсбургским» подбородком было теперь измождённым и осунувшимся, а запавшие глаза покрылись матовой плёнкой.

Король годами страдал от болезней, его тело было изнурено многочисленными недугами. Тяжелый аромат благовоний тщетно пытался заглушить зловоние болезни, окружавшее его. Это было совсем не похоже на великолепный портрет молодого и энергичного монарха, висевший во дворце. Впрочем, и в лучшие свои годы болезненный король никогда не был похож на свой парадный портрет.

Высокий седой человек в кроваво-красном облачении стоял у монаршей постели, нежно проводя пальцем по векам усопшего, словно погружая его в краткий, а не в вечный сон. Сутулая фигура казалась инородным пятном среди блёклых гобеленов королевских покоев, а тени от складок его одежды ложились на тело короля, как будто покрывая его алым саваном.

— Requiem aeternam... — негромко, но отчетливо произнес человек в красном, и помолчав секунду добавил вполголоса — non dabitur[2].

В этот момент его взгляд непреднамеренно обратился к поясу, за которым находился пергамент, скреплённый королевской печатью.

Человек в красном носил гордое имя Луис Мануэль Фернандес де Портокарреро[3] – и он был одним из самых влиятельных людей в истории Испании. Он обладал высокими духовными и мирскими полномочиями, которые сделали его не только примасом и кардиналом-епископом, но и истинным правителем Испанского королевства.

Кардинал Портокарреро был человеком, чье присутствие всегда вызывало у окружающих как восхищение, так и страх. Разменявший седьмой десяток, он уже не был красив внешне — в чертах его лица явственно проступало отражение его внутреннего мира – холодного и расчетливого. Глубоко посаженные глаза темного, почти черного цвета, придавали кардиналу загадочный вид. Они блестели неестественным блеском – то ли от бликов свечей, то ли от внутреннего лихорадочного возбуждения. На лбу рисовались морщины, ныне застывшие в выражении показной скорби. Бледные, с землистым оттенком, щеки свидетельствовали о бессонных ночах, проведенных у постели умирающего короля. Острый, будто выточенный из желтой слоновой кости нос, доминировал над тонкими, плотно сжатыми губами, которые редко изгибались в улыбке. Но это не отталкивало, а, пожалуй, придавало ему особую притягательность.

Широкая красная пелерина с горностаевой опушкой, накинутая на пошитое из плотного пурпурного шелка, облачение кардинала отражала его высокое положение, однако потертость ткани на локтях обязана была указывать на то, что чрезвычайная занятость государственными делами не позволяет его высокопреосвященству уделять должное внимание уходу за одеждой. Белая льняная накидка с кружевными манжетами (роше), небрежно наброшенная на сутулые плечи, создавала впечатление поспешности, с которой кардинал оставил свои дела, дабы оказаться у смертного ложа Карла II в последние мгновения его жизни.

Внезапно Портокарреро оторвал взгляд от мертвого короля и посмотрел вглубь темноты покоев. Он приподнял правую руку в приглашающем жесте и произнес:

— Дон Франсиско, подойдите!

В тот же момент возле королевского ложа явилась мужская фигура, в камзоле из чёрного бархата с потускневшим серебряным шитьём. На груди у мужчины блестела тонкая серебряная цепь с ключом от королевских покоев, тусклый свет свечей отразился в золотых пуговицах, украшенных гербом Габсбургов — Камергер Его Величества Карла Второго, дон Франсиско де Суньига, как всегда неизменно находился рядом со своим господином. Дрожащие руки камергера поправили бархатное покрывало, присмотревшись, можно было заметить жёлтые пятна воска на длинных, тонких пальцах (во время долгой агонии короля дон Франсиско лично держал свечи у монаршего ложа).

— Накройте его величество до подбородка, дон Франсиско. И подоткните одеяла.

Камергер с удивлением и растерянностью посмотрел на кардинала.

— Но, ваше преосвященство… запах… — прошептал дон Франсиско, не отводя взгляд своих опухших, покрасневших глаз.

— Ладана больше. И откройте окно. Пусть ветер унесет… лишнее.

Немного помедлив, Портокарреро заговорил снова, тщательно подбирая слова, голос его звучал мягко, почти по-отечески.

— Дон Франсиско… Вы столько лет служили Его Величеству. Но и теперь, когда Господь призвал его к себе, ваша служба не окончена. Наша Испания сейчас — как вдова у гроба мужа. Один неверный шаг — и скорбь обернется яростью. Вам ведь знакомо, как горят дворцы?

— Но, Ваше Высокопреосвященство, если народ все же узнает?

— Они узнают то, что мы скажем. А пока… — кардинал опустил взгляд на тело, — пусть думают, что король спит.

Кардинал помолчал, возложив руку на покрывало короля. Сверкнул пурпурной искрой аметист на перстне — подарке Короля-Солнца, которым Портокарреро чрезвычайно гордился. Глубоко вздохнув, прелат продолжил:

— Здесь лежит не просто бренное тело — здесь лежит мир. На день, на два… пока мы не подготовим… преемственность.

Неуловимым движением Портокарреро крепко схватил камергера за запястье и прошипел, глядя тому в глаза:

— Вам ведь не безразлична судьба вашей дочери, которая, если не ошибаюсь, воспитывается в монастыре Санта-Исабель?

Затем, смягчив голос, кардинал вытащил из откуда-то из складок своих одежд тяжелый кошель, который и сунул в ладонь дона Франсиско:

— Здесь достойное приданое, которое обеспечит ее будущее.

Дон Франсиско опустил голову и взял кошель.

— А теперь — поправьте свечи. И помните: мёртвые спят крепко, но живые … они слышат каждый шорох у этого ложа.

Звуки шагов раздались за дверью, затем послышался голос духовника короля - брата Томаса, францисканца, который старался пройти в королевские покои, но швейцарские гвардейцы, стоявшие на страже, скрестили алебарды, не давая ему войти.

— Приказ кардинала. Никому не входить, – твёрдо прозвучал чей-то бас с тяжелым немецким акцентом.

— Я последую за ним хоть в рай, хоть в ад! – голос монаха дрожал от гнева, — Я — его исповедник! Не препятствуйте мне отдать ему последний долг!

В коридоре появился Портокарреро, его багровая фигура в свете факелов казалась почти чёрной.

— Рай может подождать, брат Томас. Испании нужен живой король… хотя бы еще на несколько дней.

Он махнул рукой стражникам, и двое солдат взяли королевского духовника под руки. Возмущенный монах закричал изо всех сил:

— Пусть! Тело — вам. Но душа — мне. И когда труба Архангела прозвучит над вами — вспомните этот час!

Несколько минут коридоры дворца оглашались криками монаха. Портокарреро устало вздохнул и провёл рукой по лицу, прежде чем повернуться к начальнику стражи.

— Не позволяйте никому входить без моего личного приказа. Я буду в своих покоях, но постарайтесь не беспокоить меня. Мне нужно поспать, хотя бы пару часов…

Тени Алькасара

«Кто правит миром, тот и правит ложью, И трон стоит на тайнах и угрозах.» (Лопе де Вега, «Фуэнте Овехуна»)

Тяжёлые дубовые двери с резными узорами, изображающими украшенные резными гербами Кастилии и Арагона — замки и львы, переплетённые с гранатами — бесшумно распахнулись перед кардиналом. Его апартаменты в Алькасаре, освещённые мягким светом серебряных канделябров, дышали роскошью и властью. Стены, обитые тёмно-бордовым дамаском, украшали полотна в золочёных рамах — сцены из Священного Писания и портреты прежних архиепископов Толедо. На полу — персидские ковры с причудливыми арабесками, заглушавшие шаги.

У окна, затянутого тяжёлой парчовой портьерой, стоял массивный письменный стол с инкрустацией из чёрного дерева и слоновой кости. На нём — аккуратные стопки документов, чернильница с гусиными перьями и восковая печать с гербом кардинала. Рядом, в нише, возвышалась небольшая домашняя капелла с распятием из слоновой кости и лампадой, источавшей тонкий аромат ладана.

В глубине покоев, у камина с мраморной отделкой, его секретарь — худощавый мужчина в чёрной сутане с белым воротником — поднялся со стула, услышав шаги.

— Ваше Высокопреосвященство, — почтительно склонил он голову. — Вы не отдыхаете? Уже за полночь.

Кардинал опустился в кресло с тяжёлым вздохом.

— Сон бежит от меня, как грешник от чистилища, — провёл он рукой по лицу.

Секретарь, привыкший к ночным бдениям своего господина, кивнул:

— Прикажете подать шоколад? Он согреет и прояснит ум. Или, быть может, кофе — говорят, венецианские купцы доставили новую партию…

Кардинал задумался. Шоколад — напиток, пришедший из Нового Света, — был любим испанской знатью: густой, с ванилью и пряностями, его подавали в изящных фаянсовых чашках. Кофе же, экзотический и бодрящий, только начинал завоёвывать дворцы Мадрида.

— Пусть будет шоколад, — наконец произнёс он. — Но крепкий, с перцем чили, как готовили ацтеки.

Секретарь поклонился и вышел, оставив кардинала в тишине покоев, где лишь потрескивали дрова в камине, а тени от пламени плясали на портретах давно усопших прелатов.

Двери покоев бесшумно приоткрылись, и вполз золотистый свет факелов из коридора. Секретарь вошел, осторожно неся на серебряном подносе пузатую чашечку из тонкого толедского фаянса, от которой струился пряный аромат шоколада. Напиток был густым, почти как смола, с пенкой, посыпанной корицей — кардинал предпочитал его без сахара, но со щепоткой острого чили, как у конкистадоров в Мехико.

— Ваше Высокопреосвященство, — секретарь поставил поднос на столик с мозаичной столешницей, изображающей битву при Лепанто[4].

Портокарреро, не притронувшись к чашке, медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлинённая пламенем свечей, легла на гобелен с сюжетом Страшного Суда.

— Подойдите ближе, — голос кардинала звучал тихо, напоминая скрип замка от двери склепа.

Он развернул пергамент с королевской печатью.

— Это — завещание Его Величества. До похорон оно не должно увидеть света. Ни при каких обстоятельствах.

Секретарь почувствовал, как холодный пот скользнул по спине.

— Вы спрячете его там, где храните отчеты о… еретиках из Куэнки[5]. Вы ведь помните, там исчезли даже те, кто просто стоял рядом с осуждёнными? — кардинал провёл пальцем по краю чашки, оставляя след на позолоте. — Здесь будет точно так же. — кардинал умышленно сделал паузу, — Если исчезнет — умрёте не только вы. Ваша сестра в Вальядолиде, племянник… Вы поняли?

Секретарь кивнул, сжимая пергамент так, будто это был его собственный смертный приговор.

— Во дворце уже ждёт… гость? — кардинал наконец пригубил шоколад, не сводя глаз с собеседника.

— Да, преподобный отец Мендисабаль из Верховного Совета Инквизиции. Прибыл более двух часов назад.

Портокарреро усмехнулся. Инквизитор в Алькасаре глубокой ночью — это не визит вежливости.

— Приведите его. И чтобы ни одна душа не слышала нашего разговора.

Тяжелые двери покоев бесшумно распахнулись, впуская в затянутую дымкой ладана комнату высокую, сухопарую фигуру в черном сутане. Отец Мендисабаль вошел с бесшумной грацией совы, прилетевшей на зов ночи – его бледное, изможденное постом лицо с глубоко запавшими глазами казалось высеченным из желтоватого мрамора.

— Pax Domini sit semper vobiscum[6], — произнес инквизитор, осеняя кардинала крестным знамением.

— Et cum spiritu tuo[7], — ответил Портокарреро, слегка склонив голову.

Они замерли на мгновение — два хищника в мире теней, изучающие друг друга. Мендисабаль не спросил о короле напрямую, однако его взгляд скользнул к перстню с аметистом на руке кардинала – тот всегда снимал его перед посещением королевских покоев. Этот немой вопрос кардинал прервал прежде, чем он был задан.

— Nox perpetua dormiunt[8], — прошептал Портокарреро, опуская глаза. Латинские слова повисли в воздухе, как погребальный саван.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием воска в канделябре. Оба священника автоматически перекрестились, их губы шепотом произнесли:

— Requiem aeternam dona ei, Domine…[9]

Молитва оборвалась на середине – ни один из них не был настолько набожен, чтобы искренне скорбеть о монархе. Когда Мендисабаль поднял глаза, в них читался уже иной вопрос – о том, что теперь будет с Испанией. Но кардинал лишь поднес к губам остывающую чашку шоколада, давая понять, что настоящая беседа только начинается...

Часть свечей погасла, но никто не спешил зажечь новые. Кабинет кардинала окутал густой полумрак. Недопитый шоколад остывал на столе. Портокарреро встал у камина, инквизитор — напротив, скрестив руки на груди.

Портокарреро тихо произнёс:

— Он подписал завещание за два часа до последнего вздоха. Своей рукой. В присутствии нотариуса и герцога Медина-Сидония.

— И что же теперь у вас в руках, ваше высокопреосвященство? Бумага... или война? — сдержанно и без лишних эмоций спросил Мендисабаль.

— Последняя воля короля Испании. Престол завещан Филиппу Анжуйскому. «Да не расколется держава», — сказал он перед тем, как закрыть глаза. Последние слова.

Мендисабаль резко повернулся к окну, где уже чуть забрезжил рассвет:

— Последние слова? Или последняя ошибка? Австрийцы не смирятся. Принц Карл — кровь Габсбургов, их партия сильна в Кастилии. Вы знаете, что сделают в Вене, получив эту весть?

Голос Портокарреро был холоднее, чем дыхание гуэдаррамских ветров[10], что пронизывают до костей даже сквозь самые толстые стены мадридских дворцов:

— Они сделают то же, что и мы — начнут молиться. Но Бог уже услышал молитву Карла.

— Бог услышал? Или Версаль? Французские золотые монеты звенят громче церковных колоколов, ваше высокопреосвященство. — процедил сквозь зубы Мендисабаль.

На лице Портокарреро не дрогнул ни один мускул:

— Завещание подписано. Церковь его благословила. А значит, сопротивление ему — бунт против воли Божьей. Разве не так, отец инквизитор?

— Вы хотите, чтобы Священный трибунал объявил сторонников эрцгерцога еретиками? — протянул с усмешкой Мендисабаль, после секундной паузы

Портокарреро взмахнул ладонью, словно отгоняя муху:

— Fiat justitia, et pereat mundus[11]. Я хочу, чтобы Испания не стала полем битвы. Если для этого придётся напомнить некоторым... о кострах Куэнки — пусть будет так.

Мендисабаль приблизился к кардиналу почти вплотную и промолвил тихо, почти шёпотом:

— Значит, будет война. Сначала — в тени соборов и в коридорах дворцов. Потом — на полях Европы.

Портокарреро взял со стола чашку и сделал глоток остывшего шоколада:

— Тогда поспешим. Пока австрийцы молятся — мы должны действовать.

Портокарреро подошел к окну, и глядя на предрассветный Мадрид, заговорил с подавленной страстью:

— Вы думаете, я не вижу ваших сомнений, отец Мендисабаль? Да, Филипп — внук нашего врага Людовика. Но разве не лучше для Испании король, чьи армии могут защитить наши земли, чем эрцгерцог, чья империя дышит на ладан? Вена — это прошлое. Раздробленное, погрязшее в войнах с турками, вечно балансирующее на грани банкротства. А Франция... Франция — это будущее. Сильное, единое, способное дать отпор англичанам и голландцам. Разве не этого хотели бы мы для нашей страны? Разве не ради этого молились все эти годы?

Голос кардинала задрожал — впервые за весь разговор. Он стиснул распятие, висевшее на его груди:

— Я клянусь вам: если бы хоть одна жилка в моем сердце билась за Габсбургов — я бы разорвал это завещание собственными руками. Но Испания... Испания не вынесет еще одного слабого короля. Вы видели Карла. Вы знаете, к чему это привело.

Мендисабаль опустил глаза и ответил с почти незаметной иронией в голосе:

— Ваше высокопреосвященство... кто я такой, чтобы судить о путях Господних? Non nobis, Domine, non nobis, sed Nomini Tuo da gloriam[12]. Моя преданность Церкви — и вам, как ее служителю — неизменна. Прикажете сжечь документы австрийской партии? Прикажете арестовать герцога Альбу? Мои люди готовы.

Тон инквизитора был безупречно почтителен, а легкая усмешка, скрытая между слов — практически незаметна. Мендисабаль отступил шаг назад, растворяясь в полумраке, будто признавая: кардинал может командовать его действиями... но не мыслями.

Портокарреро резко обернулся, ловя этот полунамек, но его собеседник уже склонился в церемонном поклоне, выражая абсолютную преданность. Где-то за окном прокричал петух, приветствуя новый рассвет.

Тем временем Портокарреро расстегнул кожаный футляр с картой Испании, покоившийся на его столе, его тон стал сухим и деловитым:

— До объявления о кончине короля — три дня. За это время гарнизоны в Мадриде, Барселоне и Севилье должны получить двойное жалование... из конфискованных фондов австрийской партии. Ваши люди проследят, чтобы ни один курьер не пересек границу.

Мендисабаль усмехнулся, поправляя свою сутану:

— Увы, ваше высокопреосвященство, слухи — как тараканы. Они уже шепчутся в тавернах, что король «уже больше тень, чем человек». Ещё в прошлое воскресенье...

Портокарреро прервал собеседника, слегка хлопнув ладонью о столешницу:

— Значит, пора освятить плаху. Аутодафе — не только очищение душ, но и... пополнение казны. Конфискации еретиков покрыли расходы на всю войну в Нидерландах, помните?

Мендисабаль усмехнулся, притворно-набожно сложив руки:

— Как говорил брат Торквемада[13]: «Бедный грешник — это недоработка инквизитора». Если протестанты считают богатство знаком избранности... — инквизитор поправил серебряный крест на груди... то, видимо, Сам Господь указывает нам, чьи особняки обыскивать первыми.

— И еще, — голос Портокарреро напомнил Мендисабалю скрежет заржавевшего замка:

— Маркиз де Леганес слишком часто цитирует письма эрцгерцога Карла. А этот... севильский торгаш Куриель — кардинал бросил на стол ворох бумажных листов — смеет финансировать переписку между Брюсселем и Веной через своих амстердамских факторов. Пусть инквизиция напомнит им, что в Испании есть лишь один король — даже если его имя пока не произносят вслух.

Мендисабаль, подняв взгляд вверх, произнес задумчиво и сдержанно:

— Шёлковые мануфактуры в Толедо... корабли с индиго... даже доля в серебряном конвое. Очень... набожный купец для маррана[14]. Интересно, сколько грехов он откроет под допросом с пристрастием?

Портокарреро нетерпеливо прервал речь инквизитора.

— Его признания должны указать на всех, кто ждёт австрийского ставленника. Особенно — если среди них окажутся... скажем, члены Совета Кастилии. Не забывайте, что Куриель был поставщиком двора королевы-матери. Он тот, чьи письма из Лондона неизменно попадали сначала в её руки, а уж потом — если попадали — к секретарям покойного короля. Столь... тесная преданность вдовствующей королеве, чьи симпатии к Вене были известны даже кухонным мальчишкам. Особенно трогательна его последняя сделка — партия фламандских гобеленов для её капеллы. С изображением... как это? Ах да: «Торжество Дома Габсбургов». Очень набожно. Очень... показательно.

— Удивительно, как часто ересь прячется за благочестивыми дарами... — заметил Мендисабаль, притворно задумавшись.

Портокарреро резко встал из-за стола, а его тень на стене вдруг стала огромной:

— Ересь? Нет, отец инквизитор. Это не просто ересь. Это государственная измена под личиной набожности. И если следствие покажет, что королева-мать... скажем, поощряла эту переписку...

Он не договорил. Но это было не нужно. Оба знали: покойную королеву тоже можно обвинить в измене, а её исповедников — допросить.

Мендисабаль кивнул.

— Дон Антонио, конечно, вспомнит все свои беседы с её величеством... — и продолжил с театральным вздохом:

— Увы, священный трибунал не может судить за политические взгляды... Но, если обнаружится, что кто-то вкушал мясо в пост, или сомневался в непорочном зачатии... — Мендисабаль развел руками.

Портокарреро улыбнулся, впервые за всю беседу:

— Приступайте. А первый костёр пусть осветит Мадрид... к моменту объявления о кончине короля.

После того, как двери кардинальских покоев закрылись за Мендисабалем, перед кардиналом незамедлительно появился его секретарь. Не говоря ни слова, он своим видом демонстрировал готовность принять любые указания и тотчас же приступить к их выполнению. Портокарреро уже скинул парик, и потирая переносицу, устало произнес:

— Я посплю… но не более чем до мессы. К полудню соберите: генерала Хуана де Аро, командира королевской гвардии, скажите дону Хуану, что я жду доклада о надежности караулов у всех ворот Алькасара, герцога Эскалона, капитана кастильских терций (его полки должны быть готовы занять арсенал) и Алонсо де Мондрагона, начальника альгвасилов. Последнему передайте: всех, кто шепчется о болезни короля — отправить в тюрьму Тордесильяс, по возможности без шума.

Кардинал подошел к окну, за которым уже занимался рассвет.

— А теперь слушайте внимательнее… — он понизил голос до шёпота — пусть ваш племянник как можно скорее проберётся к маркизу д’Аркуру[15] через сады Санто-Доминго. Передайте: «Голубь вылетел, гнездо готово». До заката ему лучше молиться в своей часовне… но, если у него есть *очень* надёжный курьер… — Кардинал сделал паузу, подбирая слова. Где-то внизу, во дворе, звякнуло оружие — началась смена караула.

— …скажите, что я приму аббата де Полиньяка. Того самого, что исповедует маркиза. После вечернего звона — через потайную дверь у фонтана Тритона.

Портокарреро резко обернулся:

— И пусть ваш племянник «исчезнет» из Мадрида до утра. Он не должен попасться в руки «австрийцам» …

Секретарь склонился в почтительном поклоне, его ресницы дрогнули, но лицо осталось непроницаемым. Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, оставив кардинала одного в предрассветной тишине.

Портокарреро тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, смахнув с себя маску непоколебимости, и направился в глубь покоев. Его опочивальня, утопающая в бархатных драпировках, ждала хозяина. Но сон, который ему предстоял, был не отдыхом, а лишь короткой передышкой перед бурей.

---

Этажом выше, в потайной комнате за резной деревянной панелью, где узкие щели в стене позволяли подслушивать каждое слово, произнесённое в покоях кардинала, воздух дрогнул. Тень отделилась от тени. Женская фигура, закутанная в тёмный плащ с капюшоном, выскользнула из скрытой двери. Её движения были бесшумны, будто у призрака. Лишь на мгновение, когда луч утреннего света прокрался сквозь щель ставни, мелькнуло бледное лицо с тёмными, как маслины, глазами — донья Исабель де Веласко, фрейлина покойной королевы-матери, замерла, прислушиваясь к отдалённым шагам кардинала, затем скользнула вдоль стены, к узкой лестнице, ведущей в сад. Её пальцы сжали свёрнутый листок бумаги — запись только что услышанного разговора.

Внизу, в своей опочивальне, Портокарреро уже сбрасывал с себя облачение. Его взгляд на мгновение задержался на потолке, где среди позолоченных лепнин прятался едва заметный узор — герб Габсбургов, когда-то украшавший эту комнату, а теперь закрашенный, но не стёртый до конца.

Донья Исабель уже миновала сад, её тень слилась с предрассветным туманом. Она знала, кому отнести эти сведения — маркизу де Леганес, последнему оплоту австрийской партии при дворе, но она не предполагала, что отец Мендисабаль уже распорядился установить оцепление вокруг дворца маркиза и ограничить доступ на его территорию.

[1] Карл II, Околдованный (Carlos II El Hechizado; 6 ноября 1661 — 1 ноября 1700) — король Испании с 17 сентября 1665 года, последний представитель дома Габсбургов на испанском престоле, страдал от множества генетических заболеваний, вызванных инбридингом, и его физическое состояние было крайне слабым. Упоминание «габсбургского подбородка» исторически достоверно, так как это была характерная черта династии. Период царствования Карла — время глубокого политического и экономического кризиса в Испании.

[2] Вечный покой... дарован не будет (лат.).

[3]Кардинал Луис Мануэль Фернандес де Портокарреро (1635 — 1709) — был влиятельной фигурой при дворе Карла II и сыграл ключевую роль в вопросе престолонаследия, поддерживая Филиппа Анжуйского (будущего Филиппа V).

[4] Сражение при Лепанто (7 октября 1571) — крупная морская битва у мыса Лепанто (Греция) между флотом Священной лиги (Испания, Венеция, Папская область и др.) и Османской империей. Флот Лиги под командованием Хуана Австрийского (около 200 галер) одержал победу над османским флотом Али-паши (около 230 галер). Победа Лиги остановила экспансию Османской империи в Средиземноморье. Битва стала символом христианского единства против османской угрозы, она замедлила османское продвижение в Европе и укрепила позиции католических держав.

[5] Дело Куэнки (1524–1530) — одно из самых жестоких: сотни казней, конфискация имущества, доносы под пытками. Куэнка — город в Кастилии, где в XVI–XVII веках инквизиция активно преследовала: морисков (насильно крещённых мавров), подозреваемых в тайном исповедании ислама, иудействующих (конверсос, марранов), обвиняемых в скрытом иудаизме, ложных мистиков (alumbrados), отрицавших церковные таинства.

[6] Пусть мир Господень всегда будет с вами (лат.).

[7] И с духом твоим (лат.).

[8] Латинская фраза "Nox perpetua dormiunt" ("Вечным сном спят") – деликатная формулировка для уведомления о смерти.

[9]Даруй ему, Господи, вечный покой...(лат).

[10] Гуэдаррама – горный хребет у Мадрида, откуда дуют пронизывающие ветра.

[11] Да свершится правосудие, и пусть мир погибнет (лат).

[12] Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу (лат.).

[13] Томас де Торквемада (1420–1498) — испанский доминиканский монах, первый Великий инквизитор Испании (1483–1498). Назначенный Фердинандом II и Изабеллой I, он руководил испанской инквизицией, преследуя еретиков, особенно новообращённых евреев (конверсос) и морисков. Он ужесточил методы инквизиции: массовые расследования, пытки, аутодафе, конфискация имущества стали повсеместными. Сыграл ключевую роль в изгнании евреев из Испании (Эдикт об изгнании, 1492). Под его руководством инквизиция провела тысячи процессов; около 2000 человек казнены. Торквемада стал символом религиозной нетерпимости.

[14] Марраны (или конверсос) — евреи в Испании и Португалии, принявшие христианство (часто под принуждением) в XIV–XV веках, чтобы избежать преследований или изгнания. Многие марраны тайно соблюдали иудейские традиции (криптоиудаизм), что делало их мишенью испанской инквизиции. Инквизиция, особенно под руководством Торквемады, активно преследовала марранов за подозрения в ереси, применяя допросы, пытки и казни. В 1492 году Эдикт об изгнании заставил многих марранов покинуть Испанию; часть эмигрировала в Османскую империю, Нидерланды или Америку.

[15] Маркиз Анри д’Аркур (1654–1718) в описываемое время занимал должность чрезвычайного посла Франции в Мадриде при дворе испанского короля. Он был отправлен в Испанию после Рисвикского мира (1697), где служил послом в течение трех лет (1697–1700). В 1700 году, после краткого командования армией в Гиени, д’Аркур вернулся в Мадрид в качестве чрезвычайного посла для поддержки французских интересов в начале войны за испанское наследство.

Глава 2

La Señora de los Secretos[1]

«В Мадриде даже стены слышат»

(испанская пословица)

Темнота в служебных коридорах Алькасара густая, почти осязаемая — редкие масляные светильники отбрасывают дрожащие блики на каменные стены. Донья Исабель де Веласко прижимается к холодной кладке, затаив дыхание. Только что она подслушивала беседу кардинала Портокарреро и инквизитора Мендисабаля через потайную решётку. Теперь ей нужно исчезнуть — быстро и бесшумно.

Тонкие туфли Исабель бесшумно скользят по плитам. Она знает каждый поворот, каждую тень для укрытия. В конце коридора вспыхивает огонёк — факел ночного стража. Исабель замирает, сливаясь с нишей, где некогда стояла статуя.

«Медленный дурак», — думает Исабель, следя, как страж, зевая, ковыляет к лестнице. Едва шаги затихают, она срывается с места, скользя вдоль стены. Чёрное платье, выбранное для тайных дел, не выдаёт её, лишь шлейф чуть шуршит по камню.

У развилки Исабель сворачивает к винтовой лестнице, ведущей в её покои. Направо — парадные залы, где даже ночью шныряют придворные. Но снизу доносятся голоса.

«Чёрт!» Два пажа тащат кувшин вина — видно, к сеньору, затеявшему ночную попойку. Исабель замирает у стены, затем ловко перемахивает через перила и прячется в арочной нише под лестницей.

— ...а потом он сказал, что сам герцог... — несется болтовня пажей.

Они проходят так близко, что она чувствует запах вина и чеснока. Один из них даже на секунду останавливается, будто почувствовав чье-то присутствие, но товарищ дергает его за рукав.

— Да идем уже, тебе мерещится!

Их шаги удаляются.

Исабель выдыхает и, не теряя ни секунды, выскальзывает из укрытия. Еще несколько мгновений — и она у своей двери. Ключ бесшумно поворачивается в замке.

Она внутри. Но уже через минуту ее пальцы срывают шнуровку платья — теперь нужно действовать.

Комната скромная, но уютная: резной дубовый гарнитур, потёртый ковёр, мягкий свет масляной лампы. На стене — простое распятие и портрет покойной королевы-матери Марианны Австрийской[2], потемневший от времени. Никакой роскоши, лишь строгий порядок и намёк на былую элегантность.

Донья Исабель влетает в покои, едва сдерживая дыхание. Глаза горят — не от страха, а от азарта.

— Бартоломе! — резко зовёт Исабель. Её верный слуга, немолодой, жилистый мавр-обращённый с бесстрастным лицом, появляется мгновенно. — Готовь экипаж. Без гербов, без ливрей. Скажи, что везёшь меня в Дескальсас Реалес[3]. Бартоломе кивает без лишних вопросов. — Анхелес! — окликает она камеристку. Из соседней комнаты выходит юная девушка, бесстрастная, как статуя.

— Снимите платье. Дайте тёмно-коричневое, без кружев, и мантилью. Анхелес молча переодевает её, ловко развязывая шнуровку. Исабель мельком смотрит в зеркало: теперь она — обычная beata, благочестивая вдова, спешащая на молитву.

Исабель де Веласко, смуглая андалусийка двадцати восьми лет, чьё прошлое окутано тайной, занимала скромную должность архивариуса покоев покойной королевы — Archivera de la Cámara. Для двора она лишь служанка при бумагах, старая дева, обречённая возиться с пыльными свитками. Но посвящённые знали: в этой невзрачности — её сила. Склонившись над письмами усопшей государыни, она с ловкостью алхимика превращала чужие секреты в золото влияния, а случайно "затерявшиеся" документы становились оружием в её тонкой игре. В ее годы, когда большинство придворных дам уже были замужем или ушли в монастырь, Исабель продолжала свою игру, где ставкой была власть, а её неприметная должность — лишь прикрытием для тонкой сети интриг, опутавших весь двор. Её предпочитали видеть союзником, ведь недооценившие «старую деву из архива» быстро попадали в её ловко расставленные сети.

— Анхелес, если спросят — я уехала до рассвета.

Служанка кивает.

Исабель на мгновение задерживает взгляд на портрете королевы-матери. «Ваше Величество, даже после смерти Вы мне помогаете».

За окном стучит колесо подъехавшего экипажа. Пора.

Она натягивает капюшон, пряча лицо, и выходит — не королевская фрейлина, а всего лишь предрассветная тень.

Низкий, выкрашенный в тускло-коричневый цвет экипаж без гербов и украшений сливался с предрассветным мадридским сумраком. Две крепкие гнедые кобылы — неказистые, но выносливые — бесшумно ступали по булыжнику, их скудная упряжь из потертой кожи и простой бляхи не привлекала внимания. Внутри кареты, обитой потертым темно-синим сукном, Исабель придерживала кожаную петлю у потолка, чтобы не трясло на неровностях. Узкое сиденье с тонкой подушкой, крошечное окошко, прикрытое занавеской из грубого полотна — никакого намёка на роскошь, лишь практичность.

Бартоломе, в поношенном плаще, вёл экипаж через узкие переулки за церковью Сан-Николас, где тени домов скрывали их. По пустынной Калье-де-ла-Присиса скрипели телеги первых торговцев. На площади Санта-Крус пахло дрожжами от пекарен — пекари начинали день. У Калье-де-Аточа проступали контуры дворца маркиза де Леганес — массивные ворота и барочные фасады, ещё безмолвные в утренней дымке. Улицы были еще пустынны, лишь кошки да ранние монахи-капуцины мелькали в дымке. Исабель прикрыла лицо мантильей — в таком экипаже её не должны были узнать, но осторожность никогда не бывала лишней.

У ворот дворца маркиза де Леганес маячили силуэты солдат в плащах с красными крестами — городская стража. Их алебарды поблёскивали в рассветных лучах. Рядом стоял офицер в шляпе с плюмажем — капитан королевской гвардии, судя по нашивкам.

— Эй, вы! Кто такие? Что за дела в такой час? – его голос прозвучал резко, как щелчок хлыста.

Бартоломе, не моргнув глазом, натянул поводья.

— Простите, сеньор, мы заплутали… Должны были к монахам-тринитариям, а тут эти проклятые переулки… – пробормотал он с наигранной досадой и тут же дернул вожжами, разворачивая экипаж.

Лошади рванули так резко, что колесо ударилось о выпирающий булыжник на краю мостовой, и экипаж кренился, едва не задев стену. Гвардейцы что-то крикнули вдогонку, но Бартоломе уже свернул в первый же переулок, и через несколько минут они выехали на пустынную Пласа-де-ла-Вилья.

Экипаж остановился у фонтана. Бартоломе обернулся, его обычно бесстрастное лицо было напряжено:

— Сеньора, дворец под стражей. Что прикажете?

Исабель стиснула зубы. Инквизитор Мендисабаль опередил её — маркиз де Леганес в руках инквизиции. «Слишком быстро», — подумала она. Отступать некуда: на кону жизнь Антонио де Куриэля, человека, которому она обязана всем.

— Бартоломе, — голос её звучал холодно, — к капитану де Вильялобос. Сейчас.

Экипаж рванул вперёд, оставляя за собой лишь лёгкий след пыли на мостовой. Слуга погнал лошадей в сторону Калье-де-лос-Сьете-Хирос, узкой улочки близ дворца, где в скромных, почти аскетичных апартаментах жил капитан королевской гвардии Гонсало де Вильялобос.

Этот квартал считался «достаточным» для офицера его ранга – не бедным, но и не роскошным. Капитан мог бы жить и лучше, если бы не его принципы: «Офицеру не к лицу роскошь, когда солдаты голодают».

Когда-то Исабель де Веласко спасла Гонсало де Вильялобос, предупредив о заговоре против него, и помогла ему стать капитаном королевской гвардии. С тех пор он — её «шпага», верный исполнитель опасных поручений, хранящий её тайны даже вопреки долгу. Исабель замечала его тайную страсть — в его взглядах, в стиснутых зубах, когда ей грозила опасность, — но знала, что он не переступит черту, осознавая пропасть между ними. Она, пользуясь его преданностью, не злоупотребляла ею, смягчая холодность редким жестом или мимолётным касанием. Их связь — сплав долга, благодарности и затаённой страсти: он — её верное оружие, она — единственная госпожа, которой он служит по зову сердца.

Экипаж остановился у скромного дома с потемневшей дубовой дверью. Исабель спрыгнула на мостовую, не дожидаясь Бартоломе. — Жди здесь. Она постучала в дверь. «Будь дома, Гонсало…» Вдали ударил колокол, возвещая утро.

Неожиданный визит

«Долг – это кинжал в сердце свободного человека.»

(предположительно Кальдерон)

Исабель поднялась на третий этаж по узкой, скрипящей лестнице, где в полумраке пахло воском и ладаном. Дверь квартиры капитана была скромной, с потёртой медной ручкой. Исабель постучала — два чётких удара, словно условный сигнал.

Дверь открыла Каталина, невенчанная жена капитана — женщина лет тридцати с усталыми, но живыми глазами, в выцветшем шерстяном платье. За её юбку цеплялась кудрявая девочка лет пяти, с отцовскими локонами и материнской бледностью.

— Донья Исабель? — Каталина слегка побледнела, но отступила, пропуская гостью. — Гонсало только лёг, смена у Алькасара была до рассвета.

— Простите, но дело не терпит отлагательств, — Исабель сняла мантилью, кивнув ребёнку. Девочка тут же спряталась в складках материнской юбки.

Каталина кивнула и исчезла за дверью спальни, уведя дочь.

Кабинет, как его называли из вежливости, был тесен: узкий стол с бумагами, два стула, шкаф с потрёпанными книгами и шпага в простых ножнах на стене. Исабель провела пальцем по столу — ни пылинки. Каталина держала дом в строгости, несмотря на бедность. Среди бумаг Исабель заметила лист с неоконченным сонетом — строки, написанные свежими чернилами, выдавали тайную страсть капитана к стихам в духе Кеведо:

«Когда последний факел догорит,

И стражи сменят утренний пост,

Я имя то, что в сердце хранит…»

«Капитан-поэт, — подумала Исабель, — как трогательно». Но шаги за дверью вернули её к реальности.

Дверь распахнулась, и в комнату тяжело вступил Гонсало де Вильялобос — могучий, как разбуженный медведь. На нём была наспех наброшенная холщовая сорочка, не скрывавшая шрамов на теле. Его широкое, изрубленное лицо с разбитым носом и хищными желто-карими глазами ещё хранило следы сна, но взгляд быстро прояснился, став острым и бдительным. Старый солдат, привыкший просыпаться по тревоге.

— Донья Исабель, — его хриплый голос прозвучал без упрёка, только с тревожной готовностью, — вы бы не пришли без причины.

Пальцы Гонсало невольно сжались, будто искали рукоять шпаги, а взгляд скользнул к оружию на стене. За его спиной мелькнула тень Каталины, уводящей дочь, и дверь тихо закрылась, оставив их наедине с неотложным разговором и скрипом половиц под тяжёлыми сапогами.

— Дон Антонио в опасности, — Исабель говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Портокарреро отдал приказ, а Мендисабаль, возможно, уже выписывает ордер.

Гонсало нахмурился, его жёлтые глаза сузились:

— Севилья? Но он же…

— Дон Антонио не подозревает, что за ним охотятся, — Исабель провела рукой по подоконнику, стирая невидимую пыль. — Живёт в особняке на Калле-де-лас-Дуэньяс, принимает гостей, хвастается фламандскими картинами…

Гонсало хмыкнул, представив статного торговца шёлком, играющего в аристократа.

— Не смейся, — резко оборвала она. — Его дворянство пожаловал Жуан IV в 1641-м его деду за услуги короне. Законный титул.

Она шагнула ближе, понизив голос до шёпота:

— Ты обязан ему жизнью Алонсо. Без его денег твой брат остался бы в алжирских цепях.

Гонсало стиснул зубы. Перед глазами всплыло клеймо раба на шее брата.

— Что нужно сделать? — спросил он.

— Выезжаешь сегодня, — ответила Исабель. — Я достану отпускное свидетельство — по болезни матери. И пятьсот дукатов на дорогу.

— А инквизиция?

— Их эмиссары тронутся через три дня, — её губы дрогнули в намёке на улыбку. — Они любят комфорт. Но ты поедешь на перекладных. Быстрее.

Гонсало кивнул, прикидывая маршрут: лошади в Кордове, Кармоне, — три дня пути, если повезёт.

— Встретимся после вечерней молитвы в церкви Сан-Маркос, в капелле Святой Луции, — продолжила она. — Я передам бумаги и деньги. Если не приду — действуй сам.

Исабель повернулась к окну, где первые лучи солнца били в стёкла.

— Каталине скажи, что едешь в Толедо. Чем меньше она знает, тем безопаснее.

Гонсало молча склонил голову. Старая клятва — землякам, семье, ей — была крепче приказов короны.

— О документах не беспокойся, — добавила Исабель, поправляя перчатку. — Подполковник Рамос подпишет свидетельство об отпуске. Он… должник архива королевы-матери.

Она протянула перстень с гербом архиепископии:

— Возьми. На случай проверки. Но если тебя поймают, я бессильна.

В её глазах мелькнул страх — редкий, почти чужой.

— Дон Антонио знает правду о моём отце. Без него… — она замолчала, резко развернувшись к двери.

Гонсало потрогал шрам на запястье — след кандалов, как у брата.

— Скажешь, что везёшь письмо от меня. Он знает мой почерк. Убеди его бежать.

Её тень скользнула по лестнице, а Гонсало уже видел Севилью — розовые стены, запах апельсинов и чёрные плащи у ворот.

Исабель вышла из дома капитана, резко вдохнув холодный утренний воздух. Рассвет уже разгорался над Мадридом, окрашивая крыши в кроваво-красный цвет. Она быстро шагнула в экипаж, бросив Бартоломе лишь одно слово:

— Алькасар.

Колёса глухо застучали по булыжнику. Исабель откинулась на сиденье, закрыв глаза. В голове, как карты в руках шулера, раскладывались варианты.

Маркиз арестован. Это был удар по «австрийской» партии, но не смертельный. Что ж, кардинал Портокарреро торопится вырвать с корнем всех, кто мог поддержать эрцгерцога Карла. Но Исабель знала: король уже мёртв.

"Они скрывают его смерть, чтобы успеть привести к власти Филиппа Анжуйского."

Занавеска экипажа колыхнулась, пропуская луч света. Исабель разжала пальцы — в ладони остались отпечатки ногтей. Решение созрело.

Следует сообщить графу Харраху[4], послу венского двора: «Карл II умер, но завещание изменено в пользу Филиппа Бурбона и подписано». Если имперский посол узнает об этом до официального объявления — у него будет шанс оспорить волю покойного короля.

Экипаж мчался по узким улицам к Алькасару, подпрыгивая на булыжниках.

Впервые за долгие годы её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, не находили опоры — они скользили по бархатной обивке сиденья, будто ища спасения.

"Спасти Куриэля — измена. Но сказать Харраху... За это уже можно угодить на костер".

Она резко распахнула занавеску экипажа. На улицах кипела обычная жизнь: торговцы раскладывали товары, служанки спешили к колодцам, монахи читали молитвы. Никто не знал, что «мир уже перевернулся».

В голове всплыл предсмертный приказ королевы-матери, сказанный хриплым шёпотом:

"Не дай французам поставить своего короля. Что бы ни случилось."

Но была и другая правда — её собственная. При Бурбоне все архивы королевы-матери будут сожжены. А вместе с ними — и все её грехи, и все её заслуги. Она станет никем — просто старой девой, которую можно будет с лёгкостью выбросить на улицу.

«Связаться с Харрахом лично? Безумие. Люди Портокарреро наверняка уже следят за домом посла. Но весть должна быть доставлена сегодня же».

Она прикусила губу, вспоминая тех, кому ещё можно доверять:

«Фрай Эстебан — монах-бенедиктинец, переписчик в королевской библиотеке. Предан делу Габсбургов, но слишком труслив и нерасторопен.

Донья Хуана де Монкада — вдова дипломата, держит салон. Умна, осторожна, но слишком заметна.

Луис Торрес — слепой музыкант, играющий в таверне «Три мертвеца». Невидим для стражи, но положиться на калеку?

Нет, нужен кто-то другой».

Внезапно её осенило. Ян-Богемец, молочный брат графа Харраха, его тень и правая рука.

Исабель прищурилась, вспоминая донесения своих осведомителей. По пятницам[5], ровно в четыре пополудни, Ян отправлялся в таверну "У Золотого Якоря" — заведение у реки, где подавали лучшие в Мадриде копчёные колбасы. «Странная прихоть для постного дня».

Исабель знала, что дело не только в колбасах. Хозяйка таверны, донья Маргарита, была вдовой имперского офицера и держала тайную почту для агентов венского двора. Ян приходил туда не только поесть.

Экипаж подкатил к служебным воротам Алькасара, когда в голове у Исабель наконец сложился план.

Она быстро поднялась в свои покои, где в потайном ящике стола лежала серебряная подвеска с фамильным гербом Харрахов —. подарок старого графа Фердинанда Бонавентуры, переданный ей в 1698 году с многозначительными словами: "Когда понадобится помощь — покажите это моим людям."

Исабель достала лист бумаги и написала две строки изменённым почерком — нарочито корявым, будто записка торговца: “Соловей в золотой клетке замолк навсегда. Но его последнюю песню ветер унес на север."

Ни имён, ни дат. Даже если записка попадёт не в те руки — доказать ничего нельзя.

В коридоре послышался лёгкий шорох. Исабель приоткрыла дверь и увидела знакомого мальчишку-пажа, лет десяти, уже неоднократно выполнявшего ее поручения.

Она протянула мальчишке свёрток, куда положила записку и подвеску.

— Отнеси в "Золотой Якорь" к донье Маргарите. Скажи, что для Яна. Больше ни слова. Если спросят, кто послал — не отвечай.

Мальчик кивнул, глаза блеснули от любопытства. Исабель подкрепила свои слова медной монетой:

— Как вернешься, получишь еще две. Ступай с Богом.

Мальчик сунул свёрток за пазуху и исчез в полумраке коридора.

Исабель закрыла дверь. Теперь всё зависело от воли всевышнего… и от Яна.

Исабель резко дернула шнурок колокольчика. Через мгновение в дверь бесшумно вошла её камеристка Анхелес.

— Тебе нужно сходить к подполковнику Рамону, — сказала Исабель, не поднимая глаз от письма, которое подписывала. — Скажи, что я прошу его о встрече по личному делу. Сегодня. В час дня, у фонтана в саду герцогини Альбы.

Анхелес слегка наклонила голову:

— Личного характера, сеньора?

— Именно так и передай.

Камеристка чуть заметно улыбнулась. Она знала, что у её госпожи не бывает просто личных дел. Анхелес полуприсела в реверансе и выскользнула из комнаты.

В королевских покоях, где еще не осмелились зажечь все свечи, тело Карла II начинало подавать первые признаки разложения - бледная кожа приобретала свинцовый оттенок, а в неподвижном воздухе витал запах тления. Но это было поистине ничтожно по сравнению с той пока невидимой бурей, что уже поднималась вокруг бездыханного тела. Как смерч, рождающийся из едва заметного колебания воздуха, заговор начинал набирать силу:

В таверне "У Золотого Якоря" Ян разворачивал записку с фамильной подвеской Харрахов, Гонсало де Вильялобос методично собирался в дорогу, а кардинал Портокарреро в это же самое время подписывал очередной ордер на арест.

Мадрид ещё не прознал о кончине Карла II, но город уже дышал заговором. Шепотки, звон монет и скрип перьев смешивались с тяжёлыми шагами стражи, патрулирующей узкие улицы.

[1] Госпожа секретов (исп.).

[2] Королева-мать Марианна Австрийская (1634–1696). Дочь императора Фердинанда III Габсбурга, супруга Филиппа IV, затем регентша при малолетнем Карле II. Боролась против французского влияния, но её правление считалось временем слабости короны и засилья фаворитов. Набожная, подозрительная, склонная к меланхолии. После смерти мужа носила траур 30 лет, за что получила прозвище «La Llorona de Palacio» («Дворцовая Плакальщица»).

[3] Монастырь Дескальсас Реалес (Monasterio de las Descalzas Reales) — королевский монастырь «босоногих» клариссинок в центре Мадрида, основанный в 1559 году Хуаной Австрийской (сестрой Филиппа II). Расположен на Plaza de las Descalzas, недалеко от Алькасара. Закрытый женский монастырь, куда уходили знатные дамы (включая инфант и вдовствующих королев).

Для Исабель это идеальный предлог для скрытного выезда — все знают, что она набожна и могла быть связана с монастырем через покойную королеву-мать.

[4] В 1700 году послом австрийского императора в Мадриде был Алойс Томас Раймунд, граф фон Харрах (нем. Alois Thomas Raimund von Harrach) (1669–1742) представитель влиятельного австрийского дворянского рода Харрахов из Богемии. Он был сыном Фердинанда Бонавентуры I, графа фон Харраха, видного дипломата и государственного деятеля при императоре Леопольде I. Алойс фон Харрах занимал пост посланника Священной Римской империи в Испании с 1697 по 1700 годы. Его деятельность в Мадриде была направлена на защиту интересов австрийских Габсбургов, которые претендовали на испанский трон в противовес французским Бурбонам. В качестве посла в Мадриде Алойс фон Харрах участвовал в сложных переговорах, связанных с испанским наследством. Этот вопрос стал причиной Войны за испанское наследство (1701–1714), так как австрийские Габсбурги (в лице эрцгерцога Карла) и французские Бурбоны (в лице Филиппа V) боролись за контроль над Испанией. Его отец, Фердинанд Бонавентура I фон Харрах (1637–1706), также был дипломатом и служил послом в Испании в 1697–1698 годах, что иногда может вызывать путаницу.

[5] Первое ноября 1700 года было пятницей, это нетрудно проверить.

Глава 3

Тревожный вечер

«V bouři poznáš pravého přítele.» («В буре узнаёшь настоящего друга.»)

Из чешского фольклора

Столовая австрийской резиденции была окутана теплым светом канделябров, отражавшимся в полированных поверхностях красного дерева. На столе, покрытом венским кружевным скатертью, стояли богатые, но почти нетронутые блюда: гуляш по-венгерски, уже остывающий в серебряной миске, шпецкнёдли с золотистой корочкой, яблочный пирог, от которого еще шел пар и графин токайского азу - слишком ценного, чтобы пить его в одиночестве.

Граф Алоис Харрах отодвинул тарелку. Его пальцы нервно барабанили по столу.

"Королева-мать добилась своего - слабоумный Карл подписал завещание в пользу эрцгерцога. Но Портокарреро и его французские прихвостни..."*

Мысль прервал тихий стук. В дверях появился Ян, правая рука посла, ослепляя безвкусной роскошью своего наряда — фиолетовый бархатный камзол с серебряными узорами, кричаще-дорогие фламандские кружева и целый арсенал перстней на грубых пальцах выдавали в нем типичного выскочку «из грязи в князи», но за этим бутафорским великолепием скрывался острый ум молочного брата посла: его румяное простонародное лицо с рыжими кудрями и подбородком с ямочкой изображало наивное простодушие, тогда как глаза цвета светлого пива лукаво поблескивали, а театрально-почтительный поклон сочетался с дерзким подмигиванием, словно этот переодетый мужик не просто играл роль, а насмехался над всем этим спектаклем придворных условностей.

— Простите, ваше превосходительство, — Ян вошел, низко склонив голову. Говорил он на чешском, нарушая придворный этикет, но в его голосе звучала такая тревога, что Харрах сразу понял - дело серьезное.

— Promiňte, že přerušuji večeři... (Простите, что прерываю ужин...)

— Co se stalo? (Что случилось?) — резко спросил посол, тоже перейдя на богемское наречие.

Ян молча положил на стол знакомую подвеску с гербом Харрахов и смятый листок.

Секунда - и граф уже вскочил, опрокинув бокал, вино растеклось по скатерти.

В свете канделябров его преждевременно поседевшие виски казались почти белыми на фоне темно-русых волос, собранных в аккуратный узел. Высокий лоб с залысинами придавал ему вид ученого или монаха, а мягкие, чуть обвисшие черты лица - что-то удивительно простонародное, почти крестьянское.

Но в этом-то и был обман. Его голубые глаза, обычно прищуренные в добродушной улыбке, сейчас сверкали ледяной остротой. Пухлые губы, обычно слащаво улыбающиеся, сейчас плотно сжались в тонкую полоску и даже округлый подбородок, придававший ему вид простоватого добряка, вдруг обрел неожиданную твердость.

Одежда посла тоже обманывала. Простой коричневый камзол без вышивки дополнял немодный кружевной воротник - не широкий, как носит испанская знать, а скромный, "провинциальный”. Единственную роскошь - знак ордена Золотого Руна, он носил небрежно, словно ненароком.

Когда он встал, оказалось, что этот "простачок" на голову выше большинства окружающих. И теперь, когда маска добродушия спала, в его позе читалась опасная грация хищника, готовящегося к прыжку.

"Вот он - настоящий Харрах", - подумал Ян, невольно отступив на шаг. Тот самый, о котором в Вене говорили: "Волк, умеющий притвориться овцой".

Харрах замер на мгновение, его пальцы сжали подвеску так крепко, что металл впился в ладонь. Затем он резко выпрямился, и в его голосе внезапно появились стальные нотки:

— Ян, мне нужно подумать. В кабинете. Через полчаса пусть ко мне явится секретарь.

Его тон не допускал возражений, но Ян, знавший посла с детства, уловил едва заметное напряжение в уголках его рта.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. — Ян склонился в еще одном театральном поклоне, но на этот раз без подмигивания.

Харрах наблюдал, как его молочный брат удаляется, и только когда дверь закрылась, разжал ладонь. На ней остался красный отпечаток герба — будто клеймо.

Час спустя в посольстве, обычно погруженном к этому времени в сон, началась тревожная суета. В канцелярии скрипели перья младших секретарей, спешно составлявших официальные запросы; по мраморным лестницам стучали каблуки курьеров в ливреях, направлявшихся к Его Высокопреосвященству кардиналу Портокарреро с вопросами о «здоровье Его Величества» и требованием скорейшей аудиенции.

Но самое интересное происходило в тени черного хода: два «виноторговца» исчезли в переулках с мешками, где под бутылками прятались зашифрованные письма и позвякивали талеры. Молодая «горничная» смешалась с толпой у церкви Сан-Хинес, а помощник повара внезапно «вспомнил», что ему нужны специи к утру.

А в кабинете Харрах стоял у окна, сжимая в руке черновик письма Леопольду I. На столе перед ним лежали: карта Испании с отметками у ключевых крепостей и список, в котором были зашифрованы имена тех грандов, кто еще поддерживал Габсбургов.

Харрах отставил пустой бокал, так и не пригубив токайского. Трезвый ум был его оружием в этой игре, где каждый ход мог стать последним. Первый шаг сделан: письма с гербом Габсбургов уже мчались к Леопольду I, а тени в переулках несли весть о смерти короля. Теперь оставалось ждать — и молиться, чтобы буря не поглотила их всех.

Темнота в боковой капелле церкви Сан-Маркос была такой густой, что даже пламя единственной лампады казалось лишь бледным пятном в пустоте. Исабель, закутанная в черную мантилью, стояла у статуи святой, когда тяжелые шаги Гонсало нарушили тишину. Исабель передала капитану: подорожную и отпускное свидетельство с подписью и печатью подполковника Рамона, а также кошель с золотыми дукатами, перевязанный шелковым шнуром. За пазухой офицера исчезло письмо, испещренное странными значками — шифром, который когда-то придумал сам дон Антонио

— Лиссабон не безопасен, — прошептала Исабель, вглядываясь в тень под капюшоном Гонсало. — Только Амстердам. Да он и сам должен понимать.

Исабель наклонилась ближе, её губы почти коснулись уха Гонсало, когда она заговорила вполголоса:

— Твои старые друзья из Санлукар-де-Баррамеды... те, что обычно перевозят серебро, а не людей. Они ещё помнят, кому обязаны свободой после дела 1696 года?

Гонсало едва заметно кивнул. В его памяти всплыли ночные переговоры в доках, где моряки с обожжёнными солёным ветром лицами клялись ему в верности.

— Порты закроют первыми, — продолжала Исабель, обводя пальцем край подорожной, — но бухту у маяка Ла-Чирипа никто не охраняет. Там спросишь...

Она замолчала, услышав шаги за дверью капеллы. Тень пробежала по её лицу, когда она быстро дошептала:

— ... рыбачью лодку «Санта-Ана». Скажи матросам: «Герцог Медина-Сидония платит по вторникам». Они помогут.

— А если «Санта-Аны» не будет?

— Тогда... — Исабель коснулась его руки, — тогда используй то, что сможешь…

Снаружи завыл ветер, будто сама ночь реагировала на их заговор.

Исабель разжала пальцы, показав перстень с тёмным сапфиром:

— Если он не успеет бежать...

Исабель повернула камень три раза налево. Раздался тихий щелчок, и с внутренней стороны перстня выдвинулась тонкая серебряная игла.

— «Милосердный яд», — её голос стал совсем тихим. — Один укол — и через час сердце останавливается. Без мук.

Гонсало сунул перстень с ядом во внутренний карман камзола. Лампада внезапно вспыхнула ярче, осветив их лица на мгновение — её холодное и решительное, его изрезанное шрамами и непроницаемое.

Гонсало склонился в коротком поклоне. Без слов. Без лишних взглядов. Он развернулся и растворился в темноте бокового придела, его сапоги лишь на мгновение скрипнули по каменным плитам.

Исабель застыла у алтаря, сложив руки в молитвенном жесте, но её взгляд, острый, как клинок, следил за тёмным проёмом двери. Десять ударов сердца. Двадцать. Тишина. Ни шороха, ни теней чужих глаз. Только тогда её плечи чуть расслабились, но в груди всё ещё тлела тревога — предчувствие бури, что уже собиралась над Мадридом.

Эхо шагов Гонсало затихло, и Исабель, перекрестившись, шагнула к выходу. Холодный дождь хлестнул по лицу, будто небо оплакивало короля. Мантилья промокла, прилипая к плечам, а ледяные струи стекали по шее, словно напоминая о цене её решений. Она ускорила шаг, не оглядываясь.

«Плачут ли ангелы, или это Испания чует беду?» — подумала Исабель, врываясь в экипаж. Бартоломе, неподвижный, как статуя, лишь взмахнул хлыстом. Колёса зашлёпали по лужам, унося её прочь — от церкви, от заговора, от этого проклятого дождя, что смывал следы, но не мог смыть грехи.

Глава 4

Два дуро и обещание

La verdad adelgaza y no quiebra, y siempre anda sobre la mentira como el aceite sobre el agua

(Правда тонка, но не ломается, и всегда держится над ложью, как масло над водой»)

Из «Дон Кихота» Сервантеса

(Севилья. 4 - 5 ноября 1700 года)

Гонсало въезжал в Севилью с севера по древней дороге, где камни, истёртые веками, блестели от колёс бесчисленных телег. Город встретил его тяжёлым воздухом — запахом влажной земли, апельсиновых корок и речной тины. Увядание сквозило повсюду: в пожелтевших кронах деревьев, в облупившейся лазури церковных изразцов.

Гвадалквивир, некогда принимавший корабли из Индий, теперь задыхался от песчаной отмели в устье, душившей торговлю. В порту ржавели цепи кранов, что когда-то разгружали американское серебро. У причалов теснились лишь барки и рыбачьи лодки — тени былого величия.

Гонсало свернул на Калле-де-лас-Дуэньяс, где некогда жили богатейшие купцы. Теперь фасады домов поблекли, штукатурка осыпалась, а из окон доносились крики пьяниц и плач детей вместо деловых разговоров. Ветер гнал по мостовой обрывки бумаги — то ли векселей, то ли просто мусора.

Дом Куриэлей прятался в глубине квартала за коваными воротами с облупившимся гербом: два льва, держащие корабль. Красноватые стены потемнели, почти слившись с тенью узкой улочки. Гонсало ударил медным молотком трижды — так же, как пятнадцать лет назад, когда он приходил к дону Антонио с докладом, а семилетний Хосе Диего подслушивал их разговоры о войне и делах чести.

За дверью послышались хриплый кашель и шаркающие шаги. Старый привратник, португалец, слепой на один глаз, приоткрыл калитку.

— Кто там? Сеньор не принимает, — проскрипел он, но, узнав Гонсало, замер.

— Передай, что пришел тот, кто брал в долг «две дуро и обещание», — тихо сказал Гонсало.

Двадцать восемь лет назад десятилетний Гонсало, сын обедневшего идальго, служившего у Куриэлей, впервые вошёл в дом с гербом на воротах. Его привели как пажа — учиться грамоте и манерам с детьми слуг.

В тот день молодой дон Антонио разбирал счета в тени апельсинового дерева во дворе. На столе блестели монеты — плата поставщикам. Гонсало, никогда не видевший столько денег, украдкой взял два дуро, мечтая о марципановых фигурках от монахинь-кармелиток.

Но Антонио заметил. Вместо порки он устроил допрос:

— Ты взял мои деньги?

— Нет, сеньор, — солгал Гонсало.

— Посмотри мне в глаза и повтори.

Гонсало не смог. Антонио выхватил кинжал и воткнул его между пальцев мальчика на столе. Гонсало оцепенел.

— Воруют все, — холодно сказал Антонио. — Но лгут только трусы. Украл — верни. Соврал — расплатись. Выбирай.

Дрожа, Гонсало вернул монеты и пробормотал: «Простите, сеньор».

— Не то, — отрезал Антонио. — Дай слово: никогда не лгать. Даже если правда убьёт.

Гонсало поклялся. С тех пор Антонио звал его «мой честный вор» и дал образование. Фраза «две дуро и обещание» стала их паролем.

Старик вздрогнул — это были слова из прошлого, известные лишь самым близким.

— Проходите, сеньор… но хозяин уже не тот, — пробормотал слуга, отступая в тень.

Гонсало вошёл во внутренний двор. Когда-то здесь бил фонтан, теперь в заросшем плющом бассейне плавали жёлтые листья.

В главном зале его встретило тепло очага. Тёмное дерево стен, почерневшее от времени, глушило свет, храня тайны дома.

Тени от светильников в форме морских змей дрожали на портретах предков — их было всего три.

Диого[1] Куриэль, дед дона Антонио, основатель семейного богатства, смотрел сурово в чёрном камзоле с орденом Христа. Конверсо, рождённый Давидом, он получил дворянство за «заслуги» перед Жуаном IV. Антонио как-то признался Гонсало: «Мой дед, иудей, сжёг синагогу в Лиссабоне, спасая сестру от инквизиции, а потом принёс королю голову испанского генерала. Так он стал дворянином».

Фернандо Куриэль, отец Антонио, умерший четверть века назад, выбрал торговлю, в отличие от брата-военного. Помня о корнях, он жертвовал Ордену Сантьяго и строил капеллу в севильском соборе. Фернандо заложил дело, но Антонио вознёс его к вершинам. Как говорили в Севилье: «Фернандо закрепился, Антонио взлетел».

На третьем портрете — молодой Антонио за столом в кабинете. За ним — портрет королевы-матери Марианы Австрийской, на столе — письмо с королевским вензелем. Художник тонко угодил тщеславию Антонио, не преступив границ приличия.

Гонсало замер у порога, когда из полумрака коридора выступила сутулая фигура Эстебана, дворецкого Куриэлей.

— Дон Гонсало, — голос старика дрожал от возраста, но в нём звучало тепло. — Сеньор будет рад.

Свет канделябра осветил его морщинистое лицо, седые брови и шрам на щеке — память о стычке с контрабандистами в Кадисе. Эстебан кивнул на лестницу, опираясь на трость дрожащей рукой.

— Вы знаете дорогу, но… не ждите прежнего хозяина. Болезнь измучила его.

В глазах старика мелькнул страх — не за себя, за Антонио.

— Три дня он не встаёт, — прошептал Эстебан, теребя потрёпанные кружева манжет. — Но ради вас приказал подать лучшее вино. Как в старые времена.

Он вздохнул и добавил тише:

— Не утомляйте его, дон Гонсало. Врачи… — голос его оборвался.

[1] Португальский вариант имени Диего.

Глава 5

Клятва без лжи

«¿Qué es la vida? Un frenesí. ¿Qué es la vida? Una ilusión…»

(«Что жизнь? Безумье. Что жизнь? Мираж…»)

“La vida es sueño” (Кальдерон де ла Барка)

Темно-синие сумерки медленно заполняли комнату, размывая углы тяжелой дубовой мебели и выхватывая из полумрака лишь блики позолоты на рамах потемневших картин. На столе у кровати дрожало пламя свечи в медном подсвечнике, отбрасывая тревожные тени на стены, обтянутые темно-бордовой тканью. Воздух, густой и тяжелый — смесь восточных благовоний, воска и едва уловимого, но упрямого запаха болезни, кажется, въелся в самые складки занавесей.

Дон Антонио полулежал на подушках, его исхудавшая фигура утопала в груде одеял. Лицо, обычно оживленное язвительным юмором, осунулось, кожа приобрела желтоватый оттенок, а в глубоких морщинах у глаз залегли тени усталости. Но в его взгляде все еще теплится прежний огонь — острый, насмешливый, цепкий.

Шаги Гонсало по скрипучим половицам заставили его повернуть голову.

— А, вот и он, мой честный вор, — голос Антонио хрипловат, но в нём теплится прежняя насмешливая нотка. — Или, может, мне померещилось? Ведь призраки, говорят, любят являться на закате.

Гонсало замирает у кровати, его лицо в тени, но по тому, как он сжимает край плаща, видно — он неспокоен.

— Я не призрак, — отвечает он тихо.

— Ну вот, а я уже думал, ты забыл дорогу в этот дом, — голос его хрипловат, но в нем звучит привычная живость. — Или столичные салоны окончательно закружили тебе голову?

— Или что-то случилось? — больной приподнимается на локте, и складки одеяла соскальзывают, обнажая худые запястья. — Или просто приехал проведать старого больного друга?

Гонсало молчит, и тогда Антонио усмехается:

— Ты же помнишь нашу клятву? Никогда не лгать друг другу. Даже если правда — как нож.

Гонсало глубоко вдыхает, и пламя свечи колеблется от его дыхания.

— В Мадриде…

Но дальше его слова теряются в гуле собственного сердцебиения. Антонио смотрит на него внимательно, и в его взгляде уже нет шутки — только тихое, горькое понимание.

Четверть часа спустя, когда Гонсало закончил свой рассказ, тишина в спальне стала гуще, словно воздух пропитался свинцом. Огоньки благовоний угасали, оставляя после себя лишь тонкую струйку дыма, извивающуюся в полумраке. Гонсало молчал, наблюдая, как лицо Антонио, сначала напряженное, постепенно теряет остатки гнева, сменяя его на горькую ясность.

Старый купец медленно опустился обратно в подушки, словно внезапно ощутив всю тяжесть своего тела.

— Нет, Гонсало... — его голос теперь звучал глухо, без прежней силы. — Я не смогу сыграть с ними в эту игру. Болезнь... она одолевает меня. Врачи мнутся, не решаясь назвать её имя, но я-то чувствую. Мои дни сочтены.

Он провел ладонью по лицу, будто стирая с него маску решимости.

— За Хосе Диего уже послали. Он едет из Кадиса. Ты знаешь, я перевожу туда дела. Севилья... Севилья умирает. А Кадис — растет. Пусть сын принимает бразды правления. Но главное — не дать инквизиторам схватить его.

Гонсало кивнул, но Антонио уже смотрел куда-то сквозь него, будто высчитывая что-то про себя.

— Сколько у нас времени? — спросил он резко.

— Исабель считает, что за тобой приедут из столицы. Местным не доверят такого дела. Два дня... может, три.

Антонио усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Хорошо. Тогда завтра ты выедешь навстречу Хосе Диего. Скорее всего, он будет на последней остановке перед Севильей... — он задумался на мгновение. — В трактире «Ла Хабанера». Там останавливаются все приезжающие из Кадиса.

Он закрыл глаза, словно составляя план в уме.

— Я подготовлю для него инструкции. И средства. Но сначала скажи... какой у вас был план? Для меня?

Гонсало на секунду заколебался, но затем коротко изложил схему с контрабандистами — теми самыми, что возят товары между Кадисом и Гибралтаром под покровом ночи. Антонио слушал молча, потом покачал головой.

— Нет. Я останусь. Пусть свершится то, что суждено. Помоги моему сыну сбежать этим путем.

Гонсало не стал спорить. Вместо этого он достал из складок плаща небольшой перстень с темным камнем и протянул его Антонио.

— От Исабель. Если... если станет невыносимо.

Антонио взглянул на кольцо, и на его губах появилась тень улыбки — невеселой, но благодарной.

— Она всегда была умнее нас всех, — прошептал он, принимая дар.

Он повертел перстень в пальцах, затем спрятал его в ладонь и сжал кулак. В его глазах больше не было страха — только холодное, ясное решение.

— Я лично знал ювелира, который мастерил такие украшения. Три оборота камня, а? Вправо или влево?

— Влево, — ответил Гонсало. Он понял: разговор окончен.

Глава 6

Монеты для перевозчика

"La noche está estrellada, / y tiritan, azules, los astros, a lo lejos."

"Ночь в звёздах, / и дрожат, синея, светила вдали."

(Федерико Гарсиа Лорка, «Ночь»)

Гонсало вышел из дома сеньора Куриэля, оставив за спиной тёплый свет окон, растворяющийся в синеве наступающей ночи. Улицы Севильи, ещё недавно шумные, теперь пустели — лишь изредка мелькали запоздалые прохожие да в переулке слышался сдавленный смех пьяных матросов. Он свернул к реке, где воздух тяжёлел, пропитанный запахами тины и дёгтя. Фонари горели редко, и Гонсало то и дело наступал в лужи, оставшиеся после вечернего дождя. В темноте угадывались очертания складов и низких таверн, из-за дверей которых доносились приглушённые голоса. Впереди уже плескалась вода о причалы.

Его лошадь, нервно вздрагивая ушами, ступала осторожно — даже она чуяла, что этот квартал живёт по своим законам. Где-то здесь, за закрытыми ставнями, обитал Эстебан — старый приятель, чьи суда могли стать последней надеждой для Хосе Диего. Гонсало натянул плащ глубже на лицо. Оставаться у Куриэля было нельзя — инквизиция не дремлет, а лишние вопросы ему были ни к чему.

Он въехал во двор, где кипела шумная ночная жизнь. В свете дымных факелов матросы с обветренными лицами глушили кисловатое вино из глиняных кувшинов, закусывая вяленой треской. Чей-то корявый палец бренчал по струнам гитары, выводя тоскливую малагенью, но мелодию то и дело перебивал хохот и звон посуды. На чужака косились — здесь свои законы. Но взгляды быстро отводили, разглядев в его осанке и привычной манере держать руку у эфеса человека, готового сначала всадить клинок, а уж потом разбираться.

— Эстебан дома? — Гонсало не повысил голоса, но гитара умолкла.

Из двери низкого дома, обвитого виноградной лозой, появился коренастый мужчина с седеющей бородой. Глаза его прищурились, затем расширились:

— Чёрт возьми! Гонсало-Клинок!

Объятия, хлопки по спине. Кто-то сунул в руки кубок с вином, кто-то — кусок сыра с резким запахом.

— Рассказывай, столичный червь! — Эстебан усадил его рядом. — Какие новости из Мадрида? Правда, что король…

Час прошёл в расспросах — о политике, о женщинах, о войне, которой все ждут и боятся. Но когда кувшины опустели наполовину, Гонсало наклонился к другу:

— Мне нужно слово наедине.

Эстебан, не моргнув, поднялся, потянулся:

— Пойду отолью, а то вино нынче жидкое.

Гонсало последовал за ним. У дальнего забора, под кипарисом, где пахло рекой и конским навозом, они остановились.

— Говори, — Эстебан вытер руки о штаны. — Вижу, дело серьёзное.

Гонсало молча достал кошель — звон монет заглушил плеск воды. Луна, пробиваясь сквозь листву, рисовала на земле узорчатые пятна света.

— Нас будет трое, может, четверо. Нужно добраться до Сан-Лукара. Без лишних глаз.

Эстебан фыркнул:

— Хоть десятерых! Моя барка идёт туда на рассвете. Груза — кот наплакал: немного масла да шерсти. Торговля нынче хуже, чем у старой вдовы.

Гонсало кивнул.

— Моим спутникам нельзя показываться в городе. Можно подняться на борт за его пределами?

Эстебан задумался:

— Знаешь старую сходню у развалин мельницы, за поворотом перед Трианой? Там ни души. Встретимся на рассвете.

Гонсало достал ещё один кошель, потяжелее.

— И ещё… нужны люди, которые умеют перевозить грузы без лишних вопросов.

Эстебан ухмыльнулся, пряча монеты за пазуху:

— Дело пахнет жареным? Ладно, сведу с теми, кто обходит инквизиторов, — если заплатишь.

Он хлопнул Гонсало по плечу:

— А теперь иди спать. Наверху есть комната — чистая, хоть и пахнет илом.

Гонсало кивнул и направился к дому. Внутри витали запахи чеснока, кожевенных мастерских и выдохшегося вина. Поднявшись по скрипучей лестнице, он нашёл обещанную комнату — узкую, с окошком на Гвадалквивир. Жёсткая койка, грубая простыня — роскошь для этой ночи.

За окном мерцали огни Севильи, отражаясь в чёрной воде. Мысли Гонсало уже были впереди — в трактире «Ла Хабанера», у старой мельницы, в Сан-Лукаре. Но пока — сон. Хотя бы на несколько часов.

Глава 7

Последний завтрак в Севилье

«El que no corre, vuela»

(«Кто не бежит — тот летит» / «Промедление смерти подобно»)

Испанская пословица

Ещё не рассвело, когда Гонсало переступил порог дома дона Антонио. Предрассветный холод Севильи пробирал до костей, а улицы молчали, окутанные серой мглой. Слуга безмолвно провёл его в кабинет — просторную комнату, где царил строгий порядок.

Кабинет дышал сдержанной роскошью: дубовый стол с резными ножками, аккуратно разложенные бумаги, чернильница из венецианского стекла, серебряный пресс для печатей. Полки гнулись под тяжестью книг в кожаных переплётах — трактаты по навигации, коммерции, истории, среди которых прятались запрещённые инквизицией тома. На стене висела карта Испанской империи с пометками торговых путей, в углу поблескивал глобус, а рядом — шкаф с диковинами: китайский фарфор, арабская астролябия, трубка из Нового Света.

Дон Антонио сидел за столом, освещённый масляной лампой. Его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, выдавало бессонную ночь, но взгляд пылал лихорадочной энергией. Перед ним стояла фарфоровая чашка с кофе, от которой поднимался густой пар.

— Садись, Гонсало. Кофе? — Антонио указал на серебряный кофейник, откинувшись в кресле.

Гонсало поморщился: — Пробовал. Горькая дрянь.

Антонио усмехнулся, постучав пальцем по столу: — Турецкую бурду, поди, пил. Это венский способ — сливки, сахар. Попробуй, взбодрит.

Он налил чашку. Гонсало, чувствуя усталость, сделал глоток — и удивился. Напиток был мягким, с бархатистой сладостью и лёгкой горчинкой. Ещё глоток, и туман в голове начал рассеиваться.

— Видишь? Слушай старших, — подмигнул Антонио.

Но тут же его лицо посерьёзнело. Он отставил чашку, придвинул два запечатанных пакета и понизил голос: — Теперь к делу.

Гонсало коротко доложил:

— Договорился с Эстебаном. Его барка отходит завтра, возьмёт нас до Сан-Лукара.

Антонио кивнул, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке: — Хорошо. Эстебан надёжен, хоть и любит золото больше собственной матери.

Он взял со стола два пакета. Первый — объёмистый, с тихим звоном монет. Второй — тонкий конверт, запечатанный сургучом с фамильной печатью Куриэлей.

— Это — Хосе Диего, — Антонио постучал по конверту. — Передашь при встрече. Там моё распоряжение: слушать тебя как отца. После разговора он вскроет большой пакет.

Гонсало кивнул, ощущая тяжесть задачи. Антонио достал из ящика кожаный кошель, туго набитый золотыми эскудо, и сунул его в руки друга.

— Не спорь. Скоро мне золото понадобится разве что для глаз на закрытых веках.

Гонсало сжал кошель, подавив возражение. Антонио открыл небольшой ларец и высыпал на стол три изумруда. Камни вспыхнули в свете лампы глубоким морским огнём.

— Индийские. Один такой — год жизни графа в любой стране. Но ты, знаю, Испанию не покинешь, — Антонио усмехнулся. — Запомни: такой камень остановит даже инквизиторскую дыбу.

Последним он достал золотое кольцо с сапфиром в тонкой филиграни. — Исабель, — тихо сказал он. — Передай: «Кольцо за кольцо». — Его пальцы дрогнули, прежде чем отдать украшение.

Антонио встал, слегка пошатнувшись, но тут же выпрямился. — Пойдём в зал.

Тяжёлые двери кабинета скрипнули, выпуская мужчин в полумрак коридора. Гонсало поддерживал дона Антонио, чувствуя, как тот опирается на него всей своей иссушённой болезнью тяжестью. Шаги были медленными, но в глазах Антонио тлела стальная воля.

В просторном зале, освещённом трепещущим светом канделябров, ждали трое. Хуан де Ортега, «factor mayor» — главный помощник по коммерции, стоял впереди, в тёмно-зелёном камзоле с серебряными пуговицами. Его лицо, изборождённое морщинами, выдавало годы, проведенные в расчётах. За ним — двое незнакомцев в поношенных, но добротных плащах и сапогах со шпорами. Один, со шрамом через бровь, держал руку на эфесе шпаги; другой, коренастый, скрестил руки на груди. Их взгляды были острыми, привыкшими к опасности.

— Дон Антонио… — Ортега поклонился, но его глаза скользнули к Гонсало, ища объяснений.

Антонио, опираясь на резное кресло, заговорил хриплым голосом: — Хуан, ты выезжаешь в Кадис. Немедленно. Там ликвидируй всё. Корабли, если успеешь, отправь в Голландию. Активы передай Мендосе и Вильяреалю — они знают, что делать. Доверенности у тебя есть.

— Люди для охраны уже ждут тебя за Пуэрта-де-Херес, — продолжил дон Антонио, называя южные ворота Севильи, ведущие на дорогу к Кадису. — Там будут двое из моих старых хендалос — они знают дорогу лучше контрабандистов.

Ортега кивнул, но Антонио поднял палец: — Если встретишь Хосе Диего, скажи: въезд в Севилью ему запрещён. Пусть ждёт в трактире «Ла Хабанера».

Ортега сжал пергаменты и вышел, его шаги затихли в коридоре. Антонио перевёл взгляд на двух молчаливых мужчин и Гонсало.

— Вы выедете позже. Через Пуэрта-де-Кармона, — он указал в сторону северных ворот. — А пока…

Он махнул рукой к столу, где на серебряном блюде лежали рубиновые гранаты, инжир, апельсины, орехи и сыр. Рядом — кувшин с хересом.

— Приглашаю на завтрак. Возможно, последний в этом доме.

В низком сводчатом зале ноябрьский свет едва пробивался сквозь зарешеченные окна. На столе остались корки хлеба, крошки сыра, кожура апельсинов и пустой кувшин. Дон Антонио отодвинул стул с глухим скрипом.

— Гонсало, познакомься, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Это Шеймас О’Нил, здесь — Хаиме. — Он кивнул на мужчину со шрамом.

— Ирландская крыса, которая всегда найдёт выход, — усмехнулся Хаиме, показав кривые зубы.

— Он сопроводит моего сына до Амстердама, — продолжил Антонио. — Там получит вторую часть платы.

Он повернулся к коренастому баску с руками, покрытыми шрамами от пороха: — Мартин Ирурсун. Проведёт вас до барки и отведёт лошадей в Херес. Если захочешь, Мартин, дон Альваро ищет людей для дела в Барселоне.

Во дворе, где ждали осёдланные лошади, слуга внёс потёртый саквояж. — Это для Хосе Диего, — пояснил Антонио, хлопнув по чемодану. — Из Кадиса выехал богатый наследник, в Сан-Лукар прибудет бедный странник.

Морозный рассвет серебрил камни патио. Гонсало натянул перчатки, Хаиме проверил подпругу, Мартин бросил взгляд на дом. Слов больше не требовалось.

Когда ворота захлопнулись, дон Антонио почувствовал, как подкашиваются колени. Пустота в груди говорила яснее слов — он проводил в небытие последние частицы своего мира. Но его пальцы впились в поручень галереи.

— «День долог, работы много, а хозяин торопит», — прошептал он слова деда на иврите, вспоминая старую мудрость, что всегда вела его вперёд.

Он расправил плечи и повернулся к дому. В кабинете ждали документы для уничтожения, в часовне — потиры для переплавки, в людских — слуги, заслужившие шанс на спасение. Смерть могла подождать.

Глава 8

Ultimum argumentum reginae (Последний аргумент королевы)

“No hay secreto que el tiempo no revele.” (Нет секрета, который не раскроет время.)

Испанская пословица

(Мадрид. 5 ноября 1700 года)

Пергамент крошился в пальцах Исабель де Веласко, оставляя пыль и воск. Сквозь щели окон Алькасара врывался ветер, заставляя свечу мигать. Тени плясали по стенам, где выцветший герб Габсбургов едва проступал сквозь потёртый бархат.

Седьмое ноября. Церковь Сан-Херонимо. Присяга Филиппу Бурбону. Дата жгла, как раскалённая печать. Портокарреро уже разослал гонцов к грандам. Завтра на Пласа Майор пепел сторонников маркиза де Леганеса развеют после аутодафе. Послезавтра гранды склонят колени перед новым королём. И тогда — конец.

Исабель сжала губы. Леганес, оплот Габсбургов, томился в застенках инквизиции — слишком влиятелен для костра, но сломлен, как предостережение. Её судьба висела на таком же волоске.

Два дня назад в Государственном совете Портокарреро развернул завещание Карла II, провозгласив Филиппа наследником. Гранды, чьи кошельки полнились французским золотом, молчали. Граф Харрах, посол Вены, бросил обвинение: «Это не воля короля, а сговор!» Поддержанный британским послом Стенхоупом, он грозил войной, намекал на бунт в Каталонии, где была сильна поддержка Габсбургов, но его слова тонули в пустоте. Исабель видела ошибку: судьба Испании решится в Мадриде, в дворцовых коридорах.

Исабель знала: доказательства — в монастыре Санта-Исабель. Она развернула портфель с инициалами «M.A.» — дар королевы-матери, Марианны Австрийской, шепнувшей ей однажды: «Это — последний аргумент.» Внутри — лист: «Санта-Исабель. Реестр 1694. Вино для C.C.» C.C. — Портокарреро.

В монастыре Санта-Исабель хранилась тайная часть архива королевы, где могли скрываться свидетельства о связях Портокарреро с Версалем. Если она права, гранды отвернутся от него до присяги. Но время утекало, а кардинал стягивал сети. Она спрятала портфель в потайной ящик и шагнула к двери. Пора действовать.

(Мадрид. 6 ноября 1700 года. Архив Санта-Исабель)

Утро выдалось холодным, с ветром, гнавшим листья по булыжникам. Карета Исабель остановилась у ворот монастыря. Бартоломе занял пост у входа, скрестив руки. Исабель шагнула во двор, где тишину нарушал лишь шорох опавших листьев. Сестра-привратница, узнав фрейлину покойной королевы-матери, молча поклонилась.

В подвале, пропитанном сыростью и пергаментом, Исабель зажгла свечу. Её пальцы скользнули по полкам, пока не нашли кожаную папку «Пожертвования. Вино для мессы». Записка Марианны привела её сюда.

Между страниц — строка: «От кавалера де Молина — 400 дукатов для дела Св. Петра (C.C.)». Вложенные бумаги подтверждали: письмо аббата д’Эстре намекало на сделку «красного прелата» с Версалем, расписка генуэзского банкира фиксировала перевод 25 тысяч ливров. Главным был лист на немецком — отчёт голландского агента о подкупе Портокарреро. Тиснение бумаги, знакомое по письмам дона Антонио Куриэля, выдавало его роль: он был каналом шпионской сети Габсбургов из Нидерландов, снабжавшим королеву секретными сведениями.

Исабель начала копировать текст. Поспешность подвела — чернильница опрокинулась. Проклиная себя, она смяла испорченный лист и отбросила под стол. Закончив новую копию, спрятала оригиналы за стопкой церковных счетов и погасила свечу.

Через полчаса дверь скрипнула. Сестра Маргарита, худая, с морщинистым лицом и жёлтыми глазами, вошла бесшумно. Годы в монастыре научили её замечать любой беспорядок. Увидев смятый лист под столом, она наклонилась, дрожащими пальцами подняла его. Уцелевшие строки заставили её губы шевелиться, глаза вспыхнуть. Сжав бумагу, она сунула её в рукав и, озираясь, заковыляла к выходу.

Глава 9

Пергамент и кинжал

«В ночи, где шёпот — меч, а правда — яд, Один неверный шаг уводит в ад.»

Из испанской народной баллады (романсеро)

(Мадрид. 6 ноября 1700 года)

Карета Исабель подпрыгнула на выбоине у Алькасара. Не дожидаясь Бартоломе, она выскользнула наружу, пряча в рукаве копию письма. По коридорам она почти бежала, плащ шуршал за спиной. Лишь в покоях, задвинув засов, Исабель перевела дух.

Пульс бил в висках, тревога сжимала грудь. Она бросила письмо на стол и заметалась по комнате, где тени от свечи плясали на выцветшем гербе Габсбургов. Документы из монастыря Санта-Исабель — доказательства подкупа Портокарреро — были её оружием, но бесполезным без немедленных действий. С прибытием Филиппа Анжуйского они превратятся в ничто.

Исабель, фрейлина покойной королевы-матери, знала: сама она, без титула и влияния, не сможет обнародовать правду. Её устранят раньше, чем она заговорит. Маркиз де Леганес, способный повести за собой грандов, томился в застенках инквизиции. Оставался граф Харрах, посол Вены, чьи слова в совете ещё звучали в её ушах: «Это не воля короля, а сговор!»

У окна она замерла, глядя на площадь, где догорали костры аутодафе. Внезапно мысль пронзила её: испорченная копия письма, брошенная под столом в архиве. Ошибка, вызванная спешкой, могла стоить жизни. Она не знала, что сестра Маргарита уже сжимает смятый лист, её жёлтые глаза горят от находки.

Исабель взяла перо и бумагу. Послание Харраху должно быть осторожным:

«Голубь принёс весть из прошлого. Санто-Доминго, в полночь у статуи Артемиды. Соловей.»

Она запечатала письмо простым сургучом, без герба, и вызвала пажа:

— В «Золотой Якорь», для Яна. Ни слова больше.

Паж исчез. Исабель посмотрела на тлеющие угли в камине. Портокарреро ещё не знал о её находке, но время утекало.

Полночь, сады Санто-Доминго

Лунный свет серебрил листья олив. Бартоломе с экипажем ждал у дальних ворот, заросших плющом. Исабель, в простом сером платье и чёрной мантилье, сливалась с тенями. Кинжал, спрятанный в складках юбки, холодил бедро. Она прибыла за полчаса до полуночи, обойдя аллеи, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Сады, укрытые стенами монастыря, жили своей тайной жизнью: шептались влюблённые, звенели клинки идальго, мелькали тени. По негласному правилу все делали вид, что не замечают друг друга.

Исабель укрылась под оливой, пальцы сжимали копию письма. Скрип ветки заставил её замереть, взгляд метнулся в темноту. Ян доставил послание, но придёт ли Харрах?

Когда колокола монастыря Санто-Доминго пробили полночь, из аллеи вышли две фигуры в плащах. Исабель узнала графа Харраха по статной осанке, а рядом — богемца Яна, чья тяжёлая поступь выдавала воина.

— Guten Abend, Exzellenz, — произнесла Исабель, выступая из тени оливы. Её немецкий, отточенный при дворе Марианны Австрийской, звучал с венским акцентом.

Харрах откинул капюшон. Его взгляд был острым, но сдержанным.

— Fräulein Isabel, — кивнул он, подтверждая, что знает её — по подвеске, записке и слухам о фрейлине, верной Габсбургам.

Ян встал в стороне, заслоняя тропинку, его рука лежала на эфесе шпаги.

Лунный свет скользил по черным ветвям олив, когда Харрах склонил голову в почтительном поклоне.

— Фрейлейн Исабель, - произнес он, и в его голосе звучала неподдельная благодарность, - я уже ваш вечный должник за первое предупреждение. Как только я увидел подвеску отца в вашем послании, все стало ясно.

Его пальцы коснулись шляпы в почтительном жесте.

— Мой отец всегда отзывался о вас с величайшим почтением. Если после таких предосторожностей вы сочли нужным назначить эту встречу... — Он бросил взгляд на Яна, который тут же сделал шаг назад, демонстративно отводя глаза, ...то дело должно быть поистине судьбоносным.

Ян отступил, заслоняя тропинку, и оглядывал сад, где шуршали оливы. Исабель протянула сложенный пергамент.

— Прочтёте здесь? Свет не привлечёт внимания?

Харрах кивнул. Ян высек искру, прикрывая светильник плащом. Граф развернул письмо — отчёт о подкупе Портокарреро Версалем. Его пальцы сжали бумагу.

— Mein Gott, — выдохнул он.

Скрип гравия раздался неподалёку. Ян напрягся, рука стиснула клинок. Исабель замерла, вглядываясь в полумрак.

— Завтра в три пополудни, - прошептала она, - в Сан-Херонимо гранды присягнут Бурбону. Эти документы должны выйти на свет до того.

— Это копия, и здесь упомянуты другие свидетельства. — тихо сказал Харрах. — Где оригиналы?

— В монастыре Санта-Исабель. Спрятаны надёжно, — ответила Исабель. — Но Портокарреро может узнать к утру. Надо спешить, иначе Испания падёт к ногам Версаля.

Харрах сложил пергамент, взгляд стал твёрдым.

— Вы рискуете жизнью, фрейлейн. Что вы хотите взамен?

Она поджала губы, но ответила твёрдо:

— Я делаю это ради памяти Её Величества. И потому что не хочу видеть ranero на троне Испании.[1] — Помолчав, добавила тише: — Но мне, возможно, придётся бежать.

Харрах выпрямился, его взгляд был решительным.

— Клянусь честью: Вена защитит вас. — Он понизил голос: — Но сначала эти бумаги сокрушат планы Версаля.

Ян хмыкнул, не отводя глаз от аллеи.

— Сможете забрать оригиналы завтра? — спросил Харрах.

— После утренней молитвы, — ответила Исабель. — Монастырь будет пуст.

— Ян найдёт людей, — сказал граф.

Богемец кивнул:

— Трое моих лучших. У ворот, в плащах с зелёными шнурами.

Харрах продолжил:

— Как только документы будут у вас, они доставят вас в посольство. Оттуда… — он замолчал, обдумывая.

— …в дом близ Толедо, — закончил Ян. — Тихое место. Вас там не найдут.

Исабель кивнула, но её глаза выдали тревогу.

— А если Портокарреро следит за монастырём?

Харрах усмехнулся:

— Мои люди справятся. Идите вперёд. Без оглядки.

Ян добавил:

— Если что-то пойдёт не так, крикните «Вена».

— Вена, — повторила Исабель.

Скрип гравия заставил Яна обернуться, рука легла на шпагу. Тени сада сгущались. Внезапно Ян наклонился, его голос стал резким:

— Tady je jeden zkurvysyn, který se dívá příliš zblízka. ("Здесь один сукин сын, который смотрит слишком близко.")

Харрах, не оборачиваясь, бросил:

— Zabít. ("Убить.")

Кинжал Яна блеснул в лунном свете и вонзился в горло шпиона. Тот захрипел и рухнул в кусты. Исабель ахнула, ногти впились в ладони.

Ян уже мчался к телу, шпага в руке. Он наклонился, проверил пульс, затем резко дернул головой в сторону:

— Další!" ("Еще один!") — Тень второго шпиона мелькнула в темноте. — Prášil! ("Сбежал!") — прошипел Ян, вставая. Он разглядел лицо убитого и хмыкнул: — "Ten samý krysa, co špehoval u ambasády." ("Та крыса, что шпионила у посольства.")

Харрах схватил Исабель за руку:

— Надеюсь, второй не разглядел вас. Нам нужно исчезнуть. Сейчас.

Он резко повернулся к ней:

— Хотите переночевать в посольстве?

— У меня есть убежище на эту ночь, — выдохнула она.

— Тогда до завтра. Ян будет у монастыря на рассвете.

Он растворился в темноте.

Ян одним движением выдернул кинжал из тела шпиона, вытер лезвие о плащ убитого и скрылся за деревьями, догоняя Харраха.

Исабель осталась одна. Ветер донес до нее запах крови. Война началась.

[1] "Ranero" — презрительное прозвище французов, от "rana"— лягушка. Т. е. — лягушатник.

Глава 10

Пепел в чаше

“В тенях ночи скрыта правда,

Но рассвет её сожжёт.”

(Гонгора)

(Мадрид, окрестности монастыря Санта-Исабель, около часа ночи 7 ноября 1700 года)

В тёмном переулке за монастырём Санта-Исабель, у двери с облупившейся голубой краской, жили братья Лоренсо и Маркос Гутьеррес, мастера-портшезники. В Мадриде шептались, что родства между ними нет, а их близость грозила бы им костром инквизиции. Но сеньора Исабель де Веласко не внимала сплетням. Её лёгкий стук — трижды, затем дважды — отворил дверь в полумрак.

— Донья Исабель, вы нездоровы? — Лоренсо склонился, заметив бледность её лица. Тень усталости в её глазах выдавала следы тайной встречи в садах Санто-Доминго.

— Мы спрячем карету за жасмином, а возницу устроим в мастерской, — добавил он, принимая её плащ с изяществом.

Братья не были воинами — их талант крылся в работе с металлом и кожей да в умении решать деликатные вопросы для избранных. Сегодня их задача была иной: дать сеньоре убежище перед грядущей бурей.

— Комната в глубине дома готова, — тихо сказал Лоренсо, передавая Исабель флакончик “венгерской воды”[1]. — Для вашего покоя, сеньора.

Исабель кивнула, пряча тревогу. Рассвет сулил испытания.

(Мадрид, покои кардинала Портокарреро, 5 утра, 7 ноября 1700 года)

Тяжёлые шторы гасили первые лучи рассвета. Кардинал Портокарреро сидел за дубовым столом, в свете масляной лампы перебирая чётки, но мысли его были далеки от молитв. Сегодня, в три часа пополудни, в церкви Сан-Херонимо гранды Кастилии должны присягнуть Филиппу Анжуйскому — и эта мысль жгла ему душу тревожным огнём.

Стук в дверь.

— Войдите, — бросил он.

Секретарь скользнул внутрь, сжимая свёрток бумаг.

— Ваше Высокопреосвященство, донесения за ночь.

Портокарреро кивнул, разрешая говорить.

— Англичане затаились. А вот граф Харрах… — секретарь замялся.

Кардинал вскинул взгляд:

— Что с ним?

— Ночью он встречался в садах Санто-Доминго. С женщиной.

Портокарреро усмехнулся:

— У посла Вены есть слабости?

— Это не любовное свидание, — секретарь понизил голос. — Они говорили о чём-то важном. Наш агент попытался подобраться ближе, но… его убили. Второй едва ушёл.

Тишина сгустилась. Портокарреро встал, пальцы впились в стол. Присяга в Сан-Херонимо — всего через несколько часов. Любая ошибка, и всё рухнет.

— И ты молчал об этом? — голос, обычно вкрадчивый, резанул, как клинок.

Секретарь отступил на шаг, но кардинал уже взял себя в руки. Лишь глаза выдавали холодную ярость.

— Кто она? — спросил он тихо.

— Не разглядели, — пробормотал секретарь. — Но она умеет скрываться.

Кардинал отвернулся к окну, где шторы пропускали серый свет. Женщина, Харрах, убитый шпион — это угроза.

— Удвойте стражу у Сан-Херонимо, — приказал он. — Каждый входящий должен быть проверен. Найдите её до полудня.

Секретарь кивнул и исчез за дверью.

Когда дверь закрылась, кардинал уронил голову на руки. Сегодня в Сан-Херонимо решится судьба Испании. Кардинал сжал чётки так, что аметист на перстне врезался в кожу.

(Мадрид, покои кардинала Портокарреро. 4:30 утра)

Фарфоровая чашка с дымящимся шоколадом звякнула, когда секретарь поставил её перед кардиналом. Аромат ванили смешался с запахом воска и пергамента. Портокарреро, не отрываясь от бумаг, кивнул:

— Что ещё?

— Отец Мендисабаль просит срочной аудиенции, — тихо ответил секретарь.

— Пусть войдёт.

Инквизитор в чёрной сутане вошёл стремительно, но склонил голову.

— Ваше Высокопреосвященство, простите за ранний час.

— Говорите, отец.

Мендисабаль протянул смятый лист.

— Сестра Маргарита нашла это в архиве Санта-Исабель после визита сеньоры де Веласко.

Кардинал взял бумагу. Чернильные пятна, смазанные строки… но достаточно, чтобы узнать правду. Его пальцы дрогнули.

— Вы читали?

Мендисабаль отвёл взгляд:

— Чернила расплылись, Ваше Высокопреосвященство.

Кардинал улыбнулся холодно. Лжец.

Картина сложилась мгновенно: женщина в садах Санто-Доминго, Харрах, ночная встреча, Исабель де Веласко, копирующая такие документы. Он сжал чашку, фарфор скрипнул под пальцами.

— Где она сейчас?

— Не ночевала в своих покоях, — ответил инквизитор. — Её не видели с вечера.

Портокарреро отхлебнул шоколад, собираясь с мыслями.

— Арестуйте её. Поставьте людей у Санта-Исабель. И… — он помедлил, — сестру Маргариту отправьте настоятельницей в Сан-Хуан-де-ла-Пенья. В Пиренеи.

Мендисабаль понял намёк и поклонился. Дверь за ним закрылась.

В тишине покоев потрескивали свечи. Портокарреро поднёс смятый лист к пламени. Огонь жадно охватил бумагу, превращая улику в пепел. Он бросил догорающий клочок в пустую чашку, где тот дотлевал среди остатков шоколада.

Резкий звон колокольчика разорвал тишину.

— Проверьте еще раз готовность моего облачения, — бросил он вошедшему слуге.

Церковь Сан-Херонимо ждала. Испания ждала.

[1] Снотворное и успокаивающее средство, широко используемое в ту эпоху.

Глава 11

Пергамент и кровь

"Quien anda tras la verdad, preparado esté para morir en callejón oscuro"

«Кто идёт за правдой, должен быть готов умереть в темном переулке»

Испанская пословица

(Мадрид, 7 ноября 1700 года, около половины шестого утра)

В предрассветной дымке переулка у монастыря Санта-Исабель покачивался портшез, укрытый плотными занавесками. Его несли Лоренсо и Маркос Гутьеррес, мастера-портшезники, чьи руки привыкли к тонкой работе с кожей и металлом. Сегодня они сами стали носильщиками, ступая бесшумно, чтобы не привлечь внимания стражи.

Исабель де Веласко сидела внутри, сжимая край шали. Каждый шорох снаружи заставлял её замирать. Рядом шагал Бартоломе, его массивная фигура скрывала клинок под потёртым плащом. Его глаза, цепкие, как у ястреба, обшаривали тени переулка.

— Остановимся здесь, — шепнул Лоренсо, замедляя шаг. Маркос, не проронив ни слова, опустил портшез на землю с привычной лёгкостью. Отсюда, из тени, хорошо просматривалась площадь перед воротами монастыря.

Исабель чуть приоткрыла занавеску, впуская холодный воздух.

— Ждите. И следите за каждым движением, — тихо приказала она.

Бартоломе кивнул, отступив в тень, готовый к любому шороху. Исабель глубоко вдохнула. Осталось несколько шагов до ворот Санта-Исабель — и судьба Испании решится в этом хмуром ноябрьском утре.

У ворот монастыря Санта-Исабель стояли трое мужчин в потёртых плащах с зелёной шнуровкой. Их позы казались расслабленными, но взгляды рыскали по площади, выхватывая каждую тень. Неподалёку, в тёмном экипаже, откинувшись на кожаную спинку, сидел Ян, не замечая крыс, крадущихся в утренней дымке.

Среди нищих у монастырской стены трое оборванцев перебрасывались скупыми словами. Один, сгорбленный, но слишком внимательный, следил за Исабель де Веласко. Когда тяжёлые двери монастыря сомкнулись за ней, он шепнул что-то товарищам и, лавируя между тенями, пересёк площадь. В переулке его шаги ускорились.

Но он не знал, что за ним следят.

Лоренсо и Маркос Гутьеррес, тени в предрассветном мраке, скользили за шпионом. Исабель предупреждала: Ян не всегда замечает опасность. Переулок встретил их сыростью и гнилью.

— Не туда свернул, — шепнул Маркос, и стилет в его руке мелькнул, вонзившись шпиону под ребро. Тот осел без звука. Лоренсо подхватил тело, пока брат обыскивал карманы.

— Надеюсь, это даст ей время, — пробормотал Маркос, обтирая клинок о плащ убитого.

Монастырский двор Санта-Исабель встретил Исабель тишиной. Солнце, пробиваясь сквозь своды, чертило на камнях полосы света, но воздух был недвижим, словно в ожидании. Она шагала медленно, как подобает гостье святого места, скрывая тревогу под скромным платьем — слишком простым для сеньоры де Веласко.

Привратник, старик с потухшим взглядом, лишь скользнул глазами по её фигуре и отвернулся.

Архив королевы встретил её полумраком и запахом старого пергамента. Пальцы, привыкшие к подобной работе, быстро нащупали небольшой кожаный портфель — он был на месте. Беглый осмотр, лёгкое движение губ в почти беззвучном «Слава Богу», и портфель скрылся в складках её одежды.

Она уже представляла, как через несколько минут окажется в безопасности, как передаст документы Яну, как этот кошмар наконец закончится.

Но за стенами монастыря уже стучали сапоги. Отряд городской стражи сворачивал на площадь, во главе — агент инквизиции в чёрном плаще, сжимающий пергамент с печатью. Простолюдины шарахались в стороны, провожая альгвасилов взглядами.

Исабель шагнула к выходу. Ещё несколько шагов — и всё решится.

Еще несколько мгновений — и все будет кончено.

Тяжёлые ворота монастыря Санта-Исабель захлопнулись за Исабель с глухим стуком. Она сжала портфель с документами под плащом, сердце колотилось. Всё кончено — никто не заподозрил.

Но тут из-за угла, лязгая кирасами, вырвался отряд стражи — шестеро с алебардами. Впереди шагал офицер, за поясом пистолет, рядом — агент инквизиции в чёрной сутане, сжимающий свёрнутый пергамент.

— Сеньора де Веласко, вы арестованы, — голос агента резанул, как клинок.

Резкий свист разорвал тишину. Трое в плащах с зелёной шнуровкой бросились вперёд. Двое стражников рухнули — один с ножом в спине, другой с перерезанным горлом. Ян возник из тени, его кинжал вонзился в плечо агента. Тот вскрикнул, хватаясь за рану. Ещё бросок — и стражник упал, зажимая шею.

Офицер выхватил пистолет. Выстрел грянул, пуля ударила Яна в плечо. Он пошатнулся, но, стиснув зубы, выдернул клинок. Стража оправилась, алебарды взметнулись. Ян и его люди отбивались, но силы таяли.

Исабель, не оглядываясь, рванула к переулку. Двое “нищих”, сбрасывая лохмотья, кинулись за ней. Их пальцы вцепились в её плащ, но из тени вынырнули Лоренсо и Маркос. Первый “нищий” захрипел, падая с ножом в животе. Второй задёргался в гарроте Маркоса, лицо посинело. Бартоломе добил его ударом в спину.

— Бежим! — бросил Лоренсо.

Маркос, зажимая кровоточащий бок, крякнул, но кивнул. Портшез ждал в переулке. Исабель вскочила внутрь, Маркос рухнул рядом, бледный, но живой. Лоренсо и Бартоломе схватили шесты.

На площади кричали, звенела сталь. Ян, скрученный стражей, рухнул на брусчатку. Зеваки глазели на бой, не замечая теней, ускользающих в переулок.

— Пошли! — шепнул Лоренсо.

Портшез рванулся в темноту, и площадь осталась позади.

Глава 12

Колокола Сан-Херонимо

«En España, la traición es cuestión de tiempo»

(«В Испании предательство — вопрос времени»)

Кальдерон де ла Барка

Дверь захлопнулась за ними, отсекая гулкий шум улицы — топот патрулей, ржание лошадей, далёкий звон колоколов. В полумраке гостиной братья Гутьерресы бросились к Маркосу: Лоренсо подал кувшин с водой и чистый лён, а Бартоломе, стиснув зубы, расстёгивал пропитанную кровью рубаху.

— Пустяк, — буркнул Маркос, но его бледность, белее мела, выдавала боль.

Исабель стояла у окна, сжимая кожаный портфель. Дело проиграно. Скоро колокола Сан-Херонимо возвестят о присяге Филиппу Бурбону. Подходы к резиденции Харраха оцеплены, церковь — под тройной охраной. Она закрыла глаза, чувствуя, как холод пробирает до костей. Но документы — здесь, в её руках. Кинжал, направленный в сердце Портокарреро. Один намёк, что она готова их обнародовать, и кардинал десять раз подумает, прежде чем тронуть её.

— Бартоломе, — она резко обернулась, голос её был твёрд, как сталь. — В этом портфеле — наша жизнь. Спрячь его так, чтобы никто, кроме тебя, не нашёл.

Бартоломе кивнул, протягивая огромные, как кузнечные молоты, ладони.

— У меня есть кузен в Лавапьесе. Тамошние переулки — лабиринт, где даже инквизиция теряется.

— Через неделю, — Исабель понизила голос, словно боясь, что стены подслушают, — встретимся на рассвете у церкви Санта-Анны. Если я не приду… — Она выдержала паузу, глядя в его глаза. — Вези всё в Барселону. Граф де Пальярс не откажется от такого дара. Каталония только и ждёт искры, чтобы восстать.

Бартоломе усмехнулся, в его глазах мелькнула искра понимания. Каталония, вечно непокорная, была готова бросить вызов Бурбонам ради Габсбургов.

— А вы, сеньора? — тихо спросил он.

— К донье Беатрис де Ороско, — Исабель поправила кинжал за поясом. — Её семья клянётся Бурбонам, но сама она… — Она умолкла. Все знали: Рикардо де Ороско, муж Беатрис, пал при осаде Намюра, сражённый французской пулей. С тех пор она чуралась политики, но дружбу с Исабель, скреплённую годами утрат, ценила выше клятв.

Бартоломе бросил взгляд на зарешеченное окно, за которым мелькали тени патрулей.

— Улицы кишат стражей. Как вы доберётесь?

— Через старые конюшни и сады Торреса, — ответила она, проверяя, надёжно ли спрятан кинжал. — Там нет охраны. Только тени и ветер.

Риск был огромен, но выбора не осталось. Маркос, превозмогая боль, поднялся и сунул ей в руку маленький пистолет, холодный, как лёд.

— На всякий случай, — прохрипел он.

Исабель кивнула, спрятав оружие в складках юбки. Беатрис. Её тихий особняк, утопающий в тени платанов, был словно монастырь — никому не придёт в голову искать там беглянку. Дружба Беатрис, выкованная в годы утрат, была последней надеждой.

— Через неделю у Санта-Анны, — шепнула она, открывая дверь. — Если я не приду… помните: Каталония.

Её тень скользнула в переулок, растворяясь в предрассветной мгле. Впереди ждали сады Торреса, заросшие и заброшенные, а за ними — неприметный дом, где теплилась надежда.

В доме Гутьерресов Бартоломе погасил последнюю свечу. С портфелем, что стоил дороже золота, он шагнул в лабиринт Лавапьеса. Его следы на влажной от росы мостовой исчезли, едва первые лучи солнца коснулись Мадрида.

(Церковь Сан-Херонимо, 7 ноября 1700 года, три часа пополудни)

Тяжёлые двери церкви Сан-Херонимо распахнулись, впуская холодный осенний свет. Под сводами церкви, где позолота алтарей мерцала в полумраке, собрались гранды Испании. Их шёпот, словно ропот прибоя, наполнял неф, но в нём тонула тревога.

Кардинал Портокарреро стоял у амвона, неподвижный, как мрамор. Пурпурная мантия горела на фоне траурных одежд знати, а пальцы сжимали завещание Карла II — пергамент, решивший судьбу империи. «Слишком поздно для сомнений», — думал он, но сердце под парчой билось неровно, выдавая страх перед тем, что ещё могло всплыть.

Гранды подходили к Евангелию, один за другим, под взглядами стражи и инквизиторов. Герцог Медина-Сидония, первый из знати, поцеловал крест с холодной точностью, но его глаза скользнули в сторону, будто искали союзников в толпе. Граф Осуна задержал руку над книгой, и эта пауза, едва заметная, заставила Портокарреро стиснуть зубы. «Он колеблется». Маркиз де Монтелеон прошептал клятву так тихо, что кардиналу пришлось наклониться. Они присягали, но их сердца оставались с Габсбургами.

Когда последний гранд опустился на колени, Портокарреро поднял руку:

— Филипп V, милостью Божьей король Испании, принимает вашу верность.

Голос его был твёрд, но в глазах тлело мрачное торжество. Он победил. Габсбурги и Харрах опоздали. Завещание утвердило Бурбонов.

Но, обведя взглядом неф, он увидел не покорность, а страх. Герцог Альба, стоя в тени колонн, смотрел на него с холодной угрозой. «Это лишь начало войны», — говорил его взгляд.

Колокола Сан-Херонимо зазвонили в честь нового короля, но их звон был приглушён, будто Мадрид не решался радоваться.

Портокарреро вышел на паперть. Вечерний ветер трепал его мантию. Сегодня он победил.

Глава 13

Река и рассвет

«El oro viene y va, la sabiduría queda»

(«Золото приходит и уходит, мудрость остаётся»)

Сефардская поговорка

(Река Гвадалквивир, утро 6 ноября 1700 года)

В предрассветной дымке Гвадалквивира покачивалась старая барка дель рио — плоскодонное судно с одинокой мачтой и выцветшим коричневым парусом. Борта, некогда зеленые, покрылись серым налетом речной воды и времени. В полупустом трюме лежали лишь тюки шерсти да несколько бочонков масла, оставляя простор у кормы. Эстебан, в потертой кожаной куртке, стоял у руля, зорко глядя вперед. Двое матросов — бородач в выцветшей рубахе и юный паренек — возились с канатами, перебрасываясь редкими фразами.

В укромном углу за бочками притаились трое. Гонсало, прислонившись к борту, следил за берегами, пальцы нервно теребили эфес кинжала. Коренастый Шеймас перебирал деревянные четки, шепча молитвы на смеси испанского и гэльского. Юный Хосе Диего, обхватив колени, смотрел в мутную воду, где отражалось бледное небо.

Молчание окутывало барку. Лишь плеск волн, скрип мачты да крики чаек нарушали тишину. Судно медленно скользило к Сан-Лукару, к морю — и к новым испытаниям, скрытым за горизонтом.

Гонсало украдкой наблюдал за Хосе Диего, и с каждым взглядом тревога в его груди сжималась туже. Молодой человек сидел, сгорбившись, словно невидимая тяжесть легла на его плечи. Пальцы, что еще неделю назад уверенно перебирали струны гитары на светских вечерах, теперь бесцельно теребили край плаща. Лицо, обычно оживленное насмешливой улыбкой, стало бледным, точно мрамор, а глаза — пустыми, устремленными вглубь себя, туда, где больше не было ни отцовского дома, ни прежней жизни, ни имени, которое теперь грозило смертью. Два дня он не притрагивался к еде, лишь изредка подносил к губам бурдюк с вином, делая долгие глотки, будто топя в хмеле то, что не мог принять. Движения его были замедленными, словно он плыл сквозь густую воду — не воздух, а тяжелую стихию горя. Гонсало знал это состояние: он видел его у солдат после первого боя, когда разум отказывался верить в жестокость мира. Но для Хосе боем стало не поле сражения, а крах всего, что он любил и считал незыблемым.

Гонсало хотел заговорить, ободрить, но слова застревали в горле. Что скажешь человеку, чей мир умер? Он лишь молча следил, готовый поймать Хосе Диего, если тот сорвется — не в реку, а в бездну отчаяния, из которой нет возврата.

Всего неделю назад он был доном Хосе Диего де Куриэль-и-Монтемайор, наследником уважаемой торговой фамилии Андалусии. Его двадцать два года прошли как солнечный сон: особняк в Севилье с апельсиновым двориком, где он в детстве гонял голубей; строгий, но любящий отец, заменивший ему и мать; уроки фехтования и балы, где его ценили за ловкость и остроумие. Даже шрам на левой руке — след первой дуэли в шестнадцать лет — казался знаком принадлежности к тому яркому миру.

Отец рано ввел его в дела: в пятнадцать Хосе изучал гроссбухи, в восемнадцать отправился с караваном в Геную, а к двадцати возглавил филиал в Кадисе. «Севилья умирает, сын. Будущее — за океаном», — говорил дон Антонио, и Хосе верил, что их имя засияет еще ярче.

Но письмо о болезни отца перевернуло всё. Он мчался в Севилью, не дочитав отчеты, представляя, как отец, бледный, но ироничный, скажет: «Напугал тебя, щенок?» Вместо этого — дорога у трактира, перегороженная всадниками. Гонсало, старый знакомый, с лицом, словно высеченным из камня, спрыгнул с коня: «Твой дом окружен. Инквизиция ищет не только отца — тебя тоже».

Мир рухнул в одночасье.

Теперь он сидел на грязной барке, сжимая медальон с портретом отца — единственное, что осталось от прошлого. Вино не заглушало голос в голове: «Ты больше не Куриэль. Ты — никто». Где-то в Севилье отец, возможно, уже в руках палачей. А Хосе даже не смог попрощаться.

Хосе Диего сидел, прижавшись к борту барки, и в сотый раз прокручивал в голове строки отцовского письма. Оно давно стало пеплом на берегу Гвадалквивира, но в памяти горело, будто выжженное раскаленным железом.

«Мой сын…»

Он слышал голос отца, видел его руку, выводившую: «Я играл в политику с теми, кто оказался сильнее». Отец, никогда не признававший поражений, даже перед лицом смерти.

«Если ты читаешь это, значит, Гонсало нашел тебя, а я уже не могу тебя защитить. Инквизиция охотится за нами. Прости меня. Беги в Амстердам. Люди, что с тобой, знают путь. Найди в банке «Мендес» Исаака бен Эзру, нашего дальнего родича. Назови ему имя твоего прадеда — Давид Арье бен Менахем. Он расскажет, о чем я не могу писать.

Там твое наследство — не то, о каком я мечтал, но хватит, чтобы начать новую жизнь. Открыть дело или жить в мире, где нет костров и пыток. Но помни: твое богатство — в твоей голове и сердце. Ты сильнее, чем думаешь. Я всегда это знал.

Если любил меня — не мсти. Лучшая месть — твоя счастливая жизнь. Возмездие оставь Богу.

Прощай. Будь достоин своего имени, даже если его придется сменить.

Твой отец, Антонио де Куриэль.

P.S. Сожги письмо. Имя прадеда храни в сердце.

Хосе сглотнул ком в горле. Он словно видел отца за столом, где они когда-то смеялись над ошибками приказчиков. Теперь тот дом, вероятно, разграблен чужими.

Он разжал ладонь. В ней лежал изумруд, подаренный отцом из Индий. «На удачу», — сказал он тогда. Теперь это была вся его семья. Вся его родина.

Но слова отца горели в памяти, как свеча в темноте: «Будь достоин». Хосе вдохнул соленый ветер моря. Барка приближалась к открытым водам. Впереди ждал Амстердам, банк «Мендес», Исаак бен Эзра. И три слова, как ключ к будущему: Давид Арье бен Менахем.

Он должен выжить. Ради отца.

Гонсало протянул Хосе Диего кусок черствого хлеба с салом и вяленую рыбу, завернутые в холстину.

— Ешь, Пепе. Нельзя воевать на пустой желудок, даже если твоя война — бегство.

Хосе машинально взял еду. Первый кусок пробудил голод, заглушенный горем. Он ел жадно, почти не разжевывая, словно впервые осознал, что еще жив.

Гонсало смотрел на реку, избегая взгляда юноши.

— Я не мастер слов, Пепе, но знаю одно: человека судят не по тому, как он жил, а как встретил конец. Твой отец ушел как кабальеро. Инквизиция его не сломила.

Хосе замер с хлебом в руке. В голове эхом отозвались слова отца: «Будь достоин своего имени».

— Ты прав, — тихо, но твердо сказал он. — И меня не сломить.

Он доел хлеб, вытер руки о плащ и почувствовал, как усталость навалилась разом. Глаза закрывались сами собой.

Гонсало кивнул, заметив его состояние.

— Спи. Впереди тяжелый день.

Хосе свалился на мешки, и вскоре его дыхание стало ровным. Гонсало накрыл его плащом. Это был не сон отчаяния, а сон восстановления — тело копило силы для пути впереди.

На корме Эстебан присвистнул:

— Скоро Сан-Лукар, Клинок. Твой парень вытянет?

Гонсало глянул на спящего Хосе.

— Вытянет. Он крепче, чем кажется.

Над рекой занимался рассвет, а барка скользила к морю.

Хайме-Шеймас порылся в кожаном кармане, достал глиняную трубку с потемневшим мундштуком и насыпал крепкий табак. Высек искру кресалом, прикрыл ладонью от ветра и сделал глубокую затяжку. Дым заклубился вокруг его бородатого лица, сливаясь с речным туманом.

Гонсало скривился, отвернувшись. Он вспомнил, как однажды в кабачке под Севильей попробовал табак — горло обожгло, а горечь во рту держалась два дня. С тех пор он не жаловал эту привычку.

Опершись на борт, он смотрел на мутные воды Гвадалквивира. Река носила много имен: Бетис для римлян, Вади-аль-Кебир для мавров. До них — тартессы, чьи легенды тонули в её течении. Сколько крови впитала эта земля — вестготской, арабской, христианской…

— Дурная привычка, — буркнул Гонсало.

Хайме усмехнулся, выпустив колечко дыма.

— Зато греет душу. На чужой земле это многое значит.

Гонсало промолчал.

Хайме выпустил колечко дыма, наблюдая, как оно растворяется в утреннем воздухе.

— Я ирландец, Гонсало, — начал он, прищурившись от солнца. — У нас земля скудная, всех не прокормит. С пятнадцати лет скитаюсь — Англия, Нидерланды, Франция, даже Венеция. Там люди хитры, но живут сытно, чисто. А у вас…

Он замолчал, глядя на берега Гвадалквивира.

— Люди у вас — золото. Да и единоверцы вы мне. Со всего света богатства к вам текут — одно американское серебро чего стоит! А живёте скудно, так ещё и норовите хороших людей на костёр отправить.

Гонсало долго молчал, глядя на воду, где отражалось небо.

— Прав ты, — вздохнул он. — Нищета, жестокость, фанатизм… Но забери это, заставь нас пахать, как голландцев, — и что останется от испанцев?

Хайме хохотнул, кашлянув от дыма, и стряхнул пепел за борт.

— Если фанатизм — ваша суть, то вы не пропадёте.

Гонсало хмыкнул.

— Дай-то Бог.

Он бросил взгляд на спящего Хосе Диего, укрытого плащом. Мальчишка, потерявший всё, но всё ещё живой. Как Испания — гордая, израненная, но не сломленная.

Река несла барку к Сан-Лукару, к морю. Под шёпот воды и треск табака царил покой — короткий миг перед новым путём.

Глава 14

Кровь на скалах Чирипы

“El mar es traidor, pero el hombre más.”

Lope de Vega “Fuente Ovejuna”

(«Море предательское, но человек — еще больше.»)

Лопе де Вега (из пьесы «Фуэнте Овехуна»):

(Сан-Лукар-де-Баррамеда. 7 ноября 1700 года)

Барка плавно вошла в гавань Сан-Лукар-де-Баррамеда, огибая рыбацкие лодки и каботажные суда. Порт гудел: кричали грузчики, скрипели блоки, воздух пропитался запахами соленой рыбы, дегтя и заморских пряностей. На набережной толпились матросы, торговцы и таможенники в широкополых шляпах.

Эстебан ловко пришвартовал судно к деревянному причалу. — Разгружаем! — скомандовал он, и грузчики засуетились, перетаскивая тюки с шерстью и бочонки с маслом на склад.

В тени паруса, стараясь не привлекать внимания, ждали трое. Хосе Диего кутался в плащ, скрывая лицо. Хайме нервно постукивал пальцами по эфесу кинжала. Гонсало зорко следил за портом, его взгляд выхватывал каждую мелочь.

Когда последний тюк исчез в складе, Эстебан, вытерев пот со лба, подошел к ним. — Пора, — тихо сказал он.

Гонсало нахмурился: — Это те, что собираются у маяка Ла Чирипа? — Они самые, — кивнул Эстебан. — Кривой Энрике и его люди с “Санта-Аны”.

Он оглядел гавань. — Как добираемся? Мулами или по воде?

Гонсало прищурился. Порт кишел людьми — слишком много любопытных глаз. — По воде. Меньше внимания.

Эстебан кивнул и направился к рыбакам, чинившим сети у кромки воды. Вскоре он вернулся с коренастым стариком, чье лицо напоминало сморщенное яблоко. — Мануэль. Доставит к мысу за два реала.

Лодка — утлый, но крепкий баркас с потрескавшейся краской — ждала у берега. Они разместились на корме, стараясь не раскачивать суденышко. Мануэль молча греб, лишь изредка покряхтывая. Ветер с Атлантики бросал в лицо соленые брызги, пока лодка скользила вдоль берега, обходя песчаные отмели.

— Там, — буркнул Мануэль, кивнув на каменную башню, одиноко стоявшую на скалистом мысу.

Маяк Ла Чирипа был заброшен уже лет двадцать. Отвалившаяся штукатурка обнажила кирпич, а ржавый механизм маяка торчал, как сломанные кости. У подножия качалась на волнах “Санта-Ана”, но палуба ее была пуста.

— Пьют в хижине смотрителя, небось, — хрипло рассмеялся Эстебан, ступая на скользкие камни пристани.

Гонсало молча проверил, легко ли выходит кинжал из ножен. — После вас, — сказал он, пропуская Хосе Диего вперед.

Тропинка к хижине вилась между валунами. Из трубы валил густой дым — кто-то был внутри. Хайме сжал рукоять кинжала, а Гонсало обменялся взглядом с Эстебаном. Их цель была близко, но интуиция подсказывала: легкой прогулки не будет.

Эстебан, широко расставив ноги, крикнул в сторону хижины: — Эй, Энрике, выходи, дело есть!

Дверь распахнулась, но вместо кривого капитана из нее вывалились шестеро крепких наемников в потрепанных камзолах, с обнаженными шпагами. За ними, лениво переступая порог, вышел худощавый чиновник в засаленном камзоле с гербом губернатора. Его узкие глазки блестели самодовольством, жирный палец теребил печатку.

— Энрике и его шайка, должно быть, уже болтаются в Хересе, — процедил он, кривя губы. — А вот у людей губернатора есть вопросы к незваным гостям.

Шестеро наемников, сжимая обнаженные шпаги, окружали пришельцев у подножия маяка Ла Чирипа, замыкая их в тесное кольцо на скалистой площадке. Их потрепанные камзолы колыхались на ветру, а глаза горели хищным блеском. Гонсало не дал им шанса.

— Бей! — рявкнул он, и его шпага, сверкнув под тусклым светом, вонзилась в горло ближайшего. Тот рухнул на камни, захлебываясь кровью.

Хайме, стиснув челюсти, рванулся вперед. Его кинжал, блеснув, как молния, полоснул по шее второго наемника, прервав его замах на Гонсало. Противник осел с хрипом, а Хайме, переводя дух, отступил, сжимая рукоять.

Эстебан выхватил из-за голенища кривой бискайский кинжал и с разворота вонзил его в живот третьего. Тот рухнул на скалы с глухим стоном. Эстебан, не медля, метнулся к четвертому, перехватив клинок в обратный хват.

Хосе Диего, стряхнув мимолетное оцепенение, выбросил шпагу вперед. Клинок, описав стремительную дугу, вонзился в глаз пятого наемника. Тот повалился без звука. Хосе Диего тут же повернулся к последнему, теснившему Эстебана.

Эстебан, уловив замешательство врага, с силой вогнал кинжал в его бок, когда тот отшатнулся от выпада Хосе. В тот же миг Гонсало завершил бой, скользнув клинком в подмышку своего второго противника — прямо в сердце.

Тишина накрыла мыс, нарушаемая лишь свистом атлантического ветра и звоном упавшей шпаги на камни.

Чиновник застыл, его самодовольство сменилось ужасом. Пот выступил на лбу, пальцы судорожно сжимали печатку, словно она могла его спасти.

— Стойте! Я предст… — начал он, но голос сорвался на хрип.

Гонсало, не торопясь, вытер клинок о плащ павшего.

— Есть еще вопросы? — холодно спросил он, шагнув ближе. — Потому что у нас они точно имеются.

Хайме, до этого остававшийся в тени, выступил вперед, оглядев окровавленные тела. — Вопросы мы, конечно, зададим, — сказал он спокойно, — но лучше это сделать внутри. — Он кивнул в сторону хижины. — А еще стоит помочь зайти туда этим сеньорам.

Хосе Диего, бросив взгляд на тела, вдруг резко отвернулся. Его плечи содрогнулись, и он, судорожно согнувшись, начал блевать.

Эстебан хлопнул его по спине. — Ничего, мальчик. В первый раз у всех так. — Он осклабился. — А так держался молодцом! Практически спас мне жизнь. Теперь я твой должник.

Гонсало тем временем кивнул в сторону лодочника Мануэля, который наблюдал за происходящим в сторонке, явно готовый броситься в бегство. — А с ним что?

Эстебан одарил старика ледяным взглядом. — Любой, кто донесет на старого Эстебана, умрет нехорошей смертью. — Он сделал паузу. — Вместе со всей своей семьей.

Мануэль побледнел и быстро перекрестился.

Гонсало тем временем схватил дрожащего чиновника за шиворот и грубо затолкал в хижину. Внутри, в углу, они увидели двух связанных людей с заткнутыми ртами.

Тела убитых стражников быстро затащили в хижину, бросив в углу рядом с двумя пленными. Чиновник, прижатый к стене, дрожал мелкой дрожью.

— Я всего лишь исполнял приказы! — заикаясь, бормотал он. — Новый губернатор поклялся искоренить контрабанду… Энрике арестовали три дня назад… Мы ждали только его сообщников…

Гонсало сжал кулаки. Энрике в тюрьме. Их последний шанс на побег рухнул. — Кто еще может переправить человека из страны? — спросил он, но в голосе уже звучала горечь.

Хосе Диего молча опустился на скамью. Все кончено. Даже если они сбегут из Сан-Лукара, без корабля дорога в Амстердам закрыта.

Вдруг один из пленных — коренастый мужчина с поседевшими висками — начал яростно дергаться в веревках, издавая нечленораздельные звуки.

— Заткни его! — рявкнул Эстебан, но пленный лишь сильнее замотал головой.

Гонсало выдернул кляп.

Пленник, освободив рот, заговорил на ломаном испанском с грубым акцентом: — Я могу помочь… если вы меня отпустите.

Хайме резко повернулся к нему, брови поползли вверх. На чистом английском он выпалил: — Что, чёрт побери, делает сассенах в этой дыре?

Затем, переключившись на испанский, пояснил остальным: — Перед нами английский lobo del mar[1]…

Пленник усмехнулся и ответил на том же ломаном испанском, но с явной насмешкой в голосе:

— В какую дыру ни попади — везде встретишь Paddy-ирландца.

Он выпрямился, насколько позволяли верёвки, и представился:

— Я — Джек Торнтон. А это мой юнга. — Он кивнул на молчаливого подростка рядом. — Шкипер «Стрижа» — брига, что должен был подобрать нас сегодня в бухте за мысом. Энрике обещал мне кое-какой товар, но, видимо, сделка сорвалась.

Гонсало сузил глаза:

— И что предлагаешь, англичанин?

— За освобождение и пару дукатов, — Торнтон оскалился, — «Стриж» доставит вас в Амстердам. Быстро и без лишних вопросов.

— Но? — сразу уловил подвох Гонсало.

— Но сначала зайдём в Плимут. — Англичанин пожал плечами. — Дела. На день, не больше.

Хосе Диего насторожился: — Плимут? Это же…

— Английский военный порт, да, — кивнул Хайме. — Рискованно.

Торнтон фыркнул: — Менее рискованно, чем ждать здесь испанских солдат. «Стриж» ходкий — успеем проскочить, пока кто-нибудь опомнится.

Эстебан скрестил руки:

— Я не последний человек на побережье. Если ты, англичанин, замыслил предать, и я узнаю, что мои друзья не добрались до Амстердама, за твоим бригом начнут охоту не только патрульные суда, но и все мои друзья — и даже мавры.

Хосе Диего добавил:

— В Амстердаме, после того как доберусь до банкира, заплачу еще 300 реалов.

Англичанин посмотрел ему прямо в глаза:

— Договорились.

Эстебан перерезал верёвки.

Хайме бросил взгляд на чиновника, все еще дрожащего в углу, и спросил коротко:

— А с этим что?

Эстебан задумчиво почесал подбородок, затем усмехнулся: — Такой солидный судовладелец, как я, должен заботиться о репутации. А свидетели мне ни к чему.

Англичанин, тем временем, поднял с пола обрывки веревок, ловко свернул один конец в петлю и провел по ней пальцами, оценивая прочность. — Этот господин так живописно рассказывал, как нас будут вешать… — его голос звучал почти игриво. — Будет справедливо, если он первым проверит крепость узла.

Хосе Диего резко развернулся и вышел из хижины, хлопнув дверью.

Гонсало бросил оставшимся короткий взгляд: — Не задерживайтесь. — И вышел следом за Хосе.

Снаружи было свежо. Предрассветный ветер гнал по небу редкие облака, и где-то вдали уже слышался крик чайки.

Хосе стоял, сжав кулаки, и смотрел на море.

Гонсало не стал ничего говорить. Он просто встал рядом, дав тому время.

Через несколько минут из хижины вышли остальные. Эстебан вытирал руки платком.

— Ну что, в путь? — спросил он, как будто ничего не произошло.

Англичанин молча кивнул в сторону тропы, ведущей к бухте.

И они пошли — к кораблю, к морю, к новому дню, оставив позади маяк, хижину и то, что в ней осталось.

[1] Lobo del mar — дословно «морской волк». Так испанцы называли английских пиратов.

Глава 15

Прощание в бухте

“El mar lo cura todo.”

(Море исцеляет все.)

Испанская пословица

В узкой бухте, спрятанной между скалистыми мысами, вода едва плескалась о камни. В предрассветных сумерках покачивался низкий силуэт брига — его черный корпус сливался с темной водой. Со скрипом спустили шлюпку, и гребцы устремились к берегу.

Гонсало внезапно остановился, положив руку на плечо Хосе Диего:

— Я не поеду.

Хосе резко обернулся, глаза расширились: — Но это безумие! В Мадриде вас…

— В Мадриде ждут те, кому я нужен, — перебил Гонсало. Его голос звучал твердо. — Я не беглец.

Со шлюпки раздался хриплый окрик:

— Captain Thornton! You there?

Торнтон, поправляя шляпу, крикнул в ответ:

— Aye! And two more passengers coming aboard!

Затем, обернувшись к группе, добавил по-испански:

— Поторопитесь, сеньоры. Прилив ждать не будет.

Хосе Диего схватил Гонсало за рукав:

— Дон Гонсало… — его голос дрогнул. — Я…

Гонсало улыбнулся — впервые за все эти дни: — Береги себя, мальчик.

Эстебан, стоявший чуть поодаль, неожиданно обнял Хосе:

— Если что — ищи меня в Севилье, у пристани “Ла Гальера”.

Со шлюпки снова донеслось:

— Captain! Bloody hurry up! Tide’s turning!

Хайме, уже забираясь в лодку, обернулся и, глядя на Гонсало и Эстебана, бросил с лукавой усмешкой:

— Прощайте, храбрецы!

Хосе Диего сделал последний шаг к шлюпке, затем резко повернулся. Его голос прозвучал неожиданно твердо:

— Дон Гонсало, я… я найду способ отблагодарить вас. Клянусь.

Гонсало лишь кивнул.

Когда шлюпка отчалила, Эстебан пробормотал:

— Ну что, друг? Возвращаемся в Севилью?

Гонсало долго смотрел, как шлюпка достигает брига, как поднимают паруса, пока корабль не превратился в точку на горизонте.

— Да, — наконец ответил он. — Пора идти.

Они развернулись и пошли вдоль берега, оставляя следы на мокром песке. Ветер с моря быстро стирал их, как стирает память о тех, кто уходит в неизвестность.

Глава 16

Шоколад с чили

«Предательство – это вопрос времени, а не выбора»

Лопе де Вега.

(Мадрид, 10 ноября 1700 года)

Три дня прошло с тех пор, как колокола Сан-Херонимо возвестили о присяге Филиппу V. Но кардинал Портокарреро не чувствовал победы. Документы Исабель де Веласко, способные подорвать его планы, так и не нашлись, а сама она исчезла.

Кардинал стоял у окна своей резиденции, сжимая аметистовый перстень — подарок Людовика XIV. Где-то в Мадриде скрывалась женщина, которая могла разрушить всё. А в подземельях Торре-де-лос-Луханес томился Ян Богемец, молочный брат графа Харраха.

— Пора действовать, — прошептал Портокарреро.

Сумерки окутывали Мадрид, когда графу Харраху доставили приглашение от кардинала — вечерняя молитва в церкви Сан-Антонио-де-лос-Алеманес, «ради благословения наших народов». Харрах сжал пергамент, ощущая скрытую угрозу за этими словами.

— Передайте кардиналу, что я приду, — холодно бросил он посланнику. — Но напомните: Богу ведомы все дела, даже те, что творятся в тени алтарей.

Когда посланник исчез, Харрах отдал приказ двум верным людям ждать у церкви, оставаться без оружия, но быть начеку.

— Если к полуночи я не вернусь, письма отправляются в Вену, — шепнул он секретарю, мысленно готовясь к возможным ловушкам.

Церковь Сан-Антонио встретила его гнетущей тишиной, нарушаемой лишь звуком капель воды в темноте. Свечи отбрасывали дрожащие тени на статую Мадонны. У боковой капеллы неподвижно стояла пурпурная фигура кардинала.

— Вы пришли, граф, — раздался тихий голос Портокарреро.

— Как и обещал, Ваше Высокопреосвященство, — ответил Харрах, останавливаясь в двух шагах. Напряжение в воздухе было почти осязаемым.

Кардинал повернулся, его лицо, освещённое снизу пламенем свечи, казалось высеченным из камня.

— Ваш молочный брат жив. Пока, — начал Портокарреро. — Мой лучший лекарь заботится о нём. Хотя, говорят, он позабыл испанский и немецкий… бормочет что-то на своём богемском наречии.

Харрах сдержал усмешку.

— Это его родной язык. Как его здоровье?

— Идёт на поправку, — ответил кардинал, медленно складывая руки. — Но я хочу говорить не о нём. Есть бумаги, которые меня интересуют. Если они у вас, мы можем договориться.

Харрах скрестил руки.

— Этих бумаг у меня нет. Они у особы, чьё местоположение мне неизвестно.

Тишина повисла в церкви, лишь потрескивали свечи. Портокарреро кивнул.

— Когда она с вами свяжется, дайте мне знать. И Ян будет на свободе.

— Я отвечаю за её судьбу, — резко сказал Харрах.

Кардинал поднял руку, словно успокаивая.

— Её жизни ничто не угрожает. Я гарантирую ей свободу и достаток, — его голос зазвучал торжественно. — Но она не должна вмешиваться в государственные дела. Клянусь перед алтарём.

Харрах сжал край плаща, взвешивая слова.

— В таком случае, я подумаю, — произнёс он наконец.

Портокарреро слегка улыбнулся, аметист на его перстне сверкнул в свете свечей.

— Я рад вашему благоразумию. Но помните: присяга принесена. Филипп Анжуйский прибудет, и Испания вступит в новый век под новой династией.

Харрах выпрямился, его голос обрёл сталь.

— Вы выиграли бой, Ваше Высокопреосвященство. Но война ещё впереди.

Кардинал усмехнулся, его мантия шелестнула, когда он развёл руками.

— Наши терции и французские полки — кто сможет их одолеть?

Харрах уже шагал к выходу, но на последних словах остановился. Не оборачиваясь, он бросил:

— Посмотрим.

Его слова повисли в воздухе, как вызов. Портокарреро остался у алтаря, его фигура растворялась в сумерках. Харрах вышел из церкви, где его ждали двое верных людей.

— Всё в порядке, ваше превосходительство? — тихо спросил один.

— Да, — ответил Харрах, бросив взгляд на тёмные стены Сан-Антонио. — Пока.

Они растворились в вечернем Мадриде, оставив за собой эхо слов — предвестие грозы, что уже собиралась над Испанией.

(Мадрид. Церковь Санта-Анна. 14 ноября 1700. Утро)

Недели текли медленно, словно густой испанский шоколад, который Исабель и донья Беатрис пили по вечерам в уютной тишине салона. Беатрис, в прошлом придворная дама, знала, что при дворе случается всякое, и потому приняла подругу без лишних вопросов. “Мой дом — твой дом”, — сказала она однажды и теперь держала слово.

Если бы не постоянная тревога, сжимавшая сердце Исабель, эти дни могли бы стать блаженными: покой старинного особняка, шёпот фонтана в патио, вечерние беседы у камина. Но мысли о портфеле с документами, о Яне в руках Портокарреро, о шпионах, что могли скрываться за каждым углом, не давали покоя.

Каждое утро Исабель накидывала тёмную мантилью и шла в церковь Санта-Анна — будто бы молиться, но на деле искала условный знак от Бартоломе. Она молилась искренне, но больше всего просила у Бога времени.

И ждала.

---

Свет, пробивавшийся сквозь витражи, рисовал на плитах причудливые узоры, когда Исабель вошла в полупустую церковь Санта-Анна.

В тени у исповедальни она заметила Бартоломе — без привычной шляпы, с руками, сложенными в молитве, он выглядел чужим в этой личине благочестия.

Они встретились у ниши со свечами.

— Документы в сохранности, — шепнул он, поправляя фитиль. — Я следил за домом Харраха. Вокруг полно людей кардинала, они и не таятся. К послу не подступиться, но…

Голос его стал тише:

— По средам секретарь Харраха, Лоренц Келлер, заходит в «Эль Чоколатеро Реаль». Покупает шоколад и венгерское вино для приёмов. За ним не следят, я проверял.

Исабель кивнула.

— Завтра, — шепнула она, бросая монету в ящик для пожертвований. — Спрячем письмо в плитке шоколада, между вощёной бумагой. Келлер всегда берёт сорт с чили.

Её губы тронула лёгкая улыбка. Педантичность — уязвимость.

Бартоломе отошёл. Исабель задержалась перед ликом Мадонны. Письмо должно быть кратким, без подписи, понятным только Харраху.

Снаружи ударили колокола. Пора.

(Мадрид. 15 ноября 1700 года. Кабинет графа Харраха. Поздний вечер)

Тишину кабинета нарушил осторожный стук в дубовую дверь. Лоренц Келлер, секретарь графа, вошёл с привычной бесшумной грацией. — Прошу прощения за поздний визит, ваше превосходительство, — тихо произнёс он. — В поставке из «Эль Чоколатеро Реаль» нашли кое-что необычное. Харрах отложил перо, оставив подпись незавершённой. — Говорите, Келлер. Секретарь протянул тонкий лист вощёной бумаги, извлечённый из упаковки шоколада с чили — любимого сорта графа. — Это было спрятано в обёртке. Граф развернул записку. Знакомый почерк гласил: «Полночь. Санта-Анна. Ждите у статуи Скорбящей Мадонны. Знак: зелёные ленты на шляпах слуг.»

Харрах замер, затем бросил записку в камин. Пламя жадно поглотило бумагу.

— Завтра утром, — сказал он чётко, — все слуги, идущие на рынок, пусть повяжут на шляпы зелёные ленты. И позовите курьера. Келлер кивнул, не задавая вопросов. — Будет исполнено.

Перо заскрипело, выводя строки: «Его Высокопреосвященству кардиналу Портокарреро,

Лицо, интересующее вас, будет завтра в полночь в церкви Санта-Анна.

Не забудьте обещанное.» Граф перечитал письмо, сложил его и запечатал сургучом, вдавив перстень с гербом.

В дверь постучали. Янош, молодой курьер посольства, вошёл, запылённый после долгой дороги. — В Алькасар, лично кардиналу, — Харрах протянул письмо. — Скажите, что это срочно. Курьер спрятал послание в камзол и молча вышел. Внизу, в конюшне, уже седлали лошадь. Скоро тёмная фигура умчалась в ночь.

Харрах подошёл к окну. Его пальцы невольно постукивали по подоконнику. В камине догорали угли, отбрасывая багровые блики на пустой стол.

Глава 17

Последний довод

«В делах такого рода нужна великая осторожность и осмотрительность.» Мигель де Сервантес, «Дон Кихот»

(Мадрид. 16 ноября 1700 года)

Гонсало въехал в Мадрид на рассвете, когда солнце золотило шпили Алькасара, но не грело его окоченевшие руки. Путь из Сан-Лукара через Севилью оставил на нём следы, словно после долгой болезни: губы потрескались от ветра, плащ покрылся солевой коркой — след ночного бегства по морскому берегу. В глазах застыли тени того, что он узнал в Севилье.

В Севилье, когда барка Эстебана причалила у Трианы, Гонсало зашёл в таверну «Ла Канья», где собирались лодочники и контрабандисты. Там, в полумраке, старый рыбак шепнул, озираясь:

— Инквизиция пришла за доном Антонио вечером. Но он их опередил. Сидел мёртвый, с кубком хереса в руке. Улыбался, чёрт возьми. Дом был пуст, как склеп.

Гонсало скакал почти без остановки, меняя лошадей в Кордове и Толедо. Ночь застала его на пустынной дороге, где ветер выл в скалах. В голове звучали слова Исабель: «Если он не успеет бежать…» Теперь он знал — дон Антонио успел.

В Мадриде Каталина встретила его со слезами, дочь обняла, но Гонсало едва слышал их. Проспав несколько часов, он отправился в Алькасар — доложить о возвращении и найти Исабель.

У ворот его арестовали.

— Капитан де Вильялобос, вам приказано явиться к коменданту, — сказал лейтенант, отводя взгляд. Гонсало не сопротивлялся. Его отвели в казарму и заперли в камере для офицеров.

(Мадрид. 17 ноября. Церковь Санта-Анна. Полночь)

Тени свечей дрожали на лице Скорбящей Мадонны. Исабель, стоя у её подножия, сжимала медальон-ладанку — работу того же мастера, что сделал перстень дона Антонио. Одно нажатие — и смерть.

Тяжёлые шаги раздались у входа. Не лёгкая походка Харраха. Исабель обернулась.

В дверном проёме стоял полковник королевской гвардии, дон Рамон де Монкада. Синий мундир с серебряными галунами выделялся в полумраке. — Сеньора де Веласко? — его голос был учтив. — Его Высокопреосвященство кардинал Портокарреро приглашает вас на беседу. Даю слово чести — вам ничего не угрожает.

Исабель знала его репутацию — человек чести, неподкупный. Но паника сжала горло. Пальцы скользнули к медальону. Одно движение — и всё кончено.

Дон Рамон, словно угадав её мысли, отступил на шаг, демонстративно отведя руки от шпаги. — Кардинал гарантирует вашу безопасность. Как и я.

В его глазах не было лжи. Исабель медленно опустила руку. Она ещё успеет.

— Хорошо, — тихо ответила она. — Ведите.

Полковник кивнул и указал на выход. Проходя по нефу, Исабель заметила двух гвардейцев у дверей — они не смотрели на неё, подтверждая слова дона Рамона. Медальон холодил грудь, тяжёлый, как последний довод.

У порога она взглянула на звёзды. — Пройдёмте, сеньора, — мягко сказал дон Рамон.

Исабель переступила порог.

(Мадрид, 17 ноября 1700 года, Алькасар, Приемная кардинала Портокарреро, около двух часов ночи)

Дон Рамон проводил Исабель к дубовым дверям приёмной кардинала. Комната, обитая бордовым штофом, тонула в полумраке. Свет свечей дрожал в канделябрах, отбрасывая тени на стены.

Секретарь поднялся навстречу. — Сеньора де Веласко, Его Высокопреосвященство занят, — сказал он, указывая на кресло у камина. — Желаете кофе?

Исабель вздрогнула. Кофе — горькое эхо бесед с покойной королевой Марианной. — Да, благодарю, — тихо ответила она.

Секретарь принёс чашку. Исабель сделала глоток, ощущая, как тепло контрастирует с холодом медальона на груди. Из кабинета доносились голоса.

— Казна пуста? — голос Портокарреро хлестнул, как кнут. — Филипп V прибудет весной! Нужны процессии, подарки грандам!

— Налоги не поступают, — ответил другой, виновато. — Серебро из Индий задерживается уже три года, как я имел честь докладывать…

— Три года?! — кардинал ударил по столу. — Это спасло бы Испанию! Пауза. Затем холодно: — Через два дня я жду план как вы собираетесь переправить серебро из Индий в Кадис. Или ваше место займёт другой.

Дверь распахнулась. Седой министр прошёл мимо, не глядя на Исабель.

— Его Высокопреосвященство примет вас, сеньора, — объявил секретарь.

Исабель поставила чашку и встала. Медальон холодил грудь — последний довод. Она шагнула в кабинет, где вершились судьбы империи.

Тяжёлые двери закрылись за Исабель, оставив её наедине с кардиналом. Пахло ладаном, воском и старыми книгами. Портокарреро сидел за дубовым столом, его пурпурная сутана казалась чёрной в свете масляных ламп.

Они молчали. Кардинал смотрел изучающе, Исабель — спокойно, хотя пальцы сжали складки платья.

— Садитесь, дочь моя, — произнёс он мягко, указывая на кресло. — Сегодня я не государственный муж, а священник, готовый исповедовать.

Исабель осталась стоять.

— Простите, Ваше Высокопреосвященство, — ответила она ровно, — я недавно исповедалась. И грешна не более других в этом дворце.

Глаза кардинала сузились. Он уловил намёк. Его пальцы постукивали по ручке кресла

— Сравнивать себя с другими — шаг к гордыне, — прошептал он.

Тишина сгустилась. Портокарреро поднялся, сутана прошелестела по полу. У окна он резко обернулся: — А второй шаг — возомнить себя вершителем судеб. Власть — от Бога, а кто вмешивается в дела власти, — тот идет против Божьей воли и по сути... еретик.

Слово «еретик» прозвучало как удар. Исабель не дрогнула, лишь сжала медальон. — Я следовала завету покойной королевы Марианны, — сказала она.

Кардинал замер. Имя Марианны ударило, как кнут. — Шесть лет прошло, — произнёс он с трудом. — Вы хранили её волю?

— Я дала обет, — Исабель подняла голову, — как вы клялись в верности Карлу II.

Портокарреро побледнел. Его пальцы сжали крест на груди.

— Верность в политике — роскошь, — сказал он задумчиво.

— И потому ценится дорого, — ответила Исабель холодно.

Кардинал усмехнулся. — Во сколько вы цените вашу?

— Что вы предлагаете? — парировала она.

Он откинулся в кресле.

— Судьбу капитана де Вильялобос. И мальчишки — Хосе Диего, наследника Куриэля.

Исабель сжала подлокотники. — Они тут при чём?

— Не считайте меня глупцом, — мягко сказал кардинал. — Вы, Гонсало из Севильи, торгаш Куриэль… Я сложил два и два. Вы выхлопотали капитану отпуск, а вскоре в Севилье видели его у дома Куриэля. Куриэль умер (Исабель едва заметно вздрогнула), сын исчез, добро спрятано. Странно, не правда ли?

Он наклонился ближе:

— Это тянет на обвинение. Но приказ об аресте Хосе Диего можно отозвать. Как и дело капитана.

Исабель замерла.

— Вы предлагаете сделку.

— Выбор, — поправил он. — Документы за их жизни. И вашу свободу.

Исабель медленно выдохнула.

— Документов у меня нет. Они в надёжном месте, неизвестном даже мне. И останутся там, пока я и мои близкие живы.

Кардинал впился в неё взглядом, но Исабель не отвела глаз. Наконец он вздохнул.

— Я принимаю ваши условия.

— Что с капитаном? — спросила она.

— В гвардии не место человеку, который не верен мне безраздельно. Поэтому капитан уходит в армию... — сказал Портокарреро устало.

— Вы все же желаете его смерти?

— Упаси Бог! Он не Урия, и я не Давид. Он отправится подполковником в Ла-Корунью. Жалование там платят исправно. Преследование Куриэля прекращается.

— Вы изгоняете его, — сказала Исабель.

— В Мадриде ему не место, — отрезал кардинал. — Как и вашему другу из посольства. Он уже вернулся к Харраху.

«Харрах предал меня», — мелькнуло у Исабель.

— Ценятся победители, — усмехнулся Портокарреро, будто читая её мысли. — А вы проиграли.

Тишина звенела. Исабель спросила ровно:

— Я могу вернуться к обязанностям?

Кардинал улыбнулся, перебирая четки. — У меня лучшее предложение. Мой родственник, маркиз де Вильяэрмоса, ищет жену. Его имение в Арагоне нуждается в вашем уме. Вы дадите ему наследника, а мне — советы… по-родственному.

Брак. Ссылка. Защита. Исабель склонила голову — не в радости, но в согласии. — Как пожелает Ваше Высокопреосвященство.

— К Рождеству маркиз будет в Мадриде, — сказал он, вставая. — Отдохните.

Исабель вышла в коридор и остановилась. Её руки не дрожали. Она шагнула вперёд — уже не пленница, но ещё не свободная. Новый ход в игре.

Глава 18

Эпилог

(Весна 1701 года)

"Нет больше Пиренеев" - эти слова Людовика XIV, произнесенные после провозглашения его внука Филиппа Анжуйского королем Испании, взорвали хрупкий мир Европы. Границы между Францией и Испанией, казалось, действительно стерлись - французские войска уже стояли в испанских Нидерландах, а в Милане и Неаполе присягали новому монарху. В Вене эрцгерцог Карл, чьи притязания на испанский трон были публично отвергнуты, собирал армию под гневные призывы своего отца, императора Леопольда. Англия и Голландия, еще недавно колебавшиеся, теперь открыто склонялись к войне. В воздухе пахло порохом, и даже в Мадриде, где улицы украшали к встрече нового короля, многие шептались, что к осени начнется война, какой континент не видел со времен Тридцатилетней.

Гонсало де Вильялобос, получив назначение в Ла-Корунью, обвенчался с Каталиной, матерью своей дочери. Перед отъездом он оставил ей деньги, переданные когда-то доном Антонио — «на черный день». «Скоро перевезу вас», — пообещал он, уезжая в Галисию, далёкую от интриг Мадрида.

Исабель де Веласко вышла замуж после Рождества. Кардинал Портокарреро устроил скромную, но достойную церемонию. Маркиз де Вильяэрмоса, старше невесты, но спокойный и богатый, увёз её в Арагон. Там Исабель, как и предсказывал кардинал, взяла управление имением в свои руки.

О Хосе Диего, наследнике Куриэля, не было ни слуху ни духу. Впрочем, кому и куда он мог бы написать? Его следы терялись где-то за океаном — если верить смутным слухам из портов Кадиса.

18 мая 1701 года Филипп V, наконец, въехал в Мадрид. Толпы горожан кричали "Viva el rey!", но даже под звон колоколов и залпы салютов слышалось — где-то далеко, за Пиренеями, которые, вопреки словам французского короля, все еще стояли на своем месте, уже скакали гонцы с объявлениями войны.