Завещался Кошкин дом

Глава 1. Сокращение

Магнитный ключ щёлкнул о пластиковый крючок на тележке. Я толкнула дверь двести восемнадцатого — закрыта — и поставила галочку в планшете. Тут же ожила рация: сначала хрип, потом голос Лены со стойки.

— Вера, подойди в триста двенадцатый. Гость требует руководство. Говорит, у него доказательства.

Слово «доказательства» Лена выговорила так бережно, будто в триста двенадцатом нашли как минимум труп.

Аня застыла в дверях соседнего номера с мокрой салфеткой в кулаке. Лицо у неё уже было виноватое, заранее, на всякий случай, до выяснения обстоятельств. Я этот её взгляд знала: горничная, которую полгода отчитывали за чужие ошибки.

— Убирай дальше, — сказала я. — И заявку электрикам не закрывай, пока я сама не гляну на розетку.

Она кивнула, и плечи у неё опустились сантиметра на два. Я поправила бейдж, который вечно съезжал на карман, и пошла в конец коридора.

«Вера Кошкина. Младший администратор». На пластике это выглядело скромно. На деле на мне висели этаж, бельё, графики горничных, заявки ремонтников и все гости, которым срочно требовался «кто-нибудь главный». Главные, настоящие, в такие минуты почему-то всегда сидели на совещании.

Гость ждал на пороге. Мятая рубашка, телефон в руке, Здороваться он не стал, просто распахнул дверь пошире и сообщил, что отель бессовестно обманывает людей.

— Покажите, пожалуйста, что случилось.

— Случилось?! Это у вас так называется?

Он подвёл меня к кровати, сдёрнул одеяло жестом фокусника и ткнул пальцем в простыню. В самом углу темнела точка размером с маковое зерно.

— Я её утром поставил. Ручкой. Специально. Хотел посмотреть, меняете вы бельё или так, разглаживаете.

Смотрел он на меня так, будто поймал за руку в чужом кармане. Я прокрутила в голове журнал уборки: комплект меняли в одиннадцать двадцать семь, упаковку списала Аня. Сбоить могла система. Могла схитрить Аня, хотя вряд ли. Мог и гость что-то перепутать, такое тоже бывает, особенно после мини-бара. Выяснять это криком я не собиралась.

Я наклонилась к простыне. Точка находилась не на поверхности: чужеродное серое волокно намертво вплелось в саму ткань. Чуть в стороне обнаружилось ещё одно производственное утолщение, почти незаметное под мягким светом бра.

Эту партию привезли месяц назад как премиальный сатин для обновлённых номеров. Вчера я прикрепила к еженедельному отчёту внутреннюю накладную: артикул дешёвого смесового текстиля нам цинично списали по цене дорогого хлопка. Управляющий мой отчёт получил, но на утреннем совещании о нём даже не заикнулся.

— Метка была вот здесь, — упрямо настаивал гость.

— Вижу. Давайте заменим комплект прямо сейчас при вас, а эту простыню я лично отправлю на экспертизу вместе со всей партией.

Я достала универсальный мастер-ключ и по укоренившейся привычке положила его на прикроватную тумбочку, освобождая руки. Свою ошибку заметила, только когда мужчина перевёл цепкий взгляд на пластиковую карточку с логотипом отеля.

— Этим можно открыть все номера?

Щёки обдало жаром. Я быстро убрала ключ во внутренний карман пиджака.

— Только номера на моём этаже. И он действительно не должен лежать на тумбочке. Спасибо, что обратили внимание.

Притвориться, будто всё так и задумано, было бы глупее самой оплошности. Мужчина недоверчиво хмыкнул, но развивать скандал не стал.

В коридоре стояла тележка с запечатанными комплектами белья. Аня как раз заканчивала соседний номер перед заездом семьи с ребёнком, если отвлечь её сейчас, через двадцать минут стойка регистрации начнёт обрывать рацию с вопросами, почему комната не готова. Я принесла упаковку сама, вскрыла её на глазах у подозрительного гостя и ловко перестелила кровать.

Он скрупулёзно проверил швы, провёл ладонью по натянутой ткани и придирчиво поднял край к свету окна.

— Просвечивает.

— Да. Именно это я и укажу в акте по отбраковке партии.

— А как насчёт компенсации?

Я дежурно предложила поздний выезд и бесплатный завтрак в ресторане. Он выбрал выезд, потребовал прислать официальное подтверждение на электронную почту и только после этого наконец отступил от кровати.

— Хоть кто-то здесь умеет разговаривать нормально, — буркнул он мне вслед на прощание.

В коридоре меня караулила Аня.

— Вера, я правда меняла! Упаковку при мне утром вскрыли, честно!

— Верю. Это брак, нитка внутри. Пока партию не спишут, смотри углы, прежде чем стелить. Что найдёшь — фотографируй и в заявку.

Она выдохнула так шумно, что с тележки чуть не съехала стопка полотенец, и ушла доделывать номер. Я оформила гостю поздний выезд, завела заявку на изъятие простыни и прицепила фотографию серой нитки ко вчерашнему отчёту, пусть лежит рядом, для наглядности.

Рация снова затрещала.

— Вера, управляющий просит зайти.

Без «срочно». Обычно «срочно» говорили всегда, даже если управляющему нужна была скрепка. Без него стало как-то нехорошо на душе.

В кабинете гудел кондиционер, на столе лежала стопка отчётов и накладных, а сверху мой вчерашний лист, тот самый, с артикулами, выделенными жёлтым маркером. Управляющий показал мне на кресло для посетителей, а сам остался стоять у окна.

— Триста двенадцатый успокоился?

— Поздний выезд, акт на замену, проверка партии. Жалобу на персонал снял.

— Хорошо. Вы такие вещи умеете решать, Вера.

Я промолчала. Если начальство хвалит с порога, дальше обычно следует «но».

Он подвинул ко мне мой отчёт про поддельный сатин.

— А вот это, Вера, уже не совсем ваш уровень.

— От этих артикулов зависит, сколько будет жалоб. Сегодняшняя простыня из той же поставки.

— Закупками занимается другой отдел.

— Я им писала неделю назад. Они не ответили.

Управляющий вздохнул и посмотрел в окно. Там висело осеннее петербургское небо, серое, низкое и совершенно равнодушное.

— У нас реорганизация. Ваш этаж переходит к старшему менеджеру. Должность младшего администратора сокращается.

Он положил передо мной бланк. Сегодняшнее число, внизу уже стояла закорючка кадровика.

Я прочитала первые строчки, хотя всё поняла ещё на слове «реорганизация». Если бы дело касалось исключительно корпоративной реорганизации, мой вчерашний отчёт не лежал бы сейчас сверху, заботливо отделённый от остальных бумаг.

— Моя последняя смена сегодня?

— Да.

— Когда придёт полный расчёт?

Управляющий назвал дату. Я деловито уточнила размер выходного пособия, порядок выдачи справок для бухгалтерии и попросила сделать копии всех подписанных документов. Он отвечал охотно, почти с явным облегчением: мои вопросы были сугубо деловыми, а значит, мне пока не приходило в голову устроить скандал с битьём посуды.

— Вы действительно хороший сотрудник, Вера. Я дам вам отличную рекомендацию.

— Письменную?

Он на секунду помедлил.

— Конечно.

Я поставила свою роспись на приказе только после того, как получила на руки заверенную копию. Казённую ручку вернула на самый край стола, педантично, миллиметр к миллиметру, совместив её с кожаным блокнотом управляющего. Отчаянно хотелось сделать хоть что-нибудь не по правилам, но подходящих деструктивных идей в голову так и не пришло.

В комнате для персонала пахло дешёвым кофе. Дверца моего шкафчика скрипнула, как делала все эти годы. В тканевую сумку ушли зарядка, рабочий блокнот, крем для рук и запасные колготки. Последней я сняла с полки кружку: керамическую, с трещиной на ручке, потемневшей от кофе. Она пережила два ремонта, трёх управляющих и бог знает сколько утренних планёрок. Её, в отличие от меня, никто сокращать не собирался.

Лена, узнав, сразу сказала, что в соседнем бутик-отеле вроде бы ищут администратора и она может спросить.

— Спроси. И скинь мне контакт.

В дверях раздевалки возникла Аня, увидела сумку, да так и замерла.

— Это из-за триста двенадцатого, да? Я же меняла!

— Ань, ты ни при чём. У них структура меняется.

— А почему вы-то?

Я застегнула молнию.

— Меня оптимизировали до размеров ручной клади.

Лена грустно улыбнулась. Аня тоже попробовала, но губы у неё дрогнули, и она быстро отвернулась к шкафчикам. Я напомнила ей про искрящую розетку, взяла документы и ушла, пока кто-нибудь из них не полез обниматься.

Служебный лифт полз вниз целую вечность. В матовой стали отражались моё лицо, усталое, с красной полосой от шнурка бейджа на шее, сумка и край кружки, торчащий из-под молнии. Завтра мне не надо было приезжать к семи и проверять ночную смену. Впервые за несколько лет. Эта свобода почему-то ощущалась не как отпуск, а как дыра в расписании, в которую можно провалиться целиком.

Куртку я застегнуть не успела: зазвонил телефон. Хозяин квартиры.

— Вера Павловна, добрый день. Продали всё-таки. Покупатели просят освободить к концу месяца.

До конца месяца было двенадцать дней. Правду говорят, что беда не приходит одна.

Я зачем-то спросила, когда придут оценщики, как ему удобнее забрать ключи и пересчитает ли он мне неполный месяц. Он бодро пообещал вернуть залог после осмотра. Голос у него был даже немного виноватый, но двенадцать дней от этого не стали тринадцатью.

Пока он говорил, я уже листала объявления об аренде. Крошечная комната на Садовой выглядела терпимо, если не брать в расчёт конский залог сразу за три месяца. Убитая студия возле вокзала стоила почти как моя, теперь уже бывшая, зарплата. В третьем объявлении радушные хозяева оставляли за собой юридическое право расторгнуть договор за три дня — идеальный вариант для любителей внезапных переездов с чемоданами в ночи.

Вернувшись домой, я поставила сумку на кухонный стул и машинально взялась за влажную губку. Столешница была идеально чистой, но моя рука продолжала с силой тереть один и тот же участок, пока пластик не заскрипел.

Эту привычку я за собой знала и никому о ней не рассказывала: в плохие дни я мыла что-нибудь чистое. Не грязное, потому что грязное — это просто уборка, а именно чистое, у которого уже нельзя ничего испортить, и где результат гарантирован заранее. Лена однажды застала меня в подсобке с тряпкой над сияющей полкой, на которой не было ни пылинки, и деликатно сделала вид, что пришла за скрепками.

Я бросила губку в раковину, достала блокнот и чётким почерком написала:

«1. Узнать точную сумму расчёта. 2. Разослать обновлённое резюме. 3. Позвонить по комнате на Садовой. 4. Собрать зимние вещи».

Пятым пунктом само собой вывелось: «5. Не паниковать».

Я перечитала короткий список и с силой перечеркнула последнюю строку. Пункт получился невыполнимым и к тому же методически плохо сформулированным.

Списки я вела с восьми лет. Когда отец уехал «на вахты» и в квартире стало на одного человека тише, мама взяла вторую смену, а мне достались ключ на шнурке, магнитная доска на холодильнике и тетрадка в клетку, куда я записывала, что купить, что оплатить и во сколько выключить суп. Тетрадка не могла вернуть отца, зато в ней всё стояло на своих местах, и если выполнять пункты по порядку, вечер заканчивался без сюрпризов. Иначе я с тех пор так и не научилась. В отеле меня за это ценили: гость кричит, а ты уже раскладываешь его крик на три части: что случилось, что можно исправить прямо сейчас и что пойдёт в отчёт. Злиться при этом никто не запрещал, просто злость приходилось ставить в самый конец очереди, после замены белья и оформления акта. Там она обычно и дожидалась меня, терпеливая, как пенсионерка в коридоре поликлиники. Сегодня её очередь подошла раньше обычного, потому что пункты закончились.

Из недр шкафа в прихожей я вытащила свой старый чемодан. Пластиковое колёсико жалобно скрипнуло, крышка с глухим стуком упала на пол, открывая серую, пустую обивку. Я опустилась рядом на колени, собираясь начать с упаковки объёмных зимних свитеров, но так и не встала.

Весь сегодняшний день я профессионально задавала правильные вопросы, отмечала сроки и хладнокровно исправляла чужие ошибки. Теперь спрашивать было некого. Работы не было. Квартиры скоро тоже. Отложенных денег хватало от силы на несколько недель и то, если ничего внезапно не сломается, не заболит и не потребует грабительского залога.

Слёзы накатили резко и совершенно не вовремя. Я прижала ладони к лицу, отчаянно сердясь на хозяина квартиры, на трусливого управляющего, на бракованные гостиничные простыни и на саму себя за то, что даже реву сейчас перед раскрытым чемоданом, словно педантично следую банальной инструкции из дешёвого фильма.

Через несколько минут стало легче. Я умылась холодной водой, разогрела остатки вчерашнего риса и съела его прямо из пластикового контейнера. Потом открыла ноутбук, обновила дату в резюме и решительно отправила его в два крупных отеля. Третий требовал подтверждённый опыт руководящей работы, которого у «младшего администратора» по документам просто не существовало. Я всё равно сохранила эту вакансию в закладки. Хуже уже не будет.

Только после этого я заметила на тумбочке в прихожей утреннюю почту, которую наспех туда положила перед работой. Пёстрые рекламные листовки доставки пиццы, квитанция за свет и белый конверт из толстой бумаги с синим штампом нотариальной конторы. Фамилия адресата была моей, а вот имя отправителя мне совершенно ни о чём не говорило.

Внутри сухим юридическим языком сообщалось о смерти Николая Семёновича Кошкина, старшего брата моего отца. Я видела дядю Колю всего пару раз, совсем маленькой, и помнила лишь его кустистые брови, низкий рокочущий голос и шоколадные конфеты, которые он привозил почему-то без коробки, в обычном шуршащем бумажном пакете. Когда мне было восемь, отец ушёл из семьи, но не к другой женщине, а «на вахты», откуда приезжал всё реже, пока не перестал приезжать совсем. Вместе с ним из нашей жизни исчезла и его родня. Через шесть лет пришло известие о его гибели. Мне было четырнадцать, взрослые тогда сами решали, кому с кем разговаривать, и благополучно забыли спросить моё мнение.

Второй абзац казённого письма пришлось перечитать дважды. Завещание Николая Семёновича напрямую затрагивало мои интересы в отношении усадебного комплекса «Липовые Ключи». Чуть ниже стояло категоричное требование явиться лично. В короткой приписке вскользь упоминались готовящиеся претензии некой семьи Ракитиных на историческую часть какой-то коллекции.

Усадьба. Коллекция. Претензии неизвестной семьи. Письмо выглядело как очень дорогая и масштабная неприятность, которую кто-то по ошибке отправил на мой скромный адрес.

Я открыла официальный реестр в браузере, скрупулёзно сверила номер лицензии нотариуса, адрес конторы и телефон. Все данные совпали до цифры. Тогда я позвонила напрямую.

— Да, извещение подлинное, — профессионально-скучающим тоном подтвердила секретарь. — Аркадий Львович Веденин примет вас завтра ровно в одиннадцать. Обязательно возьмите паспорт.

— Что именно завещал мне Николай Семёнович?

— Такие конфиденциальные сведения по телефону не сообщаются.

— Есть какие-то расходы или пошлины, которые нужно оплатить до оглашения?

— Нет.

— А отказаться от наследства я смогу, когда узнаю условия?

Секретарь помолчала, так что пауза вышла красноречивее ответа.

— Этот вопрос лучше задать Аркадию Львовичу лично.

Я перечитала письмо ещё раз, от шапки до подписи, и открыла банковское приложение. Расчёта из отеля вместе с тем, что лежало на карте, хватало впритык: закрыть аренду, нанять машину под вещи и какое-то время прожить в крошечной комнате без залога. Если такая комната вообще найдётся до конца месяца.

В чудесные наследства я не верила. Богатые родственники, которые годами не вспоминали о твоём существовании, редко оставляют после себя что-то достойное. Но завтра у меня не было утренней смены, а из четырёх пунктов в блокноте ни один не обещал крыши над головой.

Я закрыла пустой чемодан и поставила его у двери.

Утром поеду к нотариусу. Не из любопытства, просто разумные варианты у меня кончились.

Глава 2. Очень дорогая неприятность

В нотариальную контору я пришла на двадцать минут раньше. Теперь у меня, как у свободного от работы на «дядю» человека, было слишком много незанятого времени и ни одной причины куда-либо опаздывать.

Длинный коридор освещали тусклые матовые лампы. На стенах пестрели одинаковые рамки с лицензиями, дипломами и дежурными благодарностями, а возле окна стоял массивный диван, обитый потёртой коричневой кожей. Я села на самый край и принялась механически поглаживать ремешок сумки. Каждый раз, когда мысли по привычке возвращались к оплате аренды и расчёту из отеля, плечи напрягались сами собой.

Секретарь появилась ровно в одиннадцать.

— Вера Павловна Кошкина?

Я молча поднялась и пошла за ней.

Кабинет Аркадия Львовича Веденина выглядел куда современнее коридора: светлые стены, металлические архивные стеллажи, строгие пластиковые папки с напечатанными ярлыками. На широком столе лежали три аккуратные стопки документов. Я машинально, с профессиональной привычкой, отметила, что левая стопка идеально выровнена, средняя приготовлена для подписи, а из правой торчит лист с моей фамилией.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти в светлом пиджаке. Из гостевого кресла напротив поднялся второй.

— Проходите, Вера Павловна, — официально произнёс Веденин. — Позвольте представить Бориса Семёновича Кошкина. Родного брата покойного Николая Семёновича и вашего отца, Павла.

Борис подошёл первым. Седина благородно тронула его виски, костюм сидел дорого, но без кричащего желания это доказывать. Он крепко пожал мне руку и предупредительно придвинул на свободный стул.

— Здравствуй, Вера. Ты очень похожа на Павла. Особенно когда так отчаянно стараешься не показывать, что нервничаешь.

— Разве мы встречались? — настороженно спросила я.

— Очень давно. Тебе было всего семь. Ты упала с турника на площадке, сломала ключицу и в травмпункте строго-настрого запретила отцу говорить бабушке, что плакала от боли.

Я хорошо помнила тот белый больничный коридор, неудобную фиксирующую повязку и большую, тёплую папину ладонь у себя на макушке. Об этой истории дома с улыбкой шутили несколько лет, но посторонний человек знать её никак не мог.

— Я не плакала, — возразила я по старой, упрямой привычке.

Борис мягко улыбнулся.

— Разумеется. Павел, как всегда, всё преувеличивал.

На несколько секунд он перестал быть чужим богатым родственником, внезапно возникшим в кабинете нотариуса вместе со странным наследством. Передо мной сидел живой человек, помнивший моего отца живым. Моя тщательно подготовленная настороженность дала трещину.

— Я почти ничего не знаю о семье папы, — призналась я, опускаясь на стул. — И пока совершенно не понимаю, зачем меня сюда вызвали.

— Поэтому давайте начнём с документов, — сказал Веденин.

Нотариус открыл папку. На титульном листе финансового отчёта в строке с названием файла чёрным по белому значилось: «Завещался кошкин дом». Я перечитала дважды. Либо покойный Николай Семёнович фатально ошибся при сохранении документа, либо обладал весьма специфическим чувством юмора.

— Согласно завещанию Николая Семёновича, вам в полную собственность передаётся имущественный комплекс «Липовые Ключи» под Верешинском, — начал поверенный монотонным голосом клерка. — Пять гектаров земли, главный дом, зимний сад, конюшня с лошадьми, хозяйственные постройки и коллекция, внесённая в отдельную опись.

Звучало солидно. Мне сразу представились не аллеи с липами, а счета: отопление, охрана, крыша, которая наверняка течёт.

— Обременения есть? Долги? Судебные запреты?

Веденин посмотрел на меня поверх очков.

— Условия есть. Долгов по налогам и коммунальным платежам нет.

Он вынул из папки отдельный лист и развернул ко мне.

— Чтобы принять наследство, вы даёте письменное согласие лично управлять усадьбой ровно год. Отсчёт идёт с момента оформления и вашего фактического переезда. В этот год нельзя продавать землю, строения и предметы коллекции, передавать управление другому лицу и надолго оставлять дом без личного присмотра.

— А «надолго» — это сколько?

— В юридическом приложении срок не указан. Покойный оставил хозяйственные инструкции в самом доме. Для нас важен сам факт, что управляете вы лично.

Формулировка мне не понравилась. Я записала её в блокнот и подчеркнула.

— Второе условие касается животных, — продолжил Веденин тем же ровным голосом. — В доме живут двадцать кошек. Вы обязуетесь обеспечить им корм, лечение и безопасное содержание. Отдавать их в приют или расселять, чтобы освободить комнаты, запрещено.

— Кошки входят в наследственную массу?

Поверенный замялся.

— В документах они названы «полноправными обитателями усадьбы». Это формулировка самого Николая Семёновича.

— Ну разумеется.

Я записала главный вопрос отдельной строкой.

— А если я откажусь?

— Тогда весь комплекс переходит к Борису Семёновичу как к запасному наследнику. То же самое, если суд признает, что вы существенно нарушили какое-то из условий. Пока идёт ваш год, Борис Семёнович вправе знакомиться с отчётами об управлении и обращаться в суд, если сочтёт, что имуществу или животным что-то угрожает.

2,2

Картина сложилась. Огромный дом, год обязательной работы, запрет на продажу, двадцать кошек и родственник, который в любой момент может потащить меня в суд. Для первого утра безработицы программа получалась насыщенная.

К горлу подкатила паника. Я уставилась в блокнот и стала задавать вопросы — это всегда помогало лучше любых дыхательных упражнений.

— Какой бюджет на корм и ветеринара? Кто сейчас следит за отоплением? Охрана есть? Сколько человек получают зарплату?

— Дом финансируется из отдельного целевого фонда, — Веденин перелистнул бумаги. — Налоги, ремонт и содержание животных оплачиваются оттуда. В штате остался один конюх. Электрик, ветеринар и прочие приезжают по вызову. Постоянной прислуги нет.

— Почему?

— Николай Семёнович… скажем так, не уживался с персоналом.

— Очень дипломатично, Аркадий Львович, — усмехнулся Борис.

Сказал он это устало и тепло, как говорят о брате, за которым полжизни приходилось приглядывать. Потом повернулся ко мне.

— Вера, прежде чем решать, выслушай моё предложение. И не думай, что я хочу оставить тебя ни с чем.

Он положил на стол тонкую пластиковую папку. Внутри были фотографии однокомнатной квартиры: светлая кухня, пустая спальня со свежим ремонтом, застеклённый балкон, а за ним сквер.

— Квартира моя, сейчас пустая. Можешь заезжать хоть завтра. Подпишешь отказ от «Липовых Ключей» — я переоформлю её на тебя и переведу денег, чтобы на год спокойной жизни хватило с запасом. И познакомлю с управляющим одной из моих гостиниц в центре. С твоим опытом тебя там оторвут с руками.

Это было не утешение для приличия, а настоящий выход. Квартира закрывала вопрос с жильём. Деньги давали время спокойно искать работу. А работа в гостинице — это вообще было то, что я умею, без всяких сюрпризов.

— Откуда вы знаете о моём увольнении и выселении? — прямо спросила я.

— Аркадий Львович проверял, как с тобой можно связаться. Я тоже навёл свои справки и узнал, что твоя съёмная квартира уже выставлена на продажу.

Сказал он это так, будто сообщал расписание электричек. Забота оставалась заботой, но у меня зачесался затылок: что ещё они про меня выяснили, пока я мыла гостиничные полы?

— Дом моего брата — не сказка, Вера, — продолжил Борис. — Николай годами запускал ремонт, ссорился с работниками и носился с семейной байкой про какую-то Ракитину, которая будто бы прокляла «Ключи», когда её оттуда выставили. Сумасшедшая барыня со своими приживалками. А он в это верил. Наш младший, Федя, однажды уехал оттуда и пропал — так Николай и это на проклятие списал. Тебе предлагают круглосуточную работу в огромном пустом доме, где ты ни разу не была. А я предлагаю жильё, деньги и возможность начать заново.

Его дорогая ручка лежала рядом с папкой. Одна подпись, и вчерашний список неразрешимых проблем превращался в приятные хлопоты: где взять коробки для переезда.

Я посмотрела на глянцевые фотографии квартиры ещё раз.

— Сколько на самом деле стоит эта усадьба?

Борис улыбнулся, на этот раз чуть заметнее.

— Такую специфическую недвижимость очень трудно оценить объективно.

— Но эту квартиру вы оценили. И сумму моего содержания на год тоже. Значит, база для сравнения у вас есть.

Он откинулся на спинку кресла.

— Я просто хочу сохранить наше семейное имущество.

— Тогда почему Николай Семёнович оставил его именно мне, а не вам?

В кабинете стало тихо. Аркадий Львович показательно перевернул страницу документа, хотя читать её так и не начал.

— Мой брат всегда любил ставить людей в крайне неудобное положение, — холодно ответил Борис. — Подобное завещание — вполне в его эксцентричном духе.

Гладкий ответ. И ничего не объясняет.

— Покажите мне ведомость фонда, — попросила я поверенного. — Расходы и откуда берутся деньги.

Борис на мгновение поджал губы. Веденин достал сводную таблицу и придвинул ко мне.

— Доходы идут от аренды прилегающих земель, дивидендов и сдачи двух коммерческих помещений в городе. Фонд автономен. После налогов и обязательных платежей остаётся приличный резерв.

Я пробежала глазами колонки. Часть статей без бухгалтера было не расшифровать, но главное читалось и так: усадьба не проедала деньги владельца. Она содержала себя сама и каждый год добавляла что-то на счёт.

— Резервом можно распоряжаться свободно?

— Только в интересах комплекса и его обитателей. Крупные расходы фиксируются в годовом отчёте.

Я повернулась к Борису.

— То есть квартира и год моего содержания обойдутся вам гораздо дешевле, чем стоит право получить усадьбу.

— Большой дом требует постоянного участия, — отрезал он. — Цифры на бумаге не чинят крышу и не кормят двадцать кошек.

Его голос остался ровным и спокойным, но былая «родственная» мягкость исчезла из него без следа.

— Именно поэтому я сначала поеду и осмотрю его.

— Вера, я предлагаю тебе реальную свободу от чужих нелепых условий.

— А взамен просите отказаться от огромного имущества, которого я ещё даже не видела.

— Взамен ты получишь то, что тебе именно сейчас нужнее всего.

Он ударил точно в цель. Мне действительно отчаянно нужна была квартира. Но тем сильнее мне хотелось понять, почему этот расчётливый человек готов отдать её мне без малейшего торга.

2,3

Я решительно закрыла папку с фотографиями и придвинула её обратно Борису.

— Спасибо. Ваше предложение действительно щедрое. Но отказ от наследства я сегодня не подпишу.

Несколько долгих секунд он изучающе смотрел на меня, затем молча убрал папку в свой портфель.

— Осмотри дом. Возможно, после первой же ночи там мы вернёмся к этому разговору.

Фраза прозвучала почти доброжелательно. Только вот слово «ночь» он интонационно выделил сильнее остальных.

Аркадий Львович отдал мне заверенную копию завещания, финансовую сводку, акт допуска для осмотра и увесистую связку старых ключей. На потускневшей медной бирке было выбито: «Липовые Ключи».

— Можете поехать туда сегодня же, — сказал он. — До окончательного решения ничего в доме не подписывайте, особенно если не понимаете, что это за бумага. Возникнут любые сомнения — звоните.

— В доме могут быть документы, о которых вы не знаете?

— Николай Семёнович пару раз упоминал некую «хозяйственную книгу». Сам я её не видел.

Ещё одна подозрительная формулировка тут же отправилась в мой блокнот.

В холле Борис подал мне пальто.

— Моё предложение остаётся в силе, — сказал он на прощание. — И квартира тоже. Совершенно не обязательно доказывать свою самостоятельность самым неудобным для себя способом.

— Я всего лишь хочу своими глазами увидеть, от чего именно отказываюсь.

— Павел говорил мне примерно так же перед каждой своей сомнительной поездкой.

В его улыбке на мгновение снова появилось что-то тёплое, родственное. Я вежливо поблагодарила его и отошла к окну, освобождая проход. Борис вернулся в кабинет поверенного. Видимо, деловой разговор о семейном имуществе без моего участия ещё не закончился.

Тут входная дверь открылась, и в холл вошли двое: женщина со строгим портфелем и мужчина в расстёгнутом тёмном пальто. С зонта у него текло на паркет. Он огляделся, увидел меня у окна и, не раздумывая, протянул мне зонт.

— Будьте добры, куда-нибудь поставьте. И скажите Аркадию Львовичу, что пришёл Ракитин.

Я посмотрела на зонт, потом на него.

— Я здесь не работаю.

Он на секунду замер и улыбнулся. Не смутился, а именно улыбнулся, будто ошибка его развеселила.

— Простите. Тогда просто подержите, пока я сниму пальто? Всего секунду.

И я подержала. Сама не поняла как. Он повесил пальто, забрал зонт, коснувшись моих пальцев холодной мокрой ладонью, и сказал «спасибо» таким тоном, словно мы давно знакомы, и я всегда держу его зонты. Потом мужчина отвернулся к стойке.

— Марк Ракитин. У нас обращение на имя Аркадия Львовича Веденина.

Голос у него был спокойный и приятный, и это мне, администратору со стажем, сразу не понравилось. Именно такими голосами просят о мелочи, а потом выясняется, что ты уже на всё согласилась. Минуту назад я в этом убедилась лично.

Его спутница открыла портфель и передала секретарю документ.

— Инна Сергеевна Вольская, юрист семьи Ракитиных, — представилась она.

— Мы просим обеспечить сохранность архива и коллекции в усадьбе «Липовые Ключи» до проверки происхождения некоторых предметов, — продолжил Марк.

— На каком основании? — сухо спросила секретарь.

— У нас есть исторические описи. Часть собрания принадлежала нашей семье, и несколько предметов попали к Кошкиным без законной передачи.

Говорил он вежливо, не повышая голоса, и было ясно, что отказ он в расчёт не берёт. Тёмно-русые волосы растрепал ветер, на воротнике блестели капли дождя. Я заметила это раньше, чем вникла в смысл его слов, и рассердилась на себя.

Марк обернулся. Мы встретились глазами на долю секунды. Он кивнул мне — коротко, чуть насмешливо, как старой знакомой, которая только что оказала ему услугу. Я кивнула в ответ, как можно холоднее. Для первого знакомства хватило с лихвой: для просителя, который пришёл отжимать чужое имущество, он держался слишком свободно.

Секретарь проводила их в переговорную. Когда дверь за ними закрылась, из кабинета вышел Веденин, быстро прочитал обращение, снял копию и отдал мне.

— Заявление Ракитиных не ограничивает ваше право осмотреть дом и принять наследство. Но пока всё не выяснится, я бы советовал ничего не перемещать в архиве и не вывозить предметы коллекции.

В приложении перечислялись серебряная шкатулка, несколько старых писем и три картины. Доказательств права собственности Ракитины не приложили, только ссылки на собственные семейные описи.

За одной дверью родной дядя Борис ждал, когда я испугаюсь объёма работы и с радостью приму его квартиру. За другой незнакомый Марк Ракитин, которому я зачем-то держала зонт, собирался спокойно защищать интересы своей семьи за счёт части моего наследства. И ни один из этих двоих почему-то не считал, что мне нужно время, чтобы во всём разобраться самой.

— Аркадий Львович, — твёрдо сказала я, убирая все бумаги в свою бездонную сумку. — Я еду в «Липовые Ключи» прямо сегодня.

Борис, молча появившийся в дверях кабинета, не сказал ни слова.

Я крепко сжала в ладони холодную связку ключей. Заброшенный дом с двадцатью кошками, строгим запретом на продажу и сомнительной, спорной коллекцией уже выглядел как очень большая и дорогая неприятность.

Но теперь это была моя неприятность. По крайней мере, пока никто не доказал мне обратное.