Завещался Кошкин дом

Глава 1. Сокращение

Магнитный ключ щёлкнул о пластиковый крючок на тележке. Я толкнула дверь двести восемнадцатого — закрыта — и поставила галочку в планшете. Тут же ожила рация: сначала хрип, потом голос Лены со стойки.

— Вера, подойди в триста двенадцатый. Гость требует руководство. Говорит, у него доказательства.

Слово «доказательства» Лена выговорила так бережно, будто в триста двенадцатом нашли как минимум труп.

Аня застыла в дверях соседнего номера с мокрой салфеткой в кулаке. Лицо у неё уже было виноватое, заранее, на всякий случай, до выяснения обстоятельств. Я этот её взгляд знала: горничная, которую полгода отчитывали за чужие ошибки.

— Убирай дальше, — сказала я. — И заявку электрикам не закрывай, пока я сама не гляну на розетку.

Она кивнула, и плечи у неё опустились сантиметра на два. Я поправила бейдж, который вечно съезжал на карман, и пошла в конец коридора.

«Вера Кошкина. Младший администратор». На пластике это выглядело скромно. На деле на мне висели этаж, бельё, графики горничных, заявки ремонтников и все гости, которым срочно требовался «кто-нибудь главный». Главные, настоящие, в такие минуты почему-то всегда сидели на совещании.

Гость ждал на пороге. Мятая рубашка, телефон в руке, Здороваться он не стал, просто распахнул дверь пошире и сообщил, что отель бессовестно обманывает людей.

— Покажите, пожалуйста, что случилось.

— Случилось?! Это у вас так называется?

Он подвёл меня к кровати, сдёрнул одеяло жестом фокусника и ткнул пальцем в простыню. В самом углу темнела точка размером с маковое зерно.

— Я её утром поставил. Ручкой. Специально. Хотел посмотреть, меняете вы бельё или так, разглаживаете.

Смотрел он на меня так, будто поймал за руку в чужом кармане. Я прокрутила в голове журнал уборки: комплект меняли в одиннадцать двадцать семь, упаковку списала Аня. Сбоить могла система. Могла схитрить Аня, хотя вряд ли. Мог и гость что-то перепутать, такое тоже бывает, особенно после мини-бара. Выяснять это криком я не собиралась.

Я наклонилась к простыне. Точка находилась не на поверхности: чужеродное серое волокно намертво вплелось в саму ткань. Чуть в стороне обнаружилось ещё одно производственное утолщение, почти незаметное под мягким светом бра.

Эту партию привезли месяц назад как премиальный сатин для обновлённых номеров. Вчера я прикрепила к еженедельному отчёту внутреннюю накладную: артикул дешёвого смесового текстиля нам цинично списали по цене дорогого хлопка. Управляющий мой отчёт получил, но на утреннем совещании о нём даже не заикнулся.

— Метка была вот здесь, — упрямо настаивал гость.

— Вижу. Давайте заменим комплект прямо сейчас при вас, а эту простыню я лично отправлю на экспертизу вместе со всей партией.

Я достала универсальный мастер-ключ и по укоренившейся привычке положила его на прикроватную тумбочку, освобождая руки. Свою ошибку заметила, только когда мужчина перевёл цепкий взгляд на пластиковую карточку с логотипом отеля.

— Этим можно открыть все номера?

Щёки обдало жаром. Я быстро убрала ключ во внутренний карман пиджака.

— Только номера на моём этаже. И он действительно не должен лежать на тумбочке. Спасибо, что обратили внимание.

Притвориться, будто всё так и задумано, было бы глупее самой оплошности. Мужчина недоверчиво хмыкнул, но развивать скандал не стал.

В коридоре стояла тележка с запечатанными комплектами белья. Аня как раз заканчивала соседний номер перед заездом семьи с ребёнком, если отвлечь её сейчас, через двадцать минут стойка регистрации начнёт обрывать рацию с вопросами, почему комната не готова. Я принесла упаковку сама, вскрыла её на глазах у подозрительного гостя и ловко перестелила кровать.

Он скрупулёзно проверил швы, провёл ладонью по натянутой ткани и придирчиво поднял край к свету окна.

— Просвечивает.

— Да. Именно это я и укажу в акте по отбраковке партии.

— А как насчёт компенсации?

Я дежурно предложила поздний выезд и бесплатный завтрак в ресторане. Он выбрал выезд, потребовал прислать официальное подтверждение на электронную почту и только после этого наконец отступил от кровати.

— Хоть кто-то здесь умеет разговаривать нормально, — буркнул он мне вслед на прощание.

В коридоре меня караулила Аня.

— Вера, я правда меняла! Упаковку при мне утром вскрыли, честно!

— Верю. Это брак, нитка внутри. Пока партию не спишут, смотри углы, прежде чем стелить. Что найдёшь — фотографируй и в заявку.

Она выдохнула так шумно, что с тележки чуть не съехала стопка полотенец, и ушла доделывать номер. Я оформила гостю поздний выезд, завела заявку на изъятие простыни и прицепила фотографию серой нитки ко вчерашнему отчёту, пусть лежит рядом, для наглядности.

Рация снова затрещала.

— Вера, управляющий просит зайти.

Без «срочно». Обычно «срочно» говорили всегда, даже если управляющему нужна была скрепка. Без него стало как-то нехорошо на душе.

В кабинете гудел кондиционер, на столе лежала стопка отчётов и накладных, а сверху мой вчерашний лист, тот самый, с артикулами, выделенными жёлтым маркером. Управляющий показал мне на кресло для посетителей, а сам остался стоять у окна.

— Триста двенадцатый успокоился?

— Поздний выезд, акт на замену, проверка партии. Жалобу на персонал снял.

— Хорошо. Вы такие вещи умеете решать, Вера.

Я промолчала. Если начальство хвалит с порога, дальше обычно следует «но».

Он подвинул ко мне мой отчёт про поддельный сатин.

— А вот это, Вера, уже не совсем ваш уровень.

— От этих артикулов зависит, сколько будет жалоб. Сегодняшняя простыня из той же поставки.

— Закупками занимается другой отдел.

— Я им писала неделю назад. Они не ответили.

Управляющий вздохнул и посмотрел в окно. Там висело осеннее петербургское небо, серое, низкое и совершенно равнодушное.

— У нас реорганизация. Ваш этаж переходит к старшему менеджеру. Должность младшего администратора сокращается.

Он положил передо мной бланк. Сегодняшнее число, внизу уже стояла закорючка кадровика.

Я прочитала первые строчки, хотя всё поняла ещё на слове «реорганизация». Если бы дело касалось исключительно корпоративной реорганизации, мой вчерашний отчёт не лежал бы сейчас сверху, заботливо отделённый от остальных бумаг.

— Моя последняя смена сегодня?

— Да.

— Когда придёт полный расчёт?

Управляющий назвал дату. Я деловито уточнила размер выходного пособия, порядок выдачи справок для бухгалтерии и попросила сделать копии всех подписанных документов. Он отвечал охотно, почти с явным облегчением: мои вопросы были сугубо деловыми, а значит, мне пока не приходило в голову устроить скандал с битьём посуды.

— Вы действительно хороший сотрудник, Вера. Я дам вам отличную рекомендацию.

— Письменную?

Он на секунду помедлил.

— Конечно.

Я поставила свою роспись на приказе только после того, как получила на руки заверенную копию. Казённую ручку вернула на самый край стола, педантично, миллиметр к миллиметру, совместив её с кожаным блокнотом управляющего. Отчаянно хотелось сделать хоть что-нибудь не по правилам, но подходящих деструктивных идей в голову так и не пришло.

В комнате для персонала пахло дешёвым кофе. Дверца моего шкафчика скрипнула, как делала все эти годы. В тканевую сумку ушли зарядка, рабочий блокнот, крем для рук и запасные колготки. Последней я сняла с полки кружку: керамическую, с трещиной на ручке, потемневшей от кофе. Она пережила два ремонта, трёх управляющих и бог знает сколько утренних планёрок. Её, в отличие от меня, никто сокращать не собирался.

Лена, узнав, сразу сказала, что в соседнем бутик-отеле вроде бы ищут администратора и она может спросить.

— Спроси. И скинь мне контакт.

В дверях раздевалки возникла Аня, увидела сумку, да так и замерла.

— Это из-за триста двенадцатого, да? Я же меняла!

— Ань, ты ни при чём. У них структура меняется.

— А почему вы-то?

Я застегнула молнию.

— Меня оптимизировали до размеров ручной клади.

Лена грустно улыбнулась. Аня тоже попробовала, но губы у неё дрогнули, и она быстро отвернулась к шкафчикам. Я напомнила ей про искрящую розетку, взяла документы и ушла, пока кто-нибудь из них не полез обниматься.

Служебный лифт полз вниз целую вечность. В матовой стали отражались моё лицо, усталое, с красной полосой от шнурка бейджа на шее, сумка и край кружки, торчащий из-под молнии. Завтра мне не надо было приезжать к семи и проверять ночную смену. Впервые за несколько лет. Эта свобода почему-то ощущалась не как отпуск, а как дыра в расписании, в которую можно провалиться целиком.

Куртку я застегнуть не успела: зазвонил телефон. Хозяин квартиры.

— Вера Павловна, добрый день. Продали всё-таки. Покупатели просят освободить к концу месяца.

До конца месяца было двенадцать дней. Правду говорят, что беда не приходит одна.

Я зачем-то спросила, когда придут оценщики, как ему удобнее забрать ключи и пересчитает ли он мне неполный месяц. Он бодро пообещал вернуть залог после осмотра. Голос у него был даже немного виноватый, но двенадцать дней от этого не стали тринадцатью.

Пока он говорил, я уже листала объявления об аренде. Крошечная комната на Садовой выглядела терпимо, если не брать в расчёт конский залог сразу за три месяца. Убитая студия возле вокзала стоила почти как моя, теперь уже бывшая, зарплата. В третьем объявлении радушные хозяева оставляли за собой юридическое право расторгнуть договор за три дня — идеальный вариант для любителей внезапных переездов с чемоданами в ночи.

Вернувшись домой, я поставила сумку на кухонный стул и машинально взялась за влажную губку. Столешница была идеально чистой, но моя рука продолжала с силой тереть один и тот же участок, пока пластик не заскрипел.

Эту привычку я за собой знала и никому о ней не рассказывала: в плохие дни я мыла что-нибудь чистое. Не грязное, потому что грязное — это просто уборка, а именно чистое, у которого уже нельзя ничего испортить, и где результат гарантирован заранее. Лена однажды застала меня в подсобке с тряпкой над сияющей полкой, на которой не было ни пылинки, и деликатно сделала вид, что пришла за скрепками.

Я бросила губку в раковину, достала блокнот и чётким почерком написала:

«1. Узнать точную сумму расчёта. 2. Разослать обновлённое резюме. 3. Позвонить по комнате на Садовой. 4. Собрать зимние вещи».

Пятым пунктом само собой вывелось: «5. Не паниковать».

Я перечитала короткий список и с силой перечеркнула последнюю строку. Пункт получился невыполнимым и к тому же методически плохо сформулированным.

Списки я вела с восьми лет. Когда отец уехал «на вахты» и в квартире стало на одного человека тише, мама взяла вторую смену, а мне достались ключ на шнурке, магнитная доска на холодильнике и тетрадка в клетку, куда я записывала, что купить, что оплатить и во сколько выключить суп. Тетрадка не могла вернуть отца, зато в ней всё стояло на своих местах, и если выполнять пункты по порядку, вечер заканчивался без сюрпризов. Иначе я с тех пор так и не научилась. В отеле меня за это ценили: гость кричит, а ты уже раскладываешь его крик на три части: что случилось, что можно исправить прямо сейчас и что пойдёт в отчёт. Злиться при этом никто не запрещал, просто злость приходилось ставить в самый конец очереди, после замены белья и оформления акта. Там она обычно и дожидалась меня, терпеливая, как пенсионерка в коридоре поликлиники. Сегодня её очередь подошла раньше обычного, потому что пункты закончились.

Из недр шкафа в прихожей я вытащила свой старый чемодан. Пластиковое колёсико жалобно скрипнуло, крышка с глухим стуком упала на пол, открывая серую, пустую обивку. Я опустилась рядом на колени, собираясь начать с упаковки объёмных зимних свитеров, но так и не встала.

Весь сегодняшний день я профессионально задавала правильные вопросы, отмечала сроки и хладнокровно исправляла чужие ошибки. Теперь спрашивать было некого. Работы не было. Квартиры скоро тоже. Отложенных денег хватало от силы на несколько недель и то, если ничего внезапно не сломается, не заболит и не потребует грабительского залога.

Слёзы накатили резко и совершенно не вовремя. Я прижала ладони к лицу, отчаянно сердясь на хозяина квартиры, на трусливого управляющего, на бракованные гостиничные простыни и на саму себя за то, что даже реву сейчас перед раскрытым чемоданом, словно педантично следую банальной инструкции из дешёвого фильма.

Через несколько минут стало легче. Я умылась холодной водой, разогрела остатки вчерашнего риса и съела его прямо из пластикового контейнера. Потом открыла ноутбук, обновила дату в резюме и решительно отправила его в два крупных отеля. Третий требовал подтверждённый опыт руководящей работы, которого у «младшего администратора» по документам просто не существовало. Я всё равно сохранила эту вакансию в закладки. Хуже уже не будет.

Только после этого я заметила на тумбочке в прихожей утреннюю почту, которую наспех туда положила перед работой. Пёстрые рекламные листовки доставки пиццы, квитанция за свет и белый конверт из толстой бумаги с синим штампом нотариальной конторы. Фамилия адресата была моей, а вот имя отправителя мне совершенно ни о чём не говорило.

Внутри сухим юридическим языком сообщалось о смерти Николая Семёновича Кошкина, старшего брата моего отца. Я видела дядю Колю всего пару раз, совсем маленькой, и помнила лишь его кустистые брови, низкий рокочущий голос и шоколадные конфеты, которые он привозил почему-то без коробки, в обычном шуршащем бумажном пакете. Когда мне было восемь, отец ушёл из семьи, но не к другой женщине, а «на вахты», откуда приезжал всё реже, пока не перестал приезжать совсем. Вместе с ним из нашей жизни исчезла и его родня. Через шесть лет пришло известие о его гибели. Мне было четырнадцать, взрослые тогда сами решали, кому с кем разговаривать, и благополучно забыли спросить моё мнение.

Второй абзац казённого письма пришлось перечитать дважды. Завещание Николая Семёновича напрямую затрагивало мои интересы в отношении усадебного комплекса «Липовые Ключи». Чуть ниже стояло категоричное требование явиться лично. В короткой приписке вскользь упоминались готовящиеся претензии некой семьи Ракитиных на историческую часть какой-то коллекции.

Усадьба. Коллекция. Претензии неизвестной семьи. Письмо выглядело как очень дорогая и масштабная неприятность, которую кто-то по ошибке отправил на мой скромный адрес.

Я открыла официальный реестр в браузере, скрупулёзно сверила номер лицензии нотариуса, адрес конторы и телефон. Все данные совпали до цифры. Тогда я позвонила напрямую.

— Да, извещение подлинное, — профессионально-скучающим тоном подтвердила секретарь. — Аркадий Львович Веденин примет вас завтра ровно в одиннадцать. Обязательно возьмите паспорт.

— Что именно завещал мне Николай Семёнович?

— Такие конфиденциальные сведения по телефону не сообщаются.

— Есть какие-то расходы или пошлины, которые нужно оплатить до оглашения?

— Нет.

— А отказаться от наследства я смогу, когда узнаю условия?

Секретарь помолчала, так что пауза вышла красноречивее ответа.

— Этот вопрос лучше задать Аркадию Львовичу лично.

Я перечитала письмо ещё раз, от шапки до подписи, и открыла банковское приложение. Расчёта из отеля вместе с тем, что лежало на карте, хватало впритык: закрыть аренду, нанять машину под вещи и какое-то время прожить в крошечной комнате без залога. Если такая комната вообще найдётся до конца месяца.

В чудесные наследства я не верила. Богатые родственники, которые годами не вспоминали о твоём существовании, редко оставляют после себя что-то достойное. Но завтра у меня не было утренней смены, а из четырёх пунктов в блокноте ни один не обещал крыши над головой.

Я закрыла пустой чемодан и поставила его у двери.

Утром поеду к нотариусу. Не из любопытства, просто разумные варианты у меня кончились.