Затонувшая доля

Затонувшая доля

Shay Nevir · Море под замками · Книга первая

Книга пишется. Перед вами главы 1–15. Весь цикл, включая окончание, останется бесплатным.

Текст создан с использованием искусственного интеллекта.

Глава 1. Плата за сухую койку

С крайней балки старого причала было видно судно, которое я собирался купить, как только перестану быть человеком с пятью монетами.

Кэч стоял у ремонтного берега по другую сторону гавани. Низкий, с покосившейся кормовой мачтой и тёмной раной вдоль борта. Его уже третью неделю прикрывал кливер, растянутый во дворе парусного мастера, но ветер время от времени отводил белую ткань, и тогда судно показывалось целиком — ровно настолько, чтобы напомнить, кому оно не принадлежит.

Я успел изучить его с нашей стороны воды. Правый борт лежал ниже левого, кормовое перо сняли, одну мачту следовало менять от пяртнерса, а не от середины, как собирался продавец. Ночевать там пока мог только дождь. Всё равно я каждый день прикидывал, где поставлю койку, сколько груза возьмёт целый трюм и на какой работе впервые скажу не «меня наняли», а «мы выходим». Потом начальник причала выдавал пять монет, и воображаемый груз снова оставался на чужом берегу.

— Третья, — крикнул Савер.

Я отвернулся от кэча и посмотрел под себя. До воды было меньше человеческого роста. Этого хватало, чтобы сломать ногу между сваями и выслушать от отца, что сначала ломают работу, а уже потом себя.

— Я умею считать до трёх.

— Потому и напомнил.

К полудню от причала остались шесть свай, две поперечины и начальник работ, который всё ещё верил, что мы закончим до прилива. Начальник стоял на берегу. Прилив шёл с моря. Ему было легче верить.

Я счистил с медной головки последнюю ракушку. Внизу двое портовых ждали с ломом и тросом. Савер устроился на соседней свае. На его поясе висели молоток, щуп и мешочек приливной соли — хороший порядок, которого он ждал и от инструментов, и от сыновей. С инструментами получалось лучше.

Трещина пересекала балку подо мной и уходила к самому краю. Дерево давно должно было разойтись. Левая половина висела над водой без опоры, но оставалась напротив правой, словно трещину только нарисовали углём. Так работала обычная скрепа: медь и соль удерживали части в положении, которое назначил мастер. Пока чары были целы, балка не соглашалась с собственным весом.

Я приложил пальцы к канавке.

Холод вошёл под ногти и потянул к запястью. Не морской холод — чужое усилие. Один конец скрепы держал целую древесину, другой тянулся через трещину к висящему краю. Чары удерживали положение. Мой дар не удерживал ничего; он только позволял почувствовать, куда ушла нагрузка, и освободить выбранную часть. Если ошибиться, вес всё равно делал своё дело.

— Большую лебёдку на четверть, — сказал я.

Савер поднял два пальца. На берегу выбрали слабину. Трос натянулся, поперечина чуть приподнялась, и тяжесть под моей ладонью сместилась к целой стороне.

— Ещё.

Лебёдка скрипнула. Висящий край сел на трос. Теперь медь держала положение, но уже не вес.

— Хватит.

Я начал отпускать скрепу. Канавка тускнела от края к середине. Трещина не раскрылась: её принял трос. Когда исчез последний отклик, балка просела на ширину ногтя и повисла там, где ей полагалось висеть без чар.

— Чисто.

Портовый поднял лом.

— Стой.

Он застыл, не успев коснуться дерева.

Из-под освобождённой полосы выглядывала тонкая медная жила. Не продолжение нашей скрепы — край другой работы, наложенной поверх старой древесины. Я провёл рядом ножом. Соль под стружкой оставалась светлой.

— Здесь вторая.

Савер спустился на поперечину и проверил щупом край полосы. Начальник услышал слово «вторая» даже с берега и подошёл к лебёдке.

— В смете одна скрепа.

— В балке две, — сказал я.

— Вчера была одна.

— Вчера вода была выше. К вечеру она снова станет одной.

Портовый с ломом отвернулся и закашлялся. Савер не улыбнулся.

— Вторая работа держит этот же конец со стороны сваи, — сказал он. — Нужна малая лебёдка. Или оставляем до завтра.

Начальник посмотрел на воду, будто прилив нарушил договор лично с ним. Потом махнул людям на берегу.

Малую лебёдку притащили через четверть часа. Пока её ставили, я снова увидел кэч за белым кливером. За четверть часа он не стал ближе. Начальник уже успел назвать новую цену причала; мне за найденную работу пока не обещали ничего.

Савер завёл второй трос к свае. Один портовый выбрал его, другой следил за большой лебёдкой. Я держал ладонь на скрытой полосе и называл, когда нагрузка переходила с меди на снасть. Савер повторял мои слова людям на берегу. Никто не двигался раньше сигнала. Когда оба троса приняли вес, я освободил вторую работу.

Балка вздрогнула и осталась на месте.

Только тогда портовый пустил лом под край. Поперечину спустили между сваями и вытащили к берегу целой. Чары больше не держали её. Держали тросы, мокрые руки и две лебёдки, одну из которых начальник не включил в смету.

К вечеру последняя свая стояла одна. Прилив лизал верхние зарубки, где утром была моя нога.

Начальник выдал Саверу общий расчёт, потом положил мне на ладонь четыре мелкие монеты.

Я пересчитал.

— За вторую скрепу было отдельно.

— Отдельно мастеру.

— Снимал я.

Он посмотрел на Савера. Люди всегда так делали, когда хотели решить, кому принадлежат мои руки.

Савер достал из своего расчёта пятую монету и положил рядом.

— Я не у тебя спрашивал, — сказал я.

— А он не тебя нанимал.

Начальник счёл спор семейным и ушёл быстрее, чем ходил весь день.

Пять монет оплачивали койку у Меры, горячую похлёбку и хлеб. После этого от заработка оставалось утро. Если отказаться от еды, можно было выстирать рубаху. Богатство плохо переносило стирку.

Я сжал монеты. За гаванью кэч уже скрыла сумеречная морось. Я даже не спрашивал его цену. Продавец мог назвать любую: дом, десять сезонов, чужую удачу. Всё равно пять монет не были началом покупки. Они были разрешением проснуться завтра не на складе под парусиной.

— Ворота после второго колокола, — сказал Савер. — Две простые скрепы, работа на суше. Потом корпус у северной стенки. Дней на восемь.

— Чей корпус?

— Людей, которые платят.

— Сегодня тоже платили.

— Мало. Я видел.

Мы пошли вдоль берега. Сапоги после дневной воды тянули ноги вниз, будто я украл по камню с каждого конца причала. Савер нёс мой мешок: взял его, когда я вытаскивал балку, и теперь не отдавал, пока не дошли до сухих досок.

— Приходи в мастерскую постоянно, — сказал он. — Не на день, когда нужна рука. Будет доля с заказа. Твоя.

— Как пятая монета?

— Сегодня заказ был мой. Я тебя позвал.

— Нанял или позвал помочь?

Савер умел молчать так, что собеседник сам находил нужный ему ответ и ещё извинялся за задержку. На этот раз я дождался.

— Нанял, — сказал он. — Мало дал. Завтра добавлю.

От признания стало труднее злиться правильно.

— Дело не в одной монете.

— Знаю. Тебе нужен корабль.

— Мне нужна работа, после которой остаётся что-нибудь кроме следующего дня у тебя.

— Восемь дней на корпусе оставят деньги.

— На восемь сухих ночей.

— И ремесло.

— Ремесло у меня уже есть.

— У тебя есть половина ремесла, — сказал Савер. — Освободить умеешь. Поставить новое — через раз.

— Зато я умею нырять, чинить снасть и замечать, куда не надо бить ломом. Этого хватает, чтобы работать не только у тебя.

— Работать — хватает. Владеть судном — нет.

— Так никто и не предлагает мне начать с владения. Я хочу начать с денег, которые не кончаются у Меры на следующее утро.

Он посмотрел на мои мокрые рукава. Отец мог бы сказать, что постоянная доля в мастерской как раз даст такие деньги. Наверное, поэтому не сказал: мы оба знали, что спорим уже не о заработке. В его мастерской я мог стать хорошим сыном и, если повезёт, хорошим мастером. Ни того ни другого было недостаточно, чтобы однажды выбрать собственный курс.

Савер остановился у спуска. Белый кливер на дальнем дворе надулся, и кэч на мгновение показал корму. Отец проследил за моим взглядом.

— На судне без работы койка будет мокрой, — сказал он.

— Зато своей.

— Это не делает её суше.

— Нет. Делает её моей ошибкой.

Он вернул мне мешок.

— Ворота после второго колокола. Плата твоя, не моя доля. Решишь прийти — приходи.

— Подумаю.

— До второго колокола.

Он ушёл к мастерской. Я остался у спуска и смотрел, как морось стирает кэч, причал и спину Савера с одинаковым терпением.

Мера взяла три монеты вперёд. За две дала миску рыбной похлёбки, ломоть хлеба и такой взгляд, будто совершила невыгодную благотворительность.

— Койка наверху, у окна, — сказала она. — В прошлый раз жаловался на сырость.

— Я не жаловался. Я выливал воду из тюфяка.

— Вот и вылил. Теперь сухо.

В общем зале пахло мокрой шерстью, луком и дымом, который не нашёл трубы. За соседним столом двое грузчиков делили дневной расчёт. Один откладывал монеты хозяину комнаты, другой — сапожнику, и оба закончили раньше, чем похлёбку. Я положил ладонь на карман. Там уже ничего не осталось. До второго колокола завтрашнего дня у меня были сухая койка, сытый вечер и право решить, снова ли заработать то же самое.

Я снял один сапог. В общий зал вошла женщина в коротком тёмном плаще. Не остановилась у двери, ожидая, что порт сам объяснит ей, куда идти. Сразу увидела Меру и положила на стойку сложенный лист.

— Мне нужен Тарен, сын Савера.

Я снова надел сапог. Второй остался мокрым, но хотя бы оба были при мне.

— За что? — спросил я.

Женщина повернулась. Ей было около моих лет. Волосы она собрала так крепко, словно ветер задолжал ей деньги. На рукаве темнела соляная кайма, на указательном пальце осталась полоска чернил.

— Пока ни за что. Вы Тарен?

— Смотря сколько должны.

— Тогда вы подходите. Дейра, капитан «Острой».

Я знал шхуну: быстроходная, двухмачтовая, с узким корпусом и снастями, на которых не экономили. За последний месяц «Острая» дважды уходила вдоль северного берега и возвращалась без груза. Или с таким грузом, который не выставляли на пристани.

Дейра села напротив и развернула лист с портовой печатью.

— В Тихой Щели лежит «Медная чайка». Грузовое судно. Корма над водой, остальное на склоне. У меня договор на осмотр и подъём. Нужен мастер снятия, который ныряет и умеет остановиться, если не понимает нагрузку.

— Это три человека.

— Мне сказали, вы обойдётесь одним жалованьем.

— Кто?

— Ваш отец.

Я посмотрел на дверь. Савер мог стоять за ней и наслаждаться устройством мира.

— Он сказал, что я соглашусь?

— Он сказал: «Прочитайте ему условия. Если не прочитает — не берите».

Это было похоже на отца сильнее, чем подпись.

— Вы пришли из-за его совета?

— Из-за совета я узнала имя. Утром я видела причал.

— Тогда вы видели, как я заработал целых пять монет.

— Видела, как вы остановили лом. И как нашли вторую работу под первой.

Она вынула плотную бумагу с угольной протиркой. Две медные полосы пересекались у ряда головок, затем одна уходила за край листа. Работа была старой и аккуратной. Больше бумага ничего не обещала.

— Это с «Медной чайки»?

— С кормы над водой. Ниже полоса уходит за переборку. Один мастер велел снять всё после разгрузки. Второй — не трогать вообще.

— Они спускались к ней?

— Первый дошёл до кормовой надстройки и взял протирку. Второй посмотрел её в Ровени. Оба запросили плату за решение, а не за результат.

— Вы заплатили?

— За первое решение. Оно звучало: найти мастера, который умеет разбирать связную работу под водой.

— Удобно устроился.

— Он назвал и вторую часть: такой мастер может погубить корпус быстрее, чем обычный плотник. Поэтому я пришла сама.

Она произнесла это ровно. Ни угрозы, ни попытки польстить. Если я соглашусь, от меня ждали не красивого касания к старой меди, а момента, когда придётся первым признать, что я её не понимаю.

— Оба могли быть правы.

— Поэтому мне нужен третий.

Я повернул протирку к окну. По рисунку нельзя было понять, какую часть корпуса держит медь. Нельзя было почувствовать, где расходится усилие. Бумага показывала только то, что работа продолжалась дальше видимого края.

— По этому я ничего не обещаю. Нужно видеть дерево с обеих сторон и сначала перенести нагрузку. Если доступ будет только снаружи, могу отказаться на месте.

— Откажетесь. Дневная плата останется вашей.

— А если скажу, что всё просто?

— Рута спросит, откуда вы это знаете. Я тоже.

Она не просила сказать «сделаю» до того, как показала работу. Это мне понравилось. Не понравилось другое: два мастера уже посмотрели на ту же медь и выбрали берег.

— Условия, — сказал я.

Договор оказался короче, чем ожидалось. На время осмотра я подчинялся капитану, неизвестных скреп без разгрузки и общего сигнала не снимал, найденного не прятал. Получал еду и обычную плату ныряльщика. После описи — одну рабочую долю из части Дейры, за вычетом заранее перечисленных расходов. Если уходил сам, терял долю. Если работу останавливала Дейра или корпус признавали недоступным, долю считали по уже поднятому.

— Счётчик уже нанят? — спросил я.

— Ивен будет с нами до выхода. Его плату увидите в расходах до первого погружения.

— Временные скобы?

— У Руты. Она может остановить работу со скрепами. Я — весь подъём. Вы отвечаете за то, к чему прикасаетесь, и говорите «нет» раньше, чем доска окажется у нас в зубах.

— Ободряющее условие.

— Могу заменить зубы на имущество. Доска легче не станет.

Дейра едва улыбнулась. Я перечитал долю.

За ней мог стоять сезон мелкой разборки. А могли оказаться всего три дня, еда и право рассказать Саверу, что два разумных мастера ушли не зря. На другой стороне гавани под белым кливером ждал кэч, цену которого я боялся спросить. Страх цены был привычным. Незнакомая медь пугала иначе: я не знал, что она держит, но уже хотел прикоснуться и узнать хотя бы это.

Я представил затонувшую корму. Доски, которые давно должны были разойтись, всё ещё стояли одна напротив другой. За ними — груз Леврана, доля Дейры и работа мастера, чьего имени никто не назвал. На причале я освободил две простые скрепы только потому, что видел тросы и людей, принимавших вес. Под водой взгляд кончался на расстоянии вытянутой руки, а ошибка могла закрыть дорогу наверх. Желание узнать не делало меня подходящим человеком. Но впервые за много месяцев за работой стояло не только право прожить ещё один день по чужому расписанию.

— Когда выход?

— После рассвета. Сегодня в семь проверяем снасти у «Острой». До выхода можете отказаться. После него договор действует до конца осмотра и подъёма либо до моей письменной остановки.

— А если владелец груза передумает платить?

Она коснулась портовой печати.

— Тогда спорить с ним будут договор, опись и свидетель. Не вы один у его двери.

У Савера завтра была сухая работа и честная плата. От неё я знал всё, включая то, сколько дней понадобится, чтобы снова оказаться с пятью монетами. Здесь я не знал даже, почему медь на затонувшем судне уходила за переборку.

— Перо есть?

Дейра достала перо и маленькую чернильницу. Подготовленный человек всегда выглядит немного оскорбительно.

Я вписал имя. Чернила легли неровно: после причала пальцы всё ещё помнили чужую тяжесть.

Дейра посыпала строку песком и протянула мне второй экземпляр.

— В семь у «Острой». Сначала снасти. Потом Рута решит, можно ли пускать вас к воде.

— А если нельзя?

— К закату вы снова свободны и богаты на одну сухую койку.

Она кивнула Мере и вышла.

Я остался с договором, одним мокрым сапогом и остывшей похлёбкой. Койка наверху была оплачена до утра. Ворота Савера ждали после второго колокола. Кэч у ремонтного берега никуда не уходил.

А «Медная чайка» лежала в Тихой Щели, и кто-то много лет назад заставил медь держать её изнутри.

Я сложил протирку так, чтобы линия не оборвалась на сгибе, и впервые за долгое время захотел, чтобы ночь закончилась быстрее, чем мои сомнения.

Глава 2. Тихая Щель

В семь я пришёл к «Острой» с договором за пазухой и обнаружил, что Дейра считает чужое опоздание по своему чаю.

— Два глотка, — сказала она, сидя на перевёрнутой корзине.

— В городе ещё бьют семь.

— Поэтому третий пить не стала.

Рядом с ней на причале лежало достаточно снастей, чтобы заранее пожалеть любую вещь, которую мы собирались поднимать: тросы, ремни, складная лестница, ящик временных скоб. Четыре дыхательных сосуда стояли отдельно. Возле них ждала невысокая седая женщина в кожаном фартуке.

— Рута, — представилась она. — Давай договор.

Я протянул бумагу. Она сложила её, не читая, и вернула мне.

— Значит, руки свободны. Проверяй сосуд.

Металл был холодным. Я осмотрел шов, потянул ремни, открыл клапан и сделал пробный вдох. Воздух отдавал медью и старой мятой; белая метка в окошке дрогнула.

— Хватит, — сказала Рута. — На поверхности дышат морем. Оно пока бесплатное.

Второй сосуд оказался исправен. У третьего клапан закрылся только после нажима большим пальцем. Рута отставила его к своему ящику и взяла запасной. Не постучала по клапану, не предложила ему исправиться в дороге, не сказала, что на один спуск сойдёт. Я подумал о пяти монетах, которые исчезли у Меры за вечер, и понял, почему Дейра платит этой женщине раньше, чем считает доли.

Последней Рута дала мне временную скобу. Медная канавка удерживала два обрезка доски вместе. Под пальцами чары ощущались коротко и просто: тянулись в оба куска и нигде не ветвились.

— Если левый обрезок уйдёт, скобу перекосит вместе с ним, — сказал я.

— Значит, отличаешь удержание от бессмертия. Уже польза. Ставить буду я или Дейра. Ты снимаешь только то, что понял и что мы успели разгрузить.

— Это было в договоре.

— Бумага не ныряет. Поэтому повторяю тебе.

К нам подошёл широкоплечий мужчина с аккуратно свёрнутым линём. Брен, бывший флотский артиллерист. Он показал три сигнала: один рывок — ответить, два — остановиться, три — бросить работу. Мелкая дрожь означала, что линь зацепился или руки заняты. Потом заставил меня повторить.

— А если я всё рассчитал, но море не согласно? — спросил я.

— Три рывка, — сказал Брен. — Оно редко пишет возражения разборчивее.

Яс явился с ножом, сухой рубахой и мешком луковых лепёшек. Был моложе меня, но не настолько, чтобы безнаказанно назвать его мальчишкой. Пока Рута затягивала на нём ремень сосуда, он предложил мне лепёшку.

— На борту кормят, — сказал я.

— Эту я взял на случай, если до кормления ещё придётся дожить.

Он произнёс это легко. Рута дёрнула застёжку сильнее, и лёгкость на миг ушла с его лица. Яс тоже понимал, куда мы идём. Просто предпочитал не отдавать страху всю беседу.

Ивен, грузовой счётчик, поднялся на борт последним. Он сразу показал мне лист расходов: его плата, добавочный линь, складские бирки. Забракованный сосуд пока был отмечен чертой, а не суммой.

— Замена войдёт после подписи Руты, — сказал он.

— Если старый клапан не исправится от стыда?

— Стыд в договоре не предусмотрен.

Рута впервые посмотрела на него с интересом.

К концу проверки погас последний свет над ремонтным берегом. Дейра велела оставить снасти на «Острой» под караулом и отпустила нас до рассвета. Я вернулся к Мере с договором за пазухой, лёг на оплаченную койку и почти всю ночь чувствовал под пальцами линию с угольной протирки. Она уходила за край листа именно там, где начиналось всё, чего я не знал.

Утром Ровень провожал нас мелким дождём.

Когда «Острая» отошла от Ровени, за белым полотнищем ремонтного двора показалась корма старого кэча. Сегодня я мог заработать право спросить его цену. Или вернуться с дневной платой и рассказом о том, почему два мастера до меня выбрали берег.

Кэч исчез за стеной дождя.

Дейра нашла меня у борта. Ветер выдёргивал пряди из её туго собранных волос, и она безуспешно заправляла их обратно.

— Передумать ещё можно, — сказала она.

— Уже хотите сэкономить долю?

— Хочу знать, что на дне ты будешь смотреть на дерево, а не на свой будущий корабль.

— Он стоит в Ровени. Из Тихой Щели его не видно.

— Тем хуже. Невидимое люди обычно дорисовывают крупнее.

Она не ждала ответа и пошла к корме сверять береговые отметки. Я посмотрел ей вслед. Савер предложил бы сухую работу, если бы хотел удержать меня живым. Дейра предлагала отказаться. Разница была небольшой, но раздражала по-разному.

До бухты мы шли вдоль берега. Брен нёс вахту; двое матросов работали с парусами; Рута спала возле своего ящика, положив на него ладонь. Яс помог мне убрать мокрый конец из прохода и не пытался доказать, что знает «Острую» лучше её команды. Здесь полезность не приходилось объявлять. Она либо освобождала проход, либо оставляла верёвку под чужой ногой.

Когда дождь стал гуще, Яс унёс мешок с лепёшками под полубак, а мне Дейра велела закрепить ящик Руты под кормовой скамьёй. Я протянул ремень через скобу, затянул и машинально коснулся медной канавки.

— Не трогай, если не собираешься снимать, — сказала Рута, не открывая глаз.

— Я проверял, держит ли.

— Ремень проверяют рукой. Чары — когда от ответа зависит решение.

Она перевернулась на другой бок и снова уснула. Я убрал ладонь. На причале мой дар был преимуществом: я нашёл то, чего не заметили остальные. Здесь его первым правилом оказалось не пользоваться им без нужды.

Ивен устроился под кормовым фонарём и подозвал меня к своей дощечке. На ней уже появились время выхода, имена людей и две строки расходов. Он показал пустое место после слов «поднятый груз».

— Пока здесь ничего, доли нет, — сказал он.

— Договор обещает долю от найденного.

— От найденного, поднятого, принятого по описи и переданного на склад. Между этими словами обычно исчезает больше денег, чем в плохой игре.

— Поэтому вы едете с нами?

— Поэтому капитан платит мне из общих расходов. Я должен увидеть, с какого корпуса поднята вещь. Если вы принесёте ящик и скажете, что нашли его на «Медной чайке», вашей честности будет недостаточно.

Я посмотрел на пустую строку. Она была честнее пяти монет в ладони: пока мы не вернёмся с грузом, будущего кэча не существовало даже в счёте.

Перед полуднем Дейра собрала нас у люка.

— Сначала ставим «Острую», потом лодку, потом людей, — сказала она. — Брен остаётся на шхуне и держит наши обратные концы. Рута ведёт сосуды и временные удержания. Яс входит сверху только после осмотра. Тарен смотрит нижний люк снаружи. Никто не превращает подъём груза в доказательство собственной цены.

Последнее относилось ко мне. Яс всё равно поднял руку.

— А доказательство чужой цены?

— Ивен внесёт в опись.

Счётчик не улыбнулся, но придвинул дощечку ближе.

Брен заставил каждого назвать своё действие при трёх рывках. Яс бросал груз и шёл к верхнему выходу. Я оставлял медь в покое и возвращался по своему линю. Дейра выводила лодку от корпуса. Рута считала людей, не инструменты. Ивен должен был убрать дощечку и взять линь того, кого ему укажут.

— А если указать некому? — спросил он.

— Берёшь ближайший свободный линь и объявляешь, чей он, — сказал Брен. — Молчаливые помощники особенно мешают, когда их двое тянут в разные стороны.

Ивен записал и это. Яс не пошутил. До сих пор он смеялся над каждой инструкцией, которую можно было пережить. Значит, эту уже видел в деле.

Тихая Щель открылась между двумя низкими каменными мысами. С моря она казалась трещиной в берегу. Внутри ветер почти исчез; дождь рассыпался редкими каплями, и от этого вода выглядела не спокойнее, а глубже. Справа к самой кромке спускались кривые сосны. Слева светлела свежая осыпь.

«Медную чайку» я сначала принял за чёрный камень.

Судно лежало носом вниз на подводном склоне. Над поверхностью торчал верх кормовой надстройки с обломком поручня и медными буквами. Остальной корпус уходил в темноту по косой, будто корабль ещё падал и просто делал это медленнее, чем нам было удобно видеть.

Дейра убрала паруса заранее. «Острая» подошла на длинных гребях и встала в стороне от затонувшей кормы. Брен отдал носовой якорь, потом завёл кормовой конец к береговому камню. Пока шхуна не перестала разворачиваться, лодку не спускали.

Мы дважды прошли мимо выступающей надстройки. В первый раз Брен мерил воду, во второй Дейра правила, сравнивая корму с отметками на берегу. Светлая осыпь начиналась выше, чем на её прежнем рисунке.

— Свежая? — спросил я.

— После последнего дождя, — ответила она. — До корпуса не дошла. Пока.

Камешек скатился по склону, исчез у воды и оставил несколько расходящихся кругов. Затонувший корабль не шевельнулся. Мне захотелось решить, что это хороший знак. Потом я заметил тонкую струйку мути у его носа и перестал давать морю ответы за него.

Я следил за надстройкой. На короткой волне та почти не двигалась. Именно «почти» мне не нравилось. Доски держали вес, для которого их не растили; где-то внутри старая медь заставляла их сохранять назначенное положение. Пока чары тратили приливную соль, корпус соглашался. Что случится, когда мы изменим одну часть старой работы, бумажная протирка не говорила.

Ивен сверил название и положение по мысам. Потом вслух подтвердил: всё, поднятое с этого корпуса и внесённое в опись, относится к договору. Я услышал не только будущую долю. Если мы ошибёмся, запись тоже останется.

Дейра показала, где при первом осмотре плотник дошёл до кормовой надстройки и снял протирку. Ниже круглого окна доски скрывались под водой. С берега казалось, что можно просто протянуть руку от видимой части к невидимой. На деле между ними лежали глубина, перекошенный корпус и скрепа, у которой никто не видел второго конца.

— Первый мастер отказался после протирки? — спросил Яс.

— Первый назвал цену снятия после полной разгрузки, — сказала Дейра. — Второй велел не трогать. Мы пока не знаем, кто из них ошибся.

Рута застегнула ящик.

— И не узнаем, если заранее выберем любимого.

В лодку перешли Дейра, Рута, Яс, Ивен и я. Брен остался у линей на «Острой», ещё двое людей Дейры — у якорного и кормового концов. Рута взяла ящик скоб. Дейра — широкие ремни и готовые сосуды. Мой нож был на поясе, сосуд — на груди; Яс нёс фонарь и тонкий сигнальный линь. Каждая вещь оказалась у того, кто должен был ею пользоваться. Это не делало работу безопасной. Зато не оставляло опасности права притвориться забытым ножом.

Лодку поставили сбоку от выступающей кормы, а не между корпусом и камнями. Один конец крепил её к основанию поручня, второй возвращался к «Острой». Складную лестницу положили к верхнему пролому.

За неровным краем виднелись сухие ступени, уходящие в кормовой отсек. Ниже блестело круглое окно. Ещё ниже, под внешней водой, находился наружный люк.

Дейра спустила на верёвке грузик. Он лёг на сухой настил. Когда она качнула его к окну, всплеска не было.

— Воздух есть, — сказала она. — Сухое не значит целое.

Я лёг на край пролома и посветил вниз. Поперёк ступеней лежал старый брус, но пока оставлял проход у стены. До его нижней опоры свет не доставал.

Яс привязал к поясу тонкий линь. Толстую страховочную верёвку оставили наверху: в тесноте она скорее обвилась бы вокруг обломков. Главным выходом оставалась лестница. Нижний люк не считался выходом, пока я не осмотрю его снаружи.

Брен с «Острой» ещё раз подал один рывок на моём лине, затем на лине Дейры. Я ответил ему. Ивен сел у верхнего пролома так, чтобы видеть спину Яса до последней ступени и движение тонкой верёвки после того, как тот исчезнет. Рута положила запасной сосуд под средней банкой, мундштуком к корме. Дейра проверила, что лодочный конец не пересекает наши лини.

Всё заняло меньше времени, чем рассказ о приготовлениях. Только теперь я понял, почему на причале снастей казалось так много: каждая уже имела место в чужом решении. Лишним пока оставался только я — человек, ради которого Дейра взяла работу, но чья полезность начиналась там, где остальные переставали понимать старую медь.

— Даже если очень захочется? — спросил Яс.

— Особенно тогда, — сказала Дейра.

Она проверила, может ли он достать мундштук вслепую. Яс сделал это дважды. На третий раз Рута остановила его руку.

— Хватит тратить удачу там, где хватает памяти.

Я держал лестницу, пока сапоги Яса не встали на первую сухую ступень. Он посмотрел вверх. На миг передо мной был не уверенный ныряльщик с запасной лепёшкой, а человек, который тоже слышал, как внутри корабля работает невидимый вес.

— Ящик у дальней стены, — напомнила Дейра. — Обвязать. Не тащить. При любом изменении бросаешь груз.

Яс кивнул и пошёл вниз, разматывая линь. Светлое пятно рубахи исчезло в отсеке.

Один рывок.

Ивен ответил таким же. Я надел сосуд. Дейра проверила застёжку у меня на груди.

— Осмотр, — сказала она. — Не доля.

Я опрокинулся за борт.

Вода сразу забрала голоса и дождь. Остались удары сердца, привкус металла во рту и корпус, уходящий вниз вдоль склона. Белёсые наросты покрывали дерево, но не скрывали его наклона: «Медная чайка» лежала так, будто вся носовая тяжесть тянула корму следом.

Круглое окно сохранилось. За мутным стеклом двигался фонарь Яса. На внутренней стене висел клочок ткани; значит, отсек действительно оставался сухим и сообщался с воздухом через верх.

Ниже я нашёл люк. Створка открывалась наружу, ко мне; петли сидели со стороны дна. Вокруг шла старая медная полоса. От люка она поднималась к окну, сворачивала за угол переборки и исчезала под обшивкой. Протирка показывала только начало. Здесь работа охватывала не одну дверь.

Я не коснулся меди.

Сначала провёл рукой по дереву. У нижнего края между створкой и ободом застрял почерневший кусок каната. Рукоять была цела, внутренняя задвижка мне не видна. Если приложить ладонь к полосе сейчас, я почувствую нагрузку. Это не означало, что пойму, какую доску она не даёт сорвать.

За стеклом появился Яс. Под мышкой он ещё ничего не держал. Он поднял фонарь, показал большой палец и ушёл в глубину отсека. По его линю прошёл один рывок.

Свет двигался по внутренней стене. На мгновение он выхватил рёбра старой обшивки, потом пол с рассыпанными клёпками, затем край ящика у дальней переборки. Яс присел возле него. Его руки работали с обвязкой, а взгляд каждые несколько движений возвращался к ступеням. Он не забыл выход ради находки. Мне стало спокойнее ровно настолько, чтобы заметить другое: косой брус над проходом лежал не на полу. Его нижний конец упирался в настил, верхний терялся в расколотой стене.

Я постучал костяшками по стеклу и показал Ясу на брус. Он поднял фонарь. В круг света попала тёмная щель возле верхнего конца. Яс помедлил, затем кивнул и снова взялся за ящик — медленнее, не поднимая его с пола.

Я ответил на своём лине Брену и двинулся ниже. Хотел увидеть, куда уходит полоса за петлёй. Там наросты были толще. Я расчистил ножом ладонь дерева, не задевая медь.

Корпус скрипнул.

Не звук — движение, которое вода передала мне через рёбра. С надстройки посыпалась труха. Я оттолкнулся от люка и посмотрел вверх.

Муть у склона поднялась плотнее. Возможно, осыпь всё-таки дошла до носа; возможно, Яс изменил нагрузку, когда натянул обвязку. Я не видел причины и не собирался придумывать её ради уверенности.

Линь Яса дёрнулся один раз.

Потом натянулся сильнее, чем прежде.

Я замер, ожидая второго сигнала. Вместо него изнутри донеслись три коротких удара. Пауза. Ещё один.

Я поднялся к окну.

Фонарь лежал на полу, отбрасывая свет снизу. Старый брус, который я видел из пролома, теперь пересёк ступени. Один конец вошёл в стену, другой прижал обломок настила. Над ним оставалась щель: ткань на стене шевелилась, воздух проходил. Человек — нет.

Яс стоял с другой стороны завала. Из носа у него шла кровь. Рядом лежал обвязанный ящик, который внезапно стоил меньше его пустого мешка с лепёшками.

Он увидел меня, отбросил конец от ящика и показал вверх. Потом перекрестил руки.

Путь к лодке был закрыт.

Я ухватился за обод окна и заставил себя не смотреть сразу на медную полосу. Дар не мог поднять брус, сообщить Руте о крови или сделать воздух в сосуде бесконечным. Он позволял освободить удержание. Сейчас освобождать что-либо без разгрузки означало добавить к одной ловушке другую.

Яс коснулся своего сосуда, поднял большой палец и показал на нижний люк. Он видел его внутреннюю задвижку.

Я посмотрел вниз. Створка оставалась под водой и открывалась наружу. Давление прижимало её к упору. Вокруг неё старая связная скрепа уходила в нагруженную переборку. Вчера это было загадкой, за которую могли заплатить. Теперь за ней ждал человек.

Нижний люк был второй дверью в отсек, которую мы заранее выходом не считали.

Глава 3. Ниже света

Нижний люк был второй дверью в отсек, которую мы заранее выходом не считали.

Я поднялся к лодке так быстро, что последние движения вышли дороже всего пути. Дейра поймала меня за ремень, Рута — за плечо. Я оказался между банками, выплюнул мундштук и заставил себя говорить по порядку.

— Яс жив. Верх закрыт брусом. Над ним осталась воздушная щель. Нижний люк цел, створка открывается наружу. Вокруг рамы старая медная полоса.

— Кровь? — спросила Рута.

— Из носа. На ногах стоит. Сосуд при нём.

Дейра уже взяла тонкий линь Яса. Один рывок ушёл в корпус. Ответ пришёл не сразу, но пришёл.

Ивен отложил дощечку и выбрал слабину до узла у борта. Пока он держал линь, писать ему было нечем и некогда. Кажется, это беспокоило его почти так же сильно, как человек внутри.

— Через верх? — спросила Дейра.

— Брус лежит поперёк ступеней. Пилить можно только после осмотра опор. Мы их не видим.

— Люк пробовал?

— Нет. Вода прижимает створку снаружи. Внутренней задвижки я не вижу.

Рута кивнула один раз. Не похвалила — в аварии похвала только занимает место следующей команды.

С «Острой» отозвался Брен. Дейра подняла голову.

— Верхний путь закрыт. Готовим нижний. Держи шхуну и обратный конец. Если корма двинется — три удара без ожидания.

— Принял. Кто идёт?

— Я и Тарен. Рута ведёт сверху. Ивен держит линь Яса.

Брен повторил имена. Потом его голос стал тише: он уже отдавал команды людям у якорного и кормового концов.

Рута наклонилась к краю лодки.

— Нижняя створка открывается наружу. Пока снаружи вода, а внутри воздух, её прижимает всей разницей уровней. Сначала защитим раму от перекоса. Потом ищем, как впустить воду малым ходом. Не найдём — всплываем и думаем снова.

— А Яс?

— Для него и думаем. Не вместо него.

Ивен передвинул одну косточку на дощечке.

— В сухом отсеке три ящика по осмотровому листу, — сказал он. — Если пустить воду, состояние груза изменится. Я обязан назвать это до решения.

Три ящика были не кораблём, но могли приблизить его ко мне. До сегодняшнего дня я умел переводить почти всё в дни чужой работы: новая рубаха — день, хороший сосуд — много дней, старый кэч за парусной мастерской — столько, что лучше не считать перед сном.

Я видел тот кэч каждый раз, когда шёл по дальней пристани. Повреждённый борт был прикрыт выцветшим полотном, мачты стояли без рангоута, а хозяин ремонтного двора называл цену с таким спокойствием, словно продавал не судно, а право никогда больше не просить работу у чужого капитана. Пяти монет с причала на него не хватало. Доли от настоящей находки могло хватить хотя бы на разговор.

Савер сказал бы, что сначала надо считать ремонт, снасти и людей. Он был бы прав. Отцовская правота особенно хорошо звучала, когда платить за неё приходилось мне.

За круглым окном Яс поднял фонарь. Потом показал на обвязанный ящик, словно всё ещё сдавал выполненную часть заказа.

Я показал ему оставить груз.

Он поставил ящик у стены. Осторожно. Даже запертый под брусом Яс не собирался портить чужое имущество раньше капитана.

Корпус передал воде короткое содрогание. Линь в руках Ивена натянулся, потом снова дал слабину.

— Это был не сигнал, — сказал он.

Дейра посмотрела на выступающую корму. Вдоль старых досок поднялась тонкая муть.

Она могла приказать пилить завал сверху. Могла ждать прилива, второго мастера, лучшего света. Каждое из этих решений берегло груз и превращало воздух над Ясом в ставку на неизвестную прочность бруса. Капитан не обязана была выбирать самое смелое действие. Она обязана была выбрать то, за которое сможет отвечать перед живыми людьми.

— Нижний путь, — решила она. — Если затопление испортит груз, в журнале будет моё решение.

— И в описи, — сказал Ивен.

— Именно в описи.

Она повернулась ко мне.

— Твоя дневная плата останется. Доля может не остаться.

Это было честнее обещания, что всё обойдётся. Я снова посмотрел в окно. Яс вытирал кровь рукавом и старался стоять так, чтобы видеть и нас, и брус над ступенями.

— Я иду, — сказал я.

— Я спросила не о храбрости.

— Если найдём малый ход, я отпущу только его. Большую полосу не трону. Если не различу — вернусь.

Теперь Дейра кивнула.

Третий исправный сосуд лежал под средней банкой, там, где Рута оставила его до спуска Яса. Дейра сняла плащ, затянула ремни и взяла широкий разгружающий пояс. Рута выбрала из ящика одну готовую скобу.

— Целая левая стойка и основание поручня, — сказала она. — Ремень принимает раму, не створку. Пойдёт перекос — возвращаетесь. Тарен, пока Дейра не покажет, что ремень нагружен, к меди не прикасайся.

Она провела углём поперечную черту возле скобы.

— Метка уйдёт под петлю — не ждёте второй причины всплыть.

— Даже чтобы спросить, как у неё дела?

Рута посмотрела на меня.

Я сунул мундштук в рот и перестал расходовать воздух заранее.

Дейра ушла первой. Я — следом.

Под водой всё стало проще ровно настолько, насколько слова мешали замечать страх. Был люк, целая стойка слева, сгнившая рама справа и медная полоса по краю. Она пересекала место, где дерева почти не осталось. Разошедшиеся части по-прежнему стояли одна напротив другой, будто между ними сохранялась невидимая доска.

Не трос. Не удачно застрявший обломок. Старые чары удерживали им назначенное положение.

Я провёл светом вдоль разрыва. В нём свободно шевелилась тонкая водоросль. Она проходила между двумя кусками рамы, где по всем привычным причинам один должен был уже лежать на дне. Медная полоса не светилась и не пела. Она просто заставляла сломанное дерево оставаться целым — будничное чудо, на котором когда-то держался чужой корабль.

Дар был другим. Он ничего не удерживал. Без касания я видел только невозможный результат старой работы. Прикоснувшись, мог различить, где этот приказ ещё держит металл и дерево, где начинает слабеть и какое усилие попытается освободиться первым. Отец называл это недостатком: чувствовать конец работы легче, чем создавать новую. Сейчас конец оказался единственным входом к человеку.

Дейра обвела ремнём левую стойку и уцелевшее основание поручня. Я подал ей конец снизу. Она свела петлю скобой и выбрала слабину. Мы не строили новую переборку и не пытались победить весь корпус. Ремень должен был дать раме второй путь для веса, если медь ослабеет.

Дейра положила ладонь на натянувшуюся ткань. Потом показала мне кулак.

Держит.

Я коснулся медной полосы.

Холод воды был снаружи. То, что вошло под пальцы, находилось в металле: старая воля, стягивавшая створку, раму и уходящую вверх переборку в одно заданное положение. Правый край хотел провалиться. Створку прижимало внутрь. Часть этого усилия теперь уходила в ремень Дейры.

Я не видел устройства корабля. Не слышал его прошлого. Но мог различить, где удержание начинало слабеть и куда оно отдавало нагрузку.

Большая полоса отвечала неровно.

Первый отклик дошёл до плеча. Второй оборвался у локтя. Третьего не было. Я не знал, означало ли это близкий отказ скрепы или только пустое место в истощённой соляной канавке. Знал одно: обещать её прочность я не мог.

Ниже, под раковинами, было ещё одно усилие — короткое и замкнутое. Оно не тянулось в переборку. Держало что-то размером с ладонь.

Я снял руку и расчистил край ножом. Из-под наростов показался медный круг, врезанный в нижнюю часть полосы. Отдельной ручки не было. Круг сохранял закрытое положение теми же чарами, но его удержание не совпадало с большим.

Дейра показала два пальца: две работы?

Я указал на круг, потом на всю полосу. Затем наверх.

Нужно было сказать Руте не только то, что я нашёл, но и чего не знал.

Когда мы перевалились в лодку, Ивен всё ещё держал линь. Дощечка лежала под его коленом.

— Внизу отдельная малая крышка, — сказал я. — Круг сделан в той же полосе, но удерживается отдельно. Ремень принял часть нагрузки большой рамы.

— Для чего крышка? — спросил Ивен.

— Не знаю. Если отпустить, вода должна пойти внутрь. Что большая полоса сделает после движения малого круга, тоже не знаю.

— Может потянуть раму? — спросила Дейра.

— Может. Может не потянуть. Сейчас удержания различаются.

— А если ждать?

Я посмотрел на линь в руках Ивена.

— Не знаю, сколько осталось большой полосе. Третий отклик под рукой пропал. Это может быть предел, а может — пустое место в соли. Я не умею отличить время от усталости металла.

Рута не позволила удобному молчанию превратить догадку в знание.

— Значит, имеем отдельный круг, слабую большую работу и человека за завалом. Остальное не имеем.

Рута протянула руку за углём и перевернула дощечку Ивена сухой стороной. Я быстро нарисовал прямоугольник, круг у нижнего края и ремень. Получилось похоже на печь, которую утопили за плохой характер.

— Воздух уйдёт через верхнюю щель, — сказала Дейра. — Уровни сравняются, и Яс сможет открыть большую створку.

— Если щель останется свободна, — ответила Рута. — И если большая полоса не пойдёт следом. Поэтому ремень остаётся. Тарен снимает короткое удержание. Почувствует движение всей работы — руку убирает.

— Уже снятое обратно не верну.

— Потому и выбираешь, что снимаешь, до начала.

Дейра дважды потянула линь Яса. Ивен лёг у пролома и передал команду: готовить сосуд, вода пойдёт снизу, после выравнивания открыть внутреннюю задвижку. Из корпуса пришли два удара.

Потом — один, тяжёлый.

Не условный сигнал.

Верх выступающей кормы качнулся. Муть у склона поднялась плотнее. Ивен посмотрел на косточки.

— С последнего ответа прошло четыре минуты.

— Большой срок? — спросила Дейра.

— Просто срок. Другого у нас нет.

Она затянула сосуд.

— Груз остаётся. Человека возвращаем.

Во второй раз вода уже не казалась холодной. Ей стало некогда.

Яс сидел у окна на корточках. Брус опустился ниже; воздушная щель сохранялась, но теперь клочок ткани возле неё дрожал при каждом движении воздуха. Яс надел сосуд и держал мундштук в руке. Обвязанный ящик стоял у стены, конец больше не был пристёгнут к его поясу.

Дейра проверила ремень. Скоба повернулась к раме, но угольная отметка ещё оставалась снаружи петли. Она упёрлась плечом в целую стойку и показала раскрытую ладонь.

Действуй.

Я приложил пальцы к малому кругу.

Теперь три усилия различались ясно. Большая скрепа держала разорванную раму в прежнем положении. Ремень забирал часть обычного веса. Малый круг оставался закрыт отдельным коротким приказом, вложенным в ту же медь.

Я имел право отпустить только последний.

Начало ослабления нашлось у нижнего края. Я повёл его по окружности. Медь потускнела узкой дорожкой, не трогая большую полосу.

Круг дрогнул.

За стеклом Яс вставил мундштук.

Я отпустил удержание.

Малая крышка ушла внутрь. Вода ударила в отверстие белым жгутом, отбросила мою кисть и потянула к люку. Дейра поймала меня за плечевой ремень и отвела в сторону.

Большая полоса дёрнулась.

Холод полоснул от ладони к ключице. Правая половина рамы опустилась на толщину ногтя. Ремень натянулся, скоба повернулась ещё немного — и движение остановилось.

Я убрал руку.

Малый круг был открыт. Большая скрепа осталась.

Внутри вода поднялась Ясу до сапог. Он сам перенёс фонарь выше и оттолкнул ящик от струи. Воздух выходил через верхнюю щель: ткань у завала потянулась к ней ровно, без судорожных хлопков.

Вода дошла Ясу до колен, потом до пояса. Белая метка на сосуде медленно опускалась. Я смотрел на неё чаще, чем на собственную.

Он заметил и показал сначала на задвижку, потом двумя пальцами на свои глаза: следи за работой.

Я попробовал наружную рукоять. Створка подалась на толщину пальца и снова встала. Перепад ещё держал её сильнее нас.

Дейра показала: ждать.

Это оказалось самым трудным действием. Я видел Яса, воду у его груди и ремень, ползущий к угольной отметке. Хотелось тянуть створку, отпускать всю полосу, делать что-нибудь большое и глупое, чтобы потом можно было назвать это решительностью.

Я не сделал.

Яс зажал нос, ушёл под воду и навалился на внутреннюю задвижку. Фонарь качнулся над ним. На миг за стеклом остались только мутная вода, брус и ящик у стены.

Линь Яса пошёл внутрь на пол-локтя. Потом остановился. Ивен наверху не тянул его против движения — только выбирал ту слабину, которую ему отдавали. Я не видел его рук, но по лину понимал: он всё ещё исполняет работу, для которой не существовало строки в договоре.

Ремень под ладонями Дейры дошёл до угольной метки. Она не посмотрела на меня, не предложила поторопиться. Только переставила плечо ниже и удержала целую стойку от поворота. Её лицо было спокойным той дорогой разновидностью спокойствия, которую покупают не отсутствием страха, а ответственностью за следующий приказ.

Задвижка повернулась.

Рукоять пошла мне навстречу.

Люк открылся наружу.

Я отступил. Дейра отвела створку до конца и закрепила её коротким концом. Из отсека вынесло щепки и клочок парусины. Яс вышел следом — не мешком, который надо вытаскивать, а ныряльщиком. Ухватился за раму, проверил, что тонкий линь не лёг вокруг ноги, и только потом позволил Дейре пристегнуть страховочный конец.

Он обернулся на ящик.

Я покачал головой.

Яс подумал, показал мне жест, который не требовал знания сигналов, и пошёл вверх.

Брен выбирал страховочный конец ровно настолько, чтобы помогать, а не тащить человека через обшивку. У поверхности Рута и Ивен приняли Яса под мышки. Дощечка осталась под банкой. Пока Рута снимала сосуд, Ивен держал человека, а не запись.

Яс сел на дно лодки, закашлялся и выругался полным дыханием.

Рута поставила два пальца ему под подбородок, дождалась ровного вдоха и только потом вытерла кровь. Яс попытался отстраниться. Она вернула его голову на место без единого слова.

Ивен пересчитал нас глазами: Яс, я, Дейра у борта, Рута перед ним. Потом посмотрел на «Острую», где Брен поднял руку. Лишь после этого он потянулся к дощечке.

— Четыре в лодке, капитан у борта, — сказал он.

— Четверых пиши людьми, — поправил Яс. — Я уже не груз.

Ивен задержал на нём взгляд.

— Это установит Рута.

Яс хотел усмехнуться, но снова закашлялся. На этот раз никто не помог ему превратить кашель в шутку.

— Вот теперь можешь считать, — сказала Рута Ивену.

Дейра поднялась последней. Она осмотрела ремень и открытую раму прежде, чем позволила мне отстегнуть свой линь. Одна скоба ушла на полпальца, но разгрузка держала. Малый круг висел открытым внутрь. Большая створка оставалась на обычном коротком конце.

— Снимать не будем, — сказала Рута. — Ни ремень, ни скобу. Корпус осмотрим после того, как люди согреются.

Ивен вернул дощечку на колени.

— Груз не поднят, — сказал он. — Отсек затоплен. Состояние ящиков установим после извлечения. Решение капитана о спасательном затоплении записано.

Старый кэч за парусной мастерской отодвинулся от меня на неизвестное число дней. Я не знал, сколько потеряло содержимое и будет ли моя доля больше дневной платы. Зато Яс спорил с Рутой о том, нужны ли человеку сразу два одеяла. Я не хотел обменять его голос обратно на сухие ящики.

Рута дождалась, пока он перестанет кашлять, и посмотрела на меня.

— Что ты сделал?

— После разгрузки отпустил короткое удержание малого круга. Большую полосу оставил.

— Что знаешь о круге?

— Он сделан в той же старой полосе и удерживался отдельно.

— Зачем?

— Не знаю.

Это слово впервые за день не показалось мне признанием непригодности.

Дейра отжала воду из волос и посмотрела на чёрную корму «Медной чайки».

— Завтра выясним, зачем в старой скрепе отдельный выпуск и что держит остальная полоса. Потом решим, возвращаться ли за грузом.

— За моим ящиком возвращаться, — сказал Яс из двух одеял. — Остальное можете обсудить.

Никто не ответил. Дейра положила ладонь ему на плечо и дала Брену сигнал вести лодку к «Острой».

Мы затопили сухой отсек, намочили часть груза и не поняли старую работу целиком. Взамен получили Яса, открытый путь и вопрос, ради которого стоило вернуться подготовленными.

Для корабля этого было мало.

Для первого результата — достаточно.

Глава 4. Что было случайностью

Первым после спасения остыл чай.

Он стоял на палубе «Острой», пока Рута растирала мне пальцы, Дейра дважды пересчитывала людей, а Брен следил, не потянуло ли шхуну к чёрной корме «Медной чайки». Когда кружка дошла до меня, питьё уже не отличалось температурой от дождя. Я всё равно выпил.

Яс сидел у жаровни в двух одеялах. Рута велела ему назвать наши имена, день и место. Он справился, потом потребовал половину оставшейся лепёшки.

— Память есть, — сказала Рута. — Разумность вернётся позже.

— Ящик там мой.

— Ящик Леврана. Доля в нём наша. Ушибы пока твои, и я не разрешала раздавать имущество.

Яс прикрыл глаза, но улыбаться не стал. Сразу после выхода он кашлял меньше. Здесь, в тепле, кашель стал глубже. Рута положила ладонь ему между лопаток и слушала, пока он дышал.

Ивен устроился на другом конце стола. Его дощечка пережила дождь, спасение и человека, который едва не стал строкой расхода. Теперь на ней появлялось то, за что кто-нибудь позже обязательно попробует не заплатить.

— Нижний люк открыт, — проговорил он, выводя буквы. — Отсек затоплен по решению капитана. Один человек спасён. Три ящика остались внутри. Состояние груза неизвестно.

— Не неизвестно, — сказал я. — Мокрое.

Ивен поднял глаза.

— Мокрое — не стоимость.

Старый кэч за парусной мастерской отодвинулся от меня ещё на несколько дней. Или месяцев. Я мог представить, как вода входит под крышки, разбухают прокладки, расползаются складские метки. Не мог представить сумму: для этого требовалось открыть ящики, а до них теперь лежал затопленный отсек и завал.

— Дневная плата останется, — сказала Дейра.

Она стояла у кормы, где была видна «Медная чайка». Не утешала и не извинялась. Просто напомнила условие, которое назвала ещё до второго спуска.

— Я слышал.

— Тогда не считай потерянным то, чего мы ещё не осмотрели. И не считай своим то, что ещё не подняли.

Я положил кружку. Мне не понравился совет только потому, что он был точным.

Брен окликнул с кормовой площадки:

— Капитан.

Одного слова хватило, чтобы все повернулись.

Угольная метка на наружном ремне стояла не там, где её оставила Дейра. Чёрная полоска поперёк серой ткани подошла вплотную к скобе. Пока мы смотрели, ремень взял ещё немного и тихо скрипнул.

Выступающая корма «Медной чайки» осела на ширину ладони. Не провалилась, не рухнула — просто выбрала новое положение после того, как мы пустили воду внутрь. У поверхности скрылась полоска доски, прежде видная между волнами. Из круглого окна вышел пузырь и лопнул.

Брен уже держал обратный конец.

— Якорь «Острой» на месте. Береговой тоже. Движется корпус, не мы.

Дейра отставила миску.

— Лодку не спускать. Все концы на выборку без рывка. Рута, что можешь увидеть отсюда?

— Что старая работа перестала соглашаться с нашими планами. Остальное — ближе.

— Тарен?

Я смотрел на ремень. Мой дар не действовал с палубы. Я видел то же, что остальные: мокрую ткань, повернувшуюся скобу и корпус, который стал ниже.

— Без касания ничего не скажу.

— Хорошо. Значит, пока ничего не говоришь.

Дейра назначила людей на весла, но сама не позволила отдать лодочный конец. Сначала Брен перенёс его выше по утке, чтобы лодку можно было отвести от кормы одним движением. Рута взяла промерный шест и две готовые скобы. Я — широкий ремень. Ивен остался на «Острой» рядом с Ясом и получил обратный конец лодки.

— Если корпус пойдёт вниз? — спросил он.

— Отдаёшь конец и объявляешь, что отдал, — сказал Брен. — Людей не привязывают к затонувшему судну ради лодки.

Ивен повторил приказ. Только после этого мы отошли от шхуны.

К «Медной чайке» подходили с кормы, по чистой воде. Лодка не оказалась между корпусом и берегом. Брен остался у вёсел, удерживая нос так, чтобы один сильный гребок выводил нас в бухту. Мы с Дейрой перебрались к верхнему пролому. Рута не полезла следом — легла на край и осветила затопленные ступени.

Внизу плавала щепа. Один из трёх ящиков повернулся; выцветшая красная краска медленно выходила из-под крышки и растягивалась в воде. Я смотрел, как исчезает часть моей доли, и впервые мог указать ей точное место.

Брус над ступенями тоже изменил положение. Верхний конец сел между стойкой и остатком полки, нижний упёрся в сорванную доску. Во время спасения он не рухнул не потому, что мы всё рассчитали. Обломок случайно нашёл себе две опоры и удержал то, что могло прийти Ясу на голову.

— Если войдём, заденем либо стойку, либо доску, — сказала Дейра.

— Входить не будем, — ответила Рута. — Сверху подхватим брус. Не поднимаем. Только не даём ему выбрать третье место.

Она назвала две целые точки. Дальше работа заняла меньше времени, чем объяснение: две стойки с широкими пятами ушли через пролом, поперечный ремень связал их с уцелевшим основанием поручня. Брен дал натяжение с лодки. Дейра следила за верхней стойкой, я — за нижней. Когда обе приняли вес, новая угольная метка осталась снаружи петли.

Только после этого я лёг у края и дотянулся до старой медной полосы щупом, обмотанным мокрой кожей. Потом всё же пришлось снять перчатку: дару требовалось касание, а не намерение.

Медь была холоднее воды.

Чары всё ещё удерживали разошедшиеся части рамы в положении, которого дерево само сохранить не могло. Это было видно без меня: справа не осталось целой опоры, а половина стойки продолжала висеть напротив другой. Мой дар не заставлял её висеть и не рассказывал, зачем старый мастер выбрал такую схему. Под пальцами я чувствовал только усилие — где оно ещё проходило через полосу и куда ушло после нашего затопления.

До затопления большой отклик делился на два сильных и один пропадающий. Теперь дальний участок отвечал слабее. Возле малого круга удержания больше не было: крышка висела открытой внутрь. Между ними оставался короткий переход, который натягивался всякий раз, когда вода толкала створку.

— Большая полоса держит, — сказал я. — Но дальняя часть стала слабее. Малый круг отпущен полностью. Когда вода толкает створку, я чувствую движение рамы. Отдельного короткого удержания у круга больше нет.

— Это знаешь? — спросила Дейра.

— Чувствую сейчас под рукой. Зачем полоса идёт дальше — не знаю. Что она держит за переборкой — тоже.

— А новый ремень?

Я коснулся дерева рядом со старой медью. Дар не чувствовал обычную ткань. Зато нагрузка в полосе возле стойки уменьшилась после того, как Брен выбрал конец.

— Он принял часть веса. Сколько — не скажу.

Рута проверила пяту шестом.

— Столько и не надо. Нам надо, чтобы метка не ползла и старая рама не стала единственной опорой.

Вода толкнула корму. Скоба повернулась, но уголь остался на месте. Мы подождали ещё две волны. Потом ещё две, потому что Рута не признавала числа, которые выбирают только ради красивого конца.

Корпус больше не садился.

Обратно к «Острой» мы шли молча. Красная краска из ящика ещё была видна через окно — тонкая, почти красивая полоса в зелёной воде. Я понимал, что цвет означает ущерб, но не знал какой. Как со старой медью: наблюдение было доступно, назначение и цена — нет.

Яс дождался, пока лодку поднимут, и только потом спросил:

— Мой ящик плавал?

— Один повернулся, — ответила Дейра. — Какой — установим по описи.

— Значит, мой. Чужие лежат смирно.

Рута поправила ему одеяло.

— Ещё одна такая догадка — и я уложу тебя рядом с ними для сравнения.

Яс закрыл рот. Его плечи всё ещё дрожали. Шутка не скрывала этого; только оставляла ему право не обсуждать страх при всех.

Ивен подозвал Дейру к столу, когда она вернулась на палубу.

— В журнале надо разделить решение и действие, — сказал он. — Вы приказали затопить отсек. Малый круг снял Тарен. Если Левран станет оспаривать ущерб, он попробует сделать из двух строк одну.

— Пиши две, — ответила Дейра. — И третью: верхний путь к Ясу был закрыт, состояние большой полосы ухудшалось.

— Я предложил нижний путь, — сказал я.

— Это тоже пиши, — велела она Ивену. Потом повернулась ко мне: — Я не собираюсь защищать тебя ложью. Но и прятать капитанский приказ за твоим даром не стану.

Раньше мне казалось, что самостоятельность начинается там, где никто не распоряжается твоим риском. Теперь выходило хуже: она начиналась с людей, которые точно знали, какую часть риска выбрали сами.

Я сел рядом с Ясом. Он смотрел на свои ладони — кожа набухла от воды, ногти посинели.

— Почему ты вернулся к ящику? — спросил я.

— Я его обвязал. Хотел хотя бы закончить это правильно.

— Из-за груза?

— Из-за себя. Грузу всё равно, кто бросил работу посередине.

Ответ был не похож на мои короткие отговорки и не просил утешения. Я вспомнил, как он в затопляемом отсеке сначала перенёс фонарь и оттолкнул ящик от струи, а уже потом полез к задвижке. Не потому, что не боялся. Потому что страх не отменял его гордости за сделанное.

— В следующий раз бросай работу раньше, — сказал я.

Яс поднял глаза.

— А ты?

Я хотел ответить, что без меня люк бы не открылся. Это было бы верно и поэтому особенно удобно.

— Я раньше скажу, чего не знаю.

Он подумал и кивнул. Сделки мы не заключили. Но когда Рута велела ему снова лечь, он лёг, не превращая послушание в поражение.

После полудня дождь прекратился. Дейра запретила новое погружение до утра. Я решил, что на этом работа закончена, но Рута поставила на палубу плоский камень, простую грузовую скобу и два бруска.

— Ты внизу отпустил отдельное удержание и человек вышел, — сказала она. — Это факт. Всё остальное пока слишком любит тебя.

— Обломок внутри не любит меня.

— Он помог и не потребовал доли. Пока это самые тёплые отношения в твоей жизни.

Дейра села на перевёрнутое ведро. Не для отдыха: так ей было видно и камень, и «Медную чайку». Брен закрепил страховочную таль над грузом. Ивен приготовил дощечку, но Рута велела ему оставить место между строками.

— Один опыт редко помещается туда, куда рассчитывал писарь.

Она подвесила камень к скобе так, чтобы часть веса оставалась на доске.

— Что проверяем? — спросила Дейра.

Ещё утром я бы ответил быстро. После красной воды за окном хотелось подобрать слова, которые не стоили ещё одного человека.

— Смогу ли я отличить разгруженный участок от того, который всё ещё держит. На простой скобе, где видны опора и груз. Не проверяем старую полосу. Не доказываем, что сегодняшний выбор был безопасным.

Рута кивнула.

Камень приподняли талью и подсунули брусок. Я коснулся медной канавки. Скрепа удерживала кольцо и два конца в назначенном положении — обычные чары, знакомые любому мастеру. Под моей рукой усилие шло неровно: ближний край уже лежал на дереве, дальний ещё тянул скобу вниз.

— Не снимать, — сказал я. — Дальний край висит.

Дейра переставила брусок глубже. Камень сел всей гранью. Натяжение в меди стало слабым и ровным.

— Теперь короткий участок у кольца разгружен.

— Что произойдёт после снятия? — спросила она.

— Кольцо освободится. Камень останется на бруске. Если двинется иначе, я ошибся, а таль его поймает.

— Делай.

Я повёл ослабление от кольца. Медная канавка потускнела на длину пальца. Кольцо отделилось. Камень не сорвался и не повернулся; обычный брусок держал его без всяких чар.

Ивен наклонился к дощечке.

— Получилось.

— Один раз, — сказала Рута.

Для второго опыта она взяла другую скобу. На этот раз Дейра поставила опору криво. Я почувствовал перекос раньше, чем назвал действие.

— Нет. Ближний край разгружен, дальний ещё держится на меди.

— Значит? — спросил Брен.

— Если отпущу у кольца, камень повернётся. Переставить брусок или добавить второй.

Брен добавил второй. Нагрузка ушла из короткого участка. Я сказал, что наблюдаю, чего ожидаю и чего не знаю. Только потом освободил кольцо.

Камень остался на двух опорах.

Рута забрала скобу прежде, чем я успел почувствовать гордость как ещё один вид нагрузки.

— Вот это ты повторил, — сказала она. — Освободил короткий участок простой скрепы после видимой разгрузки. На старой полосе внизу получилось один раз, при опорах завала, которых ты не видел.

Дейра провела пальцем по записи Ивена.

— Внизу ты решил, что малая крышка не потянет большую работу. Что было наблюдением?

— Два разных удержания под рукой. Ремень принял часть веса.

— Что было выводом?

— Что после движения круга большая полоса останется. Так и вышло, но я не знал этого заранее.

— Что было неизвестно?

Я посмотрел на Яса. Он уже не дрожал, но одеяла не снял.

— Куда упрётся внутренний брус. Сколько ещё держит дальняя часть полосы. И что находится за переборкой.

— В следующий раз называешь всё до действия, — сказала Дейра.

— Даже если из-за этого мы потеряем груз.

— Особенно если речь идёт о моих людях и чужом грузе. Деньги можно пересчитать. Человека — только один раз.

Она говорила обо всех. Но смотрела на меня.

Я кивнул. Это не возвращало краску в ящик и не приближало кэч у ремонтного берега. Зато оставляло мне место в следующем спуске — не за храбрость и не из-за совета Савера, а потому что я назвал границу собственной полезности.

Ивен закончил запись и прочёл вслух:

— «На двух простых скрепах Тарен различил снятие нагрузки до освобождения короткого участка. Для старой связной полосы способ не подтверждён. Положение внутреннего бруса помогло при спасении случайно. Повторный вход отложен до осмотра стоек».

— Слово «случайно» оставь, — сказала Дейра.

К вечеру Тихая Щель стала гладкой. Корма «Медной чайки» сидела ниже, чем утром, но новые метки не сдвинулись. За круглым окном красная вода побледнела. Ящик лежал на боку. Яс спал у жаровни. Брен проверял якорные концы. Рута сушила скобы и ругалась на цену приливной соли, которая уходила даже на обучение чужой осторожности.

Мы не подняли груз. Я увидел, как мокнет часть товара, от которого зависела возможная доля, и не узнал, для чего в старой полосе был отдельный выпуск. Но теперь мы точно знали три вещи: малый выпуск можно открыть отдельно, не снимая всю полосу; полоса остаётся нагруженной дальше люка; удачный обломок нельзя включать в следующий план.

Утром мы вернёмся не за доказательством моей правоты. Вернёмся проверить стойки, проложить второй сигнальный конец и искать обычную медь, которую можно поднять, не отдавая морю ещё одного человека.

Глава 5. Чужая скоба

Утром Яс объявил себя здоровым раньше, чем Рута успела запретить ему это.

Он стоял у мачты «Острой» в сухой рубахе, держался прямо и почти не кашлял, если не считать каждого третьего вдоха. Рута обошла его один раз, велела поднять руки, проследила за глазами и ткнула пальцем под левое ребро.

Яс согнулся.

— Вот здесь я особенно здоров, — сказал он.

— На воду пойдёшь, — решила Рута. — Под воду — нет. Если начнёшь спорить, останешься на берегу и будешь объяснять чайкам, почему они хуже тебя ныряют.

Он посмотрел на меня так, словно я мог изменить решение. Я не стал. Вчера мы оба пообещали бросать работу раньше, но только одному из нас сегодня уже предоставили случай выполнить обещание.

За ночь Брен поставил вторую метку на наружном ремне. Обе остались на месте. «Медная чайка» сидела в воде неподвижно, верхний пролом темнел над спокойной поверхностью. Красной краски за круглым окном почти не было видно.

Дейра разложила на палубе рисунок Ивена. Он успел перенести на него положение внутреннего бруса, двух стоек и старой полосы. Там, где сведений не хватало, оставил чистое дерево дощечки. Мне это нравилось больше придуманных линий.

— Входить через верх нельзя, пока брус не удерживается отдельно, — сказала Дейра. — Через нижний люк можно, но рядом работает большая полоса. До ящиков сегодня не идём. Ищем медь у входа, проверяем опоры, выходим.

— Один свёрток у люка, — напомнил Ивен. — По первой описи — обшивочная медь, четыре листа. Без чар.

Четыре листа не покупали корабль. Но сухая обшивочная медь стоила больше обещания когда-нибудь найти что-нибудь получше.

Рута положила на рисунок два костяных грузика.

— Вчера наш ремень принял вес в одной точке. Это спасло раму от движения, но оставило старую полосу второй опорой. Нам нужно, чтобы короткий участок у люка вообще перестал держать. Не ослабить его волшебством. Снять с него обычную нагрузку.

— Второй ремень, — сказал я.

— Куда?

Я показал по рисунку. Рута переставила один грузик, и воображаемый брус повернулся.

— В воду, — сказала она. — Ещё раз.

Мы спорили не о даре. Его место начиналось после того, как все ремни уже стояли. Рута заставила меня назвать, где окажутся люди и вещи. Брен оставался на «Острой» у двух обратных концов. Дейра держала лодку с чистой стороны кормы. Ивен принимал сигналы и записывал метки. Я нырял к люку. Рута ставила нижнюю пяту второй стойки с лодки, не входя в отсек. Яс сидел рядом с Ивеном и не трогал дыхательный сосуд.

— Особенно последнее, — сказала Рута.

Яс поднял ладони.

— Я сегодня воплощаю разумную неподвижность.

Дейра дала нам закончить. Потом подвинула один грузик обратно.

— Если ставим вторую опору со стороны бухты, что мешает первой сдвинуться к берегу?

Я не знал. Рута знала недостаточно, чтобы притвориться.

Яс перестал улыбаться.

— Лодка.

Все посмотрели на него.

— Вчера внутри брус переставал скрести, когда лодку держали носом от кормы, — сказал он. — Потом течение развернуло вас к берегу. Ремень наверху прошёл по щели, и брус снова сел мне на плечо. Я думал, это вода. Но вода уже шла внутрь одинаково.

Брен перевёл взгляд на кормовой конец лодки.

— Я выбирал его после каждого гребка.

— Вот. Наружная опора держала, пока вы стояли в одном положении. Если поставите вторую с другой стороны и лодку снова повернёт, они не разделят вес. Они поменяются местами.

Он говорил без торжества. Вчерашний брус оставил у него под рубахой синяк, и наблюдение принадлежало ему не меньше, чем боль.

Рута сняла с рисунка оба грузика.

— Значит, от лодки не держим ничего. Брен, заводим верхний конец на «Острую». Нижнюю пяту — в осыпь, но не в рыхлый край. Вторая опора — короткая, между целой рамой и отдельной поперечиной. Получится треугольник, если дерево там ещё есть.

— А если нет? — спросила Дейра.

— Возвращаемся с пустыми руками и платим Ясу за сэкономленную стойку.

— Мне можно лепёшкой.

— Тебе можно молчать до берега.

План стал хуже на вид и надёжнее в работе. В нём появились дополнительный конец, промер дна и место, откуда «Острая» могла принять вес, не повторяя движения лодки. Мой дар ничего к этому не добавил.

Пока Брен выбирал подходящий конец, я отнёс Ясу сухой сосуд. Не для погружения — Рута велела проверить клапан и убрать с прохода. Он нажал большим пальцем, прислушался и поставил сосуд к мачте.

— Ты точно помнишь, когда двигался брус? — спросил я.

— Нет, решил заработать уважение красивой догадкой.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он потёр бок и поморщился. — Сначала он лежал поперёк. Когда лодка ушла вправо, верх потянуло за ней, а низ остался. Щель стала шире. Потом вы подошли к берегу, ремень ослаб, и брус сел. Я тогда подумал, что ты опять что-нибудь снял.

— Я был у люка. Ремня не касался.

— Теперь знаю. Внутри всё происходило без подписей.

Он не мог видеть наружную петлю, зато чувствовал брус плечом и видел щель над ним. Его рассказ не доказывал, что каждая перемена пришла от лодки. Но совпадал с метками Брена и объяснял, почему вчерашняя опора не годилась как постоянная.

— Скажи Ивену сам, — попросил я.

Яс посмотрел на дощечку, будто она была ещё одним дыхательным сосудом с сомнительным клапаном.

— Если ошибся?

— Запишет как наблюдение, а не как закон моря.

Он усмехнулся.

— Быстро учишься говорить голосом Дейры.

— Дейра сказала бы короче.

Мы подошли к Ивену. Яс повторил всё без моих добавлений. Ивен провёл две линии: положение лодки и движение бруса. Между ними не поставил знак равенства, только оставил место. Рута посмотрела запись после него и разрешила готовить стойки.

Мне хотелось назвать найденную причину своей: всё-таки я спросил. Это желание оказалось знакомым и бесполезным. Удержание не становилось моим оттого, что я первым к нему прикоснулся. Наблюдение тоже.

Когда всё было готово, мы подошли к корме. Лодку удерживали двумя концами, но ни один не служил опорой затонувшему корпусу. Рута промерила осыпь, нашла плотное место и опустила стойку широкой пятой. Вторую провела через верхний пролом. Я лежал у края и направлял её по словам Яса: левее от ящика, ниже сорванной полки, до целой поперечины.

— Откуда ты знаешь, что она целая? — спросил я.

— Я на ней лежал, пока ждал, что ты откроешь воду. Если сломалась после меня, обижусь.

Конец стойки встретил дерево. Рута нажала. Поперечина не отозвалась хрустом. Брен медленно выбрал верхний ремень с «Острой». На наружной петле угольная метка поползла на толщину ногтя и остановилась.

— Первый взял, — сказал Брен.

Рута посадила короткую стойку между рамой и поперечиной. Дейра выбрала её ручной талью ровно до касания.

— Теперь не тянуть, — сказала Рута. — Это распорка, не новый способ утопить корабль.

Мы ждали четыре волны. Потом ещё одну, потому что пятая пришла косо. Метки не сдвинулись.

Я надел сосуд и спустился к нижнему люку.

Вода была холоднее воздуха и честнее рисунка. Снаружи рама выглядела перекошенной сильнее, чем сверху. Новая длинная стойка уходила в осыпь под углом. Короткую я почти не видел, зато чувствовал рукой её обычное давление на дерево.

К старой меди я прикоснулся только после того, как проверил обе пяты и ответил Брену одним рывком.

Большая полоса всё ещё держала дальнюю часть рамы. Её отклик уходил за переборку, куда я не мог заглянуть ни даром, ни глазами. Возле люка усилие изменилось: вместо тугой дуги под пальцами оставалась слабая перемена на длину ладони. Она двигалась с волной, но не принимала вес постоянно.

Я не знал назначения полосы. Не знал, выдержит ли дальняя часть без неё. Не собирался снимать ни пяди.

Зато короткий участок возле прохода больше не был единственным, на чём висела рама.

Для проверки Рута велела сначала ослабить длинную стойку на один знак. Сверху прошёл короткий скрип. Под моей ладонью отклик возле люка сразу стал плотнее. Я показал остановку. Брен вернул натяжение; короткий участок снова почти перестал отвечать.

Это было повторением, но только здесь и сейчас. Я мог различить перемену, пока Рута меняла известную опору. Без её стойки я чувствовал бы, что медь держит больше, и не знал бы почему. Без моей руки она видела бы метку, но не то, как нагрузка вернулась в старую полосу. Вместе мы получили узкий ответ: при этом положении две обычные опоры разгружали участок у люка.

Рута дала сигнал закрепить верхний конец. Я провёл пальцами вдоль рамы до места, где отклик снова становился сильным, и привязал там белую нить. Она не означала границу чар — только границу нашего сегодняшнего действия. Дальше нельзя было заводить груз или цеплять стропу.

Потом я проверил путь до свёртка. На полу лежала сорванная планка, рядом плавал обрывок прокладки. Я отодвинул только прокладку. Планку не тронул: один её конец уходил под раму, и обычное дерево тоже умело держать то, чего я не понимал.

Я показал Руте условленный знак. Она опустила через люк пустую стропу. Я завёл её под свёрток у переборки — обычные медные листы, стянутые верёвкой и почти занесённые щепой. Чтобы добраться до них, не требовалось освобождать старую полосу. Требовалось не задеть стойку локтем.

Стропа легла плохо. Один конец шёл под сорванную планку. Я дёрнул сигнал остановки и переставил её. Со второго раза свёрток поднялся на ширину пальца и не потянул за собой ни доску, ни раму.

Раньше я принял бы это за разрешение продолжать. Теперь подождал и положил ладонь на старую медь. Отклик не изменился.

Я дал один рывок.

Сверху Брен выбрал груз. Свёрток медленно прошёл через люк. Его край коснулся рамы, и короткая стойка дрогнула. Я немедленно подал два рывка. Груз замер.

Через воду пришёл голос Руты, искажённый, но различимый:

— Что?

Я указал на край свёртка и показал ладонью поворот. Дейра поняла первой. Стропу отвели к чистой стороне, листы развернулись вдоль прохода. Только тогда я разрешил подъём.

Медь вышла наружу.

Ничего не рухнуло. Это оказалось самым тихим звуком за два дня.

Я ещё раз обошёл раму рукой. Большая полоса держала там же. Метка на длинной опоре стояла. Внутри плавал ящик с выцветшей красной краской, а дальше оставались груз, неизвестная схема и работа, которую мы сегодня не собирались побеждать.

Я вернулся к поверхности.

Рута не спросила, что я чувствовал, пока я ещё висел у борта. Сначала пересчитала пальцы, проверила застёжку сосуда и велела назвать неизвестное.

— Дальняя часть полосы всё ещё нагружена. Что за переборкой — не знаю. Белая нить отмечает только наш рабочий предел. Если стойки снять или корпус сядет иначе, всё проверять сначала.

— Что подтвердили?

— При нынешнем положении длинная и короткая опоры разгружают участок у люка. Когда длинную ослабили, нагрузка туда вернулась. После подъёма свёртка отклик не изменился.

Рута кивнула Ивену. Тот записал почти дословно, только выкинул моё второе «при нынешнем положении».

— Верни, — сказал Яс.

Ивен вернул.

— Что? — Яс заметил мой взгляд. — Я сегодня отвечаю за положение.

Яс сидел у Ивена и держал его дощечку за нижний край, чтобы та не съезжала с колен. Увидев свёрток, он впервые с утра улыбнулся по-настоящему.

— Значит, лепёшка моя.

— Половина, — сказала Рута. — Вторую заработает человек, который не полез под воду с отбитыми рёбрами.

— Это тоже я.

Дейра не позволила развязать медь в лодке. Сначала мы сняли натяжение со второй стойки, убедились, что первая снова принимает прежний вес, и вернули лодку к «Острой». Короткая распорка осталась внутри как часть временного крепления. Рута привязала к её концу отдельную метку и заставила Ивена записать положение. Мы не называли приём освоенным: на другом корпусе, у другой рамы и при другой нагрузке эти две стойки могли оказаться просто двумя дорогими палками.

На палубе Ивен разрезал мокрую верёвку. Под ней лежали четыре медных листа. Края позеленели, один был вмят, но металл оставался обычным и годным. Никаких старых знаков, скрытых замков или ответа, зачем «Медную чайку» удерживали так сложно.

Я провёл ногтем по листу. Чистая медь отозвалась только холодом.

— Не чувствуешь? — спросил Яс.

— Нечего. Она ничего не держит.

— Хорошая вещь. Не требует от тебя быть особенным.

К полудню мы отвезли свёрток к весовой будке. Ивен предъявил опись, Дейра — договор, весовщик — недоверие ко всем, кто пришёл с моря и хотел денег. Он протёр клеймо, сверил четыре листа, вычел воду и вмятину. Леврана рядом не было. Его приказчик признал только сохранность меди и дневную работу; долю от общего груза обещал считать после полной описи.

Дейра не спорила с тем, чего мы сегодня действительно не заработали. Получила расписку, отсчитала Руте расходы на две стойки и положила передо мной монеты за день ныряльщика. В расписке стояли рядом две строки: медь принята, рабочий выход оплачен.

— Не доля, — сказала она. — Плата за день, в котором есть первый учтённый подъём.

Я пересчитал. Хватало на койку, еду и ещё оставалось. Кэч за мастерской не приблизился заметно, зато впервые перестал быть только числом, которое я называл отцу.

— Яс тоже участвовал, — сказал я.

— Его плата идёт по договору команды. И да, я записала наблюдение отдельно.

Яс вытянул шею через плечо Ивена.

— Напиши: «Разумно не двигался».

— Уже написал: «Установил зависимость наружной опоры от положения лодки», — ответил Ивен. — Но могу заменить.

— Не надо. Первое звучит дороже.

Рута постучала пальцем по малой монете и показала на продавца лепёшек. Я отдал её сам. Получилось шесть горячих, с луком и рыбой. Две я взял себе, две отдал Ясу, одну — Дейре; последнюю Рута оставила себе. Брен получил половину моей, потому что видел это раньше, чем я успел спрятать.

Мы ели на причале. Яс жевал медленно — ребро всё-таки болело. Дейра читала расписку. Рута чертила на обороте старой описи обе стойки и уже находила в нашем способе места, которые следовало запретить повторять без нового промера.

Чужая скоба осталась под водой. Я по-прежнему не знал, кто её поставил и что она держала за переборкой. Мы не научились снимать любую старую работу и не стали людьми, которым море обязано возвращать груз.

Но четыре листа меди лежали на весовой площадке. Яс сидел рядом. Отсек не разрушился. В кармане у меня осталась первая плата за то, что мы подняли после спасения, а не за то, что едва не потеряли.

Этого было меньше корабля.

На сегодня — достаточно.

Глава 6. Пушка без ядра

У пушки не было ядра, зато оставалось достаточно веса, чтобы испортить нам день.

Она лежала на кормовой палубе «Медной чайки», наполовину скрытая обломками кормовой надстройки. Ствол смотрел в борт, колёса станка упирались в перекошенный порог. Когда корпус осел после затопления отсека, левое колесо оторвалось от досок. Правое всё ещё стояло. От этого орудие выглядело не брошенным, а задумавшим следующий шаг.

Я увидел его только после того, как отлив обнажил край кормовой палубы. Брен увидел раньше — по углу каната, уходившего под обломки.

— Пока это не закрепим, груз через верх не поднимать, — сказал он.

— Мы ходим через нижний люк.

— Груз идёт наверх. Корпус садится. Пушка тоже умеет выбирать направление.

Четыре медных листа уже лежали на весовой площадке, а моя доля всё ещё плавала в ящиках. Мне хотелось вернуться за ней до прилива. Брен вместо этого принёс два клина, кувалду и три конца разной толщины.

Дейра поставила лодку с чистой стороны кормы. Рута осталась у тали на «Острой» и следила за прежней наружной опорой. Яс, которому разрешили работать только руками и только на поверхности, принимал конец у верхнего пролома. Ивен держал дощечку и называл каждое изменение меток. Мы с Бреном поднялись на выступающую палубу. У него были клинья и короткий лом, у меня — кожаный щуп и петля для ствола.

Прежде чем подпустить меня к станку, Брен проверил само орудие. Просунул в ствол размеченный деревянный прут до казённой части, вынул, сравнил длину со стволом и прочистил затравочное отверстие тонкой медной спицей. Прут вышел мокрым и пустым, спица — без следов сухого заряда.

— Ядра нет. Заряда тоже, насколько можно установить без разборки, — сказал он. — Это не разрешение стоять перед дулом.

Мы и не стояли.

— Сначала ствол, потом станок, потом крепление, — сказал Брен. — Кто отвечает за ствол?

— Я.

— Нет. Ты работаешь со скрепой. За ствол отвечаю я. Повтори.

Я повторил. Не потому, что забыл слова, а потому, что Брен не признавал соглашением мысль, которая ни разу не вышла изо рта.

Палуба под ногами уходила к воде. На меди вокруг правого колеса лежала зелёная корка. Две узкие полосы прижимали станок к доскам; от них ветвились короткие участки к кольцам у борта. Я коснулся ближней полосы. Под пальцами она удерживала колесо в старом положении, хотя дерево под ним треснуло.

— Здесь держит, — сказал я. — Если снять, станок пойдёт к борту.

— Это видно.

— Тогда зачем я здесь?

Брен просунул лом под заднюю часть станка. Дерево не шевельнулось.

— Скажи, куда уйдёт усилие, если выбить правый клин.

Я снова коснулся меди. Отклик был сильнее возле колеса, слабее у кормового кольца. Под полом линия терялась. Дар не показывал мне балку, которой я не касался, и не называл назначение железа.

— Скрепа держит колесо. Дальше не знаю.

— Хорошо. А я знаю орудийный станок.

Он показал на толстый канат, проходивший через кольцо позади ствола. Канат был старым, но целым. Дальше он уходил к двум рымам у бортов.

— При выстреле пушка идёт назад. Колёса принимают первый толчок, но не останавливают его. Этот конец ловит станок и отдаёт нагрузку в оба борта. Под рымами должны быть усиленные бимсы; как здесь — проверим нагрузкой. Если снять медь у колеса до того, как мы возьмём ствол и канат, орудие повернётся вокруг правого рыма. Не просто скатится.

Он провёл ломом по воображаемому пути: от ствола к станку, от станка к канату, от каната к кольцам и вниз, в корпус.

— Канат не натянут, — сказал я.

— Пока. Левое колесо висит. Первая сильная волна посадит его или поднимет корму. Тогда натянется всё, что ещё способно держать.

Мне не нравилось, что обычный артиллерист понимал чужую скрепу лучше меня.

Потом я признал: он понимал не скрепу. Он понимал пушку. Это оказалось полезнее.

Брен велел Ясу подать толстый конец. Мы обнесли им ствол перед цапфами и завели на таль «Острой». Второй конец лёг на зад станка, третий удерживал правое колесо от поворота. Рута выбирала каждый по очереди, пока Брен не сказал «взял». Ивен записал три метки. Дейра отвела лодку так, чтобы ни один конец не проходил над головой.

— Почему не взять ствол за дуло? — спросил я. Так петля легла бы быстрее.

Брен постучал ломом по передней части станка.

— Потому что тогда таль потянет его вверх, а зад станка останется на палубе. Пушка встанет на дыбы. Если цапфа выйдет из гнезда, ствол получит отдельную жизнь и выберет самого медленного из нас.

— Красиво объясняешь.

— Ученики лучше помнят вещи, которые хотят их убить.

Он заставил меня провести рукой по обычному железу. Цапфы лежали в выемках станка; сверху их закрывали скобы. Левая скоба разошлась, правая держала. Брен не предлагал освободить её даром. Сначала надо было принять вес ствола ровно по обе стороны от цапф, иначе при подъёме он вывернул бы единственное целое гнездо.

Я переставил петлю на ладонь ближе к середине. Брен проверил её ломом и велел вернуть назад.

— Здесь ствол толще, — возразил я.

— А впереди длиннее. Толщина не говорит, где он уравновешен.

Он подсунул под ствол короткий шест и нашёл точку, в которой оба конца качнулись одинаково. Петля легла рядом, но не на самой точке — Брен оставил небольшой перевес к дулу, чтобы при подъёме ствол не запрокинулся казённой частью к нам.

Я умел чувствовать скрепы и уже два дня вытаскивал из старого корпуса людей и медь. Без Брена привязал бы пушку там, где было удобнее рукам.

— Это тоже путь усилия? — спросил я.

— Это вес. Он был до нас и останется после. Путь начинается, когда мы предлагаем весу, куда идти.

Рута с «Острой» услышала последние слова.

— Не привыкай говорить красиво, — крикнула она. — За это часто платят хуже, чем за работу.

Брен поднял ладонь, признавая замечание, и снова проверил все три конца.

— Теперь клин, — сказал Брен.

Я хотел взяться за ближнюю медную полосу. Он накрыл её ладонью.

— Клин. Обычный деревянный. Мы сначала узнаем, что приняли снасти.

Он выбил клин из-под правого колеса. Ствол опустился на толщину пальца. Таль натянулась, кормовой конец взял часть веса, а канат за станком впервые зашевелился. Правый рым скрипнул.

— Стой, — сказал Брен.

Рута замерла у тали. Яс перестал выбирать свой конец. Я положил ладонь на медь.

Отклик изменился. Короткий участок у колеса ослаб, зато ветвь к кормовому кольцу стала плотнее.

— Вес ушёл из колеса не весь. Кормовая ветвь держит больше. Бортовая почти без перемены.

— Значит, снасти взяли ствол, но станок всё ещё тянет корму, — сказал Брен. — Добавляем под зад.

Мы поставили второй клин не под колесо, а под поперечину станка. Брен выбрал короткий конец. Я снова коснулся полосы.

Теперь оба участка возле колеса отвечали слабо и ровно. Дальняя ветвь оставалась нагруженной, но мы её не собирались трогать.

— Можно освободить короткую полосу у правого колеса, — сказал я. — Только её. Если снимем конец со ствола или выбьем задний клин, проверка больше не действует.

Брен заставил меня сказать то же Дейре. Она повторила условие Руте и Ясу. Только после этого разрешила работу.

Я повёл ослабление от края пластины. Медь тускнела медленно. Правое колесо отделилось от палубы, но станок не повернулся. Три обычных конца держали его в положении, которое мы выбрали сами.

— Закончил? — спросил Брен.

Я проверил пластину до самого среза.

— Короткий участок свободен. Дальняя ветвь работает.

— Значит, не закончил. Закончили, когда закрепили свободный край и записали, что осталось под нагрузкой.

Он прибил медную пластину к деревянной планке, чтобы та не попала кому-нибудь под ногу. Ивен прочёл запись. Брен поправил одно слово: не «пушка удержана», а «пушка удерживается тремя заведёнными концами». Второе требовало людей и не притворялось свойством вещи.

После этого он не отпустил нас. Мы сделали пробу без движения ствола. Рута ослабила переднюю петлю на один палец. Брен смотрел на цапфы, Яс — на правое колесо, я держал ладонь на оставшейся медной ветви. Нагрузка в ней стала плотнее. Я сказал «стоп» раньше, чем колесо заметно повернулось.

Рута вернула петлю. Отклик ослаб.

— Значит, чувствуешь, когда наш конец перестаёт брать вес, — сказал Брен.

— На этой полосе, в этом положении.

— Рута хорошо тебя воспитывает.

— Рута хорошо слышит, даже когда далеко.

— Оба верно! — донеслось с «Острой».

Во второй пробе Брен не предупредил, какой конец попросит ослабить. Дейра передала приказ на кормовой. На этот раз медь возле колеса почти не изменилась, зато станок начал поворачиваться вокруг передней петли. Я увидел движение раньше, чем почувствовал его даром, и остановил работу обычным голосом.

Брен одобрительно кивнул.

— Не жди, пока волшебство разрешит пользоваться глазами.

Третьей пробы не было. Доски под левым колесом хрустнули, когда прошла тяжёлая волна. Снасти приняли перемену; метки сдвинулись и остановились. Мы обновили их. Это и было доказательством, ради которого Брен задерживал работу: пушка действительно пыталась изменить положение, хотя никто её не трогал.

Мы не сняли орудие с палубы. Для этого требовались отдельная баржа и подъёмный кран. Зато ствол больше не мог выбрать борт, когда корпус менял положение. К верхнему пролому открылся безопасный путь для пустой стропы. Я уже видел, как завтра мы заводим её к следующему ящику.

— Можно успеть один подъём сейчас, — сказал я.

Дейра посмотрела на воду у осыпи. Тёмная полоса прилива уже закрыла нижнюю метку.

— Нельзя.

— Стойки стоят. Пушка закреплена. Путь свободен.

— Люди работали с рассвета. До смены воды меньше времени, чем занял прошлый свёрток.

— Теперь мы знаем порядок.

— Для меди у люка. Следующий ящик глубже.

Я хотел сказать, что именно поэтому начинать нужно немедленно. Брен снял перчатку и показал мне ладонь. Поперёк основания пальцев прошла свежая красная полоса от каната.

— Я уже дважды перехватил не той рукой, — сказал он. — В третий раз стану медленнее не по выбору.

Прилив не спорил. Он просто закрыл ещё одну отметку.

Мы вернулись на «Острую» без нового ящика.

За ужином Рута поставила на стол горшок с рыбой, густой кашей и тем луком, который не успел стать начинкой для лепёшек. Брен отложил ложку после второй миски. До этого он говорил только о том, что канат у левого рыма надо заменить.

— Служба бы не разрешила работать до темноты, — сказал я.

— Правильно.

— И потребовала бы три печати на пушку без ядра.

— Две. Третья на ядро, которого нет.

Яс засмеялся и тут же схватился за бок. Брен дождался, пока он перестанет кашлять.

— Я не говорю, что служба всегда права, — продолжил он. — Я говорю, что порядок нужен не только тем, кто сидит на берегу.

— Сегодня нами командовала Дейра. Мы не перепутали, кто отвечает.

— Согласен. И не согласен, что отсюда следует всё остальное.

Дейра подняла глаза от чашки.

— Что именно следует по-твоему?

— Что хороший капитан может заменить порядок между капитанами, — ответил Брен. — На одном судне — да. В проходе, где встречаются пять, — уже нет.

— А плохая общая служба?

— Может сделать беду обязательной для всех пяти. Поэтому я хочу туда вернуться, а не поэтому готов защищать любой приказ.

Он сказал это спокойно. Не просил согласия и не изображал службу единственным взрослым среди детей. Мне стало труднее спорить: было бы проще, если бы он любил только печати.

Он вытер миску хлебом и только потом рассказал.

Его расчёт шёл на старом сторожевике через Западную цепь. Один капитан считал, что проход освобождает береговая команда. Береговой начальник считал, что капитан уже принял цепь на себя. Оба подняли свои сигналы. Сторожевик вошёл, когда поперечный конец ещё лежал в воде.

— Мы были у правого орудия, — сказал Брен. — Цепь пошла под нос, судно развернуло. Станок сорвало с переднего клина. Всё, чему я сегодня тебя учил, тогда объяснялось быстрее.

— Скрепа отпустила?

— Обычный рым лопнул. Не всякая беда делает тебе одолжение и оказывается чарами.

Служебный сигнальщик на внешнем молу увидел два разрешающих знака там, где должен был быть один. Он поднял общий запрет, а спасательный катер уже дежурил по установленному порядку. Катер завёл конец на корму и удержал сторожевик от второго разворота. Расчёт успел закрепить станок. Никого не смыло.

Сам Брен висел тогда на заднем конце вместе с двумя людьми. Один потерял сапог, другой ругался на весь проход, потому что при развороте опрокинулась кастрюля с их обедом. Брен не отпустил канат, пока старший расчёта не повторил приказ ему лично.

— Я был старшим расчёта, — добавил он, когда Яс уже открыл рот для вопроса.

— Значит, ждал собственного приказа?

— Ждал, пока пойму, что сам его дал.

— А потом? — спросил Яс.

Брен выдержал паузу.

— Потом нас наказали за повреждённую краску на станке.

Яс застонал от смеха и ушиба. Даже Дейра улыбнулась в чашку.

— Наказание было глупым, — сказал Брен. — Общий запрет и готовый катер — нет. Служба сохранила мой расчёт не потому, что все в ней умнее моряков. Потому что кто-то заранее решил, чей сигнал прекращает движение, и держал людей для последствий.

— Кто заплатил за сапог? — спросил Яс.

— Служба признала его утраченным при исполнении.

— Вот. Уже достойное устройство.

— А деньги выдала через три месяца.

Яс вздохнул.

— Всё хорошее вы успеваете испортить порядком.

— А два начальника?

— Оба получили взыскание. Один потом стал хорошим капитаном. Второй научился говорить «я не принял проход» до аварии.

Мне не хотелось отдавать службе даже эту маленькую победу. Я видел людей, которые прикрывали печатью лень, и мастеров, не допускавших чужие руки к простой работе. Но сегодня Брен остановил пушку не должностью. Он знал путь усилия и заранее назначил ответственных.

— Значит, завтра ты отвечаешь за верх, — сказал я. — Я — за скрепу у люка. Рута — за опоры. Дейра решает, когда прекращаем.

— И кто отвечает за груз после выхода?

— Ивен по описи. Яс на стропе, если Рута разрешит.

— Разрешу руками, — сказала Рута. — Рёбра к работе не допускаю.

Брен кивнул.

— Теперь можно обсуждать скорость.

— Я обсуждал её весь день.

— Нет. Ты обсуждал желание иметь ящик на палубе. Скорость начинается после того, как известно, кто остановит работу.

Он был прав ровно настолько, чтобы раздражать.

После ужина я вышел к корме. За нами темнела Тихая Щель. «Медная чайка» снова скрывала нижний люк; над водой оставалась пушка, привязанная тремя концами к живому судну. Без ядра она всё равно учила нас тому, что сила редко заканчивается в месте, которого касается рука.

Я не стал чувствовать балки сквозь палубу и не научился видеть чужую работу целиком. Зато теперь знал, зачем Брен спрашивает об ответственности раньше, чем о результате.

Утром я всё равно собирался поднять ящик быстрее.

Но сначала мы назовём, кто вправе остановить стропу.

Глава 7. Чужая буква

После ужина я решил отвоевать у завтрашнего дня хотя бы полчаса.

Пушка больше не угрожала свернуть нам работу одним поворотом колеса. Рута убрала инструменты, Брен проверил концы, Яс лежал под полубаком и обещал утром стать здоровее хотя бы с одного бока. Если собрать всё сейчас, мы могли подойти к «Медной чайке» с первым светом. Я уже спросил Брена. Он ответил, что первый свет ничего не обещает нижнему люку, и послал к капитану.

У двери каюты я услышал шорох бумаги.

— Можно?

— Если без мокрого каната.

— А с хорошим предложением?

— Тогда сначала покажи руки.

Я показал. На правой засохла рыбная чешуя. Дейра протянула тряпку и отодвинула от края стола чашку.

В её каюте впервые за день пахло не рыбой. Из маленького чайника шёл травяной пар; над койкой висела сухая рубаха, прижатая рукавом к стене. Широкий стол занимал почти всё свободное место. По одну сторону лежали наши договоры, по другую — раскрытая папка в потёртой зелёной коже. Между ними не осталось места даже для локтя.

Дейра складывала листы, перелистывала обратно и снова складывала. Хорошая работа, чтобы делать её тогда, когда груз уже на палубе.

— Завтра раньше начнём? — спросил я.

— Во сколько?

— С первым светом.

— Воду уберёшь?

— Свету не обязательно ждать отлива. Снасти приготовим заранее.

— Брен уже готовит. У люка работаем, когда откроется метка на склоне. Если не откроется, ждём.

Я посмотрел на зелёную папку.

— Опись ещё не сведена?

— Сведена. Это мои бумаги. Тебя они не задерживают.

Она сказала без злости, что было хуже. Я принёс в каюту готовую досаду и пока не нашёл, куда её положить.

— Хотел понять порядок.

— Порядок на завтра лежит у Брена. Вон его копия.

Рядом с договором действительно лежал короткий лист с именами. Моё стояло возле люка. Ничего нового, за что можно было бы побороться.

Я вытер руки и уже повернулся к двери, когда Дейра придержала углом чашки старый большой лист. Тот свернулся с другого края и толкнул чайник. Я поймал ручку.

— Раз уж здесь, подержи, — сказала она.

Под старой бумагой оказались её собственные рисунки берега: тонкие, уверенные линии, маленькие цифры глубин, даты выходов на полях. На верхнем я узнал северный мыс у Ровени. Мы проходили мимо него, когда шли в бухту. Дейра наложила рисунок на старый лист, потом развела их в стороны.

— Это не с «Чайки»?

— Нет. Купила три зимы назад, ещё до поисков. В Ровени распродавали бумаги умершего промерщика. Два листа оказались полезными, за остальные, похоже, я заплатила только из уважения к покойному. Этот всё не разберу.

— Дорогим было уважение?

— Тогда мне казалось — дешёвым.

Она вынула из зелёной папки узкую тетрадь. На корешке разошлась нитка, и Дейра придержала страницы, прежде чем положить тетрадь на стол.

— Здесь мои промеры с прошлой весны. После расчёта в Ровени хочу взять обычный груз вдоль северного берега. Если этот проход ещё годится для «Острой», выиграем часть пути. Если нет, пойду снаружи.

— На старом листе глубже?

— На моём мельче. Поэтому пока верю своему.

Я выпрямил край карты. Толстая бумага хранила изгиб так упрямо, будто много лет пролежала вокруг мачты. Вдоль берега шли крошечные бухты. Одну я узнавал по выступу, похожему на сломанный зуб; другую счёл той же самой, пока не заметил масштаб. Мир на бумаге легко давал человеку лишнюю уверенность.

— Тут вход, — сказал я, показывая ногтем.

— Здесь ручей.

— Я почти угадал.

— Для прогулки пешком.

Я снова взялся за чайник, чтобы не изображать ещё одно полезное знание. Дейра достала с полки вторую чашку. Я ожидал скола и получил целую, тонкую, с синей полосой под краем. Чашка на судне, где весь день двигали мокрую пушку, показалась мне неоправданно смелым имуществом.

— Не ставь на чертёж, — сказала она. — У меня уже есть одна бухта от чая. Глубины прекрасные, выхода нет.

Я сделал глоток. Чай оказался горячим и хорошим. Досада отступила настолько, что её можно было не выдавать за заботу о заработке команды.

Дейра провела линейкой вдоль берега на старом листе. Внизу возле сгиба теснились цифры; рядом с одной торчала короткая косая черта. Она наклонилась ближе.

— Подними край к лампе. Только не разгибай резко.

Я поднял. Бумага была тёмной от времени, но в утончившемся сгибе проступила ещё одна черта. Вместе они напоминали букву с неоконченным нижним углом.

Дейра перестала двигать линейку.

— Знакомое? — спросил я.

— Да. Дай посмотрю с оборота.

Мы перевернули лист. На обратной стороне лежало желтоватое пятно старого клея; там когда-то крепилась бумажная полоска. Под пятном едва читалось имя, ниже сохранилась строка мелких букв. Я подвинул лампу, но Дейра сразу оттянула лист дальше от огня.

— Свет ближе к глазам, не огонь к бумаге.

Я послушался. Буквы стали яснее, и вместе с ними — неровная двойная засечка на другом краю. Её вывели чёрными чернилами поверх рисунка.

Дейра помедлила, затем открыла узкий карман зелёной папки. Оттуда достала сложенное вчетверо письмо. Бумага была гораздо моложе карты. Сгибы протёрлись до белого, зато чернила сохранились тёмными.

Она развернула только нижнюю часть. Я увидел несколько слов, обрывок рисунка и такой же открытый угол возле короткой линии берега.

— Вот, — сказала Дейра.

Я наклонился. На письме знак был легче, верхний штрих будто спешил за нижним. На карте его вели медленно и нажимали сильнее. Всё-таки сходство было таким, что я перестал удерживать край и бумага снова свернулась.

— Один человек?

Дейра поймала карту.

— Не знаю. Точно такой знак ставила сестра.

Я посмотрел на письмо. До этой минуты у капитана «Острой» в моём представлении имелись шхуна, Рута, хорошие чашки и способность вычитать из любого разговора мою неправоту. Сестра в этот перечень не входила.

— Она чертила карты?

— Чертит. Нэла.

Дейра поправила меня негромко. Я услышал и больше времени глагола не трогал.

— Значит, этот лист мог пройти через её руки?

— Куплен раньше, чем она ушла. Пройти мог. Вопрос — когда здесь появилась помета.

Я придвинул карту к письму. Хорошо бы обнаружить что-нибудь полезное раньше, чем снова перепутать ручей со входом.

— Чернила другие, чем на береговой линии.

— Да. И бумага старая. По одной бумаге возраст исправления не узнаешь.

Она произнесла это быстро. Потом убрала письмо от моей чашки и развернула карту до самого нижнего края. Я держал один угол, она — другой. Там, где прежде лежал загнутый край, показалась маленькая подпись, два числа и несколько слов.

Дейра прочла их дважды. Во второй раз — вслух.

— «Правлено по учебному промеру».

— И число?

Она назвала год, затем постучала ногтем по последним цифрам.

— Сорок один год назад. Это дата исправлений. Меня ещё не было. Нэла младше меня.

Я посмотрел на чужую букву. Всего мгновение назад она казалась началом настоящего дела — того, за которое человек потом вспоминает тебя с благодарностью. Теперь я разглядывал старую учёбу умерших людей.

— А если пометили позднее?

— Может быть. Но мы не имеем права выбрать позднее только потому, что оно нам нравится.

Дейра достала из папки ещё один лист, уже своей рукой переписанный набело. Слева были короткие значки, справа — пояснения. Под открытым углом стояло: «Положение видно с берега; глубина не проверена».

— Сестра оставила?

— Я списала в её школе. Когда начала разбирать её записи. Преподаватель показывал старые образцы. Так ставили задолго до Нэлы.

Дейра совместила пояснение с картой. Под мутным пятном клея нашлась ещё одна черта: не часть цифры, как мне показалось сначала, а тонкая линия, которая её перечёркивала. Старый промерщик исправил чужое утверждение. Место было видно; глубину он не подтверждал.

— Я думала, здесь береговая помета другого рода, — сказала Дейра. — На первом листе, который я купила с этим, её употребляли иначе. Надо было сразу открыть оборот.

— А ты увидела сестру.

Она не ответила. Положила письмо перед собой и расправила сгиб ребром ладони.

Я вернулся к дате. Она принадлежала целой строке, а знак повторялся возле ещё двух исправленных глубин. Других чернил в этих местах я не различал. Можно было вообразить Нэлу, которая через сорок лет взяла чужое перо и повторила чужие поправки. Вообразить можно было и хороший заработок с четырёх листов меди. В кармане от этого не прибавлялось.

— Выходит, буква чужая, — сказал я.

— Буква общая. Человек чужой.

Дейра убрала лист с пояснениями. Старую карту оставила раскрытой, но своё письмо уже не клала рядом.

— Зато глубины отсюда брать нельзя, — сказала она. — Мне пригодилось.

Я посмотрел на её весенний промер. Она перечеркнула в тетради приписанное на полях старое число. Собственные записи остались нетронутыми.

— Из-за этого пойдёшь снаружи?

— Пока да. Не нашла надёжного подтверждения для внутреннего прохода. Найду — пересчитаю путь.

Она снова взялась за чайник. Тот успел остыть.

Я мог уйти. Предложение о раннем подъёме было отклонено, карту мы прочли, а чужое письмо не обязывало хозяйку рассказывать мне больше.

Вместо этого я спросил:

— Ты её давно ищешь?

Дейра поднесла чашку ко рту и не отпила.

— Второй год.

Снаружи прошёл Брен. Доска у двери коротко скрипнула под его весом, затем раздались обычные вечерние шаги вдоль борта. Я слышал их весь день. Теперь вдруг стало понятно, что Дейра слушала такие шаги много месяцев, пока где-то не было других.

— Она ушла с промерной экспедицией, — сказала Дейра. — Нужно было уточнить внешние пути. Должна была прислать новые листы с первым попутным судном. Первые пришли. Дальше — ничего.

— Судно пропало?

— Не вернулось. Люди не вернулись. Что именно с ними случилось, я не знаю.

Она не позволила мне поставить короткое слово на место целой неизвестной жизни. Я покрутил чашку, пока синяя полоска не легла ровно под пальцем.

— В порту спрашивала?

— Спрашивала в порту, откуда они вышли. Потом там, где взяли воду. Читала записи на проходах. Говорила с моряками, которые будто бы видели их паруса. Один оказался уверен, что судно было двухмачтовым. У них было три мачты. Он сказал, что третья могла упасть.

— Могла.

— Именно. За добавочную плату могла и вырасти четвёртая.

Я усмехнулся и тут же пожалел об этом. Дейра, однако, тоже улыбнулась — устало, но без обиды.

— Я ему заплатила, — сказала она. — До четвёртой не дошли.

Она перевернула письмо. На нижней половине, которую прежде держала сложенной, виднелся маленький рисунок птицы. Тело было овальным, ноги длинными, а вместо головы торчало что-то похожее на промерный груз.

— Это ты? — спросил я, прежде чем успел решить, стоит ли.

Дейра посмотрела и засмеялась.

— Нет. Это преподаватель. Он велел Нэле перестать рисовать всё, что не относится к берегу. Она ответила, что птица стоит на берегу, следовательно, относится.

— Он поверил?

— Он узнал сапоги.

Рисунок был злой только к сапогам. Длинные ноги держали груз с таким достоинством, что мне захотелось познакомиться с человеком, который это нарисовал. Я впервые подумал о Нэле не как об отсутствии рядом с Дейрой.

— Она всегда хотела плавать?

— Хотела чертить. Плавать пришлось, потому что берег не соглашался приходить к ней. Первое время её укачивало даже у причала. Она ложилась на живот и рисовала, пока могла держать перо. Я говорила: смотри вперёд. Она отвечала: там вода, я её уже нарисовала.

Дейра рассказывала медленнее, чем отдавала приказы. Не выбирала каждое слово так, чтобы после него оставалось только одно допустимое действие. Я сидел возле карты и слушал.

— Ты её взяла на «Острую»?

— Сначала на чужое судно, где сама ходила. «Острой» у меня тогда не было. Капитан согласился, что лишний человек может записывать промеры, если не мешает. Через три дня он велел Нэле переписать его старую карту. Через пять она отказалась ставить на ней глубину, которую он помнил с молодости. Он очень сердился.

— И высадил?

— Показал, где мерить заново. Потом платил ей отдельно. Мне это не понравилось.

— Почему?

— Мне платил меньше.

Я засмеялся. Дейра допила холодный чай.

Нэла в её рассказе оказалась упрямой, неловкой на качке, неласковой с теми, кто мешал закончить рисунок. Могла забыть поесть и сердиться, когда Дейра напоминала. Не хотела оставаться при сестре после школы. На письмо о безопасной работе ответила предложением безопасного мужа для самой Дейры. Кажется, спор они так и не закончили.

— Ты была против экспедиции?

— Я была против всего, в чём меня не было рядом, чтобы проверить. Нэла сочла это недостатком моего плана, а не своего.

Она сложила письмо, но не убрала. Провела ногтем по одному из белых сгибов и заметила надрыв раньше меня.

— Я пришла проводить их слишком рано, — сказала она. — Хотела поговорить без команды. Нэла сидела на причале и ела пирог. Пирог был мой. Я купила с вечера, положила в её сумку, потом забыла.

— Значит, разговор удался.

— Нет. Я спросила, взяла ли она тёплое. Она сказала, что взяла мой пирог и больше ничего не поместилось. Я всё равно проверила сумку. Шерсть была на самом дне.

Дейра замолчала. Я ждал продолжения ссоры, последнего слова, которое теперь мешало ей спать. Ничего такого она не добавила.

— Мы попрощались нормально, — сказала она наконец. — Я даже рада этому. Только толку в воспоминании мало. Пирог помню, а лица людей, которые с ней садились в лодку, — хуже.

Я подвинул старую карту, чтобы та не сворачивалась на письмо.

— Её искали кроме тебя?

— Искали. Капитан отправил людей по известной части пути, когда они не пришли к сроку. Служба проверила ближайшие стоянки. Я видела записи, говорила с теми, кто выходил. Потом поиски закончили.

— А ты нет.

— У службы есть другие люди, которые тонут сегодня. Я это понимаю.

Она потерла глаза основанием ладони и продолжила уже тише:

— Есть место, до которого они точно дошли. Дальше остаются чужие рассказы и вода. Каждый следующий выход стоит денег. Хочешь проверить рассказ — берёшь груз в ту сторону. Не находится груза — выбираешь, сколько можешь заплатить за пустой рейс. Потом встречаешь человека, который уверяет, что они ушли совсем в другую сторону.

Я вспомнил два возвращения «Острой» в Ровень без видимого груза. Тогда я гадал о дорогих заказах, которые не выгружают при всех. Чужая удача хорошо выглядела с берега.

— Ты ходила на север в прошлом месяце?

— Дважды. В первый раз по делу и по рассказу. Во второй — только по рассказу.

— Нашла того, кто видел?

— Нашла того, кто слышал от видевшего. Видевший оказался в другом порту. Он узнал название от меня и вспомнил всё гораздо увереннее.

Она потянула к себе тетрадь. На первой странице, отдельно от промеров, лежал вложенный лист. Дейра не дала мне его читать; только проверила что-то и снова закрыла.

— После второго выхода я задержала людям часть платы. Ненадолго. Всё вернула. Но когда сказала Брену, что очень надо проверить ещё один берег, он спросил, чьими деньгами.

Мне вспомнилась красная полоса у него на ладони. Он умел задать вопрос, который оставлял человека без красивого ответа.

— Поэтому взялась за «Чайку»?

— Нужна работа, за которую заплатят. И за которую я умею отвечать. Не только поэтому — груз там хороший. Если доберёмся.

— Доберёмся.

Дейра посмотрела на меня, и я исправился:

— Завтра увидим, насколько.

Она кивнула. Это было привычное движение капитана, но рука всё ещё лежала поверх письма.

Я долго хотел собственного судна, и всё это время оно умело делать в моей голове только приятные вещи. Выходить, когда я решу. Возвращаться, когда захочу. Увозить от чужого приказа. Дейра сидела напротив и обладала всем этим, включая возможность идти туда, где год за годом ничего не находишь.

Я спросил:

— Если бы знак оказался её, мы бы ушли?

— Куда?

Я посмотрел на старый лист. Тот показывал берег возле Ровени. Мысль о немедленном выходе опередила даже место, в которое следовало выходить.

— Узнать, кто принёс карту. Когда она к нему попала.

— Промерщик умер до исчезновения Нэлы. Мы начали с этого, помнишь?

Я помнил. Просто желание помочь успело стать у меня важнее всего остального.

— Помню.

— Если появится настоящий след, я сначала выясню, что он доказывает. Потом решу, как идти. Я могу остановить подъём по договору. Не могу приказать людям потерять заработок ради каждой моей догадки и назвать это необходимостью.

Она взяла карандаш и дописала что-то возле перечёркнутого числа в тетради.

— Мне тоже хочется быстро, Тарен. Иногда я целый вечер не могу заниматься ничем другим. Сегодня могу. Значит, мы завтра работаем.

Я ничего не предложил. Ни найти Нэлу, ни стать тем, с кем поиск наконец пойдёт правильно. В зелёной папке было достаточно следов прежних помощников, и некоторые наверняка начинали лучше меня.

Зато надорванный сгиб письма всё ещё лежал под её пальцами.

— У тебя есть чистая обёртка?

— Для чего?

— Письмо рвётся.

Дейра посмотрела вниз. Потом достала с полки обрезок плотной бумаги и провела по нему ладонью.

— Этот короткий. Я хотела купить лист на берегу.

— У Ивена будет.

— У Ивена всё посчитано.

— Значит, узнаем цену.

Я вышел, пока не успел придать маленькому делу слишком большое значение.

Ивен сидел у кормового фонаря, укладывая записи между двумя тонкими дощечками. Рядом лежала нитка с разлохмаченным концом. Он продевал её через отверстие, каждый раз промахивался и каждый раз начинал сначала с прежним выражением лица.

— Нужен чистый лист, — сказал я.

— Для записи?

— Для обёртки.

Он остановился.

— Есть кусок, в который были завернуты бирки. Подойдёт, если не собираешься в него класть рыбу.

— Бумагу.

— Неожиданное применение.

Я показал на дощечки.

— А такие ещё есть?

— Одну могу дать. Вторую отпилить надо. Зачем?

— Старые листы держать ровно.

Ивен посмотрел на дверь каюты, потом на меня. Я приготовился объяснять и с облегчением обнаружил, что он не спрашивает.

— У Брена есть сухие обрезки. Край нужен гладкий. Заусенец режет бумагу лучше ножа, если его долго не замечать.

Он отдал мне обёртку. На ней остался прямоугольный след от связки бирок. Ни сырости, ни рыбьего жира я не нашёл.

— Из общих запасов? — спросил я.

— Обёртка моя. Можешь забрать. Дощечка понадобится завтра. Если из «Чайки» пойдут бумаги, не складывайте их между ящиками. Покажете мне на месте, потом найдём, чем закрыть.

— Мы идём за грузом.

— Бумаги тоже бывают грузом.

Я вспомнил, как хотел поскорее поднять ящик, пока Ивен различал в описи слова, которые для меня означали примерно одно и то же. После разговора в каюте разница стала неприятно наглядной. Где-то лежали записи Нэлы. Кто-то мог уже видеть их, принять за мусор и пройти дальше.

— Если попадутся, скажу, — ответил я. — Специально искать завтра не полезу.

— Я этого и не просил.

Брен нашёл сухой обрезок в ящике под скамьёй. Спросил, для чего, услышал про старую карту и выдал вместе с ним нож.

— Мой не отдавай Ивену. Он точит перья, как будто дерево виновато в почерке.

Я сел у фонаря. Яс приподнялся на локте под полубаком и спросил, что я мастерю.

— Чтобы бумага не ломалась.

— Утром мне можно будет держать?

— Бумагу?

— Что-нибудь. Я сегодня так долго не нырял, что уже умею.

— Рута скажет.

Яс вздохнул и лёг обратно. Я снял с края две длинные стружки, провёл пальцем поперёк и убрал нож. Дощечка вышла кривая. Для бумаги, которая всю жизнь стремилась свернуться, могла сойти за хороший пример.

Когда я вернулся, Дейра уже убрала промерный лист и закрыла тетрадь. Письмо ещё оставалось на столе. Я положил рядом обёртку и дощечку.

— Один край кривой, — предупредил я.

Она проверила ладонью.

— Зато гладкий.

Я не стал объяснять, насколько удачно это описывало мои достоинства. Дейра расправила письмо, сама положила его в новую обёртку и устроила поверх дощечки в кармане папки. Теперь при закрывании сгиб ни за что не цеплялся.

— Спасибо, — сказала она.

— Ивен дал бумагу. Брен дерево.

— Им тоже скажу.

Я покрутил в руках чашку. Чай давно кончился; держать её больше было незачем.

— Про Нэлу им говорить?

— Брен знает. Рута знает часть. Остальным я расскажу, если понадобится. Не надо за меня.

— Хорошо.

Она убрала папку на полку у койки. Потом взяла со стола лист с завтрашними именами и проверила его ещё раз, уже без рассеянности.

— Яс остаётся наверху. Рута решит, можно ли ему брать стропу. Ты сначала смотришь опоры. Снасти Брен готовит сейчас.

— Я понял про воду.

— Знаю. Это я себе.

Дейра поставила мою чашку рядом со своей. Две синие полоски совпали, когда она повернула ручки к стене.

У двери я задержался.

— Если найдём на «Чайке» листы, Ивену сразу покажем. Не станем ссыпать к обломкам.

— Да. Но за ними отдельно завтра не ныряем.

— Я и ему это сказал.

Она посмотрела на меня и коротко кивнула. Никакого нового поручения я не получил.

На палубе Брен закончил укладывать конец. За кормой темнела «Медная чайка», и пушка всё ещё держалась там, где мы оставили её к вечеру. Завтрашний ящик лежал под водой. Моя доля не выросла от одного разговора, и сестра Дейры не стала ближе.

Я устроился под полубаком рядом с Ясом. Тот спал, одной ладонью придерживая ушибленный бок. Возле его головы лежала запасная стропа; я убрал её на скамью, чтобы утром не пришлось вытягивать из-под него.

Прежде чем закрыть глаза, я снова увидел птицу с промерным грузом вместо головы. Где сейчас Нэла, мы так и не узнали. Но теперь, если из тёмного отсека выплывет чей-то лист, я хотя бы не стану ждать, пока он сам уйдёт к берегу.

Глава 8. Груз под грузом

Утром ящик всё ещё лежал под водой.

За ночь он не стал легче, ближе или законнее нашим. Зато отлив открыл нижнюю метку на склоне, и Брен решил, что теперь мы имеем право хотя бы обсудить скорость.

Пушка на кормовой палубе «Медной чайки» держалась тремя снастями. Передний конец принимал ствол, короткий — зад станка, третий не давал правому колесу повернуться к борту. У каждой петли была свежая угольная черта. Брен обошёл их в том же порядке, в каком вчера запрещал нам прикасаться к меди.

— Передний на месте. Кормовой на полпальца выбрался. Колёсный на месте, — сказал он.

Ивен повторил за ним и перенёс три отметки на дощечку.

— Почему «выбрался», а не «сдвинулся»? — спросил Яс.

— Потому что снасть взяла вес и натянулась, — ответил Брен. — «Сдвинулся» звучит так, будто она решила уйти.

— Хорошо, что у нас верёвки с характером только в разговорах.

Рута приложила ладонь к его боку. Яс успел втянуть живот, но это не помогло.

— На стропе работаешь сверху, — сказала она. — Под воду не идёшь. Не наклоняешься через край дальше пояса. Если забудешь, привяжу за разумную неподвижность.

— К пушке?

— Она надёжнее.

Яс не нырял уже второй день и переносил это хуже ушиба. Но спорить не стал. Взял пустую стропу, проверил обе ветви и положил её так, чтобы петля не прошла под ногами.

Дейра разложила рисунок Ивена на крышке ящика со снастями. На нём уже были верхний пролом, нижний люк, две временные опоры и белая нить, за которую я не имел права заводить груз. Ивен добавил три прямоугольника у дальней переборки.

— Первый, с красной меткой, повернулся после затопления, — сказал он. — Второй остался у правой стены. Третий виден только углом за ним. По выданной описи все три — медные крепёжные наборы. Отдельно четыре листа, уже принятые на весовой.

— Сегодня берём второй, — сказала Дейра. — Он ближе к чистому пути. Тарен входит через нижний люк и заводит стропу. Яс подаёт её сверху. Брен ведёт грузовой конец и отдельно следит за пушкой. Рута держит опоры. Ивен видит выход ящика и отмечает место. Я держу лодку и останавливаю весь подъём.

— А кто смотрит, не повело ли старую полосу у люка? — спросила Рута.

— Я, до первого движения ящика и после каждого.

— Кто способен действовать, если ты внутри?

Я назвал по очереди. Дейра могла приказать остановку и отвести лодку. Рута — вернуть нагрузку на прежнюю опору. Брен — закрепить или отдать грузовой конец. Яс — перестать подавать стропу и отойти от пролома. Ивен — убрать дощечку, взять свободный линь и назвать, чей он.

Ивен поднял голову.

— Последнее у меня записано ещё с первого дня.

— Значит, сегодня не придётся изобретать тебя заново, — сказала Рута.

Мы поставили лодку с чистой стороны кормы. От неё к «Острой» шли два конца, но ни один не держал затонувший корпус. Грузовой конец проходил через блок на шхуне и возвращался к верхнему пролому. Пушечные снасти лежали выше и были отмечены красной пряжей, чтобы даже очень деятельный человек не выбрал не тот канат.

Яс сел у пролома и опустил пустую стропу в затопленный отсек. Ивен устроился напротив: видел метку на борту ящика, обе ветви стропы и руки Яса. Дейра держала лодку на расстоянии от обломанной стойки. Рута стояла у наружной тали старой рамы.

— Можно было вчера всё это собрать, — сказал я.

— Вчера ты чинил чужое письмо, — отозвался Яс.

— Держал бумагу.

— Вот и я держу стропу. К вечеру назову себя переплётчиком.

Дейра не посмотрела в нашу сторону.

— К вечеру назовёшь себя человеком, который не уронил ящик на ныряльщика.

Я вставил мундштук и ушёл к нижнему люку.

Внутри стало светлее. Отлив не убирал воду из затопленного отсека, зато солнце доходило через верхний пролом и делало взвесь золотой. Красная краска больше не текла из повернувшегося ящика. Она осела на досках тонким налётом, будто кто-то начал отмечать опасное место и передумал.

Второй ящик стоял у правой стены. Один угол ушёл под обломок полки, но крышка оставалась цела. На боку сохранилась чёрная цифра. Я показал её вверх. Ивен наклонился над проломом, повторил цифру и коснулся рисунка. Потом заставил меня показать расстояние до переборки и до первого ящика. Только после этого Яс подал стропу ниже.

Я не взял её сразу.

Сначала проверил длинную опору у осыпи. Пята стояла в том же углублении. Короткая распорка внутри не вышла из-под поперечины. Белая нить у старой полосы плавала на месте. Под ладонью медь отвечала так же, как вчера: дальняя часть держала раму, возле люка нагрузку принимали наши обычные опоры.

Я назвал вслух то, чего не знал, хотя под водой слышал это в основном сам. Не знал, что лежит за вторым ящиком. Не знал, касается ли его задняя стенка переборки. Не знал, выдержит ли размокшее дно подъём за две ветви.

Потом завёл первую ветвь под ближний край.

Она вышла с другой стороны. Вторая не вышла. Я нащупал её у стены, потянул и почувствовал, как под ящиком что-то скребёт по доскам.

Два рывка.

Яс перестал подавать. Грузовой конец замер.

Я провёл рукой по дну ящика. Там была не доска, а узкая поперечная рейка, прибитая к полу отсека. Ящик стоял между двумя такими рейками. Они не держали его чарами; просто не позволяли грузу ползти при качке. Вторая ветвь попала под дальнюю рейку и тянула её вместе с ящиком.

Я вытянул стропу обратно, сложил петлю короче и провёл между рейкой и боком. На этот раз обе ветви встретились над крышкой. Я свёл их, проверил угол и подал один рывок.

Сверху выбрали слабину. Ящик приподнялся на толщину пальца и остановился по условленному знаку.

Старая полоса у люка не изменилась. Короткая распорка стояла. Зато дальняя рейка под ящиком поднялась одним концом. Она оказалась не прибита: её прижимал сам груз.

Под рейкой темнели круглые крышки.

Я сначала принял их за концы бочонков. Потом смахнул красный налёт и увидел шесть низких медных горловин, каждая под запаянным колпаком. Они стояли в отдельном гнезде ниже обычного настила. Сверху их скрывали рейка и ящик.

Я не тронул ни одну.

Показал ладонью остановку, потом указал Ивену вниз, под поднятый угол. Он не мог увидеть подробности сквозь воду и тень, но видел место: второй ящик у правой стены, между двумя грузовыми рейками. Дейра передала мне фонарь на коротком конце. Я подвёл свет к гнезду.

Теперь медные колпаки увидели все, кто смотрел через верхний пролом.

— Шесть, — сказал Ивен сверху.

Я пересчитал и поднял шесть пальцев.

— Под вторым ящиком? — спросил он.

Я постучал по его дну и показал вниз.

Ивен провёл на рисунке отдельную рамку. Потом прочёл запись Дейре, прежде чем мы двинули что-либо ещё:

— «Партия первая: ящик с номером двадцать семь, правый борт кормового отсека, между грузовыми рейками, заявлен как медный крепёж. Партия вторая: под ним, в отдельном нижнем углублении, шесть запечатанных ёмкостей; в выданной описи отсутствуют. Содержимое не установлено».

— Пока так, — сказала Дейра.

Я опустил ящик обратно. Если тянуть его через пролом вместе с неизвестными горловинами под дном, можно было получить не две партии, а одну дорогую груду.

Рута велела сперва освободить рейку. Я снял её руками и провёл под ней отдельный тонкий конец. Ивен отметил рейку как часть крепления, не груз. Потом мы снова подняли ящик на ладонь и отвели к чистой стороне. Он пошёл вверх медленно. У верхнего пролома дальний угол задел обломок полки.

Яс увидел раньше меня.

— Стоп!

Брен закрепил конец. Ящик повис, не дойдя до края пролома.

— Левый угол к корме, — сказал Яс. — Не тянуть вверх. Тарен, дай низ от стены.

Я упёрся плечом и повернул ящик. Яс не свешивался внутрь: работал коротким направляющим концом с поверхности. Когда угол вышел из-под полки, Брен продолжил подъём.

Ящик прошёл через пролом.

Дейра не разрешила ставить его в лодку до проверки пушечных снастей. Брен оставил груз на тали, обошёл три угольные метки и только потом перенёс ящик на середину. Ивен привязал к ручке бирку «двадцать семь, правый борт, над нижним гнездом». Бирка выглядела слишком маленькой для будущего спора, но хотя бы спор теперь имел номер.

Крышку открыли на «Острой». Под промасленной тканью лежали медные скобы, головки и короткие пластины, разложенные по размерам. Вода вошла только под верхний слой. Рута достала одну скобу, соскоблила зелень и кивнула.

— Годное. После просушки и новой соли.

Ивен сверил число связок с выданной описью. Здесь она не лгала: ящик действительно содержал крепёжную медь. Расхождение находилось под ним.

— Возвращаемся за ёмкостями, — сказал я.

— После того как назовём новый порядок, — ответила Дейра.

Шесть сосудов нельзя было тащить одной сеткой. Если один вырвется, он ударит остальные. Мы взяли малую грузовую корзину и подняли сначала два. Я снова вошёл через нижний люк. Больше ничего под гнездом не трогал. Каждый сосуд ставил в корзину сам; после второго показывал Ивену пустое место. Он отмечал пары слева направо.

Первая пара вышла с целыми колпаками. На каждом был один и тот же знак: три волнистые линии внутри квадрата. Рута увидела его и перестала ругаться на неудобную корзину.

— Соляные садки Трёх Протоков, — сказала она. — Старое клеймо.

— Клеймо не содержимое, — напомнил Ивен.

— Поэтому не пишу за тебя.

Вторая пара оказалась тяжелее первой. Один сосуд застрял в гнезде: медная рубашка раздулась от удара. Я не стал вытягивать его за горловину. Завёл широкий ремень под дно, Рута приняла вес, и сосуд вышел вместе с кусками сгнившей прокладки.

Третью пару подняли отдельно. Последний колпак был вмят, но шов оставался цел. Под ним, у края гнезда, белел сухой кристалл — не внутри, а в старой складке промасленной ткани. Рута сняла его пинцетом уже на палубе, раздавила на чёрной дощечке и посмотрела, как крупинки расходятся тонкими серыми пластинками.

— Похоже на приливную, — сказала она. — Но сосуды не вскрываем без записи владельца и счётчика.

Ивен написал: «Внешний кристалл, происхождение не установлено; по виду Рута предполагает приливную соль».

— Очень щедрая запись, — сказал я.

— Она не должна любить нашу долю.

Дейра велела открыть один сосуд при всех. Мы выбрали тот, у которого был вмят колпак: если старый шов всё равно придётся менять, ущерб от проверки не размножался. Ивен срисовал клеймо и провёл черту через печать на рисунке. Рута нагрела край колпака маленькой спиртовой горелкой, сняла припой и отогнула медь.

Внутри лежали плоские серо-белые кристаллы, пересыпанные сухой стружкой. Рута взяла один деревянной ложечкой, положила в пустую канавку учебной скобы и добавила каплю воды. Кристалл распался. Медная линия на миг стала холоднее под моей ладонью и удержала разошедшиеся концы скобы, пока Рута не стряхнула смесь.

— Приливная соль, — сказала она. — Не лучшая после такого хранения. Но рабочая.

На палубе стало тихо.

Я много раз видел мешочек такой соли на поясе Савера и слышал, как Рута ругалась на цену каждой учебной пробы. Шесть сосудов не были шестью мешочками. Это был груз, ради которого владелец мог внезапно вспомнить разницу между словами в договоре.

Ивен прочёл выданную опись от начала до конца. Медные листы. Три ящика крепежа. Запасные ремни. Два бочонка краски. Приливной соли не было ни в одной строке.

Он поставил дату, положение судна по береговым отметкам и имена тех, кто видел открытие. Потом провёл под записью место для подписей.

— Расхождение с описью наблюдаемое, — сказал он. — Шесть сосудов находились под ящиком двадцать семь, а не среди заявленного крепежа. Один вскрыт для установления содержимого по решению капитана. Пять сохранили старые печати.

Мы подписали по очереди. Яс тоже — как человек, принимавший стропу у верхнего пролома и видевший выход каждой пары. Он вывел имя медленно, не отпуская бок.

— Под водой не был, — добавил он рядом.

— Это и без того видно из записи, — сказал Ивен.

— Мне приятно, когда разумность документирована.

Левран пришёл до того, как высох припой на вскрытом сосуде.

Его лодка вошла в Тихую Щель на четырёх вёслах. На корме сидел приказчик с весовой будки, возле носа — двое грузчиков. Сам Левран был одет для причала, не для затонувшего судна: светлый плащ, мягкие сапоги, перчатки без единой мокрой складки.

Увидев сосуды, он сначала улыбнулся.

— Наконец добрались. Я уже думал, вы разбираете корабль по гвоздю.

Потом Ивен назвал место находки.

Улыбка не исчезла. Она только перестала относиться к нам.

— Эти ёмкости не входят в груз «Медной чайки», — сказал Левран. — Они были приняты позднее с берегового склада.

— Они стояли под ящиком двадцать семь, — ответила Дейра. — На судне. В отдельном гнезде.

— Ящик мог сместиться после затопления.

— В грузовых рейках? — спросил Яс.

Рута положила ладонь ему на плечо. Не чтобы остановить — чтобы не дать наклониться вперёд от возмущения.

Левран посмотрел на рисунок Ивена.

— В договоре указан груз, принятый по моей описи. Соль в описи не указана. Значит, прежде надо установить её происхождение.

— Поэтому она останется отдельно, с печатями и записью, — сказала Дейра.

— На моём судне и под моей охраной.

— На независимом складе по договору.

Спор не повысил голоса. От этого каждое слово становилось тяжелее. Ивен держал дощечку обеими руками. Приказчик Леврана смотрел не на соль, а на подписи.

Дейра не отдала сосуды. Левран не признал их частью расчёта. Они договорились только о том, что до берега пять старых печатей остаются целыми, вскрытый сосуд закрывает Рута, а Ивен не выпускает запись из рук.

Это было не решение. Просто способ довезти спор живым.

Пока грузчики переносили ящик меди на лодку, Левран подошёл ко мне у кормы «Острой».

— Тарен, верно?

— В договоре написано.

— Я видел подпись. Хотел услышать человека.

Он встал так, чтобы Дейра могла нас видеть, но не слышать за скрипом блока. Наверное, считал это вежливостью.

— Вы нашли сосуды первым, — сказал он.

— Ивен записал.

— Ивен записывает положение со слов тех, кто был под водой. Капитан видела только подъём. Ваше уточнение определит, лежала соль под медью или оказалась рядом после аварии.

— Она была под ящиком, между рейками.

— Сегодня вы так помните.

Он достал из внутреннего кармана плоский кожаный пакет. Не раскрыл, только взвесил на ладони. Монеты внутри не звякнули: лежали плотно.

— Здесь двадцать ваших дневных плат. Не из доли. Отдельно. За ожидание и за то, что до разбора бумаг вы не станете дополнять рассказ Ивена догадками.

Двадцать дней у Савера означали бы двадцать раз вернуться в мастерскую и всё ещё смотреть на кэч через воду. Здесь они помещались в одной ладони.

За эти деньги я мог снять койку у Меры на месяц, купить новые ремни к дыхательному сосуду и впервые прийти к хозяину ремонтного берега не спрашивать цену, а оставить задаток. Не купить корабль. Но сделать так, чтобы его хотя бы перестали показывать другим без моего ведома.

— Вы платите за молчание, — сказал я.

— За точность. Не утверждать больше, чем видели остальные.

— Я видел больше остальных.

— Именно поэтому точность дорого стоит.

Он протянул пакет.

Мне не пришлось представлять, на что потратить деньги. Всё уже стояло на другой стороне Ровени под белым кливером. Даже мокрая койка в будущей каюте выглядела убедительнее пяти чужих печатей на сосуде.

Если соль признают общей находкой, моя доля могла оказаться больше. Когда-нибудь. После проверки, спора и людей, которые умеют заставлять одно слово ждать другого месяцами. Пакет существовал сейчас. Он не требовал солгать о числе сосудов. Только позволить Леврану говорить о месте первым и не мешать.

Я протянул руку.

Не к пакету — к записи Ивена, которую он держал у груди. Между нами было слишком далеко, и жест получился бессмысленным.

— Моё уточнение уже там, — сказал я.

— Запись можно читать по-разному. До берега она ещё не стала показанием.

— А пакет стал платой?

— Станет, если до решения вы не скажете ничего нового ни капитану, ни складскому смотрителю. Ответ дадите в Ровени. Предложение действует до первого разговора на берегу.

Он убрал пакет. Не обиделся и не стал угрожать. Просто показал мне срок, как Дейра показывала отметку воды.

— Подумайте, что надёжнее: возможная доля от спорного груза или деньги за уже выполненную работу.

Это был хороший вопрос. Хуже всего — честный наполовину.

Левран вернулся в свою лодку. Дейра проводила его взглядом, но ко мне не подошла. Возможно, решила, что если разговор касался работы, я сам его перескажу. Возможно, видела пакет и не хотела спрашивать при людях.

Соль стояла на палубе двумя рядами. Пять сосудов были запечатаны, шестой Рута закрыла новой медной полосой и пометила своим знаком. Ящик двадцать семь лежал отдельно. Ивен привязал к нему копию номера, а на рисунке оставил пустое место за дальней переборкой. Мы туда сегодня не ходили.

Ни одной новой бумаги с «Медной чайки» мы не подняли. Не искали и не открывали других ящиков. Пушка всё ещё держалась на трёх снастях. Яс так и не нырнул.

Работа на сегодня была закончена. Спор — нет.

Я помог Брену выбрать якорный конец и всё время чувствовал в пустой ладони вес кожаного пакета, которого там не было.

Глава 9. Реестр в сухом ящике

Утром я рассказал Дейре про пакет.

Не сразу после пробуждения. Сначала помог Брену проверить три снасти над пушкой, принёс Руте горячую воду и дважды прошёл мимо Ивена, который сушил вчерашнюю запись над закрытым фонарём. Всё это были нужные дела. Ни одно не мешало говорить.

Дейра сама остановила меня у кормового борта «Острой».

— Левран предлагал тебе деньги.

Она не спросила, что лежало в пакете. Значит, видела достаточно.

— Двадцать дневных плат. Если до решения я не скажу ничего нового ни капитану, ни складскому смотрителю. Ответ должен дать при первом разговоре на берегу.

Ивен поднял голову. Перо осталось у него в руке.

— Дословно можешь?

Я повторил. Где помнил точно — говорил точно. Где не был уверен, так и сказал. Левран называл молчание ожиданием, а мои глаза — догадками. Предложение действовало до первого разговора в Ровени. Деньги я не взял.

— Почему вчера не сказал? — спросила Дейра.

Можно было ответить, что Левран стоял близко. Что вокруг таскали груз. Что день закончился. Все три ответа были удобными и не объясняли главного.

— Считал, что это моё предложение.

— А запись о месте — тоже твоя?

— Нет.

— Вот теперь сказал правильно.

Она не похвалила меня за отказ от денег. Рассказав ей, я уже нарушил условие Леврана и отказался от сделки, хотя сам Левран ещё этого не услышал. Дейра только подвинула к Ивену сухую дощечку.

Он записал предложение отдельно от вчерашнего свидетельства. Не «пытался подкупить» и не «просил солгать». Написал, сколько Левран предложил, за какое молчание и до какого срока. Потом прочёл вслух.

— Подписывай, — сказала Дейра.

— Это сохранит соль нашей?

— Нет. Сохранит твой сегодняшний ответ сегодняшним.

Я поставил имя.

Ивен прикрыл запись вторым листом промасленной ткани и убрал в плоский футляр. Вчера мне казалось, что одна его дощечка слишком мала для спора. Сегодня спор уже занял две.

— Теперь на берег? — спросил Яс.

Он сидел на сложенном парусе и старался держаться так, будто бок у него не болит. Получалось до первого поворота.

Дейра посмотрела на воду в Щели. Прилив уже закрыл нижнюю метку на склоне, но до быстрой воды оставалось время.

— Теперь решаем, нужен ли нам судовой реестр.

Левран выдал опись груза. В ней не было соли. Но на торговом судне существовала ещё собственная книга: что приняли, от кого, куда уложили и кому должны были сдать. Ивен видел такие реестры на весовой. Иногда они повторяли опись. Иногда объясняли, кто именно велел ей не повторяться.

На «Медной чайке» реестр должен был лежать в сухом ящике у кормовой переборки. Так требовали портовые правила. Правила не обещали, что ящик остался сухим после того, как корабль лёг набок.

— За переборку вчера не ходили, — сказал Брен. — Пушку без нас никто не проверял. Дальний ящик остался на месте.

— Значит, берём только бумаги, — решила Дейра. — Если сухой ящик доступен без движения дальнего груза. Один вход. Один выход. Никакой третьей партии заодно.

— Она уже в нашей описи, — напомнил я. — За неё платят.

— Заплатят и после следующего отлива. Если судно до него не сложится от нашей расторопности.

Яс усмехнулся.

— Вчерашний Тарен сейчас спросил бы, сколько весит сухой ящик.

— Сегодняшний тоже спросит.

— Но после того, как узнает, можно ли его трогать.

Он произнёс это без насмешки. Оттого я не нашёл ответа.

Мы подошли к «Медной чайке» на малой лодке. На «Острой» остались пять запечатанных сосудов, один с новой полосой Руты и подлинники обеих записей Ивена. Ящик двадцать семь вчера увезли грузчики Леврана; вместе с ним ушла бирка на ручке, у нас остались записанный номер и рисунок его места. Соль и свидетельство Левран не получил. Дейра оставила у них двух своих матросов и приказала никого не пускать на борт без неё.

У обломка каждый занял вчерашнее место. Дейра держала лодку с чистой стороны кормы. Брен встал у грузового конца и видел все три угольные отметки на пушечных снастях. Рута приняла наружную таль старой рамы. Яс работал сверху у пролома, но под воду не шёл. Ивен устроился напротив него с копией вчерашнего рисунка, свободным линём и новой дощечкой. У меня были дыхательный сосуд, фонарь на коротком конце и пустая корзина для бумаг.

Кроме корзины ничего нового не понадобилось. Это мне понравилось больше, чем следовало.

Перед входом Брен проверил кормовую снасть. Угольная черта совпала. На коротком конце возле станка проступила светлая полоса — не сдвиг, просто мокрая прядь высохла и посерела. Он провёл ногтем поперёк, убедился, что волокна целы, и поставил рядом свежую черту.

— До неё работаем, — сказал он. — Если старая уйдёт от новой, выходишь.

— Даже если реестр будет у меня в руке?

— Тогда выйдешь с реестром в руке.

— А если без?

— Не заставляй меня придумывать для тебя отдельное правило.

Я вставил мундштук и ушёл через нижний люк.

Вчерашнее гнездо под ящиком двадцать семь было пусто. На досках остались шесть круглых следов и полоска белых кристаллов, которую Рута велела не трогать. Я показал Ивену пустое место. Он отметил его, хотя уже видел вчера. Новая запись должна была начинаться не с нашей памяти, а с того, что находилось перед глазами сегодня.

За гнездом проход к дальней переборке стал шире. Я проплыл над снятой рейкой, не касаясь правой стены. Третий ящик стоял там, где его нарисовал Ивен: торцом к переборке, чуть ниже остальных. На боку темнела цифра, но слой грязи закрывал половину. Я не стал стирать его ради любопытства.

Сухой ящик оказался не рядом с грузом, а выше, в стенном шкафу. Его медная дверца смотрела в отсек узкой щелью. Переборку повело, дверцу прижало краем. Под ней висел короткий обрывок цепочки.

Я подвёл фонарь ближе. На дверце сохранились выбитые слова: «Судовые бумаги». Ниже — круглая замочная скважина.

Показал над собой прямоугольник, потом постучал по переборке. Ивен понял не сразу. Я повторил и указал на то место, где должна быть дверца. Он перенёс её на рисунок над третьим ящиком.

Дейра подала условленный знак: можно осмотреть, нельзя тянуть.

Я провёл ладонью по меди вокруг шкафа. Саму дверцу чарами не держали. Зато слева от неё старая скрепа уходила в верхнюю балку и отзывалась знакомым холодом. Она несла часть перекошенной переборки. Если бы я принял её за замок и снял, сухой ящик мог выйти вместе со стеной.

Замок оказался проще. Вода вошла в скважину, и железо внутри рассыпалось. Я просунул тонкий крюк в щель, поддел язычок и отжал дверцу на два пальца. Она упёрлась нижним краем в крышку дальнего грузового ящика.

Вот зачем его хотелось сдвинуть.

Достаточно было приподнять ближний угол, отвести ящик на ладонь и открыть шкаф полностью. Груз уже имел номер в выданной описи. За его подъём нам платили. Я мог сделать сразу два нужных дела и назвать это бережливостью.

Я коснулся верхнего края дальнего ящика.

Под пальцами прошла слабая дрожь. Не магия. Рута выбрала слабину на наружной тали, и старая рама передала движение через пол. Дальний ящик качнулся не вместе с настилом, а отдельно. Его нижний угол стоял на обломке доски, уходившем под переборку. Пока вес оставался на месте, обломок не двигался.

Я убрал руку.

Показал наверх: ящик не трогать. Потом — дверца открывается не полностью. Ивен повторил жест словами. Дейра ответила одним рывком: продолжать только без груза.

Я снова взялся за дверцу. Двух пальцев не хватало для руки, но хватало для крюка. Зацепил им цепочку внутри и вытянул к щели небольшой плоский ларец. Он был медным по краям, с деревянными стенками под тёмным воском. Цепочка удерживала его в шкафу даже после затопления.

Ларец дошёл до дверцы и остановился. Высоты не хватало: снизу мешал дальний ящик.

Можно было бросить. Можно было сдвинуть груз. Оставался третий способ, самый неприятный для человека, который уже держал нужную вещь.

Я отпустил цепочку и дал ларцу уйти обратно.

Потом вытащил крюк, развернул его плоской стороной и через щель поднял внутреннюю полку. Она держалась на двух деревянных штырях. Первый вышел сразу. Второй разбух и не двигался. Я не тянул сильнее. Повернул крюк, прижал полку к верхней стенке и освободил ларцу ещё толщину большого пальца.

На этот раз он прошёл над крышкой грузового ящика.

Я принял его обеими руками и сразу показал наверх. Яс опустил корзину. Ларец лёг на дно, но прежде чем закрыть сетку, я заметил в шкафу ещё один предмет.

За тем местом, где стоял ларец, виднелся кожаный цилиндр. Не часть сухого ящика — отдельный тубус, зажатый между задней стенкой шкафа и цепочкой. На боку сохранился круглый медный знак.

Я достал его крюком. Крышка сидела плотно. Внутри что-то перекатилось от одного конца к другому.

Показал Ивену цилиндр отдельно, дождался, пока он нарисует его рядом, а не внутри прямоугольника ларца, и только тогда положил в корзину.

Яс выбрал её до пролома. Брен принял вес на коротком конце. Ивен вслух назвал два предмета:

— Плоский ларец из шкафа «Судовые бумаги». Кожаный тубус из того же шкафа, лежал отдельно за ларцом.

Я оставался у переборки.

Дальний ящик стоял под ладонью. Теперь, когда ларец не мешал, можно было хотя бы прочитать цифру. Можно было завести стропу. Можно было проверить обломок. Прилив ещё не тянул меня к люку.

Сверху пришёл знак выхода.

Я посмотрел на белую половину цифры под грязью. Потом на обломок под углом ящика. Если он уйдёт, переборка опустится именно туда, где придётся заводить стропу.

Показал Ивену раскрытую ладонь: груз остаётся. Он повторил.

Яс ответил двумя короткими рывками. Понял.

На обратном пути я проверил длинную опору, старую полосу у люка и пустое гнездо. Ничего не изменилось. Уже у выхода услышал сквозь воду сухой удар. Брен стукнул рукоятью ножа по борту: новая угольная черта на снасти сдвинулась от старой.

Я вышел через нижний люк без спешки, на которую имел полное право.

Брен показал снасть. Между отметками было меньше ногтя.

— От прилива? — спросил я, сняв мундштук.

— От веса, воды или старого дерева. Выбирать причину будем без тебя внутри.

Рута отпустила наружную таль на заранее отмеченное место. Светлая щель между угольными чертами перестала расти.

— Дальний ящик оставил? — спросил Яс.

— Оставил.

— А номер посмотрел?

— Нет.

Он кивнул так серьёзно, будто я назвал правильную глубину.

— Значит, правда оставил.

Дейра отвела лодку от обломка. Брен закрепил грузовой конец, хотя поднимать больше было нечего. Пушка осталась на трёх снастях. Ларец и тубус лежали в корзине между ног Ивена. Ни один из нас не касался замков до «Острой».

Ларец открывали на чистом столе в кормовой каюте. Ивен положил рядом вчерашнюю опись, сегодняшнее свидетельство о предложении Леврана и пустой лист. Рута принесла узкий нож и тёплую ткань. Яс устроился у двери; стоять ему надоело раньше, чем он согласился в этом признаться. Брен остался на палубе следить за судами в Щели.

Воск по краям ларца побелел, но не треснул. Рута вычистила из скважины ржавую кашу, нащупала ножом язычок и повернула механизм. Замок открылся.

Под крышкой лежала толстая книга в тёмной коже. Верхний обрез намок. Середина оставалась сухой.

Ивен не дал мне листать.

— Ты под водой был полезнее.

Он раскрыл книгу с конца, где записи были новее, и перекладывал влажные страницы тканью. Дейра читала через его плечо. Я видел перевёрнутые строки и понимал только цифры.

— «Медная чайка», последний рейс, — сказал Ивен. — Здесь крепёж. Ящик двадцать семь, правый кормовой отсек. Принято по основной описи Леврана.

Он провёл пальцем ниже.

Следующая строка была написана другими чернилами. Вода размыла начало, зато середина сохранилась.

— «Дополнительный приём. ТП-14. Шесть медных сосудов под печатью Трёх Протоков. Нижнее гнездо правого кормового отсека, под ящиком двадцать семь». Есть отметка о погрузке и имя помощника капитана.

— Кому сдать? — спросила Дейра.

Ивен наклонил страницу к свету.

Графа назначения уходила под мокрое пятно. Виднелись две первые буквы и длинный росчерк, который мог быть подписью, названием склада или следом от пряжки переплёта.

— Не читается.

— Владелец груза?

— Не указан. Здесь реестр судна, не книга собственности.

Мне хотелось, чтобы он нашёл строку: «соль принадлежит тем, кто поднимет её честнее всех». Судовые писари почему-то редко оставляли такие полезные распоряжения.

Ивен переписал уцелевшую запись полностью, включая мокрое место. Не восстановил ни одной буквы по смыслу. Потом сопоставил знак партии с клеймами на пяти старых печатях и рисунком вскрытой.

Три волнистые линии в квадрате. ТП-14. Шесть сосудов. Нижнее гнездо. Ящик двадцать семь.

Каждая вещь уже существовала отдельно. Вместе они не отдавали нам соль, но больше не позволяли назвать её случайной береговой кладью, занесённой в трюм после аварии.

— Левран скажет, что это отдельная перевозка, — сказала Дейра. — Не часть груза по нашему договору.

— Он уже сказал, — ответил я.

— И может оказаться прав насчёт договора. Но не насчёт места.

Спор остался. Просто теперь ему приходилось обходить книгу.

Ивен поставил рядом моё свидетельство о пакете.

— Левран всё ещё будет ждать ответа при первом разговоре на берегу, — сказал он.

— Его условие я уже нарушил. Рассказал капитану.

Дейра посмотрела на меня, но не стала решать вместо меня.

Двадцать дневных плат никуда не исчезли. Я всё ещё знал, куда их потратить. Только теперь взять их можно было, лишь солгав, будто я выполнил условие. И заодно продать собственную подпись рядом с найденной строкой.

— Не возьму. Ему скажу сам.

Ивен не стал записывать второй отказ поверх первого поступка.

Только после реестра мы открыли тубус.

В нём лежал один лист, свёрнутый вокруг тонкой деревянной спицы. Бумагу пропитали воском, поэтому вода добралась лишь до внешнего края. Это была карта, но не торговый путь и не берег Ровени. Узкий проход шёл между тремя чёрными скалами к вытянутой бухте. В её глубине стоял знак башни с крылом.

На верхнем поле сохранилась надпись: «Спасательная станция Птиц». Ниже другим почерком было добавлено: «Западный затвор — только по высокой воде».

— Она ещё действует? — спросил Яс.

— В портовом перечне закрыта, — сказал Ивен. — Давно.

— Тогда зачем карта была на торговом судне?

Никто не ответил.

Дейра не потянулась за картой, хотя старые маршруты интересовали её больше, чем она любила показывать при посторонних. Сначала велела Ивену записать, где именно лежал тубус. Отдельно от реестра. Отдельно от партии соли.

— К соли не привязываем, — сказала она. — Пока связи нет.

— А к Нэле? — спросил я.

Она развернула лист ровно настолько, чтобы проверить нижний край. Ни знакомой школьной буквы, ни пометы сестры там не было.

— Тоже нет.

Ответ прозвучал спокойно. Вчера он дался бы ей труднее.

Карту положили под чистую ткань. Она могла оказаться дорогой, бесполезной или чужой. На сегодня мы знали только её название и место находки.

Ивен убрал реестр и карту в разные отделения футляра. Моё свидетельство о пакете легло рядом с реестром, но не внутрь книги.

До первого разговора на берегу оставалась дорога. Ответ Леврану у меня уже был.

Глава 10. Чей берег

Буксир Леврана встретил нас у внешнего знака Ровени.

Он шёл без груза и потому слишком легко поднимался на короткой волне. На носу стояли четверо, хотя для швартова хватило бы двоих. Пятый человек держал жестяной рупор и ещё издали показывал нам идти не к портовым воротам, а к старому соляному причалу.

Дейра не ответила знаком.

«Острая» продолжала к главному фарватеру. Малую грузовую баржу мы вели на коротком конце за кормой. На ней лежали пять запечатанных сосудов ТП-14, вскрытый шестой, накрытый промасленной тканью, и два обычных ящика, поднятых по описи. Ивен сидел у кормы «Острой» рядом с плоским футляром. Реестр «Медной чайки» он не выпускал из поля зрения даже тогда, когда смотрел на буксир.

— Судно «Острая»! — крикнул человек с рупором. — По распоряжению заказчика принять груз у соляного причала!

— У нас порт в договоре, — сказал Яс.

Он стоял у правой ванты и держался уже ровнее, чем утром. Бок ещё мешал ему тянуть тяжёлое, но не смотреть и не считать чужих людей.

— В договоре Ровень, — ответила Дейра. — Не частный причал.

Буксир приблизился. На его борту было написано «Хват», ниже — имя Леврана мелкими буквами, будто владелец не хотел, чтобы его спутали с кораблём, но хотел, чтобы корабль спутали с ним.

Человек с рупором представился Олтом, старшим приказчиком.

— Капитан Дейра, хозяин оплатил место у соляного причала. Сосуды должны идти отдельно. Обычный груз примут на весовой.

— На основании чего отдельно?

— Они не входят в выданную опись.

— Поэтому пойдут на независимый склад до разбора.

Олт опустил рупор.

— Независимый склад возьмёт плату с владельца.

— Когда установят владельца, ему будет что оплатить.

Брен кашлянул у носовой снасти, скрывая смех. Дейра не посмотрела на него.

— У меня распоряжение принять сосуды без задержки, — сказал Олт.

— А у меня договор доставить поднятое в Ровень и зафиксировать приём. Передача без записи в него не входит.

— Запись будет у нас.

— Поэтому я и сказала «независимый».

Она велела рулевому держать фарватер.

«Хват» не ушёл. Он лёг левее нашей баржи, то приближаясь, то отставая на полкорпуса. Для сопровождения — слишком близко. Для столкновения — ещё недостаточно. Его люди готовили два бросательных конца.

Я перешёл на корму «Острой». Брен уже вынес туда запасной канат. Яс спустился к барже по кормовой лестнице.

— Тебе тяжёлое нельзя, — сказал я.

— Мне нельзя тянуть правой рукой. Левой я могу держать штырь. И считать могу обеими.

— Чем считают обеими руками?

— По одному пальцу на каждого дурака.

Он показал на людей Олта. Пока пальцев хватало.

Дейра услышала и не улыбнулась.

— Тарен, на баржу. Брен — кормовой конец. Яс — у швартового штыря, но без рывка. Если подойдут, не рубить их конец, пока не зацепили наш груз. Ивен остаётся с бумагами.

Мы повторили каждый своё.

Я спустился на баржу. Под ногами она ходила иначе, чем «Острая»: коротко, с тяжёлой задержкой от сосудов. Их уложили в деревянные гнёзда и стянули двумя поперечными концами. Печати смотрели вверх. На крышках Ивен мелом поставил номера, совпадавшие с его записью.

До портовых ворот оставалось меньше четверти мили. С берега уже виднелись крыши весовой, подъёмные стрелы и два длинных склада. Независимый склад Дейра выбрала ещё в Щели — дом «Три якоря», который принимал спорный груз на закрытую площадку и выдавал одинаковые расписки всем заявившим сторону. Я бы предпочёл склад с одним якорем и платой втрое меньше. Но один якорь принадлежал Леврану через человека, который принадлежал его двоюродному брату через долг. У морских складов родство было сложнее, чем у людей.

Олт снова поднял рупор.

— Капитан, последний раз: примите буксирный конец. В воротах с баржей неудобно.

— Моему рулевому удобно, — ответила Дейра.

Первый бросательный конец полетел без разрешения.

Он лёг поперёк кормы баржи. Яс наступил на лёгкую верёвку прежде, чем она ушла за борт. На другом конце человек с «Хвата» выбрал слабину.

— Отдай, — сказал я.

Яс снял ногу. Верёвка скользнула по доскам и ушла в воду.

— Они скажут, что мы приняли конец, — сказал Ивен сверху.

— Не приняли, — ответил Яс. — Он упал. Свидетелей много.

Олт что-то сказал своим. «Хват» прибавил ход и оказался у борта баржи. Теперь между нами оставалось расстояние, через которое можно было шагнуть, если очень не дорожить коленями.

Один из людей бросил конец снова. На этот раз не на палубу — за железный швартовый штырь.

Петля легла точно.

Яс вставил в штырь короткую деревянную чеку, чтобы петля не соскочила на сосуды, и прижал её левой рукой. Чужой конец натянулся. Баржа повернула носом к буксиру.

Кормовой трос к «Острой» лёг на воду и задрожал.

— Брен! — крикнул я.

Он уже работал. Не тянул баржу обратно силой, а пропустил наш конец вокруг кормовой утки, выбрал пол-оборота и закрепил. Рывок приняла «Острая», не руки Яса.

Дейра развернулась к «Хвату».

— Уберите конец с моего груза.

— Мы помогаем войти! — крикнул Олт без рупора.

— Вы меняете курс без приказа капитана.

— Баржа нанята заказчиком.

— Сейчас она на моём буксире по моему договору.

Люди на «Хвате» начали выбирать конец. Петля затянулась вокруг штыря. Яс убрал руку от чеки вовремя, но баржу повело сильнее. Край ближайшего гнезда оказался почти у борта буксира.

Я положил ладонь на железный штырь.

В металле не было скрепы. Только напряжение каната, дерево под основанием и глупое желание тела ответить на чужую силу такой же силой. Мой дар здесь не давал ничего, кроме возможности ошибиться красиво.

— Не трогай, — сказал Брен сверху.

— Знаю.

— Тогда делай то, что знаешь.

У основания штыря лежал наш свободный конец. Я провёл его через петлю Олта, вернул Ясу и показал на носовой кнехт.

— Обноси. Не тяни.

Он понял. Пока чужой канат держал нас к буксиру, мы обвели вокруг него толстую петлю собственного конца и закрепили на двух точках баржи. Теперь их петля не могла уйти вверх и соскочить к гнёздам. Она оставалась на штыре, где её было видно всем.

— Свидетельство, — сказал Ивен.

Он не спустился к нам. Встал у борта «Острой» и вслух назвал время по портовым часам, положение судов и то, что конец с «Хвата» подан без принятия Дейры. Рулевой повторил. Два матроса Дейры назвали свои имена.

Олт услышал.

— Будете писать друг другу сказки, пока груз портится?

— Сосуды подняли из воды целыми, — ответила Дейра. — Ваш канат сейчас опаснее хранения.

За воротами порта ударил колокол. Дежурная лодка вышла из тени мола — медленная, широкая, с белой доской портового надзора на носу. Олт тоже её увидел.

— Снимайте, — приказал он своим.

Они дали слабину. Но петля не ушла: наш конец удерживал её внизу.

— Сначала человек сюда, — сказала Дейра. — Снимет руками при свидетелях. Ножами возле груза не работать.

— Вы удерживаете наше имущество.

— Удерживаю ваш конец, поданный на мою баржу.

Один из людей Олта перепрыгнул через промежуток. Брен встретил его не кулаком, а раскрытой ладонью в грудь, не позволяя пройти к сосудам.

— К штырю, — сказал он. — Руки вижу.

Человек был моложе Брена и тяжелее меня. Он посмотрел на пять запечатанных сосудов, потом на шестой под тканью. До штыря оставалось три шага. Вместо них он сделал один в сторону груза.

Я встал между ним и гнёздами.

— Конец там.

— Отойди. Это груз хозяина.

— Тогда хозяин подтвердит на складе.

— Тебе уже предлагали проще.

Он знал про пакет. Может быть, Олт рассказал всем. Может быть, Левран хотел, чтобы я понял: частный разговор оказался частным только для меня.

— Предложение кончилось утром.

— Деньги тоже.

Эти слова попали точнее, чем его плечо могло бы. Двадцать дневных плат снова встали передо мной готовой мачтой «Ласточки», новой помпой и двумя неделями работы плотника. Теперь они исчезали не отвлечённо, а по чужому приказу.

— Конец, — повторил Брен.

Человек посмотрел на него. Брен стоял на лестнице между «Острой» и баржей. Одна нога выше, другая ниже, руки свободны. Не угрожал. Просто занимал всё доступное место.

С «Хвата» крикнули имя посланного — Корд.

— Сними конец, — велел Олт. — Остальное на берегу.

Корд опустился на колено у штыря. Яс показывал, в каком порядке освобождать нашу удерживающую петлю. Он не прикасался к чужим рукам и не пытался доказать, что раненый может тянуть наравне со здоровым.

— Сначала слабину себе, — сказал Яс. — Потом я сниму поперечный. Если дёрнешь, затянешь свой.

— Сам знаю.

— Тогда делай медленно и выгляди умным.

Корд дал слабину. Яс вынул чеку. Я снял наш конец с носового кнехта и отпустил один оборот. Чужая петля поднялась со штыря. Корд забрал её и вернулся на «Хват» тем же прыжком, уже не глядя на сосуды.

Дежурная лодка подошла к нам.

Старший надзора был женщиной с седой косой под кожаной шапкой. Она не спросила, кто прав. Сначала потребовала развести суда на длину двух корпусов.

Дейра велела выбрать наш кормовой конец. «Острая» потянула баржу к середине фарватера. «Хват» отошёл к стене мола.

— Теперь по одному, — сказала надзирательница. — Кто командует баржей?

— Я, пока груз не сдан по договору, — ответила Дейра.

— Кто подал конец?

— Мои люди, — сказал Олт. — Для безопасной проводки.

— Проводку просили?

— Нет, но баржа принадлежит заказчику.

— Груз?

— Тоже.

Ивен поднял закрытый футляр.

— Судовой реестр подтверждает место дополнительной партии. Право собственности из него не следует. Выданная опись партии не содержит. Есть отдельное свидетельство о предложении за молчание до первого разговора на берегу.

Надзирательница посмотрела на меня.

— Свидетельство твоё?

— Моё.

— Первый разговор на берегу был?

— Мы ещё не на берегу.

— Значит, не торопись считать слова доказательством того, чего в них нет.

— Не считаю.

Она кивнула на баржу.

— Повреждения?

Мы проверили гнёзда. Поперечные концы остались натянуты. Печати целы. На швартовом штыре появилась свежая светлая царапина, и больше ничего.

— Баржа идёт куда? — спросила надзирательница.

— «Три якоря», — сказала Дейра. — На закрытое хранение до разбора. Обычные ящики после регистрации передадим заказчику.

— Склад согласен принять спорную партию?

Дейра показала дощечку с утренней отметкой складского писаря. Она успела послать сообщение вперёд ещё до выхода из Щели.

Олт протянул руку.

— Дайте посмотреть.

— На берегу получите копию, — сказала надзирательница. — Сейчас «Хват» идёт за моей лодкой. «Острая» — следом с баржей. Друг к другу не швартоваться. У склада составим запись о доставке. Вопрос собственности там не решаю.

— Люди Леврана должны присутствовать при приёме, — сказал Олт.

— Можете присутствовать. Принимать вместо склада не можете.

Так мы вошли в Ровень процессией: впереди широкая дежурная лодка, за ней сердитый пустой буксир, потом «Острая» и баржа с солью. С берега это наверняка выглядело торжественно. Только никто не знал, кого поздравлять.

У «Трёх якорей» было два причала. Надзирательница поставила «Хват» к дальнему. Дейра подвела баржу к ближнему сама.

На складе нас ждали трое: писарь, смотритель и грузовая артель. Писарь сначала записал состояние печатей и номера сосудов, затем потребовал назвать всех, кто касался швартовых после внешнего знака. У Корда исчезло выражение человека, пришедшего забрать своё. Теперь ему пришлось произнести имя и объяснить, зачем он прыгал на чужую баржу.

Обычные ящики поставили отдельно. Сосуды остались в гнёздах до тех пор, пока склад не принёс шесть одинаковых номерных пломб. Их закрепили поверх старых печатей так, чтобы нельзя было открыть крышку, не повредив обе отметки.

— Владелец по складской книге? — спросил писарь.

Олт открыл рот.

— Спорный, — раньше него сказала надзирательница. — Заявители: Левран как заказчик подъёма, капитан Дейра как держатель по договору до сдачи, происхождение партии проверяется. Не пишите «бесхозный» и не пишите «собственность спасателей».

Писарь посмотрел на меня, будто именно я собирался выбрать второе.

Я не собирался. Почти.

— А берег чей? — спросил Яс тихо.

— Пока склада, — ответил Брен. — Здесь даже доски берут плату за лежание.

Сосуды переносили под навес по одному. Я, Брен и Яс не участвовали в подъёме: складская артель отвечала за вес с момента своей расписки. Мы шли рядом и сверяли номера. Яс называл их, Ивен отмечал. Брен смотрел, чтобы грузчики брали гнездо, а не медные ручки.

Когда шестой сосуд скрылся за дверью, смотритель повернул два ключа в разных замках. Один оставил себе, второй запечатал в конверт и передал надзирательнице.

— До разбора никто не получит груз один, — сказал он. — За хранение счёт пойдёт с сегодняшнего полудня.

Олт усмехнулся.

— Капитан заплатит за свою принципиальность.

— Счёт приложат к решению, — сказала Дейра. — Как и стоимость вашей проводки.

— Проводка была бесплатной.

— Царапина на штыре — тоже?

Надзирательница велела им оставить спор для записи.

Олт подошёл ко мне, когда остальные подписывали приём. Теперь между нами не было ни рупора, ни воды.

— Левран хотел дать тебе двадцать плат за один день тишины, — сказал он. — Теперь получишь долю, если писари решат, что она тебе положена. Через неделю. Через месяц. Или никогда.

— Я знаю.

— И всё равно доволен?

За его плечом Дейра проверяла каждую строку складской расписки. Яс спорил с грузчиком о номере пятого сосуда. Брен держал наш конец, свёрнутый после чужой попытки взять баржу. Никто из них не выглядел довольным.

— Нет, — сказал я. — Но ответ тот же.

Олт ждал красивой причины. Не получил.

Он ушёл к «Хвату».

Ивен дал мне подписать запись о поданном конце. В ней не было нападения, подкупа или победы. Только время, положение судов, петля на швартовом штыре, приказ Дейры убрать её и способ, которым её сняли. Мои двадцать плат в эту запись не входили. Для них уже существовал отдельный лист.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь Левран заявит, что соль поднята не там, где указано, — сказал Ивен. — Или что дополнительная партия не относилась к его договору. Или оба раза сразу.

— Реестр показывает место.

— Показывает. Поэтому спор будет труднее. Не короче.

Дейра получила три копии расписки. Одну отдала надзирательнице, вторую убрала к договору, третью передала Олту через писаря, не подходя к его буксиру.

— До решения суда не выходим? — спросил Яс.

— До решения склада, — поправила она. — И не стоим без работы. Обычный груз ещё надо сдать. Команде — получить расчёт за дни в Щели. Тарену — не потратить долю, которой пока нет.

— Это последняя часть особенно жестока.

— Поэтому я сказала её вслух.

Мы вернулись к «Острой». Баржа стояла пустая, выше на воде и будто меньше размером. На штыре белела царапина от чужой петли. Я провёл по ней пальцем. Обычный след обычного каната.

Никакая скрепа не могла решить, кому принадлежала соль. Мой дар не слышал договоров и не различал честную подпись от удобной. Всё, что мы удержали сегодня, держалось на приказе капитана, памяти людей и бумагах, которые можно было показать другому человеку.

Брен протянул мне конец.

— Сворачивай.

— Я думал, после такого дают постоять и посмотреть на победу.

— Победа на складе под двумя замками. А канат мокрый сейчас.

Мы свернули его вместе. Яс считал обороты и каждый раз сбивался на двенадцати, потому что спорил с нами о правильной длине бухты.

За стеной склада лежали шесть сосудов. Они не стали нашими.

Но и Левран не сумел сделать их своими только потому, что первым прислал буксир.

Глава 11. Цена подписи

Возражение Леврана заняло один лист.

Соль после этого осталась на складе. Я ожидал хотя бы двух листов за такой результат.

Нас позвали к «Трём якорям» на следующее утро. В комнате над приёмной помещались стол, шесть стульев и окно во внутренний двор. За стеной лежала партия ТП-14; я не видел её, но знал, что на дверях по-прежнему два замка. Один ключ хранился у смотрителя, второй — в запечатанном конверте портового надзора. Даже Леврану для уверенности пришлось довольствоваться стеной.

Дейра села у окна. Ивен разложил перед собой судовой реестр, копию складской расписки и три дощечки со свидетельствами. Я устроился рядом. Напротив нас Левран занял середину стола, Олт — край. На шестом стуле лежала папка складского писаря. Писарь стоял: видимо, бумаги уже получили право сидеть, а он ещё нет.

Левран выглядел так, будто вчера не посылал буксир взять нашу баржу за швартовый штырь. Чистый ворот, сухие рукава, перо в собственном футляре. Мне он тоже предлагал деньги аккуратно. Нечестность вообще легче переносит хорошую одежду, чем морскую воду.

Седая надзирательница, проводившая нас в порт, пришла последней. Положила на стол опечатанный конверт со вторым ключом и осталась стоять у двери.

— Груз на месте? — спросила она.

— Шесть сосудов, — ответил смотритель. — Пять под первоначальными печатями и складскими пломбами. Шестой под новой полосой мастерицы Руты, складская пломба поверх. Ночью замки не открывали.

Писарь записал это первым. Только потом развязал тесёмку на листе Леврана.

— Возражение о происхождении партии, — прочёл он. — Заявитель считает, что сосуды ТП-14 не подтверждены как груз судна «Медная чайка». В выданной им подъёмной описи партия отсутствует. По его заявлению, сосуды могли находиться в донном наносе возле повреждённого кормового отсека и попасть внутрь после разрушения обшивки. До проверки происхождения заявитель не признаёт партию найденным по договору грузом.

Вот зачем Леврану понадобился один лист. На нём шесть сосудов вышли из трюма и улеглись рядом с кораблём, не сдвинувшись ни на палец.

— Вы говорили, их подняли с другого судна, — сказал я.

— Я говорил, что их происхождение не установлено.

— На «Медной чайке» вы это сказали короче.

Писарь поднял ладонь.

— Мы проверяем заявление, а не удобство его пересказа.

Мне не понравилось, что человек с чернилами оказался прав. Утро складывалось неудачно.

Дейра подвинула к нему копию расписки.

— Вчера склад принял сосуды как спорную партию, поднятую нашей группой в Тихой Щели. Там указано место передачи.

— Место передачи, не извлечения, — сказал Левран. — Капитан, ваш договор даёт долю от груза «Медной чайки», а не от всего дорогого, что окажется возле неё.

— Поэтому у нас есть свидетель извлечения.

Ивен не потянулся к дощечке. Сначала посмотрел на Дейру.

— Я свидетель места, — сказал он. — Не принадлежности.

Левран слегка улыбнулся. Дейра — нет.

— Назови то, что видел, — велела она.

Ивен открыл первую запись.

— В правом кормовом отсеке «Медной чайки» под ящиком двадцать семь находилось нижнее гнездо. В нём стояли шесть медных сосудов. Пять были под целыми печатями с тремя волнистыми линиями в квадрате. На шестом полоса была повреждена до передачи складу; её состояние внесено отдельно. После извлечения на настиле остались шесть круглых следов и белые кристаллы. Положение я видел с верхнего пролома и отмечал на рисунке при подъёме каждого сосуда.

— Вы спускались внутрь? — спросил Левран.

— Нет.

— Значит, нижнюю часть гнезда не осматривали.

— Я видел сосуды до движения и после движения. Под ними был настил. Если вы утверждаете, что они вошли через него из донного наноса, это можно проверить по состоянию досок и моему рисунку.

Ивен развернул дощечку. На ней не было красивого корабля. Были край переборки, прямоугольник ящика двадцать семь и шесть кругов. Такие рисунки редко вешают над столом, зато спорить с ними приходится по существу.

Олт наклонился к Леврану. Тот остановил его взглядом.

— Корпус лежал на склоне и двигался, — сказал Левран. — Предметы могли сместиться после крушения.

— Могли, — согласился Ивен. — Поэтому я не утверждаю, кто их погрузил. Я утверждаю, откуда мы их извлекли.

Он не помогал нам выигрывать. Он не позволял ни одной стороне положить в его запись лишнее слово. По этой причине Левран нанял бы другого свидетеля, если бы мог вернуться к началу. По той же причине нам был нужен именно Ивен.

Писарь поставил возле первого пункта маленькую черту.

— Возражение по месту извлечения принято. Что даёт реестр?

Ивен переложил книгу на сухую ткань. Верхние края страниц всё ещё шли волной после воды. Он открыл закладку ближе к концу и не дал никому тянуться через стол.

— Запись последнего рейса. «Дополнительный приём. ТП-14. Шесть медных сосудов под печатью Трёх Протоков. Нижнее гнездо правого кормового отсека, под ящиком двадцать семь». Есть отметка о погрузке и имя помощника капитана. Графа назначения повреждена водой. Владелец в судовом реестре не указан.

— Книга найдена вашей группой, — сказал Олт.

— В стенном шкафу «Судовые бумаги», — ответил Ивен. — Место шкафа нанесено на рисунок до открытия ларца. Ларец поднят отдельно от груза. При открытии присутствовали капитан Дейра, мастерица Рута, Тарен и я. Брен оставался на палубе и может подтвердить время подъёма, но не содержимое книги.

— И повреждённая строка очень удачно повторяет ваши сосуды.

— Не удачно, — сказал Ивен. — Проверяемо.

Он произнёс это без обиды. У него даже голос не изменился. Я бы не выдержал службы счётчиком: слишком часто приходилось оставлять хорошую ссору человеку, который её не заслуживал.

Ивен перечислил, что можно проверить без нашей веры: знак ТП-14 на пяти старых печатях; регистрацию такого знака у отправителя «Три Протоки»; имя помощника капитана; дату дополнительного приёма; расположение ящика двадцать семь по основной описи Леврана. Шестую полосу можно было сравнивать только по рисунку и записи до того, как Рута закрыла сосуд заново. Он не спрятал слабое место среди сильных.

Писарь провёл ещё три черты.

— Подлинник книги останется у кого?

— До разбора был у меня, — сказал Ивен. — Могу передать на хранение порту по расписке. Складу — только вместе с отдельным местом для просушки.

— Передадите надзору. Сегодня снимем копию страницы при обеих сторонах. Запрос в «Три Протоки» уйдёт с полуденной почтой. Отдельно найдём береговую книгу последнего выхода «Медной чайки» и отметку помощника капитана.

— Сколько? — спросил я.

Писарь посмотрел так, словно срок был ещё одним предметом, который я собирался присвоить.

— Ответ из «Трёх Протоков» — два дня, если их писарь на месте. Береговая книга — сегодня или завтра. После этого ещё один день на сверку.

— А соль?

— Остаётся здесь. Выдачи не будет ни одной стороне до записи решения.

Смотритель кивнул. Седая надзирательница положила ладонь на конверт с ключом, и Левран впервые за утро посмотрел не на нас, а на него.

— Хранение дорожает каждый день, — сказал он.

— Счёт тоже останется здесь до решения, — ответил смотритель.

Дейра вынула свой договор.

— У нас есть ещё свидетельство о предложении Тарену двадцати дневных плат за молчание до первого разговора на берегу.

Левран повернулся ко мне.

Не Олт, не писарь — сам Левран. От него я и должен был получить пакет, если бы выбрал другой ответ.

— Предложение касалось спокойного ожидания проверки, — сказал он.

— Проверка началась после того, как мы сами нашли реестр, — ответил я.

— И вы денег не взяли.

— Не взял.

— Тогда какое отношение неисполненная сделка имеет к происхождению груза?

Я уже открыл рот. Ивен коснулся пальцем своей дощечки — не меня, только края записи. Этого хватило.

— К происхождению никакого, — сказал я. — К тому, как вы хотели дождаться решения, — имеет.

Писарь записал обе фразы. Не назвал предложение признанием, а мой отказ — добродетелью. Просто положил рядом две вещи, которые случились.

Потом дал мне чистый лист.

— Подтверждаете прежнее свидетельство?

Текст был переписан с дощечки Ивена. Двадцать дневных плат. Молчание перед капитаном и складским смотрителем. Срок до первого разговора на берегу. Внизу оставили место для имени.

Двадцать плат не лежали рядом. И всё же рука помнила их лучше, чем перо. За такую сумму можно было заказать новую помпу для кэча у ремонтного берега. Не купить — только заказать, внести задаток, начать вести себя как человек, у которого уже есть и судно, и будущая доля.

Я прочёл текст второй раз. В нём не было слова «подкуп». Не было догадки, зачем Леврану понадобилась моя тишина. Только его предложение и мой тогдашний ответ.

Подписать правду оказалось дороже, чем произнести её на палубе. Сказанное оставалось между людьми, пока кто-нибудь не начинал помнить иначе. Подпись соглашалась ждать вместе с бумагой и отвечать за меня, когда я уйду работать, есть или бояться, что денег не будет.

Я поставил имя.

Перо царапнуло на последней букве. Писарь посыпал строку песком и убрал лист в папку.

— До вызова свободны.

— А если ответа не будет через два дня? — спросил я.

— Будете свободны ещё дольше.

У писарей тоже имелись шутки. Просто их приходилось оплачивать хранением.

На улице Дейра остановилась под складским навесом. Дождя не было, но с крыши ещё падала вчерашняя вода. Ивен понёс реестр в портовую комнату вместе с надзирательницей. Левран и Олт вышли через другую дверь.

— Обычный груз приняли, — сказала Дейра. — Расчёт за дни в Щели готов. Твоя дневная плата и подтверждённые расходы — сейчас. Доля по спорной партии — нет.

Она отсчитала монеты в мою ладонь. Не столько, чтобы купить корабль. Столько, чтобы прожить несколько дней и не объяснять Мере, почему будущая соль должна нравиться ей больше настоящей платы.

— Брен и команда получили своё? — спросил я.

— Получают на «Острой». Яс — после того, как Рута закончит притворяться, будто он не способен сам дойти до стола.

— Он способен?

— До стола — да. Унести стол — нет. Это он пока считает несправедливым.

Дейра убрала кошель.

— Я завтра ставлю «Острую» к северной стенке. После Щели надо перебрать два конца и проверить борт. Людям есть работа. Ты можешь ждать с нами, но платить за ожидание я не стану.

— Я тоже.

— Хорошо.

Она не спросила, куда я пойду. Это было хуже заботливого совета и лучше разрешения.

У ремонтного берега белый кливер снова подняло ветром. Старый кэч показал тёмный борт. Возле ворот мастеровой выкатывал из сарая помпу: латунный цилиндр, две рукояти, новое кожаное уплотнение. Такая помпа подошла бы небольшому грузовому судну. Подошла бы даже тому, которого у меня не было.

— Тарен! — крикнул мастеровой. — Хочешь, придержу до конца недели? Задаток пять плат.

Он видел, откуда я вышел. В Ровени расстояние между спорным складом и будущей покупкой измеряли быстрее, чем улицы.

Пять плат у меня были. Их дала не соль — работа в Щели. Можно было оставить задаток честно, а потом доплатить долей, которой ещё не было. Получилась бы вполне аккуратная глупость: первая половина настоящая, вторая воображаемая.

— Не держи, — сказал я.

— Потом дороже будет.

— Тогда потом я дорого пожалею.

Я пошёл дальше, пока помпа не успела стать редкой возможностью и знаком судьбы. В городе продавцы умели превращать складской срок в последний день человеческой жизни.

Савера я нашёл у рыбных коптилен. Он стоял перед тяжёлой дверью, которую плотники подперли двумя косыми брусьями. По краям тянулась старая удерживающая полоса; дверь давно не закрывали, а медь всё ещё заставляла рассохшиеся доски держаться вместе. Рядом ждали двое рабочих с ломами.

— На складе решил? — спросил отец.

— Склад решил подождать.

— Разумное место.

Он кивнул на дверь.

— Здесь на день. Снять две старые скрепы после разгрузки, разобрать створку, очистить проём. Новые ставить не надо. Плата вечером.

— Моя или твоя доля?

— Твоя плата. Мой заказ. Мы это уже умеем произносить.

Мне хотелось сказать, что я мог найти работу без него. Это было правдой, которую никто не спрашивал.

— Завтра с утра?

— После первого колокола. Раньше хозяин не вынесет рыбу с нижней полки.

— Рыба должна присутствовать при снятии?

— Рыба единственная здесь уже заплатила полной ценой.

Я согласился.

У Меры я отдал три монеты за две ночи вперёд, ещё две — за ужин и завтрак. Оставшиеся деньги убрал в мешок. Не записал рядом стоимость помпы. Не вычел их из будущей доли. Впервые за день простой счёт оказался приятнее большого.

Наутро коптильня пахла так, будто каждая рыба умерла отдельно и желала рассказать подробности.

Савер пришёл раньше меня. Двое рабочих уже вынесли нижние корзины и поставили вдоль стены. Один остался внутри у верхней петли, второй стоял снаружи у лебёдки. Косые брусья держали створку с обеих сторон. Ломы лежали на земле, а не в руках. Отец умел подготовить людей так, что моему дару оставалось только не испортить хорошую обычную работу.

— Левая полоса первая, — сказал он. — Дверь принимают брусья и верхний конец. Ты называешь нагрузку. Я даю лебёдку. Они повторяют.

Мы повторили. Внутренний рабочий отвечал за верхний брус и выходил через боковую дверь, если створка двигалась. Наружный выбирал лебёдку только по слову Савера. Я стоял у левой полосы, отец — так, чтобы видеть меня, обоих рабочих и канат.

Работа была сухой, короткой и пахла хуже затонувшего трюма.

Я коснулся меди. Удержание тянулось через три рассохшиеся доски к верхней петле. Нижний край уже лежал на косом брусе, середина ещё держала створку от поворота.

— Лебёдку на четверть.

Савер повторил. Канат натянулся. Отец постучал по верхнему брусу рукоятью молотка; рабочий изнутри отозвался двумя ударами.

Я снова проверил полосу. Усилие ушло из середины, но осталось у петли.

— Ещё немного. До зарубки на канате.

Лебёдка взяла вес. Створка шевельнулась и села в брусья. Никто не подставил лом, чтобы помочь ей выбрать направление.

— Теперь разгружено.

Я освободил левую скрепу от нижнего края вверх. Медь тускнела ровно. Доски разошлись на ширину двух пальцев и остались между канатом и подпорками.

— Чисто, — сказал я.

Савер не похвалил. Велел внутреннему рабочему выйти через боковую дверь, проверил обе опоры и только потом разрешил снять полосу.

Со второй скрепой оказалось хуже. Её верхний край уходил под петлю и держал не только положение досок, но и железную накладку, которую снаружи скрывала копоть. Если бы я снял медь снизу вверх, накладка повернулась бы на последнем крепеже и ударила в проём.

— Здесь отдельный вес, — сказал я. — Нужен второй короткий конец под железо.

— Видишь крепёж? — спросил Савер.

— Нет. Чувствую, куда тянет. Сколько держит — не знаю.

Он счистил копоть щупом и нашёл край накладки. Мы провели малый конец через верхнюю балку, приняли железо, снова назвали действия. На это ушло больше времени, чем на первую полосу. Никто не предложил сэкономить его ради рыбы.

К полудню створка лежала на земле отдельными досками. Старые медные полосы свернули и отдали хозяину на вес. Проём остался пустым, ровным и слишком широким для места, где столько лет была дверь.

Я ждал, что Савер скажет о старой связной работе в Щели. Он наверняка уже слышал: порт быстрее разносил чужие ошибки, чем запах коптилен.

Отец только подал мне скребок.

— Верхний паз дочисти. За грязь чары не платили.

Я дочистил.

После работы он отсчитал условленную плату полностью. Не добавил от себя и не удержал за пользование лебёдкой. Я пересчитал при нём.

— Правильно, — сказал я.

— Потому и считал дважды.

У ворот коптильни ждал Олт.

К чистой двери он не подошёл: берег сапоги. Стоял на сухой каменной полосе и держал сложенный лист.

— Ответ из портовой книги, — сказал он. — Последний выход «Медной чайки» зарегистрирован без партии ТП-14.

— Выданная опись тоже была без неё.

— Значит, две книги против одной.

— Если считать только те, которые нравятся Леврану.

Савер положил лебёдочный ключ в ящик. Не ушёл, но и не подошёл ближе. Это был мой спор, пока мне не требовалось принимать чужой вес.

Олт протянул лист.

Я не взял.

— Ивен должен видеть.

— Копия для тебя.

— Тогда отдашь при нём.

Он убрал бумагу.

— Левран всё ещё считает, что ты хорошо работаешь. После разбора будет ещё один подъём. Корпус целее, платят без доли — сразу.

Вот он, следующий заработок: сухой, если не считать море; честный, если не считать человека, который его предлагал. Я мог отказаться здесь и получить красивый конец разговора. Красивые концы особенно нравились тем, кому не надо было потом покупать еду.

— Сначала закончится этот заказ, — сказал я.

— Это не ответ.

— Поэтому запомнить будет легко.

Олт посмотрел на Савера, словно хотел снова найти старшего владельца моих рук. Отец закрыл ящик с инструментами.

— Он тебе ответил, — сказал он. — Просто не на тот вопрос, который ты хотел закрыть.

Олт ушёл.

На третий день нас снова вызвали к «Трём якорям».

На этот раз Леврана не было. Пришли Олт, Дейра, Ивен и я. Рута осталась с Ясом на «Острой»; Брен руководил заменой кормового конца.

Реестр уже лежал в портовой папке. Рядом находилась береговая книга. В ней действительно не было ТП-14 в основной строке выхода «Медной чайки». Ниже, на отдельной вкладке дополнительных приёмов, стояла короткая помета: шесть мест приняты после закрытия обычной описи, погружены под ответственность помощника капитана. Имя совпадало с реестром.

— Почему в основной строке нет? — спросил я.

— Потому что основную строку закрыли до погрузки, — сказал Ивен. — Это объясняет отсутствие. Не устанавливает владельца.

Он повернул вкладку к Олту.

— Вашу копию можно сверить здесь.

Олт достал вчерашний лист. На нём была только основная строка. Он не подделал её. Просто принёс половину страницы, которая умела выглядеть целой.

Писарь приложил края. Номера листов совпали.

— Запрос из «Трёх Протоков» пришёл утренней почтой, — сказал он. — Знак с тремя линиями в квадрате зарегистрирован за их соляными садками. Партия ТП-14 — шесть медных сосудов. Отгружена на «Медную чайку» за день до её последнего выхода. Получатель в ответе не назван: копия поручения хранится отдельно, её доставят завтра.

В комнате стало тихо.

Шесть сосудов снова оказались в трюме. Не нашими — до этого оставалось решение. Но Леврану теперь требовалось объяснять не только рисунок Ивена и мокрую книгу, а ещё береговую вкладку и ответ отправителя.

— Возражение снимается? — спросила Дейра.

— Не сегодня, — сказал писарь. — Происхождение партии подтверждается тремя записями, но заявление Леврана включает её отношение к договору. Завтра сверим поручение, после чего составим решение. До подписи груз остаётся на закрытом хранении.

— Обе стороны будут при подписи? — спросил Ивен.

— Да.

— Копии получат одновременно?

— Да.

Он задал ещё два вопроса: состояние печатей и счёт хранения. Смотритель ответил, что двери не открывали, пломбы утром проверены снаружи, стоимость идёт отдельной строкой. На этом разбор закончился. Никто не произнёс речь о справедливости моря.

Во дворе склада грузчики катили бочки, ругались из-за тележки и не знали, что за стеной наша будущая доля почти обрела прошлое. Мне хотелось задержаться у двери. Вдруг от ожидания доказательства складывались быстрее.

Дейра поймала меня за рукав.

— Куда?

— Посмотреть на стену ещё раз.

— Она со вчерашнего дня не стала прозрачнее.

— А ты проверяла?

— Я капитан. Мы проверяем дорогие глупости заранее.

Она отпустила рукав.

— Завтра после второго колокола. До этого у тебя есть работа?

Я потряс кошелем. В нём звякнула плата за разобранную дверь.

— Уже была.

— На помпу потратил?

— Не купил.

Дейра кивнула, будто это было труднее хорошего спуска. Возможно, так и было.

Мы вышли со двора. У дальнего причала «Острая» стояла кормой к стенке. Брен на палубе показывал двум матросам, как вести новый конец вокруг утки. Яс сидел на бухте и считал обороты вслух, не поднимая ничего тяжелее собственного голоса. Рута рядом чистила медную скобу и поправляла его каждый раз, когда он ускорялся.

За нашими спинами смотритель запер наружную дверь склада. Один ключ остался у него. Второго у Леврана всё ещё не было.

У меня не было ни соли, ни корабля, ни денег за будущий день.

Зато сегодняшний день был оплачен полностью.

Глава 12. Получено сполна

Деньги принесли не в мешке.

Их принесли в трёх кошелях, на дощечке счёта и в сопровождении человека, который выглядел так, будто каждый лишний удар монеты по столу причинял ему личный вред.

Нас собрали в той же комнате над приёмной. На шестом стуле теперь никто не лежал и не сидел: папку держал писарь. Левран пришёл сам. Олт стоял у него за плечом. Дейра положила на стол наш договор, Ивен — свою копию реестра. Я принёс только руки. После трёх дней подписей они казались самым надёжным документом.

Писарь дождался второго колокола, разломил печать на решении и прочёл его целиком. Соль признали частью поднятого груза. Отдельное поручение из Трёх Протоков подтверждало отправителя и партию; имени получателя в нём не было. Поэтому ни Левран, ни мы не получали права назвать сосуды своей собственностью. Их следовало передать представителю соляных садков. Зато договор о подъёме распространялся на всё, что было извлечено, зарегистрировано и сохранено по его условиям.

Мне понравилось, что справедливость заняла меньше места, чем расчёт.

— За подъём шести сосудов, — читал писарь, — дополнительная доля по оценке груза. За хранение до решения платит сторона, оспорившая происхождение после регистрации партии. Расходы на повторный выход за судовым реестром признаются необходимыми для исполнения договора. Стоимость простоя «Острой» возмещается в пределах двух дней. Третий день относится к обычному ожиданию расчёта.

Дейра не улыбнулась. Только передвинула к себе дощечку и провела ногтем по строке простоя.

— Мы заявляли три дня, — сказала она.

— Решение объясняет третий, — ответил писарь.

— Я слышала объяснение. Хочу копию расчёта с этой строкой.

— Получите.

Она кивнула. Одна потерянная дневная выручка не исчезла от того, что всё остальное решилось в нашу пользу. Дейра умела не превращать победу в привычку соглашаться.

Писарь назвал общую сумму.

Я пересчитал её про себя и сбился. Не потому, что число было велико. Оно впервые относилось ко мне.

До сих пор деньги в моих расчётах делились на плату за день, еду, койку, снасти и то, чего всё равно не хватит на корабль. Теперь после всех вычетов оставалось достаточно, чтобы всерьёз смотреть на корпуса, а не на помпы возле ворот.

— Порядок выдачи, — продолжил писарь. — Сначала подтверждённые расходы капитана Дейры. Затем расчёт команды по журналу работ. Оставшаяся доля делится согласно договору.

Левран положил ладонь на первый кошель.

— Возражений нет.

Он произнёс это спокойно. Наверное, за такие слова ему и платили больше, чем мне за погружения: они не должны были ничего выдавать.

Писарь развязал кошели. Монеты разложили в деревянные лотки по десять. Дейра проверяла счёт справа налево, Ивен — слева направо. Когда они встретились посередине, суммы совпали.

Сначала рассчитали «Острую». Брен получил плату за дни работы и два дня ожидания. Яс — полную долю участника подъёма, хотя последний выход провёл на палубе. Рута получила оговорённую долю мастера и стоимость двух испорченных скоб. Ивену выплатили за опись и хранение записей. Матросам — каждому по журналу.

Людей в комнате не было, но деньги для них уже лежали отдельно, с именами на бумажных полосах. Дейра не убрала ни одной монеты в общий кошель.

— Принято, — сказала она, когда писарь закончил.

Потом настала моя очередь.

Монеты заняли два лотка и ещё семь мест в третьем. Писарь вычел плату за дыхательные сосуды сверх обычного заказа, замену моего ремня и долю общего снаряжения. Возврат за повторное погружение лёг отдельной строкой.

— Сверяйте, — сказал он.

Я начал с первого лотка. На восьмой монете понял, что считаю слишком быстро, и вернулся к первой.

Левран смотрел в окно.

На втором счёте число совпало.

— Получил, — сказал я.

— Сполна? — спросил писарь.

Это слово было предусмотрено формой. В нём не было ни торжества, ни доверия. Только граница: после него нельзя было вернуться и потребовать ещё, если дома обнаружишь, что собственные пальцы солгали.

Я ещё раз посмотрел на строки. Доля. Расходы. Повторный выход. Хранение. Никакой платы за молчание. Никакой будущей работы.

— Сполна.

Писарь повернул дощечку. Я поставил имя.

Левран придвинул третий кошель к себе, но не убрал. Это были его деньги, и всё же лежали они так, будто ожидали ещё одного решения.

— Теперь мы закончили старый заказ, — сказал он.

— Закончили.

— Значит, можем говорить о новом.

Дейра собрала копии. Ивен закрыл реестр. Никто не поднялся.

— Корпус лежит у Каменной Коси, — продолжил Левран. — Торговый кеч, меньше «Медной чайки». Верхний трюм цел. Глубина удобнее. Платить буду не долей: двадцать плат за каждый день под водой, пять сверху за вскрытый отсек. Три дня гарантированы.

Плата была выше обычной почти вдвое. За три дня — больше, чем я заработал у Савера за всю неделю до Щели. Без ожидания, без спора о стоимости груза, без необходимости смотреть, как будущие деньги превращаются в складскую стену.

— Какой груз? — спросил я.

— Медь, инструменты, личные вещи. Всё внесено в опись.

— Кто ведёт запись подъёма?

— Мой человек.

— Ивен?

— Ивен занят делами порта.

Ивен не подтвердил и не опроверг. Это было правильно: Левран не обязан был нанимать его, а Ивен не обязан был спасать меня от ответа.

— Независимый склад? — спросил я.

— Мой причал. Спорить там не о чем.

— На «Медной чайке» тоже не собирались спорить.

Олт переступил с ноги на ногу. Левран даже не посмотрел на него.

— Ты получил всё, что предусматривал договор, — сказал Левран. — Включая издержки, которые я считаю лишними. Это должно кое-что говорить о моей готовности исполнять решение.

— Говорит. Когда решение уже подписано, вы платите.

Он улыбнулся одними губами.

— Тебе хочется отказаться красиво. Не спеши. Двадцать плат в день не оскорбят твою независимость.

Мне действительно хотелось отказаться красиво. Встать, оставить его с кошелем и выйти человеком, которого нельзя купить. Беда была в том, что купленные люди тоже ели. И отказывались обычно те, у кого имелся следующий заказ.

Я положил ладонь на свой лоток. Монеты были холодные, настоящие и уже мои. Их хватало не на свободу вообще. Их хватало на один выбор.

— Мне нужны копия описи, независимый счёт поднятого и право остановить работу, если фактический груз с описью не совпадёт.

— Тогда ты не отказываешься.

— Тогда я проверяю, есть ли заказ, который можно принять.

Левран развернул третий кошель завязкой к себе.

— Опись увидишь на борту. Счёт ведёт Олт. Остановить погружение можешь, но оплачиваются только полные дни и вскрытые отсеки.

Вот и цена высокой платы. Не то, что Левран однажды попытался забрать соль. Не его лицо за столом. Новый договор снова требовал поверить сначала и доказать потом — только на этот раз без Ивена, без чужого склада и без доли, ради которой стоило спорить.

— Нет, — сказал я.

Олт шумно выдохнул. Дейра продолжала складывать бумаги.

— Потому что тебе мало? — спросил Левран.

— Потому что вы платите за мои руки, а запись оставляете себе. Я уже видел, сколько это стоит.

— Ты видел, что получил деньги.

— После того как три дня доказывал, что поднял именно то, что поднял.

— В этот раз доли нет.

— Поэтому спорить мне будет не за что. Даже если из кеча выйдет груз, которого нет в описи.

Левран постучал пальцем по кошелю.

— Каменная Коса уйдёт другому ныряльщику. Вместе с платой.

— Знаю.

— И следующую работу я сначала предложу ему.

Я этого не знал. Теперь узнал.

Двадцать плат в день перестали быть числом и стали тремя днями, которые я не получу, и всеми следующими, которые могли прийти за ними. Отказ не сделал меня богаче. Он только оставил мне право не принимать тот же порядок под новым названием.

— Тогда ему повезёт, — сказал я. — Если опись окажется полной.

Левран убрал кошель.

— Олт, найдёшь Кевана.

Олт кивнул слишком быстро.

Кеван был хорошим ныряльщиком. Через час весь ремонтный берег будет знать, что он получил Каменную Косу, а я отказался от двадцати плат в день. К вечеру половина города решит, что я разбогател. Вторая — что после Щели у меня размок разум.

Писарь подвинул к Леврану последнюю строку. Тот подписал исполнение решения, взял свою копию и вышел. Олт задержался на пороге.

— На Косе действительно проще, — сказал он мне.

— Тогда тебе не придётся носить половину страницы.

Он поморщился, но не ответил.

Когда дверь закрылась, писарь накрыл чернильницу.

— Если собираетесь делить деньги дальше, делайте это не здесь. Стол порта выдерживает договоры, но не советы о жизни.

— Разумный стол, — сказала Дейра.

Мы вышли во двор.

Смотритель уже снял второй замок со склада. У ворот стояла телега соляных садков. Двое людей в серых передниках сверяли знаки на медных сосудах с полученным поручением. Соль уходила не к Леврану и не к нам. Наша работа от этого не исчезала. За неё уже лежали деньги в моём кошеле.

Я остановился у телеги.

— Хотел оставить себе один сосуд? — спросила Дейра.

— Хотел посмотреть, как выглядит груз после того, как его перестают считать будущим.

— Тяжёлым.

— И чужим.

— Это часто одно и то же.

Она передала Ивену его папку. Тот направился в портовую комнату, напомнив, что вечером зайдёт за своей платой на «Острую».

Мы остались вдвоём под навесом. Я держал кошель обеими руками. Он был тяжелее помпы, которую я не купил, и легче корабля, которого у меня не было.

— Сколько оставишь? — спросила Дейра.

— Всё.

— Это ответ человека, который через час купит три новых ножа.

— Один нож.

— Два. Второй будет дешёвым, потому что первый окажется слишком хорошим для работы.

Я развязал кошель и отделил плату за две недели койки. Потом вернул половину обратно.

— Неделя, — сказал я. — И еда. Остальное — на корпус.

— На покупку корпуса или на то, чтобы он поплыл?

Вопрос испортил приятное число.

— Сначала на покупку.

— Тогда тебе достанется прекрасная собственная вещь на дне.

— У тебя есть предложение лучше?

— Есть предложение не врать себе при счёте.

Она достала обломок мела и на внутренней стороне крышки от старого ящика написала четыре строки: корпус, подъём, ремонт, запас. Напротив первой оставила мою сумму. Напротив остальных — пустое место.

— Так денег меньше, — сказал я.

— Денег столько же. Корабль стал дороже.

Я посмотрел на строки. Левран предлагал заполнить их быстрее. Отказ теперь виделся не поступком, а пустыми местами.

— Кеван возьмёт заказ, — сказал я.

— Вероятно.

— А если на Косе всё будет честно?

— Значит, он честно заработает.

Она не стала объяснять, что я всё равно прав. За это я был ей благодарен сильнее, чем за возможное утешение.

— Я могла предложить тебе остаться на «Острой», — сказала Дейра. — Плата ныряльщика, доля в сложных подъёмах. Работы хватит.

— Но?

— Но тогда через месяц ты начнёшь считать мои решения препятствием к твоему кораблю. А я начну считать твоё недовольство частью жалования. Мне это не нужно.

— Мне тоже.

— Хорошо. Тогда другое.

Она вынула сложенный лист. Я узнал копию карты спасательной станции, поднятой вместе с реестром. Дейра не отдала её мне — развернула на ящике и прижала углы камнями.

— Здесь старый тупик у Птичьего мыса. На карте отмечен склад станции. Если насосы и инструмент сохранились хотя бы наполовину, рейс окупится. Подход до развилки я могу проверить своим промером. Дальше карта старая.

— На «Острой»?

— Нет. У меня после ремонта другой заказ. И мой корабль не станет твоим первым рейсом только потому, что мы умеем смотреть на одну бумагу.

Она коснулась точки у станции.

— Когда у тебя будет судно, способное дойти сюда, предложи мне совместный рейс. Ты ведёшь своё. Я — своё, если закончу заказ и сочту путь пригодным. Находим груз — делим по заранее записанным долям. Не находим — каждый платит за свой выход. До развилки могу продать тебе копию промера или войти долей. Решим тогда.

— Это предложение союза?

— Это предложение не портить хороший путь обещанием, которого ни один из нас пока не может исполнить.

Я снова посмотрел на четыре строки мелом. Между корпусом и станцией лежали подъём, ремонт, люди и море. Дейра не предлагала перенести меня через них на «Острой». Она предложила место, куда можно прийти своим ходом.

— Согласен, — сказал я.

— На что именно?

— Вернуться с предложением, когда у меня будет судно. И не записывать твой корабль в расчёт заранее.

— Вот это можно запомнить без подписи.

— После этой недели я предпочитаю подписи.

— Тогда сначала найди корпус.

Она сложила карту и убрала её.

На ремонтном берегу звонили молотки. Белый кливер старого кеча снова раскрылся над мачтой, хотя судно никуда не шло. За сараями темнели борта, выставленные на продажу: целые сверху, дорогие снизу, каждый со своей причиной лежать у берега.

Дейра направилась к «Острой». Я пошёл вдоль воды в другую сторону.

У первого продавца стояла лодка без мачты. У второго — баржа с новой краской поверх старой гнили. За третьим сараем в иле лежал узкий корпус с выцветшим именем «Ласточка». Рядом на табличке была цена, от которой мой кошель снова стал маленьким.

Я не достал деньги.

Сначала обошёл корпус по берегу. Потом спросил, кому он принадлежит и можно ли посмотреть бумаги. Продавец вздохнул так, будто я уже начал отнимать у него время.

Три дня назад я бы спросил только цену.

Теперь у меня были деньги, отказ от следующих денег и человек, которому предстояло доказать право продать мне корабль.

Этого ещё не хватало для «Ласточки».

Но для первого вопроса — хватило.

Глава 13. Корабль со скидкой

Продавца звали Рем Вайр, и право на «Ласточку» он доказывал с таким видом, будто делал мне отдельную услугу.

Сначала принёс портовую выписку трёхлетней давности. Потом квитанцию за место у ремонтного берега. Потом бумагу о долге прежнего владельца, где имя судна было написано через одну букву. На четвёртом листе наконец нашлось то, что я спрашивал: решение портового стола о переходе корпуса Рему в счёт непогашенного займа.

— Этого хватает всем, — сказал он.

— Всем, кто уже заплатил?

— Всем, кто понимает бумаги.

Я понимал главное: на решении стояли две печати, а внизу — отметка, что прежний владелец предупреждён и срок спора истёк. Но после Леврана мне не нравились документы, которые хорошо понимал только человек, получающий деньги.

— Ивен сегодня в порту, — сказал я. — Сходим к нему.

Рем посмотрел на мой кошель. Точнее, на место под курткой, где он мог лежать.

— Цена действует до вечернего прилива.

— После вечернего прилива корабль станет моложе?

— После вечернего прилива придёт другой покупатель.

«Ласточка» лежала в иле второй год. Другой покупатель, наверное, всё это время плыл из очень далёкого места.

Я взял бумаги.

— Тогда ему будет приятно увидеть порядок.

Рем не отдал папку.

— Смотри здесь.

— Здесь у тебя судно и цена. У Ивена — книга порта.

Он подержал папку ещё немного и всё-таки выпустил. Я не стал улыбаться. Когда человек уступает вещь, которую обязан был дать сразу, благодарность только приучает его брать плату за следующий раз.

Ивен прочитал решение дважды.

В первый раз — как человек, которому мешают работать. Во второй — как человек, заметивший, что ему действительно принесли работу.

— Корпус перешёл Вайру, — сказал он. — Мачты, остатки такелажа и всё, что было закреплено на момент описи, тоже. Грузового права за судном сейчас нет. Старый ходовой знак закрыт. Новый получишь только после осмотра и записи ремонта.

— Я продаю корпус, — быстро сказал Рем. — О плавании речи не было.

— На табличке написано «кеч», — заметил я.

— Кечом он и был.

Ивен перевернул страницу.

— Есть ещё ограничение по стоянке. Долг берегу переходит не покупателю, а удерживается из цены. Если заплатишь мимо портового стола, можешь купить корпус и оставить Рему его долг. Потом берег всё равно не выпустит судно.

Рем сжал губы.

— Я собирался закрыть после расчёта.

— Поэтому расчёт будет здесь, — сказал Ивен.

Он посмотрел на меня поверх листа.

— Право продать есть. Право вывести появится после нового осмотра и закрытия долга. Это не ответ на вопрос, стоит ли покупать.

— Я пока и не спрашивал.

Ивен вернул папку Рему.

— Тогда ты взрослеешь слишком быстро. Осторожнее.

На улице Рем сразу назвал цену ещё раз, будто портовая проверка сделала корпус дороже.

Денег хватало.

Не на четыре строки Дейры. На первую — точно. Даже полная названная цена была чуть ниже суммы в кошеле; портовый долг уже входил в неё. Оставалось на еду, неделю койки и хороший нож, который я уже обещал себе не покупать.

Если договориться сейчас, к вечеру «Ласточка» будет моей.

Эта мысль шла впереди меня до ремонтного берега и не оглядывалась.

При отливе корабли теряют достоинство.

В воде борт скрывает форму днища, обрастание и половину старых решений плотника. На иле всё лежит наружу: перекошенный руль, забитые раковинами отверстия, швы, на которые новый хозяин не хотел смотреть при покупке.

«Ласточка» лежала правым бортом к берегу. Нос поднялся на каменную подушку, корма ушла глубже. Две мачты сохранились, но такелаж сняли почти весь. Белая птица на носу превратилась в серое пятно с одним крылом.

Рем обошёл корпус первым.

— Шпангоуты целые. Киль не ломало. Повреждение по левому борту видно. Его и оценивали.

На правом борту свежей краской обвели три места. Два — вокруг выбитых досок над прежней ватерлинией, одно — возле крепления руля.

— Кто оценивал? — спросил я.

— Плотник берега.

— Какой?

— Был здесь мастер. Не записывал имя на каждой доске.

Я потрогал край ближайшего пролома. Древесина была светлее снаружи, темнее внутри. Рем выставлял повреждение как недавнее, но вокруг уже успела высохнуть и снова намокнуть старая грязь.

— Корпус вытащили после удара? — спросил я.

— Он сел на мель. Потом его подтянули сюда.

— Чем?

— Лебёдкой.

— За какую точку?

Рем показал на носовую утку. Она стояла прямо. Доска под ней — тоже.

— И больше нигде не крепили?

— Я не руководил работой.

Это был хороший ответ для суда и плохой для корабля.

Я спустился с настила на утоптанный ил. Сапог ушёл почти до щиколотки. Отсюда левый борт был виден хуже: вода ещё закрывала нижние доски, а между корпусом и старой стенкой берега оставался узкий тёмный проход.

— При полном отливе там сухо? — спросил я.

— Почти.

— Значит, можно посмотреть.

— С воды там то же самое, что сверху. Пробоина по борту, две доски заменить, остальные подтянуть. Цена потому и такая.

Слово «потому» должно было успокаивать. Оно не объясняло, откуда взялись цифры.

Я поднялся обратно. На корме сохранился вход в каюту. Дверь разбухла, но открылась после второго толчка. Внутри пахло мокрой древесиной, старым маслом и мышами, которым не мешало отсутствие плавательного права.

Стол был снят. Две койки остались. Под потолком висела чашка, привязанная верёвкой к гвоздю. Я отвязал её и поставил на подоконник, как будто уже распоряжался порядком.

В трюме вода стояла ниже колена. Через повреждённый левый борт просачивались тонкие струи. Я отметил их мелом. Возле кормовой переборки вода входила не струёй, а всей тёмной полосой шва.

— Там доска разошлась, — сказал Рем. — Подтянут при ремонте.

— За сколько?

Он назвал сумму.

Вместе с заменой двух досок она оставляла мне деньги на подъём. Если Рута даст старые мешки и я сам сниму часть удержаний, хватало даже на первые дни работы.

Четыре строки перестали быть пустыми. Три из них заполнялись очень мелким почерком, но это уже казалось задачей, а не запретом.

— Показывай договор, — сказал я.

— Ты ещё не видел левый борт, — произнёс знакомый голос сверху.

Рута стояла в люке, уперев кулаки в пояс. За ней маячил Яс с бухтой тонкого конца и видом человека, которого привели смотреть на чужую ошибку до того, как она стала дорогой.

— Я видел пробоину из трюма, — ответил я.

— Значит, видел воду. Вода не обязана рассказывать, через какую доску вошла.

Рем поднял голову.

— Осмотр закончен.

— Тогда зачем у тебя под кормой свежая метка лебёдки? — спросила Рута.

Он не ответил.

Я выбрался на палубу.

— Дейра тебя прислала?

— Нет. Я шла к береговой мастерской и увидела, как человек с деньгами идёт за человеком с табличкой. Решила, что кому-нибудь понадобится мастер.

— Я не просил.

— Поэтому пока бесплатно.

Яс положил бухту на настил.

— Вода ещё на две ладони уйдёт. Потом можно нырнуть под корму без дыхательного сосуда.

— Нырнуть можно сейчас, — сказал я.

— Можно, — согласилась Рута. — А увидеть лучше потом.

Рем закрыл папку с договором.

— Другой покупатель не станет ждать полного отлива.

— Тогда продай ему, — сказала Рута.

Я повернулся к ней.

— Не тебе решать.

— Верно. Я только назвала самый быстрый способ проверить другого покупателя.

Рем посмотрел на дорожку к городу. Никто по ней не бежал с деньгами.

— До вечернего прилива, — повторил он. — Потом цена меняется.

Он ушёл к своему сараю.

Я смотрел ему вслед и думал о том, сколько времени требуется кораблю, чтобы стать чужим. Бумагам хватало одной отметки. Мне хотелось, чтобы хватило одного кошеля.

— Ты могла сказать мягче, — заметил я.

— Могла. Тогда он бы решил, что мы торгуемся.

— А мы не торгуемся?

— Пока мы пытаемся понять, за что.

Вода уходила медленно, как человек, который знает, что его ждут.

Рута велела принести длинный щуп, скребок, молоток и две лампы в защитных колпаках. Яс нашёл лодку с плоским дном. Я предложил заплатить им после покупки.

— После покупки я возьму за ремонт, — сказала Рута. — За осмотр платишь сейчас.

— Ты сказала бесплатно.

— Бесплатно я пришла. Потом ты начал спорить.

Я отдал ей две платы.

Она одну вернула.

— Вторая — если полезешь раньше сигнала.

Яс рассмеялся и тут же сделал вид, что кашляет.

Мы дождались, пока течение между корпусом и стенкой ослабнет. Яс провёл конец под кормой и закрепил на лодке, чтобы её не втянуло в узкий проход. Рута легла на край настила, опустила лампу к воде.

— Сначала правый борт, — сказала она. — Нам нужно знать, как выглядит то, что продавец считает целым.

Я спустился.

Вода была мутной от ила. На расстоянии вытянутой руки доски исчезали. Я двигался вдоль корпуса, счищая обрастание короткими полосами. Правый борт держался ровно. Конопатка местами вышла, два шва требовали работы, но дерево под скребком оставалось твёрдым. Возле кормы нашлась старая заплата — аккуратная, с правильным шагом креплений.

Я стукнул рукоятью молотка. Звук передался через воду глухо и одинаково.

Рута тянула сигнальный конец: один раз — дальше, два — остановись, три — наверх. Я договорился не спорить с тремя. Это было легко, пока она не подала их впервые.

Я вынырнул.

— Что?

— Ты дошёл до кормовой подушки. Дальше корпус опирается на камень. Сначала посмотрим с другой стороны.

— Я мог обойти.

— Мог. И сдвинуть ил под опорой, не видя, что держит вес.

Я влез в лодку. Спорить мокрым было холоднее, чем на берегу.

С левого борта пробоина выглядела честной. Две доски разбиты выше изгиба, края рваные, соседние крепления вытянуты. Это можно было заменить. Я уже видел, где поставить временную накладку для подъёма.

Ниже вода оставалась тёмной.

Я провёл щупом вдоль шва. На середине он вошёл глубже, чем должен. Не в открытую щель — между доской и илом. Я очистил место ладонью, поднял облако грязи и ничего не увидел.

Рута подала один сигнал: продолжать.

Я сдвинулся к корме. Щуп снова ушёл внутрь. Потом ещё раз.

Это была не одна щель.

Я приложил ладонь к доске и медленно провёл ею вдоль поверхности — не пытаясь двигать дерево, только сгоняя взвесь с узкой полосы. Ил пополз в сторону. Под ним показалась тёмная линия.

Она начиналась под видимой пробоиной и уходила к корме. Не по шву. Через саму доску.

Я ударил рядом рукоятью. Звук был коротким. Ещё дальше — пустым.

При третьем ударе из линии вышел пузырёк воздуха.

Яс дёрнул конец дважды. Он видел пузырь сверху.

Я провёл скребком по краю. Верхняя часть доски держалась, нижняя отходила наружу на толщину ногтя. Крепления не вырвало полностью: дерево раскололось вдоль волокон и снова легло на место, когда корпус сел в ил. Снаружи разрыв закрывали грязь и вес корабля. При подъёме вода вошла бы по всей длине.

Я отметил начало мелом, который под водой почти не писал, и двинулся к корме. Разрыв продолжался дальше. У опоры доска исчезала в иле. Я не мог проверить конец, не разгружая корпус.

Три сигнала пришли раньше, чем я решил подниматься.

На этот раз я подчинился.

Рута выслушала меня, потом спустилась сама.

Я хотел объяснить, где искать. Она велела молчать: сначала хотела получить свой звук и свою линию, а не подтвердить мою.

Вернулась через несколько минут.

— Доска расколота минимум на семь локтей. Возможно, до кормового крепления. Соседняя получила нагрузку, два гвоздя вышли. Поднимать за обычные стропы нельзя.

— Но можно поднять, — сказал я.

— Можно сначала разгрузить левый борт, поставить наружную накладку, провести широкую ленту под целым участком и только потом поднимать. Либо вытянуть корпус дальше на подушку и чинить на месте. Оба способа стоят денег.

Она перечислила дерево, металл, конопатку, работу плотника и новую схему строп. Цифры заполнили строку ремонта, съели строку подъёма и остановились у запаса.

Не оставили его маленьким. Не оставили вовсе.

— Ты считаешь по верхней цене, — сказал я.

— По цене, при которой доска не станет дешевле, когда мы её снимем.

— Накладку могу поставить сам.

— Можешь. Плотник потом всё равно будет менять доску. Если поставишь так, что он потратит день на снятие, сам заплатишь за этот день.

Яс молча скручивал конец. Он не вмешивался, потому что уже видел: спор идёт не о том, нашли ли повреждение.

Рем вернулся, когда солнце коснулось крыш сараев.

— Осмотрели?

— Осмотрели, — сказал я.

— Тогда к столу.

Рута подняла с настила кусок тёмной трухи, которую вытащила из разрыва.

— Тогда сначала к борту.

Рем посмотрел на дерево.

— Это из старой пробоины.

— Нет. Старая пробоина выше. Здесь продольный разрыв нижней доски. Семь локтей мы видим, конец под опорой.

— Корпус продавался как повреждённый.

— Две доски заменить, остальные подтянуть, — напомнил я его слова. — Эта не подтягивается.

— Я не плотник.

— Но цену назвал как плотник.

Он пожал плечами.

— Цена учитывает состояние. Целый кеч стоит втрое дороже.

— Целый кеч плавает.

— Поэтому этот лежит здесь.

Разговор мог идти до прилива. Рем хотел, чтобы неизвестность оставалась частью моей покупки. Я уже заплатил Руте за то, чтобы сделать её меньше.

Я назвал новую цену.

Она была ниже прежней почти на стоимость ремонта доски и подготовки строп. Не на всё: корпус после починки всё равно стоил чего-то, и Рем это знал.

Он рассмеялся.

— За эти деньги я оставлю его гнить.

— Тогда берег продолжит считать стоянку.

— Долг удержат из продажи.

— Из продажи по старой цене. По моей у тебя останется меньше, но останется сегодня.

Рем посмотрел на Руту.

— Он всегда торгуется чужим расчётом?

— Сегодня своим кошелем, — сказала она.

Он предложил цену выше. Я поднял свою на стоимость исправной чашки, которой всё равно не было в описи. Рем объяснил, что мачты одни стоят разницы. Я напомнил о снятом такелаже и закрытом грузовом праве.

Мы сходились медленно. Каждый раз, когда я видел «Ласточку» своей, хотелось уступить последние монеты. Каждый раз Рута проводила пальцем по четырём строкам на куске доски: корпус, подъём, ремонт, запас.

На третьем круге Рем спросил:

— А если под опорой разрыва нет?

— Тогда я потрачу меньше на дерево после покупки, — ответил я. — Тебе за это доплачивать не буду. Ты не дал поднять корпус для осмотра.

Это ему не понравилось больше всего. Не потому, что было несправедливо, а потому, что неизвестность перестала работать только на него.

Он назвал последнюю цену.

После неё у меня оставались деньги на оценённый ремонт и часть подъёма. Запас получался небольшим, но настоящим: его хватало на четыре дня работы плотника или на новый участок доски, если разрыв уходил до кормового крепления. Не на еду, не на красивый нож, не на гордость. Именно на корабль.

— Долг берегу удерживается из этой суммы, — сказал я. — Расчёт у портового стола. В договоре указываем видимый разрыв, невозможность осмотреть участок под опорой и то, что право на выход не передаётся до ремонта.

— Ты хочешь записать каждую щепку?

— Только ту, за которую плачу.

Рем протянул руку.

Я не пожал.

— Сначала подпись.

Он выругался негромко. Потом согласился.

К портовому столу мы пришли до вечернего прилива.

Другой покупатель так и не появился. Возможно, увидел порядок и испугался.

Ивен внёс цену, удержание долга и описание состояния. Рем попытался убрать строку о скрытом разрыве: раз его нашли, он уже не скрытый. Ивен оставил слова «не указанный продавцом до подводного осмотра». Это устроило всех одинаково плохо и потому было похоже на точную запись.

Я пересчитал деньги.

В главе о собственной жизни этот момент должен был звучать громче. Монеты легли в лоток почти так же, как утром. Ивен отделил долг берега. Рем получил остаток. Я поставил подпись под словами о корпусе, который пока нельзя вывести в море.

— Право собственности перешло, — сказал Ивен. — Новый номер записи внесён. Разрешение на ремонт действует в пределах берега. Выход — после осмотра плотника и порта.

Он передал мне тонкую деревянную бирку с именем судна и новым номером записи.

Бирка весила меньше одной монеты.

Я всё равно держал её двумя руками.

На улице Рута ждала у стены. Яс сидел на пустой бочке и ел что-то из бумажного свёртка.

— Купил? — спросил он.

— Корпус.

— А корабль?

Я посмотрел на Руту.

— Она утверждает, что это разные цены.

— Умная женщина, — сказал Яс.

Рута забрала у меня дощечку с расчётом и проверила остаток.

— На первую накладку, дерево и плотника хватит. На подъём — если не испортишь мешки. На запас осталось меньше, чем мне нравится.

— Но осталось.

— Потому что ты не купил до осмотра.

Я хотел сказать, что и так собирался осматривать. Все люди после правильного решения помнят себя осторожнее, чем были.

— Завтра посмотрим участок под опорой, — сказала она. — До этого никаких мешков, удержаний и попыток проверить, можно ли приподнять корму одним касанием.

— Я понял.

— Повтори.

— Никаких попыток поднять мой корабль без тебя.

Она помолчала.

— Корпус.

— На бирке написано судно.

— На бирке не написано, что оно не утонет глубже.

Яс доел и встал.

Мы пошли обратно к ремонтному берегу. Прилив уже входил между сваями, закрывая наши следы в иле. «Ласточка» снова казалась ровнее, чем была. Вода прятала разрыв, пробоину и работу, на которую ушли почти все деньги.

Но теперь я знал, где они находятся.

Я привязал деревянную бирку возле входа в каюту. Старая чашка всё ещё стояла на подоконнике. На столе её нельзя было оставить — стола не было.

— Вот, — сказал я. — Первая вещь на собственном судне.

— Она входила в опись? — спросила Рута.

Я снял чашку и понёс к выходу.

— Первая вещь, которую я верну прежнему владельцу.

Яс снова рассмеялся.

С берега «Ласточка» выглядела маленькой, разбитой и слишком дорогой. Моих денег в ней уже не было. Они превратились в законное право чинить её, в семь локтей расколотой доски, в место будущей стропы и в несколько монет, которые я не отдал за желание назвать корпус готовым кораблём.

Этого ещё не хватало, чтобы выйти в море.

Но теперь море могло подождать моей работы, а не чужого заказа.

Глава 14. Люди на жаловании

Утром я вернул Рему чашку.

Он посмотрел внутрь, будто за ночь я успел выпить из неё что-нибудь дорогое, и поставил на полку. На освободившемся месте у меня в руках осталось ровно ничего. С таким хозяйством я и пошёл нанимать команду.

На «Острой» Яс сидел возле мачты и распарывал старую обмотку дыхательного шланга. Новый кусок кожи лежал у него на колене. Рядом Брен вытягивал из ящика короткие концы, складывал исправные направо, изношенные — себе под ноги. Я переступил через них и поздоровался.

— Купил? — спросил Брен.

— Вчера.

— Яс рассказал. Хотел услышать, как ты сам это произнесёшь.

— Купил.

— Уверенно. Значит, деньги уже не вернуть.

Он вытащил конец с растёртой серединой и положил поперёк ящика. Яс вдел нитку в иглу, не глядя на меня. Под носом у него темнел след вчерашней грязи: либо не заметил, либо решил оставить как память об осмотре.

Я собирался начать с того, что работа будет тяжёлой. Подумал о людях передо мной и отказался от этой полезной новости.

— Мне нужны двое. На ремонт, потом на корабль. Вы оба.

Игла остановилась.

Брен расправил конец на палубе.

— Что именно предлагаешь?

— Жалование. Когда пойдём в море — долю с рейса.

— Когда пойдём, поговорим о рейсе. Сейчас что?

Я назвал по две платы за береговой день. Еду давал я; койку, пока на «Ласточке» стояла вода, каждый оставлял свою. Первые три дня брал на себя целиком, даже если мастер запретит трогать корпус и придётся ждать. Дальше — договариваться заранее, до следующего дня. Под воду за эти деньги не посылал.

Яс положил шланг на колени.

— А ты сам полезешь?

— Сначала плотник посмотрит.

— Я про потом. Если для тебя погружение бесплатное, так и скажи. Я рядом окажусь бесплатным очень быстро.

Я хотел возразить, что никогда не просил его лезть даром. В Щели я вообще мало чего спрашивал. Яс провёл большим пальцем по новому куску кожи. На старом ещё виднелась борозда от железного края.

— За погружение отдельно, — сказал я. — До спуска. И если ты отказываешься, береговая работа остаётся.

— Вот так мне понятнее.

Он снова взял иглу.

Я подождал.

— Это «да»?

— Это шов, который я обещал закончить Дейре.

Брен усмехнулся и протянул мне испорченный конец.

— Подержи. Раз уж пришёл.

Мы растянули его на свету. Под грязной наружной прядью волокна разошлись почти на ладонь. Брен велел мне повернуть верёвку, рассмотрел с другой стороны и отрезал плохую середину. Два коротких конца бросил Ясу.

— Для подвязок. Поднимать ими ничего не будешь.

— Дейра сказала убрать в малый ящик, — ответил Яс.

— Туда и уберёшь.

Я стоял с пустыми руками. На собственном корпусе дел было столько, что они не помещались в голове. Здесь два человека спокойно занимались чужими верёвками.

Дейра поднялась из каюты с рубахой в руках. На рукаве не хватало пуговицы. Она посмотрела на нас и повесила рубаху на леер.

— Уже зовёт? — спросила она.

— Уже считает, что позвал, — сказал Брен.

— Рано пришёл. Брен мне нужен до завтра.

Это было произнесено без нажима, но я всё равно почувствовал, как меня поставили обратно на причал.

— Что осталось? — спросил я.

Дейра показала на ящик.

— Сдать палубное имущество и передать кормовую таль человеку, которого я беру на следующий выход. Вчера он не пришёл: заканчивал выгрузку. Будет сегодня к вечеру. Брен обещал остаться до передачи.

— Могу подождать до вечера.

— А я могу закончить передачу завтра, если вечером он не поймёт, за что берётся, — сказал Брен.

Он не повысил голоса. Просто перестал разбирать концы.

— Хорошо, — сказал я. — Скажешь, когда освободишься.

Брен кивнул и вернулся к ящику.

Дейра заметила, как я смотрю на горку снастей.

— Они тоже останутся здесь.

— Я ещё ничего не сказал.

— У тебя очень выразительное молчание, когда видишь бесплатный канат.

Яс засмеялся, уколол палец и засунул его в рот.

Мне пришлось признать, что свой корабль пока слишком хорошо получался из вещей Дейры.

Она пригласила нас в каюту после того, как Яс закончил шов.

На столе лежали три свёртка. Деньги за «Медную чайку» были выданы ещё накануне; теперь Дейра положила перед Ясом оставшуюся плату за береговые дни и придвинула к нему запись. Он прочитал, пересчитал монеты и расписался. Потом вернул ключ от ящика со снаряжением.

— Шланг в верхнем гнезде, — сказал он. — Нижняя пряжка подводит. Я пометил ниткой.

— Ты мог вчера отдать всё как есть.

— Мог.

Яс подвинул ключ ещё немного. Он больше не улыбался.

Дейра убрала его в свой карман.

— Следующий заказ — четыре перехода вдоль берега, — сказала она. — Подводной работы почти не будет. Место у меня для тебя есть. Плата прежняя, койка и еда на судне. Решай с этим в уме, а не потому, что кто-то здесь купил красивое имя на мокрой доске.

Яс посмотрел на меня. Я собирался сказать, что имя действительно красивое, но промолчал.

— Спасибо, — ответил он. — Я к Тарену.

Я обрадовался раньше, чем заметил, как крепко он держит кошель.

— Тогда после обеда...

— Подожди, — сказал Яс.

Он повернулся ко мне целиком, коленями задев ножку стола.

— Если ты меня берёшь из-за Щели, не надо.

— Я беру тебя потому, что ты умеешь нырять.

— Ты знаешь, что я умею застревать.

— Ещё ты вчера нашёл лодку, заметил пузырь сверху и подал остановку. Не стал ждать, пока я сам решу, что хватит.

— Это сверху было видно.

— Мне снизу не было.

Он сжал губы. Слова, видимо, оказались не теми, с которыми он готовился спорить.

— Я не собираюсь ходить за тобой, пока не верну то, что ты для меня сделал, — сказал он наконец. — Вернуть всё равно не знаю чем.

Дейра встала, сняла с маленькой жаровни чайник и налила себе чаю. Брен смотрел на криво пришитую петлю у собственного рукава. Они оба дали нам место, не уходя из тесной каюты.

— Я хочу работать под водой, — продолжил Яс. — Хочу уметь сам решать, куда соваться. На «Острой» мне хорошо. Но там опять буду ждать, пока нужен. У тебя работы по горло, а людей нет. Можно выучиться. Можно и испугаться так, что больше не захочу. С этим возьмёшь?

Я посмотрел на его руки. Ногти ещё были ободраны после старых погружений, зато шов на возвращённом шланге вышел аккуратный. Яс не просил считать его умелым. Он спрашивал, сколько ему позволят узнать о себе.

— Возьму. Только если решил остановиться, говори сразу. Я за тебя не угадаю.

— Тогда говорю сейчас: если я сказал, что конец зажат, ты сначала слушаешь. Потом уже объясняешь, почему это мне кажется.

— Договорились.

Он расслабил пальцы и сунул кошель под куртку.

Брен поднял глаза.

— Под это и я подпишусь. Но у меня другое.

Дейра откинулась на спинку скамьи, держа чашку у лица. Она знала, что он скажет, или умела ждать, не показывая, что ей любопытно.

— К тебе я иду до первого законченного рейса, — сказал Брен. — Если раньше откроется место в службе, скажу. Среди моря не уйду. Чужой заказ брошенным не оставлю. Но обещания жить на твоём кече до старости ты сейчас не получишь.

— Я ещё не знаю, сколько проживёт сам кеч.

— Поэтому и начинаем с ремонта.

Он положил ладонь на стол. На костяшке среднего пальца у него белела старая полоса ожога.

— Здесь у Дейры всё устроено. Я могу прийти, сделать свою часть, получить деньги. Хорошее место. Ты пока не умеешь даже снасти купить. Зато там с самого начала можно сделать так, чтобы человек с другого конца палубы понимал, чего от него хотят.

— За две платы в день хочешь устроить мне флот?

— За две платы буду работать на берегу. Палубу предлагаю устроить для себя. Мне тоже на ней стоять.

Дейра опустила чашку.

— На следующем выходе я предлагала ему остаться старшим по палубе, — сказала она. — Он отказался ещё до твоего прихода. Это чтобы ты не слишком гордился речью о жаловании.

Брен пожал плечом.

— Четыре перехода. Потом ты возьмёшь промер, на котором мне снова останется следить за снастями. А у него придётся следить ещё и за ним.

— Платы одинаковые, — предупредил я.

— Знаю. Слежку получишь в подарок.

Дейра рассмеялась первой. Брен улыбнулся ей, и на миг стало видно, что он уходит с места, где ему было хорошо. Мне захотелось немедленно пообещать ему лучшее. Я взял чайник и налил Ясу.

Чай успел остыть. Никто не пожаловался.

Мы записали береговые условия на свободной стороне листа. Три дня для каждого считались от первого выхода к моей работе, не от разговора; Брен начинал после сдачи дел. При остановке ремонта я платил обещанные дни, а они могли уйти. Деньги на них я отделил при всех и попросил Дейру подержать лист, пока ставил имя.

Она вернула его мне.

— Себе оставь. Теперь искать будешь ты.

Я сложил лист в четыре раза, убрал рядом с судовой бумагой и проверил карман рукой. За вчера он заметно потяжелел без прибавления денег.

На палубе Яс принёс из кубрика свой мешок. Тот оказался меньше моего. Из горловины торчала свёрнутая рубаха, сбоку был привязан деревянный башмак для починки подошв.

— Это зачем? — спросил я.

— Сапог на ноге шить неудобно.

Дейра остановила его возле сходни, поправила узел на мешке и что-то сказала тихо. Яс кивнул, потом быстро обнял её одной рукой. Она похлопала его по плечу и вернулась к Брену.

Мы сошли на берег.

Яс оглянулся только один раз. Я сделал вид, что читаю вывеску мастерской, возле которой стоял столько лет, что мог бы её переписать с закрытыми глазами.

Плотника звали Нарт. Мы нашли его за сараем, где он насаживал топор на новую рукоять.

Он выслушал меня и спросил, где лежит корпус. Когда я назвал «Ласточку», Нарт погладил рукоять большим пальцем.

— Вайр продал?

— Вчера.

— Давно пора. Всё просил назвать цену ремонта с берега.

— Ты смотрел?

— С берега. Поэтому цену не назвал.

Это был второй за два дня человек, который не хотел сэкономить мне на осмотре. Я начинал подозревать сговор всех полезных людей.

Нарт взял сумку. В ней позвякивало железо, но ничего похожего на обещание быстро закончить.

— Осмотр — плата. Если берусь, входит в первый день. День — пять. Рабочие руки даёшь ты. Дерево и крепёж твои.

Я уже открыл рот для торга.

Нарт протянул мне топор.

— Подержи, пока завяжу.

Рукоять удобно легла в ладонь. У шейки не было ни выступа, ни зазора. Я провёл пальцем по дереву и вернул топор, не назвав своей цены.

Рута ждала возле «Ласточки». Перед ней стояла плоскодонная лодка, та самая, которую Яс достал вчера. Хозяин берега хотел получить за неё плату на день вперёд. Я заплатил, и он отвязал носовой конец. Рута посмотрела на Ясов мешок.

— Уже переселился?

— Пока перенёс, — сказал Яс.

— Правильно. На мокрую койку ложатся один раз. Потом ищут другую.

Она выслушала Нарта, передала ему наши вчерашние отметки и договорилась с ним о порядке осмотра. Я хотел спросить, когда наконец увидим доску под кормой, но Нарт задал этот вопрос раньше меня.

— Её не открывали, — сказала Рута. — Сначала нужно принять вес в обход разрыва. Вчера надеялась сделать это сегодня. Без приготовленной накладки не дам.

Нарт присел на корточки у края настила. Долго смотрел на корму, затем передвинулся на локоть в сторону.

— И я не дам.

На этом сговор получил третьего участника.

Мы осматривали только то, до чего могли добраться, не тревожа опору. Яс держал лодку вдоль левого борта. Нарт лежал животом на её дне, протягивал щуп за нижнюю кромку доски, потом менялся со мной местами и лез в трюм. Рута подавала лампу. Я называл, где вчера выходили пузырьки, и каждый раз Нарт отвечал коротким «вижу», только когда действительно добирался до места.

Отлив ещё не закончился, когда он выбрался на настил.

— Верхние повреждения обычные. Нижнюю доску пока не обещаю. Для первого движения нужна наружная накладка с прокладкой. Держать воду будет ненадолго, и я хочу видеть её край. Сдавливать разрыв стропой не позволю.

— Это уже Рута сказала.

— Значит, она права.

Он вынул из сумки тонкие рейки, шило и кусок мела. Прижал рейку к доступной части борта, Яс подхватил второй конец. Дерево выгнулось над водой. Нарт поставил метки, снял, вернулся к борту ещё раз.

Я почувствовал себя бесполезным и полез в трюм подавать свет изнутри.

Там Нарт заставил меня держать короткую рейку поперёк щели. Сам приложил вторую снаружи. Между ними оставалась видимая полоска света.

— Твоя ладонь скажет, сколько здесь снять? — спросил он.

— Могу почувствовать удержание, если оно есть.

— Я про дерево.

— Нет.

— Тогда эту сторону оставь мне.

Он не ухмыльнулся. Даже не дождался, чтобы я обиделся. Попросил повернуть рейку к носу, поставил ещё одну метку и велел вылезать.

На настиле Нарт собрал из тонких планок кривую раму. Она выглядела так, будто её уронили и не сумели исправить. Он приложил раму к борту, и все странные углы пришлись на место.

Яс вытянул шею.

— По ней новую вырежешь?

— По ней сделаю временную. Новую доску сниму по целому краю, когда доберёмся. Не раньше.

Рута забрала лампу.

— Мне к ученикам. После полудня вернусь. До этого с корпусом только мерить.

— А скрепы? — спросил я.

— Места мы с плотником отметили. Готовить и ставить будет тот, кого наймёшь. Я твоим подъёмом займусь, когда будет что поднимать.

Она назвала плату за сегодняшнюю помощь и отдельно — за работу на подъёме, дождалась моего согласия и ушла с лампой. Не забыла её у меня, хотя очень хотелось надеяться, что забудет.

Нарт свернул мерную верёвку.

— Берусь за подготовку и доступное дерево. Нижний конец увидим — скажу дальше. Пять в день, как говорил. Если остановишь заказ, платишь отработанное, инструмент забираю. Срока готового корабля сегодня не обещаю.

Я отсчитал плату за осмотр. Он убрал её в карман передника и пометил мелом мой корпус крестом возле места будущей накладки.

Метка была маленькая. Мне понравилось, что она появилась после денег, а не вместо них.

На складе леса я нашёл доску дешевле той, которую выбрал Нарт.

Она была ровная, без гнилых пятен, а длины, если мерить по нашему шаблону, хватало с ладонью лишнего. Я положил её на козлы раньше, чем Нарт вернулся от кладовщика. Яс помог. Оба взялись легко; после мокрого корпуса сухое дерево казалось почти праздничным.

Нарт выслушал цену, провёл ладонью по кромке и положил сверху раму.

В одном углу оставалась узкая полоска древесины. В другом — почти ничего. Я передвинул раму, выиграл толщину пальца у носового конца и потерял её у кормового.

— Пошире есть? — спросил я у кладовщика.

— Есть. Та, что мастер отобрал.

Нарт не торопил. Это было хуже замечания.

Я развернул раму другой стороной. За спиной Яс переступил с ноги на ногу. Доска снова не стала шире.

— Тут только угол выходит, — сказал я.

— А крепить в воздух будешь? — спросил Нарт.

Я посмотрел на шилом намеченные места. На узкой доске одно попадало почти в край. Под ним дерево шло косыми волокнами, которые уже начали отслаиваться маленькой щетинкой.

Нарт поднял из стружек обрезок, поставил шило у края и нажал. Тонкий кусок отщепился вдоль волокна. Яс подхватил его, прежде чем тот упал.

— Здесь снаружи будет прижимать вода, — сказал плотник. — Накладка должна лечь на целое дерево. Если её край отломится, ты в трюме первым узнаешь, сколько сэкономил.

Я вернул доску кладовщику.

Выбранная Нартом стоила на три платы дороже. Я попросил отрезать только нужную часть. Кладовщик покачал головой: оставшийся короткий кусок он не продаст как доску для корпуса. Могу забрать его целиком или оставить здесь, цена та же.

Я положил на козлы кошель.

Отделённые деньги на Яса и Брена лежали в маленьком внутреннем свёртке. Если вынуть оттуда три платы, снаружи всё сходилось приятно. К вечеру я ещё мог найти заказ на мелкую разборку. Завтра могло оказаться, что Брен вообще не освободится. А послезавтра...

Я затянул внутренний свёрток и вынул разницу из остатка.

— Целую, — сказал я.

Кладовщик потянулся за монетами.

— И обрезок забираю.

— Он ваш.

— Теперь очень мой.

Нарт придержал доску, пока Яс подводил под неё тележку. Я помог с другого конца. Сухая древесина пахла смолой. От движения поднялась лёгкая пыль и прилипла к мокрому рукаву.

— Могу подождать с деньгами, — сказал Яс, когда кладовщик ушёл записывать продажу.

Я всё-таки оказался не таким незаметным счётчиком, как рассчитывал.

— Твои лежат отдельно.

— Я видел. У меня вчерашние есть.

Он предложил без жалости. От этого отказаться оказалось труднее.

— А если завтра под опорой ещё доска плохая? — спросил я. — Опять подождёшь?

Яс пожал плечами.

— Может быть.

— Вот я и привыкну. До вечера работаем за деньги.

Он посмотрел на меня, потом подтянул ремень тележки.

— Как скажешь. Только за мной тогда не ходи с видом, будто я у тебя последний пирог отнял.

— Ты моего последнего пирога ещё не видел.

— Вот и старайся не доводить.

До ремонтного берега он вёз тележку спереди, я толкал сзади. Нарт шёл сбоку и берег доску на поворотах. На узком месте я чуть не снёс вывеску сапожника. Яс остановил, ничего не объясняя про долги и благодарность. Мы просто подались назад и прошли шире.

У корпуса Нарт принял доску, разложил инструменты на старом настиле и спросил, кто будет ставить удержания на подготовленные узлы.

— Савер, если согласится, — ответил я.

— Так сходи. Я пока режу. Твой ныряльщик мне поможет.

Яс поднял руку с зажатой рукоятью пилы.

— Уже помогает.

Я оставил их на берегу, заплатил за место под навесом до конца дня и пошёл искать отца.

Савер работал возле лодочного спуска за коптильнями. Новые поперечины лежали на берегу, старые — в стороне, и по разнице в цвете можно было понять, почему лодки здесь в последнее время скатывались с неожиданным чувством свободы.

Отец стоял на коленях перед железной полосой. Рядом ждал хозяин спуска, прижимая к животу шапку. Я остался у бочек и дождался, пока Савер выпрямится.

— Завтра с утра можно, — сказал он хозяину. — Сегодня ограждение не убирать.

— Даже для малого челна?

— Для малого можете убрать своими руками. Подпись мою тоже снимите.

Хозяин посмотрел на полосу, вздохнул и ушёл за монетами.

Отец вытер пальцы о тряпку. Только теперь взглянул на меня.

— Слышал про «Ласточку».

— Весь берег слышал.

— Весь берег рассказывает разное.

Я сел на бочку. Она качнулась, пришлось поставить обе ноги на землю.

— Мне нужен мастер на подготовку подъёма.

Савер сложил тряпку грязной стороной внутрь.

— Рута отказалась?

— Рута будет вести свою часть. Нужны удержания на внешних узлах. Плотник уже делает накладку.

— Кто?

— Нарт.

— Он смотрел корму?

— Доступную часть. Семь локтей разрыва. Дальше под опорой.

Отец присел к сумке, перебрал медные полосы и оставил одну снаружи. Я ждал замечания о том, куда следует смотреть до покупки.

— Рем говорит, тебе достался хороший корабль, — произнёс он.

— Рем получил за него деньги.

— Другие говорят, зря ты их отдал.

— А ты?

Он поднял голову.

— А я там ещё не был.

Это оказалось так просто, что я на секунду не нашёл ответа.

Савер взял оставленную полосу, осмотрел кромку и убрал к остальным.

— Корпус может стоить починки. Может не стоить. С сарая этого не видно. Что ты хочешь от меня услышать до работы?

Я провёл ладонью по крышке бочки, стирая соль. На тёмном дереве остался чистый полукруг.

— Ничего, — сказал я. — Хочу нанять.

Вернулся хозяин спуска. Отсчитал деньги, попросил Савера ещё раз назвать, когда можно убирать ограждение. Отец ответил теми же словами. Человек ушёл, на этот раз не задавая вопроса про маленький челн.

Савер убрал плату.

— После обеда свободен. Осмотр и подготовка — три платы до вечера. За полный день пять. Расходный материал отдельно. Если скажу, что узел не держит, ищем другой. Под твоё обещание, что ты быстро успеешь, ставить не буду.

— Мне не нужно под обещание.

— Хорошо.

Я подумал о трёх платах, только что оставленных на складе леса. Отец не знал, что стал в моём кошеле вторым неудобным предметом за утро.

— Сегодня три, — сказал я. — Дальше по осмотру.

Он кивнул.

— Поел?

— Ещё нет.

Савер достал из сумки завёрнутый хлеб и кусок сыра. Разломил хлеб пополам и протянул мне большую часть. Я хотел отказаться, потому что пришёл нанимать его, а не обедать за его счёт. Желудок отнёсся к этому различию без уважения.

Я взял.

Мы ели возле ограждённого спуска. Вода под нижними поперечинами зеленела, у бочек летали две жирные мухи. Отец придерживал сыр за ткань, чтобы не пачкать его медью. У него на большом пальце появилась свежая трещина.

— Удержания сами корабль не поднимут, — сказал он.

— Знаю.

— Спрашиваю, потому что принести могу разные полосы. На короткую разгрузку одни, держать ночь — другие.

Я проглотил хлеб. Он действительно спрашивал о работе. За него остальное додумал я.

— Сегодня не двигаем. Готовим внешние точки. Первую пробу Рута хочет при малой воде, с мешками. Не сегодня.

— Тогда сначала посмотрю места. Соль у неё есть?

— Для её части. Твою куплю по расходу.

— Возьму немного своей. Запишем.

Он доел, аккуратно вытряхнул крошки в ладонь и отправил их в рот. Я помнил этот жест с детства. Тогда мне казалось, что у мастеров никогда не остаётся лишнего, потому что они заранее всё знают.

До «Ласточки» мы шли рядом. Я держал в руке его узкий ящик — Савер дал его мне, пока закрывал сумку, и не забрал обратно. Ящик был знакомый, со сколотым углом. Раньше я носил его на отцовские заказы.

У берега я переставил ручку в другую ладонь и показал, где можно пройти, не утопив сапог.

От накладки уже отделили первые стружки.

Нарт поставил доску на ребро, Яс держал её с другого конца. На земле лежал длинный светлый завиток. Мне хотелось оставить его: первая стружка моего корабля. Потом я увидел, сколько таких завитков плотник успел наступить в грязь, и поставил отцовский ящик на сухое место.

Рута вернулась раньше нас. Теперь она сидела на перевёрнутом ведре и ела яблоко, наблюдая за плотником.

— Привёл? — спросила она.

— Нанял.

— Тем лучше. Савер, ты хлеб ел? У меня ещё есть.

— Ел.

— Значит, первым делом к корме.

Они пошли к настилу. Нарт отложил инструмент и присоединился. Я остался возле доски с Ясом. Тот потрогал светлую свежую кромку.

— Он мне дал снять эту сторону, — сказал Яс. — До черты.

Следы рубанка были мелкими и неровными. У самой черты дерево осталось целым.

— Ругался?

— Сначала. Я держал за железо.

Он ухмыльнулся. В его голосе было такое довольство, что мне стало стыдно за утреннее желание просто увести его побыстрее с «Острой».

Савер вернулся с Нартом, Рута осталась у воды размечать место для будущей ленты. Отец вынул из сумки короткий щуп.

— Два верхних места годятся под подготовку. За нижнее пока не скажу. До опоры не добраться без движения. Кто у тебя принимает лодку?

— Яс.

— Сейчас?

Яс всё ещё держал доску.

Я позвал Нарта, и мы поставили её на козлы. Только после этого Яс пошёл к лодке. Отец дождался, пока тот возьмёт конец, потом спустился. Ни слова не сказал о распределении людей. Мне хватило вопроса.

Я подал лампу. Савер проверял доступные места долго, дольше, чем мне хотелось. Дважды возвращался к носу, один раз попросил меня изнутри прижать к дереву рукоять молотка. Снаружи простучал вокруг. Вода под кормой уже поднималась, когда он велел Ясу отвести лодку.

— Сегодня ниже не пойдём, — сказал он. — Подготовлю верхние узлы и привязку к наружной опоре. Они будут держать свою часть. Что держит под кормой, увидим при разгрузке. На всю доску заочно не рассчитывай.

— Я и не рассчитываю.

Отец посмотрел на меня.

— Тогда хорошо.

Он занялся инструментом. Рута подошла, сверила метки, и они несколько минут спорили о положении одной полосы. Савер хотел крепить ближе к поперечине. Рута показала, где пройдёт широкая лента. Нарт приложил к борту шаблон, и стало видно, что на выбранном Савером месте мы перекроем часть накладки. Полосу сдвинули выше. Никто не победил, зато три вещи перестали мешать одна другой.

Брен пришёл, когда мы убирали стружки с прохода.

Мешок он нёс через плечо. В свободной руке была маленькая коробка с крышкой на медной петле. Я узнал её: на «Острой» он хранил там иглы и нити. Крышку когда-то вырезали узором, а он не поленился починить петлю.

— Всё? — спросил я.

— Всё. Новый человек пришёл раньше. Таль принял, два раза поднял груз, уложил снасть сам. Дейра рассчитала меня и отпустила. Завтра к первому колоколу я твой.

Он поставил мешок возле Ясова, осмотрел берег и снял куртку.

— Сегодня отдыхай, — сказал я.

— Я её сушить снял. С рукава капает.

Брен повесил куртку на торчащий колышек, снова огляделся и подвинул свой мешок подальше от воды. Потом посмотрел на меня.

— Проход узкий. Завтра доску понесём — кому-нибудь придётся пятиться к краю.

Я увидел, что козлы Нарта стоят против самого удобного схода. Слева лежало дерево, справа торчал старый причальный столбик. Мы носили лампу по одному и проходили. С тяжёлой накладкой вдвоём так уже не получалось.

— Козлы отодвинем.

— Там Нарт плоскость потеряет. Видишь, как подложил? Лучше сделать второй подход.

Брен показал на два береговых бруса, лежавших поперёк утоптанного ила. Между ними и настилом оставался провал чуть шире шага. Закрыть его можно было тем самым обрезком, который я так решительно забрал со склада.

Я принёс дерево. Брен примерил его, Нарт подошёл и показал, где прибить две короткие поперечины, чтобы ноги не скользили. Яс подал молоток.

— До первого колокола ещё далеко, — напомнил я Брену.

Он выпрямился.

— Тогда запиши половину дня. Или я сейчас сяду.

Я услышал в его голосе смешок и чуть не ответил тем же. Потом представил, как буду вечером делить плату: Ясу весь день, Брену благодарность, потому что он пришёл раньше нужного.

— Половину, — сказал я. — С этой доски. Отдельно. Три обещанных дня начнутся завтра.

— Хорошо.

Он забрал у Яса молоток.

Накладка осталась на козлах. Савер работал у верхней метки, Рута следила с настила за доступом к воде. Мы втроём устраивали переход, по которому завтра предстояло таскать тяжести. Брен проверил оба бруса, велел убрать скользкую водоросль с ближнего и только потом положил доску. Я держал, пока он крепил поперечины. Яс собирал стружки в старую корзину, чтобы их не стащило в воду приливом.

Получилось некрасиво. Обрезок был слишком хорош для такого места и слишком короток для любой другой полезной вещи. Но я прошёл по нему с мешком плотницкого инструмента в руках, а Брен шёл рядом по старому настилу. Нам впервые не пришлось разворачиваться боком.

— Теперь можно не падать бесплатно, — сказал Яс.

Нарт забрал свой инструмент и вернулся к накладке.

К вечеру работа начала выглядеть хуже, чем утром.

Сверху с борта счистили грязь, и открытые места казались пятнами болезни. Накладка всё ещё лежала на козлах. Возле двух меток блестела новая медь, но отец запретил трогать подготовленные удержания до общей пробы. Яс испачкал чистую рубаху смолой. Брен натёр ладонь о свежую доску и ругался на неё тихо, без строевых выражений.

«Ласточка» оставалась на том же месте. Разрыв уходил под ту же опору.

Зато никто уже не спрашивал, чья здесь сумка и кто придержит другой конец.

Нарт закончил кромку, смахнул стружку и позволил мне провести пальцем. Выемка, которую я с утра предложил бы заполнить чем-нибудь мягким, теперь повторяла изгиб снятого с борта шаблона. Я прижал раму к доске на козлах. Она перестала качаться. Нарт поднёс лампу и показал оставшийся просвет.

— Здесь ещё сниму завтра. На сегодня хватит. Если поспешу, назад дерево не нарастёт.

Я заплатил ему остаток за день. Он пересчитал, убрал деньги, завернул рубанок и оставил инструмент под навесом с разрешения хозяина. Отдельного обещания любить мой корабль за пять плат не дал. Но перед уходом накрыл доску от росы.

Рута забрала свои вещи. Теперь я отдал ей оговорённую утром плату вместе с деньгами за лодку на завтра. Она пересчитала и вернула одну монету: второй день хозяин согласился отдать дешевле.

— Ты с ним торговалась?

— Разумеется.

— От моего имени?

— От своего. Моё он знает дольше.

На этот раз мне не захотелось спорить, кто распоряжается моими деньгами.

Савер положил передо мной остаток соли в завязанном свёртке. Я оплатил потраченное и его три платы. Отцовская ладонь закрылась над монетами так же спокойно, как утром у лодочного спуска. Я поймал себя на ожидании, что он одну вернёт.

Он не вернул.

— К первым пробам позови, — сказал он. — Эти точки я ставил. Хочу видеть, как нагрузятся.

— Завтра придёшь?

— После первого колокола. Если Рута раньше начнёт, останови.

Рута, уже шагавшая по берегу, оглянулась.

— Услышала!

Отец махнул ей рукой. Забрал свой ящик и ушёл.

Яс стоял возле мешков, не подходя. Я позвал его, отсчитал две платы. Брену — одну за половину дня. С утра мне казалось, что отделённые монеты будет особенно легко отдать. Теперь каждая из них проходила через пальцы слишком медленно.

Яс это заметил, но промолчал. Спрятал деньги и поднял мешок. На этом первый день моей команды закончился.

— Куда? — спросил я, хотя знал: на «Ласточке» спать негде.

— У Меры спросим две койки, — ответил Брен. — Яс дорогу показывает. Говорит, там суп не водой разводят.

— Смотря кто считает воду.

— Ты сегодня уже достаточно считал.

Я собирался остаться на берегу, проверить узлы, пересчитать дерево и вообще сделать всё, что делает хозяин, когда боится хоть ненадолго перестать смотреть на своё имущество. Яс протянул мне мою куртку. Я оставил её на козлах, и Нарт аккуратно переложил на сухой брус.

— Еду ты обещал, — напомнил Яс.

Пришлось идти кормить людей.

Мы взяли у Меры похлёбку и хлеб. Она спросила, на сколько ставить две новые миски по утрам. Я посмотрел на Брена. Он не стал отвечать за меня.

— Завтра на троих, — сказал я. — Дальше скажу вечером.

Мера кивнула и вынула миски с верхней полки.

Яс сел у окна. Брен выбрал место, где можно было вытянуть ноги, не перекрыв проход. Они спорили о том, чем лучше снять смолу с рукава, и ни один не предложил использовать мой дар. Я принёс хлеб, сел между ними и обнаружил, что голоден.

Когда я потянулся за последним куском, Яс придержал его двумя пальцами.

— Пирог? — спросил он.

— Пока хлеб.

Он отломил половину и отдал мне.

Брен положил возле миски коробочку с починенной петлёй. Яс спросил, возьмётся ли он за пряжку на его ремне. Брен доел, вытер руки и попросил показать. Я отодвинул тарелку, освобождая им место на столе.

Глава 15. Воздух под килем

Мера поставила перед Бреном миску, потом забрала обратно.

— Эта течёт. Забыла.

— У него корабль такой куплен, — сказал Яс. — Привыкнет.

Я ел и не отвечал. За ночь у меня возникло столько способов поднять «Ласточку», что к утру захотелось довериться хоть кому-нибудь выспавшемуся.

Брен осмотрел дно новой миски.

— Сегодня будем пробовать?

— Если закончим накладку.

— Тогда после еды покажешь, откуда смотреть на корму. Вчера с настила её закрывал твой корабль.

Мне понравилось это «твой». Даже в таком употреблении.

На ремонтном берегу Нарт уже снял покрытие с доски. Вчерашний просвет между ней и шаблоном сохранился; за ночь дерево тоже ничего не придумало. Плотник положил рубанок на бок, дунул в ладони и попросил Яса придержать дальний конец.

Я осмотрел переход, который мы сделали накануне. Вода дошла до его нижней стороны, но верх оставался сухим. Брен прошёл следом, попробовал ногой ближнюю поперечину и оставил возле неё свои вещи.

Рута появилась с тележкой. Сверху лежали свёрнутые подъёмные мешки, под ними — насос, шланги и тяжёлые бухты. Тележку вёз работник береговой мастерской. Увидев, как мы с Бреном берёмся за насос, он с заметным удовольствием отошёл.

— Сначала мешки, — сказала Рута. — Насос придавишь, ничего ему не будет. А кожу продавишь — оплатишь новую.

Мы разгрузили в обратном порядке.

Один мешок на сухом настиле оказался длиннее меня. Без воздуха он напоминал сброшенную шкуру какого-то морского зверя, достаточно глупого, чтобы подплыть к мастерской. На боку стояло чужое клеймо. Рута раскрыла складки и показала свежую заплату.

— Это уже было. Здесь распишись.

— В заплате?

— В получении. Заплата в цене, новая прореха отдельно.

Я расписался на дощечке мастерской, потом заплатил за первый день. Насос, мешки и широкие ленты мы брали на срок, который закончится после возврата, а не после моего обещания вернуть. Работник убрал деньги, дождался, пока Рута ещё раз пересчитает наконечники шлангов, и увёз тележку.

Яс всё это время держал доску. Нарт снял тонкую стружку, проверил раму, снял ещё одну. Лишь после этого кивнул.

— Можно подавать.

Я потянулся к накладке.

— Сначала куда? — спросил Брен.

Он не давал мне взять край. Я посмотрел на лодку, на узкий промежуток возле козел и наконец сообразил, что двум людям с длинной доской предстоит встретить третьего, которого пока нет на месте.

— Я в лодку. Вы подадите. Нарт покажет, каким концом.

— Этим, — сказал Нарт. — Наоборот не понравится.

Отец пришёл после первого колокола. Увидел, что лодка ещё привязана, поставил ящик рядом с Рутиными вещами. Они поздоровались, и Рута сразу отвела его к мешкам. У меня не успело возникнуть ощущение, что теперь придётся объясняться за всё утро.

Савер назвал свою дневную плату, ту же, что вчера. Я согласился. Нарт уже работал по нашему уговору; с Рутой расчёт за подъём был установлен накануне. Мне оставалось только не забывать, что все трое умеют считать до вечера.

Накладка тяжело опустилась на край лодки. Я принял её снизу, и холодная вода перелилась через рукав почти до подмышки.

— Держишь? — спросил Яс.

— Держу. Не отпускай.

— Я и не отпускаю.

С другого конца Брен стоял на нашем новом переходе. Ему не приходилось пятиться к воде. Нарт спустился ко мне, протиснулся между доской и бортом лодки и велел подать выше.

Вчера на козлах накладка казалась грубой. На «Ласточке» она вдруг заняла своё место: выемка обошла выступ, широкая часть легла над разбитой доской, нижняя кромка ушла в воду. Нарт вставил подготовленную прокладку и надавил плечом. Я придерживал кормовой конец.

— Здесь ещё выше, — сказал он.

Я подал.

— Теперь держи так.

Прокладка перестала вылезать. Нарт поставил первый прижим, затем второй. С берега Рута следила, чтобы мы не зашли за её метку будущей ленты. За нами на носу лодки лежали остальные прижимы; каждый раз, когда я пытался дотянуться до них сам, накладка чуть съезжала. Нарт перестал даже говорить: вытягивал свободную руку, и Брен подавал нужное сверху.

Когда доска наконец держалась без моих пальцев, я не сразу сумел их разогнуть.

Нарт выбрался на настил, обошёл корпус и полез в трюм. Через некоторое время оттуда донёсся стук.

— Ближе к носу! Короткий!

Я ударил по прижиму. Нарт ответил двумя стуками и потребовал так же пройти дальше. Наконец сообщил из трюма, что просвета больше нет. Воду мы ещё не откачивали; плотник искал то, что можно было проверить сейчас, не обещая остального.

Вернувшись, он лёг на настил и посмотрел вдоль нижнего края.

— До этой метки закрыто. Дальше под опорой ничего не трогали. Если там разошлось, при разгрузке увидим.

— Хоть накладка готова, — сказал я.

Нарт повернул голову.

— Готова к пробе.

Я взял у него мокрую верёвку и стал выбирать её в лодку. Хотелось хоть раз произнести слово «готово», чтобы никто не добавил к нему конец.

Когда накладка закрепилась и Нарт ушёл в трюм, Брен и Яс занялись первым мешком. К концу нашего осмотра он уже был надут. Его бок округлился и поднялся над настилом. Яс прижал ладонь к заплате, прислушался, затем перевернул мешок по просьбе Руты. На солнце кожа блестела маслом.

— Воздух держит, — сказал Яс.

— Второй проверьте так же. И выпуски под нагрузкой руками не ищите. Концы выведите сюда.

Я выбрался из лодки. Рута показала на свободную полосу настила. Брен уложил там два тонких управляющих конца и привязал к одному кусок белой ткани. Затем заставил меня назвать, от какого мешка идёт каждый. Я назвал правильно, обиделся на проверку и сразу перепутал их, когда обошёл насос с другой стороны.

Брен ничего не сказал. Перевязал белую тряпку выше, чтобы было видно из лодки.

Отец работал у верхних точек. Вчерашняя медь стала частью узлов, через которые мы собирались сдерживать движение корпуса. Одна полоса уходила к наружной опоре, другая была закреплена над бортом; широкие ленты должны были проходить ниже, в стороне от новой накладки.

Я поднялся к нему, когда он убирал остаток соли.

— Здесь будешь отпускать, — сказал он и показал доступный край полосы. — Из лодки достанешь. Вторую оставишь до моей проверки. Когда вес перейдёт, я хочу увидеть обе точки.

Я приложил ладонь к металлу. Ничего неожиданного. Ровное удержание, знакомая натянутость под пальцами. На береговом спуске отец делал такие же вещи, и я разбирал их, когда дерево приходило в негодность. Только теперь мне предстояло стоять рядом с ними, пока двигалось моё судно.

— Весь ход сразу не нужен, — сказал я.

— Не нужен. Отметку увидишь с лодки.

Он протянул мне щепку с зарубкой. Я опустил её в карман, потом достал обратно: мокрую щепку в кармане не видно. Савер дождался, пока я привяжу её возле полосы.

Рута вернулась от мешков и проверила, достаю ли я до удержания, не перегибаясь за край лодки. Я показал. Она посмотрела на отца, он кивнул. На этом обсуждение моих способностей закончилось, и всем понадобился конец верёвки, на котором я стоял.

Сначала пришлось откапывать проходы для лент.

Мы работали при неподвижном корпусе. Брен подавал длинный совок, я выбирал ил с доступной стороны киля и перекладывал в мелкий ящик. Яс тянул ящик к настилу. В грязи попадались раковины, обломки щепы и один старый башмак, который я сперва принял за полезную кожу. Нарт посмотрел на него и предложил оставить предыдущему владельцу судна в качестве сдачи.

Под кормовой опорой ил не трогали. Она держала вес; участок за ней оставался закрыт. Рута отвела на доске две границы, дальше которых не давала вести совок. Я видел только тёмную спину камня, прижатую к днищу, и не мог сказать, насколько глубоко она уходит под корпус.

Носовая лента прошла легко. Тонкий проводник вышел с другой стороны, Брен привязал к нему широкую, и мы протащили её через очищенное место. Нарт проследил за кромкой: лента легла на целое дерево, не коснулась пробоины. Мне даже стало неловко за то, как долго мы к этому готовились.

Кормовая застряла.

Брен не стал дёргать. Вернул проводник немного назад, попробовал снова. Яс держал его с другой стороны и всякий раз поднимал свободную руку, когда движение прекращалось.

— Сейчас спущусь, — сказал я.

Дыхательный сосуд стоял в лодке с утра. Рута проверила его до того, как дала мне, а я — когда принял. Яс помог надеть пояс и провёл рукой вдоль шланга. У самого плеча поправил изгиб.

— Если там камень, покажи, — сказал он. — Не выкапывай из-под него.

— Знаю.

— Я про тот, которого сверху не видно.

Я хотел сказать, что все камни под водой отсюда не видны. Вместо этого проверил конец на поясе и спустился.

Внизу через несколько движений исчезло всё, ради чего стоило открывать глаза. Я переждал, держась сбоку от корпуса. Муть ушла медленно. Проводник лежал на дне, широкий край ленты загнулся и упёрся в выступ твёрдой глины. До кормового камня было дальше, чем я опасался. Просунув щуп сбоку, я убедился, что зацепилась только ткань, освободил её край и дал Ясу условленный сигнал.

Он выбрал слабо. Лента прошла под целым участком днища и расправилась. Я провёл по доступной кромке, потом отступил в сторону. Под корпус не полез: видеть там было нечего, зато оказаться прижатым можно было вполне отчётливо.

С берега пришёл вопросительный рывок. Я ответил и поднялся.

— Загнуло край, — сказал я, выплёвывая воду, попавшую в рот при выходе. — Теперь лёг. Под кормовой опорой не был.

Яс снял с меня сосуд, поставил в предназначенное гнездо и только потом спросил:

— Не хочется вдвоём?

Я посмотрел на него.

— Хочется. Но для этой ленты всё сделал. Следующее погружение обсудим, когда будет следующее.

Он кивнул. Вчерашний уговор про отдельную плату не понадобился в виде длинного разговора. Яс взял сухую тряпку и протёр место, где шланг входил в сосуд.

К мешкам привязали подготовленные плечи лент. Самих мешков под килем не было: они лежали по сторонам корпуса и должны были тянуть его снизу широкими полосами. С выпущенным после проверки воздухом они почти не мешали. Я расправил складки из лодки, Брен выбирал слабину с берега, Рута проверяла, что никакая часть не легла на край накладки.

Савер стоял у наружных узлов. Нарт натянул поперёк кормы тонкую верёвку с метками и велел Ясу смотреть на неё из одного места. Если менять место, сказал он, судно можно поднять одним только шагом наблюдателя.

Яс проверил это, переступив в сторону.

— И правда.

— Поэтому здесь стой.

Брен обошёл корму по берегу. Вернулся не сразу, принёс длинный конец и закрепил вторую оттяжку так, чтобы она удержала судно, если его поведёт от берега. Первую я видел ещё утром; про вторую не спросил, потому что был занят тем, как красиво расправилась носовая лента.

— До этих узлов хватит? — спросил он у отца.

Савер осмотрел, попросил переложить один виток и только потом ответил:

— Для малого хода. Дальше сначала переставлять.

— Дальше сегодня никто не просит, — сказала Рута.

Я промолчал. До этого мгновения никто, кроме меня, действительно не просил.

Мы поели прямо на берегу. Нарт вымыл руки, расстелил свою тряпку на сухом брусе и ел так, словно у нас было обычное утро с обычной работой. Отец сидел рядом. Рута дала Ясу яблоко и попросила половину обратно: своё она успела положить под мешок.

Брен всё поглядывал на кормовую метку.

— Отсюда береговая сторона ниже, — сказал он.

— Корпус так лежит, — ответил Нарт. — До того, как купили.

— Я про момент, когда начнёт вставать.

Плотник отложил хлеб. Они подошли к воде вдвоём, присели и посмотрели. Отец тоже поднялся, но Рута придержала его за рукав.

— Пусть сначала сами скажут.

Я почувствовал знакомое желание пойти и объяснить, что под водой всё приготовлено правильно. Остался жевать. Ил мы видели, проходы сделали, нижнюю сторону опоры никто из нас ещё не видел.

Брен вернулся.

— Начнём медленнее. Если сторона от воды пойдёт первой, я скажу.

— Скажи, — ответил я.

Хлеб вдруг сделался сухим. Я запил и отдал Ясу кружку.

К пробе вода почти перестала уходить.

Я сидел в лодке у доступной полосы. Лодку держали отдельным концом, чтобы она не ушла вместе с «Ласточкой». Нарт выбрался из трюма заранее и теперь смотрел с настила на накладку. Савер занял место у второй точки. Яс стоял там, где оставил его плотник, и видел метки поперёк кормы. Рута приготовилась управлять выпуском воздуха; Брен держал оттяжки. Под водой никого не было.

Яс качал, прерываясь, чтобы смотреть на метку. Рута не подгоняла. Пока наполнялись складки, ничего не происходило.

Я держал ладонь на медной полосе и смотрел на белую птицу на носу. Отсюда её сохранившееся крыло торчало смешно, вверх. Мне вдруг вспомнилось, как вчера Яс нёс свой маленький мешок с «Острой». Он ушёл с настоящего судна, а я привёл его качать воздух возле рисунка.

— Ещё, — сказала Рута.

Кожа мешка разгладилась. Тяжёлая лента у моего колена перестала провисать. С днища потекла грязная вода: не ручьём, отдельными густыми каплями, которые никак не могли оторваться.

В пальцах изменилось давление.

Я знал это ощущение. Старая скрепа в Щели отдавала напряжение рвано, словно что-то пыталось пройти сквозь стиснутые зубы. Здесь отцовское удержание работало ровнее. Мешки принимали вес; металл под рукой оставался тем же металлом, но удерживать ему приходилось другое.

— Приняли, — сказал я.

Отец посмотрел на свою полосу.

— У меня ещё идёт. Погоди.

Я ждал. Под бортом лопнул большой пузырь и пахнул гнилой травой. На берегу кто-то засмеялся; Нарт даже головы не повернул.

— Теперь можно, — сказал Савер.

Рута остановила Яса. Ручка насоса замерла.

Я отпустил немного.

«Ласточка» пошевелилась.

Не вся. Сначала дрогнула лента возле лодки. Потом под досками раздался тягучий чмок — грязь отпускала то, что держала два года. Из воды показалась узкая тёмная полоска борта, и я понял, что смотрю на дерево, которого сегодня ещё не видел.

Своё дерево.

— Есть, — сказал Яс.

У меня невольно открылся рот. Хотелось позвать его посмотреть с этой стороны, будто он не стоял напротив и не делал для подъёма больше, чем мои глаза.

Нос пошёл ровно. Я увидел, как вода стекла с зарубки возле щепки. Можно было дать ещё совсем немного и посмотреть, где кончается разрыв.

В ладони возник перекос.

Не образ камня, не ясное предупреждение. Одна часть удержания натянулась раньше другой, и знакомое усилие стало неудобным. Я плотнее прижал пальцы, пытаясь понять, что именно изменилось.

— Левый пошёл, — сказал Брен.

Я посмотрел на корму. Со стороны воды появилась ещё одна узкая полоса дерева. Возле берега прежняя метка оставалась у поверхности. Рута уже держала управляющие концы раздельно. Яс перестал смотреть на насос.

— Правый стоит, — сказал он.

Левый мешок округлялся над водой. Его плечо тянуло вверх; береговая сторона кормы ещё сидела на своём месте. Дальше судно поднялось бы вокруг неё, как крышка на одной петле. Удержание у меня под ладонью пока позволяло остановиться.

— Стоять, — сказал я. — Больше не отпускаю.

Слова вышли тише, чем я хотел.

— Стоим! — повторил Брен через весь настил.

Яс отвёл руки от насоса. Савер не тронул вторую точку. Оттяжка медленно натянулась, и деревянная щепка с зарубкой повернулась ко мне ребром.

Судно ещё немного наклонилось, выбирая то движение, которое я уже разрешил. Под лодкой прошла невысокая волна. Я присел ниже, не выпуская полосы из руки. За бортом накладка оставалась прижатой, но её нижний край уходил от моего взгляда.

На секунду я захотел добавить воздуха к берегу. Простое, красивое решение: поднять отставшую сторону, вернуть всё на место и продолжить, пока люди ещё не решили, что попытка закончилась.

Но чем держалась корма, мы только начали видеть. Чтобы угадать цену следующего движения, моего желания было мало.

— Возвращаем, — сказал я. — Рута, стравливай.

Она не спросила, уверен ли я. Приоткрыла выпуск со стороны, которая уже поднялась, выждала, затем второй. Брен выбирал снасти понемногу, не давая корпусу уйти от подготовленной линии. Вода снова закрыла свежую полосу дерева. В пальцах усилие смягчилось.

Последним сел нос. Я услышал короткий стук о каменную подушку, тотчас посмотрел на Нарта. Он стоял, опираясь руками о колени, и следил за накладкой.

— На месте, — сказал он.

Никто не упал. Ни один прижим не вылетел. Насос молчал, и от этого весь берег показался пустым.

Я всё ещё держал ладонь на полосе.

— Убери руку, — сказала Рута. — Уже лежит.

Я убрал. На коже остался тёмный прямоугольник от меди.

С кормы стекал ил. Его стало меньше; мы действительно разгрузили часть киля и оторвали доступный участок от дна. Но стоило мне поднять голову, как мачты снова оказались на прежнем месте относительно крыши сарая.

Хозяин берега, всё это время смотревший издалека, подошёл ближе.

— Всё?

Я мог ответить ему очень многое.

— На сегодня проба закончена, — сказал я.

Он кивнул, словно именно так и собирался советовать, и ушёл.

Я дождался, пока Рута и Савер проверят, что вес снова лежит на опорах, отвязал лодку от рабочего места и подал Ясу конец. Он подтянул меня к сходу. Когда я вылез, колено плохо согнулось — всё это время упиралось в мокрую планку.

Брен подставил плечо. Я придержался, потом попытался размять ногу незаметно.

— Сильно? — спросил он.

— Доска твёрдая.

— Хорошо. Уже думал, теперь и колено придётся брать в аренду.

Я фыркнул, но смеяться пока не хотелось.

Нарт проверил накладку снаружи, потом внутри. Вернулся с мокрыми коленями и сообщил, что переделывать её не нужно.

Эта новость была первой вещью, которую я сумел получить от остановки без злости.

Рута осталась на настиле. Воздух из мешков вышел, ленты обвисли. Отец проверил свои точки и положил поверх ящика чистую тряпку. От этого спокойного движения мне захотелось попросить всех сесть и не расходовать больше ни минуты оплаченного дня.

Брен позвал к корме.

Он стоял на берегу за тем местом, откуда мы утром проводили ленту. Отсюда вода позволяла увидеть край камня, прежде закрытый вязкой грязью. Камень уходил под днище наискось. На его открывшейся поверхности тянулась светлая полоса, и Брен показал на неё концом щупа.

— Когда левый борт вышел, здесь осталось сидеть. Ближе к берегу, чем мы провели тягу. Я увидел в конце хода.

Я присел рядом. То, что снизу казалось просто тёмным препятствием, получило край и направление. Середину опоры всё ещё закрывал корпус. Доску за камнем по-прежнему нельзя было осмотреть.

— Мешки тянули, — сказал я.

— Тянули. А он поворачивался. Правое плечо кормовой ленты надо принимать отдельно.

— Добавить воздуха справа?

Брен покачал головой.

— Тогда будем угадывать, сколько осталось на камне. У тебя пальцы ещё у металла, а там уже другой вес. Я хочу снасть, на которой этот борт можно держать и выбирать понемногу. Видеть, что взял, раньше, чем всё пошло.

Он показал место на правом плече ленты. Затем провёл щупом в сторону берегового бруса, откуда сейчас уходила общая оттяжка.

— Крепление перенесём дальше за корму. Отдельную таль поведём через верхнюю балку. Здесь сможем принять правую сторону вверх, а этой снастью оставим только уход от берега. Сейчас она делает за двоих и ни за одного как нужно.

Я встал и посмотрел на балку. Она лежала на двух стойках над старым местом для ремонта лодок. Чтобы провести от неё снасть к «Ласточке», предстояло переставить береговое крепление, освободить подход и взять другой блок. В утренней работе этого не было.

— Ленту сдвигать? — спросил я.

— Пусть Нарт скажет. Я не хочу тянуть за то, что он только закрыл.

Мы позвали плотника. Он посмотрел с той же стороны, проверил видимую кромку ленты и сказал, что по длине корпуса её можно оставить. Целое дерево там было. Менять следовало направление тяги правого плеча, чтобы сначала разгрузить задержавшуюся сторону, а не ждать, пока она сама уйдёт с камня.

Рута выслушала, подошла к балке и вернулась к Саверу. Отец поднялся по береговому откосу, испытал железную скобу на дальней стойке, поскрёб её ножом.

— Эту заменять, — сказал он. — Дерево под ней проверю. Просто перевести верёвку не получится.

— Сколько? — спросил я.

Он посмотрел на солнце, потом на воду.

— Сегодня приготовим. Поставим при следующей малой воде.

— Ночная?

Нарт отряхнул руки.

— Ты хочешь, чтобы я принимал новое крепление при лампе?

Я хотел, чтобы кто-нибудь сказал «успеем». Вместо этого спросил:

— Завтра?

— Завтра, — ответил отец.

Брен молчал. Предложение было его, но оплачивать потерянный день он за меня не собирался. Я посмотрел на него и поймал себя на неприятной мысли: человек присоединился к нам только вчера и уже нашёл способ потратить мой запас.

На настиле лежали целые мешки. Накладка сохранилась. Я стоял на двух ногах. Мысль пришлось забрать обратно вместе с остальными неудачными приобретениями.

— Делаем, — сказал я.

Рута кивнула.

— Тогда сначала закрепим на ночь. Потом считай.

Я хотел ответить, что уже считаю. Удержался: мешки от этого не стали бы безопаснее.

Мы оставили корпус на прежних опорах, сняли с лент остаток тяги и вернули верхние удержания в положение для стоянки. Воздушные мешки отвели к настилу. Брен пометил прежнее место кормового крепления, чтобы не гадать завтра, насколько его переносили. Только когда Савер убрал инструмент, я полез за кошелем.

День Нарта — пять плат. Савера — ещё пять. Яс и Брен — по две. Уже четырнадцать, а сюда ещё не вошли Рута, лишний день мешков, лодка, блок и новый металл. За четырнадцать плат я когда-то согласился бы разбирать причал до темноты и считал бы, что хорошо устроился.

Я достал ремонтную дощечку. Между старыми строками места почти не было, пришлось перевернуть.

Запас оставался. После завтрашнего он тоже останется, но уже не позволит так же спокойно смотреть на участок под кормовой опорой. Именно там лежало то, на что я берег деньги. Теперь часть резерва уходила на возможность к нему добраться.

Яс сел неподалёку и стал вытаскивать из рукава засохшие комочки грязи.

— Завтра у меня третий, — сказал он.

— Помню.

— Это я к тому, что ты дальше считай отдельно. Не проставляй мне ещё неделю только потому, что я здесь сижу.

Он смотрел на рукав, и я не понял сразу, предупреждает или собирается уходить.

— У тебя есть другая работа?

— Предлагали чистить рыбный садок. Позавчера. Я сказал, после трёх дней спрошу. Там не ждут только меня.

Я провёл ногтем по краю дощечки. На «Острой» можно было наняться и знать, где проснёшься через неделю. У меня даже завтрашний день изменился за одно движение корпуса.

— Я хочу оставить тебя, — сказал я.

— Я тоже хочу остаться. Сколько дней ты сейчас можешь назвать?

Он не улыбался. И ждать, пока я найду красивый ответ, не собирался.

— После завтрашнего ещё один. За те же две. Береговой. Решим до конца работы завтра, если тебе так подходит.

Яс подумал, затем покачал головой.

— Сейчас решим. Я вечером отвечу насчёт садка. Если не берёшь — я хотя бы схожу.

Я вынул две платы и отложил на край ящика.

— Беру. Послезавтра тоже твоё, даже если стоим.

Он спрятал монеты, глядя, как я делаю новую запись.

— Хорошо. Тогда вечером скажу, чтобы меня не считали.

Я вдруг пожалел о чистке чужого садка, на которую он не пойдёт. Там наверняка было холоднее и пахло хуже. Но работу он потерял настоящую, а оставался ради моего корпуса, который мы сегодня вернули туда, откуда поднимали.

Брен подошёл, когда я записывал дополнительный день.

— У меня сегодня первый полный, — сказал он. — На завтра и послезавтра уже условились. Ещё один пока не обещай. Сначала эти сделаем.

— Дальше ты к службе?

— Дальше я спрошу, что с местами. Не раньше конца нашего уговора.

Его спокойствие помогло больше, чем немедленное обещание никуда не уходить. Я провёл две оставшиеся черты рядом с его именем. Ранняя половина предыдущего дня стояла отдельно; за неё мы уже рассчитались.

— Пойдём за блоком, — сказал Брен. — Если у Руты его не взять сегодня, завтра утро оставим у мастерской.

Я закрыл кошель. Рута закончила с мешками, передала наблюдение за ними Ясу и пошла с нами.

В мастерской блок нашёлся, но отдать его сразу отказались.

Ученица Руты объяснила, что он приготовлен для береговой работы на другой стороне порта. Рута посмотрела на клеймо и вздохнула.

— Этот не наш. Верно. Большой остался?

— На верхней полке. Щека чинена.

Мы с Бреном сняли его вдвоём. Чинёная щека держалась крепко, колесо шло свободно. Брен осмотрел крепление и показал Руте стёртое место у оси. Она велела поставить обратно.

Я уже устал от слов «обратно» и «завтра». Но никакая усталость не вернула бы нас с большим блоком на берег, если тот встанет под весом.

Пришлось идти к снастнику у лодочного спуска. Там нашлась исправная таль. Хозяин согласился дать её на два дня под залог, записал имя «Ласточки» и спросил, не того ли самого судна, что второй год лежит возле сараев.

— Уже моего, — ответил я.

— Значит, залог полностью.

Я заплатил. Брен взял свёрнутую снасть, Рута помогла мне погрузить блок на маленькую ручную тележку. На обратном пути колесо попало в выбоину. Я вытащил его с таким усердием, будто именно выбоина была виновата в цене моего корабля.

— Не тресни ось, — сказала Рута.

Я сбавил шаг.

Солнце уже ушло за склады, когда мы вернулись. Савер закончил проверять балку и снял плохую скобу. Под ней дерево оказалось пригодным. Новый крепёж он оставил на сухом брусе, прикрыв тряпкой. Нарт подготовил подкладки под изменённое направление ленты. Яс убрал инструмент и ждал нас возле лодки.

Вместо второй попытки у нас получился берег, на котором всё было разложено для следующего утра.

Я рассчитался за день. Отец пересчитал свои пять плат, убрал их, потом взял меня за запястье.

— Покажи ладонь.

На коже всё ещё темнел след меди. Я разжал пальцы.

Савер повернул руку к свету.

— Не обжёг?

— Нет.

Он отпустил. Подцепил крышку ящика, застегнул ремень.

Я ждал ещё чего-нибудь. Он, видимо, тоже: увидел, что я стою перед ним, поднял брови.

— Завтра после колокола? — спросил я.

— Раньше. Всё уже принесу.

Он ушёл по настилу, не оглядываясь. Я остался с рукой, которую только что проверили, и постепенно перестал искать в этом ответ на другой вопрос.

Нарт забрал свой передник. Рута пошла к мастерской закрывать оставшееся. Яс отправился предупредить хозяина садка. Брен остался со мной сматывать тонкие концы.

— Не жалеешь? — спросил я.

Он взглянул на «Ласточку».

— О чём именно?

— Что ушёл с «Острой».

— Сегодня? Устал. Жалеть попробую, когда поем.

Я наматывал верёвку на локоть и ладонь. Получалось слишком туго, пришлось снять и уложить заново.

— Когда начало кренить, ты видел раньше меня?

— Сам крен — да. Ты был у борта. Не видел бы столько даже с двумя головами.

— Мог остановить.

— Ещё немного — остановил бы. Ты сказал раньше.

Он поднял последний конец и стряхнул с него песок.

— Мне не надо, чтобы все команды были мои. Мне надо их слышать.

Я вспомнил, как тихо произнёс своё первое «стоять». Внутри оно звучало достаточно громко. На другой стороне настила — похоже, нет.

— Завтра буду орать.

— Завтра попробуй просто ко мне повернуться.

Он повесил бухту под навесом. Я вытер руки о штаны, и мы пошли есть. На этот раз я не оглядывался на мачты у каждого сарая. Всё, что могло случиться с оставленным корпусом до утра, мы проверили; то, чего мне хотелось, до утра случиться всё равно не могло.

На следующий день перестановка заняла больше времени, чем обещал себе я, и ровно столько, сколько ей отвёл Брен.

Отец пришёл ещё до колокола. Нарт появился следом, с хлебом под мышкой, и отрезал всем по куску, пока Савер закреплял новую скобу. Рута принесла проверенный короткий шланг взамен того, чья оболочка тёрлась о край настила; старый мы вернули вместе с её распиской, что повреждения ещё нет. Мешки оставались спущенными. «Ласточка» лежала на опорах, никто не пытался выиграть время воздухом.

Брен сначала освободил проход к балке. Я помог поднять таль, затем вернулся к лодке и подал правое плечо кормовой ленты в новое крепление. Яс принимал конец сверху. Чтобы дать Брену доступ, ему пришлось стоять на дальней части настила, откуда он не видел моих рук. На этот раз я говорил, прежде чем двигать.

— Слабину отдаю.

— Принял.

— Поднимай до метки. Дальше держи.

Верёвка пошла вверх. Нарт смотрел, как широкая лента ложится на подкладку. В одном месте завернулась кромка; он остановил, я поправил. Начали снова. Спешка здесь не выглядела удалью даже из моей лодки.

Савер поставил удержание на подготовленный внешний узел. Рута проверила его, не трогая прежнюю связную часть. Потом Брен перенёс береговое крепление оттяжки за корму, как предлагал. Теперь одна снасть могла принимать правую сторону, другая удерживала направление корпуса. Мы обошли обе, проверяя, не трутся ли они одна о другую.

К полудню всё стояло.

Брен выбрал слабину новой тали, затем отдал обратно. Корму не двигали; смотрели, как идут снасть и лента, достаём ли мы до управления из назначенных мест. Он повторил ещё раз. Яс переступил на свою точку у меток. Нарт проверил подкладку. Рута попросила меня дотянуться до полосы и остановила, когда я попробовал сделать это стоя в лодке.

— Сядь. Вчера сидя хватило.

Я сел. Хватило и сегодня.

Ил вокруг доступной части киля больше не держал его сплошной подушкой. Вчерашнее движение оставило узкие промытые полосы; за ночь их не затянуло целиком. Часть пути мы прошли и не потеряли. Но кормовой камень по-прежнему закрывал дерево, которое Нарт хотел увидеть прежде, чем обещать ремонт.

Я смотрел на него, пока Брен закреплял свободный конец. Теперь очень хотелось тут же надуть мешки и проверить, помогло ли.

Рута присела возле меня на край настила.

— Новая точка прибавилась, — сказала она. — Прежде чем двигать всё, покажешь мне, в каком порядке будешь снимать.

Я посмотрел от ближней полосы к новой, потом к отцовской второй точке. По отдельности каждую мог отпустить. Вместе они уже не были вчерашней схемой.

— Сначала здесь, — начал я и замолчал.

Рута подождала, затем поднялась.

— Сядем на берегу. На корпусе угадывать не будем.

Она пошла за своими короткими полосами. Ничего грозного в её голосе не было; я тоже не чувствовал прежнего желания возразить, что всё знаю. Хотелось сделать следующую попытку с пониманием того, что я действительно меняю. Но этот день уже ушёл на то, чтобы такую попытку можно было готовить.

Я вылез из лодки. Под навесом Нарт убирал инструмент, Брен проверял подвес тали, Яс отвязывал от сигнального конца засохшую водоросль. Каждый стоял там, где мне было нужно, и никто не оказался там сам собой.

Вечером я заплатил за переделку. Дополнительные монеты за аренду ушли вместе с отметкой мастерской о втором дне; залог за таль пока оставался у снастника. Ясу выдал последние две платы из первоначальных трёх дней. За следующий день он уже получил вчера. Брену после сегодняшнего расчёта оставался один гарантированный день.

Я сделал записи и закрыл кошель. Денег в нём стало ощутимо меньше, а суда на воде по-прежнему не было.

Зато, когда я вернулся к корме, Брен держал для меня ту самую щепку с зарубкой.

— Снимал, пока переносили конец. Куда вернуть?

Я взял её, соскоблил ногтем ил, забивший зарубку, и привязал щепку на прежнее место.

Теперь я знал, как звучит моя «Ласточка», когда отрывается от дна.

Она уже однажды поднялась. На этот раз мы сами вернули её вниз.

После доступной части

Продолжение книги готовится.

Спасибо, что прочитали начало. Где вам захотелось читать дальше, а где интерес ослаб? Если что-то осталось непонятным, напишите номер главы или сцену — это поможет вернуться к точному месту.