Заточи свой клинок и Вперед! - 11

Глава 1

Зубцы вытянулись в четыре тонкие светлые иглы. Теперь это оружие с чистым уроном, и вилке плевать на любую защиту, хоть на легендарную.

Дядюшка поглядел на вилку с интересом и закивал.

— Готовь, сынок, готовь, — сказал он одобрительно. — За едой можно. Я ж первым не бью.

Я наколол пельмень и отправил его в рот. Сок обжёг язык. Мясо, перец, что-то пряное, чего я не знал. Дядюшка разочарованно вздохнул и тут же щёлкнул палочками, выхватив себе сразу два.

Хороший стол. Только сидеть в долгу у этого стола я не собирался. Угостили, отдарись.

Я перебрал наруч. Монеты с кристаллами пропустил, глиняную бутыль «Мёртвой хватки» с широким горлом отодвинул подальше. За ней стояли «Рёвы»: фляга «Тихого» и стакан «Бычьего» из первой варки. Время в наруче стоит, и пена на «Бычьем» до сих пор держала шапку.

«Тихий» себе. Варил я его для себя и до сих пор так и не попробовал. «Бычий» гостю: его проверил на себе весь цех, от Дундука до Счётчика, и все остались живы, разве что охрипли.

Тут я придержал руку. Впятеро. Он и так быстрый, сам сказал, а я его ещё и разгоню перед дракой. Ну и пусть. Обгонять его я не собираюсь, я его подловлю. Не подловлю — пенять буду только на себя. А на Зену ему хватит и своей скорости, разгоню я его или нет: тут весь вопрос, кто ударит первым. Зато его пирожки и пельмени мне в драке пригодятся, а это уже чистая выгода.

Я поставил стакан на платок перед дядюшкой.

— Ответное угощение. Сам варил. Предупреждаю: после него ревут.

— Ревут? — дядюшка понюхал стакан, и щёки у него порозовели. — Сахарок… кордий… а это шипучка эльфийская, что ли?

Он подержал глоток во рту, проглотил и вскоре заёрзал на камне.

— Ух ты, — сказал он. — Ноги бежать просятся. Бодрит, сынок, ох бодрит!

Он набрал полную грудь воздуха.

— МУ-У-У-У!

Рёв укатился к дальнему краю уровня, и эхо вернулось. Только вернулось оно у меня из-за спины, оттуда, где стояла фиолетовая дверь, и вернулось тоньше, чем ушло.

Дядюшка расхохотался, хлопая себя по животу.

— Ох! Ох, уморил! Ну, сынок, угодил! Вот это питьё, вот это я понимаю!

Он допил стакан до дна, перевернул его над платком, чтобы убедиться, что не осталось ни капли, и с сожалением поставил.

— А рецептик дашь?

— Секрет мастерской.

— Жадный, — дядюшка даже причмокнул от удовольствия. — Это правильно. Я вот за соус сорок вечеров ходил, а рецепта мне так и не дали.

Я свинтил крышку с фляги. «Тихий» лился густо, тёмным янтарём, без пены. Пузырьки вязли на середине и лопались беззвучно. Я выпил в три глотка. Газ поднялся к горлу, и я сжал губы.

— М-м, — сказал «Тихий» моим голосом, тоненько, сквозь зубы.

Дядюшка склонил голову набок.

— И это весь рёв?

— Весь. Я за столом не ору.

Тихий рёв: восстановление 30 единиц выносливости за 10 секунд, реакция и скорость движений +400% на 10 минут.

Мир сбавил ход.

Пар над пароваркой поднимался медленно, нехотя, и подолгу висел над платком. С недоеденного пирожка у меня в пальцах отломилась крошка и пошла вниз так лениво, что я успел бы поймать её дважды. Зена моргнула, и веко у неё опускалось, пока я глотал пельмень.

А дядюшка в этом загустевшем мире двигался как ни в чём не бывало. Он уже снова тянулся палочками к пароварке.

На полпути палочки остановились. Дядюшка посмотрел на Зену, на нетронутый пирожок у неё на колене и покачал головой.

— А ты, дочка, что ж? — сказал он. — Пирожок вон на коленке стынет. Мы с сынком друг друга угостили, всё по-людски. А ты ни спасибо, ни ответного куска. Пришла к столу с железкой, с железкой и сидишь. Нехорошо так. Где благодарность? Где уважение к столу?

Сказал по-стариковски, с укоризной, как выговаривают внучке, что не доела суп.

Зена не ответила. Она смотрела в гладкую маску, туда, где у людей бывают глаза. Ладонь лежала на рукояти, пламя стелилось по лезвию низко, не вспыхивая. Пирожок у неё на колене от этого жара подрумянился с одного бока, и из трещинки в тесте выступила вишня.

Под «Рёвом» её молчание тянулось долго. Я успел съесть ещё пельмень и рассмотреть, как у неё на скуле подсыхает ссадина. А дядюшка ждал ответа терпеливо, с палочками на весу, и кончики у них ни разу не дрогнули.

Дядюшка вздохнул и всё-таки донёс палочки до пароварки.

— Я, сынок, вот как скажу, — он повернулся ко мне, пережёвывая. — Я никого не трогаю. Стою себе и жду. Пусть человек сам выберет. Не захотел бить, разошлись, пирожков поели. Ударил, значит, выбрал. Тогда получи ответ. Ответ у меня всегда есть, тут уж без обид.

— Удобно, — сказал я. — А если тот, кто выбрал, бьёт не тебя?

— Это как?

— Ты стоишь и ждёшь. А он пока твоих режет, — я подцепил вилкой следующий пельмень. — Он своё выбрал, ты ему потом ответишь, честно, по правилу. Только твоим от этого ответа уже ни тепло ни холодно.

Мои сейчас разбросаны по всему этажу и по всей зоне. Сиси на кухне, армия у маяка Белого Венца. Ждать, пока кто-нибудь выберет, кого из них резать, я не стану.

Дядюшка подержал пельмень на весу и подумал.

— А ежели ошибёшься? Ты его первым, а он к тебе с пирожками шёл.

— У кого пирожки, у того руки заняты, — сказал я. — Таких сразу видно. Вот как тебя.

— Меня, значит, видно, — дядюшка хмыкнул и всё-таки отправил пельмень в рот. — Строгий ты, сынок. Я ещё тогда, в харчевне, приметил.

Помнит, выходит, и Кольма, и как я с ним разговаривал. Ничего мимо себя не пропускает, хоть и сидит с салфеткой за воротом.

Зена отвернулась и уставилась куда-то в сторону, на дальний край, который всё отодвигался. Пальцы на рукояти побелели, и пламя на лезвии на миг вскинулось выше, а потом опало до прежней тонкой полоски.

Дядюшка пожевал. Рот у него стал серьёзный, а щёки так и остались круглыми.

— А сам-то? — сказал он. — Сидишь, кушаешь. Не бьёшь.

— Я не жду, — я поднял вилку, четыре светлые иглы. — Я оружие готовлю. Враг определился, бью первым. Чего ждать, пока он сам выберет?

— А я, выходит, определился?

— Ты, дядюшка, пока угощаешь.

Он засмеялся тихо, одним животом, и жилет заходил ходуном.

— Хитрый, — сказал он. — Ну, давай так. Доедим и проверим, чей подход вернее. Твой или мой.

— Давай.

Внутри у меня тикало. С той минуты, как я допил флягу, прошло минуты три, а под «Рёвом» эти три минуты тянулись и тянулись. Рука под «Рёвом» просилась двинуться раньше, чем я ей разрешал, и вилку приходилось держать нарочно спокойно, лениво, как держат её за обедом. Дядюшка подкладывал мне пельмени, я ел их с вилки, и мы оба делали вид, что разговариваем о еде.

А я тем временем прикидывал, куда бить. Маска гладкая, под ней не видно ни глаз, ни того, куда он смотрит. Жилет натянут на животе, и что там под жилетом, одному дядюшке известно. Руки заняты палочками, ноги под валуном. Шея открыта: салфетка за воротом, пухлый подбородок, и всё. Туда, значит.

Кстати, о еде. На клетчатом платке остались пирожки Зены, нетронутые, а в пароварке на дне лежал один пельмень.

Последний.

Дядюшка посмотрел на него, потом на меня. Вилку я держал на колене, иглами вперёд. Последний хозяину, сам говорил.

Он подцепил пельмень палочками, отправил в рот и прожевал не торопясь, со вкусом, причмокивая. Потом вытянул из-за ворота салфетку в вишнёвых пятнах, вытер ею пальцы, каждый по очереди, и стал складывать вчетверо. Край салфетки дрогнул и приподнялся, будто на сквозняке. Откуда здесь сквозняк, я отложил на потом. Сейчас мне было важнее, когда он встанет.

Броня у меня на спине стянулась туже. Холодом свело лопатки. Весь обед боялась, бедная, и сейчас боится.

Дядюшка поднялся с валуна, отряхнул жилет от крошек.

— Ну, детки, — сказал он. — Поели, пора и честь знать. Испытание само себя не пройдёт. Пора двигаться дальше.

Пора.

Я оттолкнулся от валуна на этом самом слове, и мир, и без того медленный под «Рёвом», загустел совсем: пар над пароваркой встал столбом, крошки повисли над платком, а я прошёл два шага, разворачивая плечо, и на выдохе вогнал вилку дядюшке в шею, сбоку, под ухо, туда, где кончалась маска и начинался пухлый подбородок, все четыре иглы по самый черенок.

Вошла чисто. Шея под иглами подалась мягко, по-живому.

И в том же растянутом мгновении, на самом краю зрения, двигалась его рука. Дядюшкины пальцы держали бамбуковую палочку, одну, ту, которой он только что ел. Палочка коротко, без замаха ткнулась Зене в грудь, под ключицы.

Остановить я уже ничего не мог. Его движение и моё начались вместе и вместе закончились. Я рассчитывал подловить его на начале ответа, а иглы вошли ему в шею в тот самый миг, когда палочка коснулась Зены. Он успевал везде сразу.

Пластина в наруче потеплела.

Участник «Алая Вдова» выбыл.

Зена только что сидела на краю валуна, с клинком поперёк колен. Теперь там было пусто. Осталась рыжая оплавленная борозда в камне, а на платке нетронутый пирожок. Над тем местом, где она сидела, повисли огоньки, рыжий и бледный с голубым отливом, и ещё два. Её эссенции. Мне из них не взять ни одной: все четыре стихии у меня уже есть.

Живая.

Сидит сейчас на мостовой у Серебряной башни, злая, и трёт грудь. Пропуск у неё погас, второй раз сюда не войти, и это она знает лучше меня. Договор в силе, Чернокнижника я ей должен и там, внизу.

А дядюшка своё правило исполнил. Ответил той, кто ударила первой.

Он стоял передо мной с моей вилкой в шее, а я стоял на колене, куда меня донёс выпад. Рот у него улыбался.

— Хороший удар, сынок, — сказал он. — Быстрый. Честный.

И рассыпался.

Только что был дядюшка, жилет, щёки, салфетка в кулаке. Теперь на камень с сухим стуком сыпались бамбуковые щепки, жёлтые, расщеплённые вдоль волокна. Вилка осталась у меня в руке. На иглах ни капли.

Я ждал строку. «Участник „Безликий“ выбыл». Пластина в наруче лежала холодная.

Строки не было.

Ну конечно. Я бил в бамбук.

Когда?

Он сидел передо мной весь обед, ел, учил меня держать палочки, ревел быком на всё Пространство. Подменить себя он, похоже, успел только напоследок, пока вставал и складывал салфетку. Край у неё тогда приподняло ветерком, и я отложил это на потом. Зря. Ветра на Пространстве нет, ни разу не было с самой двери. Ветер был в полдень, на площади, когда мимо меня в башню прошёл кто-то невидимый и сорвал с мужика шапку.

— Не испугался, сынок?

Слова прозвучали из-за спины, в двух шагах, тем же домашним говорком.

Броня рванулась к спине. Вся разом стянулась между лопатками так, что в плечах хрустнуло, сильнее, чем за весь обед. Над щепками она даже не шевельнулась. С самого «пора» она жалась к спине, туда, где он стоял на самом деле. Боялась она всё время настоящего, а я колол того, кого она не боялась вовсе.

Я поднялся, стряхнул щепки с колена и повернулся.

Дядюшка стоял в двух шагах, целый и круглый. Из жилетного кармана торчала сложенная вчетверо салфетка в вишнёвых пятнах. Голову он склонил набок и ждал. Так ждут, когда у гостя задрожат руки: терпеливо, по-доброму, заранее зная, что задрожат.

Руки у меня не дрожали. Дрожало под рёбрами, и совсем не от страха.

Смех вырвался сам. Я стоял перед ним среди бамбуковых щепок, с вилкой в кулаке, и хохотал ему прямо в гладкую маску, во всё горло, так что эхо опять вернулось не с той стороны. Смех отдавался в рёбрах, в обожжённой коже под бронёй, и унимать его я даже не пытался.

Щёки под маской, которые весь обед ездили вверх-вниз, остановились.

— Ты чего, сынок? — спросил дядюшка. В голосе у него впервые не было ни пирожков, ни пельменей. — Головой ударился?

— Ты меня переиграл, — я вытер глаз тыльной стороной ладони, не выпуская вилки. — Понимаешь? Переиграл.

Больно мне бывало и после шестого этажа, и не раз. Только переиграть меня самого с Крота и Вельторовой западни не удавалось никому. Зверя с Князем я читал насквозь и ломал им их же расчёт. А этого не прочитал. Сидел с ним за одним платком, ел из одной пароварки и не прочитал. Он дождался моего выпада и подставил мне бамбук.

Ну наконец. Вот это соперник.

— Ко мне сюда всякие доходят, — медленно сказал дядюшка. — Плачут. К двери пятятся. Один пирожки мне обратно совал, думал, откупится. А ты смеёшься.

— А чего плакать? Окажись ты весь из бамбука, вот тогда было бы обидно.

Броня всё ещё жалась к лопаткам. Я повёл плечами. Тихо ты. Теперь он настоящий, и бояться его поздно. Теперь его надо бить.

«Рёва» осталось минут семь. Выносливость прибывала быстрее обычного: дядюшкино угощение работало исправно, и работало на меня. Сам кормил, пусть сам и пеняет.

Дядюшка смотрел на меня долго. Потом полез в жилетный карман, мимо салфетки, и вынул пару бамбуковых палочек. Чистых, ещё ни разу не макнутых в соус.

Нижнюю он взял, как перо, и не шевелил её вовсе. Работала верхняя.

Щёлк-щёлк.

Вот оно что. Весь обед он учил меня не палочкам.

— Ох, сынок, — сказал дядюшка, и щёки под маской снова поехали вверх. Только теперь медленно, будто он улыбался чему-то давно забытому. — Давненько за моим столом никто не смеялся. Ну, раз ты такой весёлый, будет тебе и второе блюдо.

Я ухмыльнулся во весь обожжённый рот и крутанул вилку в пальцах. Иглы прочертили в загустевшем воздухе светлый круг.

— Не бойся ложки, дядюшка. Бойся вилки. Один удар — четыре дырки...