Заткнись_1 глава

Глава 1

ИЛЬЯ

Солнце жгло мне веки, а, когда я открыл глаза, не давало сфокусировать взгляд, палило прямо в незашторенное окно и будто бы злорадно улыбалось, вытаскивая меня из сновидения – не сказать, чтобы сладкого, но уж точно менее мучительного, чем реальность – руки казались чужими, а голова раскалывалась.

И все же я чувствовал кое-что посильнее боли, и чувство это заставляло меня хмуриться и упрямо, наперекор режущему глаза свету разрывать слипшиеся веки. Это было удивление: откуда здесь могло быть солнце? Ведь, когда я засыпал, кажется, была зима. Наша питерская зима: промозглая, сумеречная, бесснежная. Сейчас же солнце светило слишком щедро для здешних мест, нагревая воздух так, что по моим вискам струился пот, и душно было, будто меня заперли в кладовке.

Я приподнялся на локтях (опираться на них было больно), качнул головой в сторону и тут же опустился обратно: перед глазами замелькали желтые и черные пятна, а в черепной коробке словно бы передвинулся с места на место огненный шар, прожигая этим движением мне виски и затылок, как каленым железом. Я хотел лишь осмотреться, но боль, вспыхнувшая в затылке, не позволила мне увидеть ничего, я заметил лишь белый потолок в трещинах, да голубые крашеные стены.

«Казенный дом» – мелькнуло в голове выражение из бабкиных гаданий. Господи, где же я?!

Постепенно боль начала затухать, и я смог-таки осмотреться: обшарпанные стены и, помимо моей, еще пять коек. На самой дальней неподвижно лежал старик (вроде бы крепко спал, но, кто знает, может, и умер), все остальные койки стояли пустыми.

«Больничная палата» – ответ свалился мне на голову бетонной плитой: не принес ни капли облегчения, а лишь добавил тревоги.

Я попытался пошевелить пальцами рук, но они меня плохо слушались: кончики пальцев онемели, а движения кисти что-то сковывало. С немалым усилием я заставил себя поднять руку и поднести ее к глазам. Ладонь выглядела белой и огрубевшей, будто ее использовали для стирки белья. Но куда больше меня изумило другое: запястья были перебинтованы!

Я чуть было не рассмеялся. Вид моей руки вызвал непрошеное воспоминание из юности. Я, еще студентом, решил так вырядиться на Хэллоуин, подумал, что буду выглядеть стильно и эпатажно, эдакий хэллоуинский минимализм. В общем, я явился на вечеринку в своей обычной одежде, лишь закатав рукава, и весь мой костюм заключался в том, что запястья свои я обмотал «кровавыми» бинтами.

Смотрелось жутковато, и многие тогда похвалили мою элегантную задумку, но теперь я просто не мог справиться со смехом, глядя на эти совершенно настоящие, реальные бинты. Это же был какой-то абсурд, полное безумие!

Смех, правда, вырывался из моего рта в виде слабого хрипа – смеяться было больно. Оттого довольно скоро я угомонился и притих.

И все же издаваемые мной звуки привлекли чье-то внимание в коридоре, поскольку в палату влетела молоденькая сестричка в белом брючном санитарском костюмчике и подбежала ко мне.

Дотронуться до меня она словно бы не решалась, помялась с мгновение у моей койки и пролепетала:

— Ну как вы? Очнулись? — она явно не ожидала моего ответа, поскольку тут же сама себе кивнула и выскочила за дверь.

Спустя какое-то время вошел низенький, едва переставляющий ноги старик в белом халате. Подойдя ко мне, словно бы с неохотой, он безо всякого интереса осмотрел меня: пощупал пульс, посветил в глаза фонариком, задал несколько вопросов и, безразлично кивнув на мою просьбу об обезболивающем, покинул палату.

Мне стало неуютно, я пожалел, что сам не засыпал его вопросами, но боль в голове не давала нормально соображать. Мне захотелось пить и наоборот, но ни крикнуть, ни, уж тем более, встать я просто не мог. Я в раздражении уставился на потолок и принялся ждать, пока хотя бы одна душа удосужится обо мне вспомнить.

К счастью, девочка-сестра вернулась довольно скоро, в руках она несла железный поднос со шприцем, заполненным какой-то ядовито-желтой жидкостью. Я принялся перечислять сестре свои наиболее острые потребности, но она только покачала головой:

— Потерпите с минуту, — ласково сказала она мне, будто говорила с ребенком, — доктор сказал, что укол быстро подействует, и вы сможете самостоятельно посетить уборную. А воды я вам принесу.

Она снова убежала, а я опять стиснул зубы и принялся ждать, приготовившись терпеть долго. Но боль, действительно, почти сразу начала отступать. Когда сестричка вернулась со стаканом воды, я уже смог приподняться, взять в руку стакан и, слабо удерживая его, выпить целую половину.

Это были первые приятные ощущения за сегодня: отступающая боль,

возвращающаяся в тело сила, падающая в пересохшее горло вода.

С помощью девчонки-медсестры я смог сначала сесть, а потом встать и медленно выйти из палаты. Я опирался на ее хрупкие плечики и видел только маленький русый затылок. Мне подумалось, что жизнь всегда так нелогична: в самые непростые ее моменты, опорой нам становятся отчего-то самые слабые. Что бы я сейчас делал без этой хрупкой девчонки?

В туалете я выставил барышню за дверь, хоть она и пыталась спорить, но я уже мог, опираясь рукой о стену, худо-бедно справиться самостоятельно.

Вернувшись в постель, я допил свою воду и, пока девушка не ушла, принялся задавать ей вопросы: давно ли я здесь, что со мной стряслось и почему ко мне не пускают родственников. Спросил, у них ли мой телефон и могу ли я получить его назад, чтобы хоть как-то связаться с родными. Но она только отводила глаза, твердила, что не знает про меня никаких подробностей, что мне придется дождаться своего лечащего врача, который придет только в понедельник (сегодня, как выяснилось, была суббота), а до тех пор ко мне будут приходить только дежурные доктора, которым тоже про меня ничего не известно.

Я начал сердиться. По правде говоря, я уже готов был отправиться самолично на сестринский пост, требовать заведующего или главного врача, чтоб мне предоставили хоть какую-то информацию и обеспечили связью с женой, но силы внезапно оставили меня. Видимо, гнев, вспыхнувший во мне, истратил на себя весь их остаток. Заметив это (что я капитулирую), девушка поспешно пробормотала, что скоро принесет мне еще лекарств и капельницу, пообещала, что вечером мне даже дадут поесть, после чего, не задерживаясь больше ни на секунду, вышла из палаты.

Я остался один (старик на дальней койке так и не шевелился), откинулся на подушку. Слабость одолела меня, но боль, к моей радости, пока не возвращалась, отчего мысли принялись всплывать на поверхность сознания с бешеной скоростью и в огромном количестве, будто мелкие рыбешки в шторм.

Откуда, черт возьми, эти бинты?! Я, что, резал вены?! — наконец-то я сформулировал самый главный вопрос. Я не мог! Не должен был! Ничего не предвещало! И все-таки что-то внутри меня уверенно твердило, что все было именно так: я сам, своими руками вскрыл себе вены. Обрывки воспоминаний всплывали в моей голове, я помнил ванну, помнил бритву. И, кажется… Господи, кажется, я даже помнил записку!

Я перевернулся на бок и уставился в окно. Солнце пошло на спад, но было еще светло. Небо теперь куда больше напоминало питерское – сероватое, смурное. Я нахмурился: я написал записку? Но зачем?! Хоть убей, я не мог вспомнить, зачем я мог захотеть покончить с собой. И еще средство такое выбрал – резать вены. Больно и ненадежно. Какая-то чушь, Господи!

Ответы не шли. Я помнил ванну, бритву, записку (но никак не мог вспомнить текст), и больше ничего! Сплошная пустота! При том, что жизнь моя в последние месяцы наконец стала вполне благополучной, обрела стабильность.

Сын чуть подрос и уже не просыпался каждый час по ночам, и мы с Надей смогли хоть как-то высыпаться. Оттого сразу стало легче, перестали ссориться. А ведь первое время после роддома было полным кошмаром! Надя боялась за мелкого, все время плакала, не знала, чего ждать от него и как с ним обращаться. Да я и сам, что уж, паниковал: такой крошечный малыш, что можно запросто ему что-то сломать ненароком, а как и что с ним делать я ведь не смыслил ни шиша. Вот мы и собачились, поскольку оба до чертиков боялись, и оба не знали, как быть. А Славка орал, как резаный, каждую ночь, и мне при всем этом еще и на работу надо было как-то вставать.

В общем, все вроде бы как у всех, и все-таки сложно. А в последние месяцы дело пошло на лад. Слава уже меньше плакал, улыбался, гулил. Ну и Надя успокоилась. Снова стала внимательнее ко мне, перестала раздражаться по пустякам. Нормальный сон – и на работе у меня тоже все пошло в гору.

Так что я был доволен, любой подтвердит. Откуда этот бред со вскрытием вен?!

Дверь открылась, и снова появилась тоненькая фигурка медсестры. Она несла поднос с едой: щи и тушеную картошку. Сказала, что в первый день ей положено мне помогать.

Я уже не сердился на нее и был даже рад ее появлению. Она помогла мне сесть, пододвинула ко мне еду (столешница тумбочки ездила туда-сюда, превращаясь из тумбочки в столик для завтраков), хотела кормить, но я отказался – ложку в руках я кое-как мог удержать.

— Как тебя зовут-то? — спросил я, улыбнувшись. Смешно было, что вот эта девочка, еще вчера студентка, с круглым лицом, зеленоватыми глазами и русым хвостиком, как у школьницы, сегодня явилась моим спасением, единственной моей связью с реальностью, с настоящим миром.

Сделав строгое лицо, девчонка церемонно ответила:

— Анна.

Я усмехнулся и спросил с притворной строгостью:

— Жена моя не приходила? Небось, скандал устроила, что не пускают? И почему пустить-то нельзя? Она наверно на стенку лезет, переживает. Нельзя же так!

Аня (я так ее сразу про себя назвал), на мгновение уставилась на меня – в глазах ее как будто мелькнуло удивление – затем тут же отвернулась.

— Простите, но у меня нет никакой информации, — смущенно сказала она и развернулась, чтобы идти. — Если вы сами справляетесь, то мне к другим пациентам надо! Вы здесь все оставьте, я тарелки потом заберу!

Я кивнул, не желая ее удерживать, и она выскользнула за дверь.

Еда была пресной, но я съел все подчистую, видать, не ел, действительно, давно. И, лежа рядом с пустыми грязными тарелками, снова принялся было размышлять над произошедшим, но мысли путались, казалось, будто они, как нити, выскальзывают из моих рук и сами по себе закручиваются в новый, еще более запутанный клубок.

В палате темнело, и никто не спешил включать электрический свет, грязные тарелки так и сохли на тумбочке рядом со мной. Я больше не мог противостоять усталости и закрыл глаза.

Проснулся я на следующий день уже под капельницей, мне ее поставили пока я спал. Когда я открыл глаза, то увидел что, помимо меня, в палате больше нет ни одной живой души: даже старика, неподвижно лежавшего весь вчерашний день на дальней койке, по всей видимости, унесли. Все кровати были пусты, на них лишь лежали скрученные в рулон старые, покрытые пятнами матрасы, да прохудившиеся подушки без наволочек.

Боль, к счастью так и не вернулась, и, несмотря на очередной долгий и подозрительно глубокий сон, я мог соображать вполне связно.

Я сам вытащил иглу из вены, встал и направился в уборную. Меня никто не остановил, но и помощи мне никто предлагать не стал, хотя я и передвигался с трудом. По коридорам сновали другие больные и незнакомые мне медсестры.

Вернувшись в палату, я обнаружил мужчину в белом халате, который, ожидая меня, в раздражении постукивал ботинком по полу. Как и вчерашний врач, он наскоро проверил мои рефлексы, осмотрел меня и, не удостоив ответом ни один из моих вопросов, убрался вон.

Вчерашняя сестра Аня больше не появлялась, забирать капельницы приносить лекарства и еду приходила хмурая пожилая медсестра. Она также сделала мне укол, со злостью вонзив в меня иголку, как копье в противника, а после появлялась только, чтобы принести обед и забрать грязную посуду. Мои вопросы она игнорировала полностью.

Весь день я провел, пялясь в грязное оконное стекло и покрытый трещинами серовато-белый потолок. Я снова пытался выстроить в ряд свои воспоминания, нелогичные противоречивые, пытался извлечь из них хоть какой-то смысл, найти им пусть даже невероятное объяснение. Я хотел принять решение: а стоит ли мне честно рассказывать о своих мыслях врачам, ведь, если даже я сам сомневался в их связности, посторонним они могли и вовсе показаться безумными?

Еще я понял, что здесь вряд ли найдется тот, кто окажется на моей стороне, и если проще всего будет решить мой вопрос, направив меня прямо отсюда в психушку, за формальностями дело не постоит. Я решил, что мне стоит быть осторожным, здесь царили безразличие и враждебность, а я был совершенно один. И, кто знает, вдруг именно в этот момент в этой разваливающейся больнице, в пустой, грязной, одинокой палате решалась моя судьба?