Затерянный Город

Глава 1

Дисклеймер: Все персонажи являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми случайны. Все события, локации, названия и иные детали — плод фантазии автора и не имеют отношения к реальности.

Приятного чтения.

Машину трясло на разбитой подмосковной дороге, будто она была телегой, а не новенькой «Лада Веста Кросс». Каждую кочку Артём Павлович Клесов встречал сжатыми челюстями, предчувствуя развязку.

— Не успел проснуться, — голос Полины с пассажирского сиденья сочился сарказмом и праведным негодованием. А это был худший из признаков. — Не сказал детям «доброе утро», сразу сел за ноутбук писать свою ваааажную статью…

— Полина, давай не здесь, — попытался парировать Артём, с безнадёжной тоской глядя на уходящую вдаль ленту асфальта.

— Что Полина, что! Не успел проснуться — сразу за ноут, — она продолжала, — даже за завтраком не вылезал из телефона, читая про митохондриальную ДНК инфузории-туфельки, причём вслух, вслух, что уже сюр; потом мы полчаса искали твои ключи от машины, которые были у тебя в кармане!

На заднем сиденье Игорь фыркнул. Его брат Тихон, уткнувшись в телефон, сделал вид, что не слышит, но плечи его подрагивали.

— …потом ты искал очки и загружал в багажник свой «тревожный чемоданчик на случай зомби-апокалипсиса», — она с ненавистью бросила взгляд на объёмистый рюкзак, туго набитый непонятным добром. — А потом, когда мы уже выезжали, ты спросил, не забыла ли Я. Я, значит, не забыла, да, Артём?!

Он молчал. Где-то на подкорке шевелилось смутное ощущение, что он забыл нечто куда более важное.

— Ну конечно, мне стоит самой напомнить, я же у тебя бюро находок, — Полина сделала паузу, добиваясь максимального эффекта, — ты соизволил забыть, что сегодня наша годовщина. Пятнадцать лет, Артемий! Не пятнадцать минут!

В машине повисла гробовая тишина. Игорь перестал хрипеть, Тихон замер с телефоном.

— Полина, я… я запутался в датах. Статья, эти чёртовы рецензии… — Он беспомощно повёл рукой, сбиваясь.

— О, да! Твоя статья! — вспыхнула она. — Та самая, ради которой ты не пришёл на открытый урок Тихона, где он зачитывал свои стихи, стихи! Но, конечно, статья оказалась важнее!

— Мам, пап, — тихо встрял Тихон, — кажется, мы пропустили поворот на дачу.

Артём резко посмотрел на дорогу. Чёрт! Внутренний монолог о несправедливости бытия и коварстве женской памяти завёл его куда-то на старую, забытую богом дорогу, петляющую среди густого леса.

— Ничего страшного, — буркнул он, — это короче. Она через километр выходит на асфальт.

— Гениально, теперь ты ещё за дорогой не следишь, поворот забыл... — голос сочился ядом. Полина сложила накрест руки на груди.

— Так может, на даче продолжите, я вам мачете покажу! — вдруг выкрикнул Тихон, пытаясь разрядить обстановку самым идиотским способом, какой только мог придумать подросток. — А то шипите с утра как змеи...

Игорь состроил гримасу, явно не разделяя энтузиазма брата по поводу демонстрации мачете, к тому же его.

— И откуда у тебя мачете? — насторожился Артём, ловя возможность сменить тему.

— Да его Игорь у Семёна выменял. На колоду карт. С голыми тётями, — с гордостью за брата отрапортовал Тихон.

— ИГОРЬ! — хором рявкнули родители.

В этот момент небо почернело. Резко, будто кто-то выключил солнце. Яркая молния, ослепительная, как сварочная дуга, ударила в придорожный дуб, с треском раскалывая его пополам. Грохот грозового разряда был оглушительным, физически давящим на барабанные перепонки.

— Артём! — взвизгнула Полина.

Он рефлекторно ударил по тормозам, но было поздно. Машину резко бросило в сторону. Шины взвыли, потеряв сцепление.

Мир за окном превратился в мельтешение тёмной зелени и яркого белого света и сильного запаха озона.

Последнее, что увидел Артём перед тем, как лобовое стекло треснуло, был испуганный, по-взрослому серьёзный взгляд Тихона в зеркале заднего вида.

Потом — удар. Глухой. Скрежет рвущегося металла и хруст ломающегося стекла.

И тишина.

Глубокая, оглушительная, неестественная тишина, нарушаемая лишь треском оседающего железа и частым прерывистым дождиком за стеклом.

Артём пришёл в себя первым. Голова гудела, в висках стучало.

— Все… все живы? — просипел он, с трудом отстёгивая ремень.

Сзади раздался стон. Игорь что-то ругал, отпихивая с себя сломанный арбалет, который так и не успели отдать в ремонт. Тихон молча копошился, помогая брату.

— Полина? — Артём дотронулся до плеча жены.

Она медленно повернула к нему бледное лицо. Глаза были широко раскрыты от ужаса, но не от аварии.

— Артём… — её голос был беззвучным шёпотом. Она просто показала пальцем вперёд, на лобовое стекло.

Стекло было в мелких и крупных трещинах, правда, это всё равно не мешало разглядеть то, что было за ним - лес, совершенно не подмосковный лес.

Машину под небольшим углом воткнуло в поваленное, подгнившее дерево, покрытое толстой и пушистой шкурой мха и лишайника. В густом, словно молоко, тумане слабо мерцали гигантские грибы-поганки, они были выше человеческого роста, значительно выше, почти под три метра. Их шляпки излучали фосфоресцирующий, зловещий, где-то синеватый, где-то зеленоватый свет, подсвечивая причудливые очертания исполинских папоротников и свисающие с них липкие нити паутины, толстые, как канаты.

Воздух, просочившийся в салон, был тяжёлым, влажным и пах не озоном после грозы. Он пах сложным сочетанием болотистой гнилости с тонкой ноткой и сладким запахом цветов, вперемешку с хвоей и далёким-далёким морем.

Оглушительная тишина аварии и шока сменилась живой какофонией звуков леса — скрипа, шелеста, скрежета.

Многоголосый, пронзительный скрежет, словно кто-то точил косу о гигантский камень. Очень близко.

Воздух колыхался, и в этих колебаниях мерещились тени — огромные, несуразные.

— Мама? — дрогнувшим голосом позвал Тихон, протирая очки. Надев их, он замер и ахнул. — Вау...

— Это не «вау», — резко обернулась к нему Полина, уже оправившись от шока. — Это... это что, декорации к фильму? Ты куда нас завёл, Артём, если это такой сюрприз к годовщине, то он удался, теперь давай уедем отсюда, хорошо?

Ледяные пальцы Артёма нащупали ручку двери. — Всё, тихо! — скомандовал он шёпотом, в котором прозвучала та самая профессорская власть, которую семья слышала редко. — Никаких резких движений. Игорь, мой рюкзак. Тихон, свой тоже. Полина, дыши глубже.

Он медленно приоткрыл дверь. Скрип металла показался ему оглушительно громким. Скрежет снаружи на мгновение затих. Замер. Прислушался.

Артём застыл, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как по гигантскому стволу ближайшего дерева, больше похожего на секвойю, пробежала тень. Длинная, многоногая. Размером с крупную собаку.

— Пап... — прошептал Тихон, и в его голосе послышались слёзы. — Я боюсь.

— Молчи, — отрезал Игорь, уже вытаскивая из ножен то самое мачете. Сталь блеснула тускло в призрачном свете грибов. Его руки дрожали, но он сжал рукоять так, что кости побелели.

Скрежет раздался снова, но теперь уже с другой стороны. И с третьей. Их окружали.

— Выходим, — сквозь зубы прошипел Артём. — Быстро, но не бежим. Ко мне. Полина, держись за меня.

Он вывалился из машины, почувствовав под ногами не асфальт, а мягкую, упругую подстилку из перегноя и опавших листьев. Воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, обволакивающий, как в парной турецкой бани. Он рванул заднюю дверь, помогая выбраться детям.

Полина вышла сама, её лицо было маской ужаса, но она молча, с механической точностью, взяла Игоря за плечо, прижимая к себе Тихона.

— Что это? — снова прошептал младший, указывая на дерево.

Теперь они видели это существо, замершее в тени от лиан и плюща. На стволе, почти над самой машиной, сидел... паук. Но такого паука не могло быть. Размером с овчарку, мохнатый, с блестящими, как чёрный агат, глазами-бусинами. Его хелицеры медленно пощёлкивали, издавая тот самый сухой, скрежещущий звук. И он смотрел прямо на них.

— Замерли, не паникуем, — голос Артёма внезапно обрёл сталь. Он рванул с заднего сидения лямку вывалившегося из багажника своего «тревожного» рюкзака, резким движением в боковом кармане которого торчала рукоять массивного пистолета, в другую руку он взял протянутый Игорем топор, взятый им из крепления в багажнике, топор был массивным и купленным им на выставке кузнечного мастерства: холодная рукоять, обмотанная кожей, придавала уверенность. — Идём в ту сторону, кажется, там слышен шум воды, по руслу выйдем к цивилизации.

Он не успел закончить. С ветки прямо перед ними, бесшумно, как призрак, свесилось ещё одно чудовище. И ещё одно. Их было трое. И они медленно, не спеша, начали сползать по паутине, окружая семью полукольцом.

Игорь выставил вперёд мачете, его дыхание стало частым, прерывистым. — Я... я их порублю...

— Не дури! — резко сказал Артём. Его палец лёг на курок. — Все, бежим!

Он резким движением направил массивный ствол сигнальной ракетницы, купленной когда-то из чисто академического интереса. Не целясь, почти не глядя, он выстрелил в сторону скопления пауков.

Оглушительный хлопок, ослепительная вспышка магния, на мгновение превратившая ночной лес в день, и пронзительный свист ракеты, уносящейся вперёд.

Эффект был мгновенным. Чудовищные пауки отпрянули, зашипели, ослеплённые ярким светом и оглушённые грохотом. Одно из них, то, что было ближе всех, свалилось с ветки, затрепыхалось на земле. Вспыхнувшая кора древесины быстро потухла в этой влажной среде и тлела, дым смешался с вернувшимся после выстрела туманом.

— БЕЖИМ! — закричал Артём уже во весь голос, хватая за руку ошеломлённую Полину и толкая вперёд детей.

Они побежали. Слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хлещась по лицу лианами и липкими нитями паутины. Сзади раздалось яростное скрежетание и многоногое шуршание погони. Казалось, что интонация скрежета становилась более яростной, голодной.

Они бежали, задыхаясь от странного воздуха, сердце выскакивало из груди. Игорь, пятясь, размахивал мачете, срубая преграждавшие путь лианы и клейкие нити.

— Свет! — вдруг закричал Тихон, самый зоркий. — Впереди свет! Настоящий!

Артём посмотрел. Да, впереди, сквозь частокол стволов, действительно виднелся просвет. Не зловещее зелёное свечение грибов, а обычный, солнечный дневной свет.

Это придало им сил. Они рванули вперёд, уже не чувствуя ног.

Через пятьдесят метров лес неожиданно оборвался. Они вывалились из чащи под открытое небо, почти ослеплённые ярким солнцем, и рухнули на колени на мягкую, низко скошенную траву.

Позади, на границе леса, в тени гигантских деревьев, замерли три тени. Они пощёлкивали хелицерами, но на свет не выходили. Солнце садилось, и когда на горизонте перистые облака закрыли солнечный диск, тени зашевелились, медленно поползли им вслед.

Они оглядывались, пытаясь сориентироваться и понять, куда дальше бежать.

— Смотрите! Мост! — пронзительно крикнул Тихон, указывая в сторону, где за высоким, качающимся на ветру рогозом виднелась странная конструкция.

Пробежав каких-то сотни метров, они из зарослей рогоза и высокой травы выскочили на вполне вытоптанную грунтовую дорогу; перед ними был складной деревянный мост. Дорога от леса вела прямо к нему.

— Бежим! — скомандовал Артём, срываясь с места.

Они побежали по утоптанной грунтовой дороге, оставляя позади шипящее чудовище. Их тени, короткие и беспомощные, метались по земле. Паук, набравшись смелости, пополз за ними, но уже не так быстро, ослеплённый светом.

Мост был старым, но крепким. Доски под ногами прогнулись, заскрипели, но выдержали. Они перебежали его одним махом. На другом берегу они обернулись; пауки медленно двигались за ними, вокруг сгущался туман, солнце почти зашло, и укрыться было негде.

— Рычаг! — Игорь первым заметил массивный деревянный рычаг у основания моста с их новой стороны. — Дёрнуть?

— Дёргай! — выдохнул Артём, оборачиваясь.

Пауки уже подползали к мосту. Множественные глаза, чёрные и блестящие, следили за ними с неумолимой голодной злобой.

Игорь изо всех сил налег на рычаг. Тот поддался не сразу, с пронзительным скрипом, словно не использовался сто лет. Раздался лязг цепей, противовес зашевелился, и секция моста позади них начала медленно подниматься, отрываясь от их берега.

Паук, уже ступивший на первые доски, замер и отпрянул. Он метнулся вдоль берега, но путь был отрезан. Тогда он, слепой от ярости, рванулся в воду, пытаясь доплыть. Но едва его тело коснулось тёмной воды, оно содрогнулось, перевернулось на спину и замерло, а затем течение медленно понесло его вниз, по направлению к отдалённому, едва слышному гулу водопада.

Наступила тишина. Их спасительный берег был окончательно отрезан. Они были в безопасности.

Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и далёким шумом падающей воды.

— У... у нас есть палатка? — первым нарушил молчание Тихон, мелко дрожа от пережитого.

Артём кивнул, скидывая с плеч свой бесценный «тревожный» рюкзак. — Есть. И заночуем мы прямо здесь, у этого рычага. На случай, если... если эти твари решат переплыть.

Они разбили лагерь в двадцати метрах от воды, на мягкой траве у края дороги. Палатка была рассчитана на двоих, поэтому втиснулись только трое, вплотную, как сельди в бочке. Артём не сомкнул глаз всю ночь. Он сидел у входа, сжимая в уставших руках увесистый топор, и вслушивался в звуки ночи. Они были другими — незнакомыми, пугающими. Шелест крыльев размером с планер, отдалённый вой, напоминающий гиениный хохот, и тихий, настойчивый скрежет, доносящийся с того берега. Ночь прибавила ему седых волос.

Утром их разбудили лучи солнца и крики птиц. Туман, плотный, как молоко, застилал долину, но он постепенно рассеивался, открывая потрясающую картину.

С холма, на который они поднялись, чтобы осмотреться, открывался удивительный пейзаж. Перед ними лежала обширная, ухоженная долина. Сады, усыпанные спелыми плодами, кусты со свисающими гроздьями ягод, поля с аккуратными скирдами. То тут, то там валялись забытые вилы, грабли, телеги. В отдалении паслись тучные козы и те самые пятнистые цесарки.

Но самое удивительное было на горизонте. За низкой стеной, опоясывающей предместья, высилась ещё более высокая, вторая стена. А за ней, на скалистом утёсе, в лучах восходящего солнца сиял ослепительно белый замок с острыми шпилями башен. Масштабы города были огромными, подавляющими.

И абсолютно безжизненными.

— Боже, люди... никого... — прошептала Полина, вглядываясь в идеальную, но мёртвую идиллию. — Ни одной живой души.

— Может, они все в городе? — предположил Игорь, но без особой веры в голосе.

— Или просто спят, — добавил Тихон, но и сам не поверил своим словам.

Тишина была абсолютной. Не слышно было ни голосов, ни скрипа телег, ни даже обычного деревенского гула. Только пение птиц и мычание коз.

— Ладно, — Артём вздохнул, принимая единственно верное решение. — Сидеть здесь без дела мы не можем. Нужно искать воду, еду и... ответы. Двигаемся туда, — он указал на северо-восток, где у воды виднелись какие-то постройки и мачты лодок. — Выглядит как пристань. Там должно быть хоть что-то.

Они шли медленно, с опаской, ожидая подвоха от этой прекрасной пустыни. Но вокруг царил только покой и изобилие. Они миновали виллы, утопающие в зелени садов, прошли мимо пустого рынка с аккуратными ларьками. Наконец, они вышли к каналу снова, но здесь это был уже не просто канал, а целый портовый карман. У причалов качались на воде лодки — большие и малые, с вёслами и без. И среди них — один довольно крупный двухмачтовый парусник с косым парусом. На его мачте болтался одинокий выцветший флаг пурпурного цвета.

— Вот это да... — выдохнул Игорь, впечатлённый зрелищем.

— Смотри, пап, дома, — Тихон потянул отца за рукав.

Рядом с причалом располагалось небольшое поселение — всего около 50 или чуть больше домов. Несколько каменных трёхэтажных таунхаусов, выстроившихся вдоль узких улочек, вымощенных брусчаткой. На небольшой площади — фонтан со скульптурой какого-то крылатого существа. Вода в нём била струёй, чистая и прозрачная. Рядом стояли каменные раковины с бронзовыми кранами.

Артём подошёл к одному из кранов и повернул его. С шумом хлынула холодная, чистейшая вода. — Работает... — пробормотал он с недоверием. — Всё работает, но никого нет.

Они обошли площадь. Таунхаусы на площади были трёхэтажными, на первых этажах имелись витрины, закрытые каким-то неестественно прочным стеклом. Заглянув в одну из них, Артём увидел помещение с прилавком, полками, заставленными бутылями и склянками. На дверях виднелась табличка со стилизованным изображением бублика.

— Похоже на лавку, — сказал он. — Давайте посмотрим.

Дверь не была заперта. Внутри пахло пылью, травами и чем-то кислым. Всё было идеально чисто, на своих местах, но покрыто тонким слоем пыли, словно хозяева вышли всего пару дней назад.

— Ничего не понимаю, — села на стул за прилавком Полина, смотря на полки с товарами. — Куда они все делись?

Артём не ответил. Он уже изучал другую дверь, ведущую вглубь дома. Его учёный ум жаждал ответов, и этот дом, этот посёлок, этот заброшенный мир были самой большой загадкой, с которой он когда-либо сталкивался. И самой опасной.

Он толкнул массивную дубовую дверь, обитые железом полосы на которой выглядели скорее декоративными, чем защитными. Но дверь поддалась легко, беззвучно открывшись в просторный холл.

— Ух ты... — прошептал за его спиной Тихон, протискиваясь внутрь.

Просторный холл был обставлен добротной, немного грубоватой мебелью. Пахло воском, кожей и всё той же лёгкой пылью. Слева виднелся проём в помещение, уставленное стеллажами с бутылями и бочонками — явно склад. Справа — ещё одна дверь, приоткрытая в тёмный провал подвала. Прямо по центру — широкая лестница на второй этаж.

— Игорь, Тихон, со мной, — скомандовал Артём, голос которого в этих пустых стенах прозвучал гулко и неестественно громко. — Полина, останься здесь, позови, если что.

— Да уж, куда я денусь, — она горько усмехнулась, поглаживая пальцами поверхность прилавка и оставляя на пыли чёткие следы.

Артём с сыновьями поднялся на второй этаж. Здесь их ждала обычная для зажиточного дома планировка: несколько спален, просторная гостиная со столом и диванами, и уборная с тем самым столиком-трюмо и большим зеркалом в резной раме. Всё было на местах. На кровати в главной спальне даже лежало аккуратно сложенное одеяло, словно хозяева вот-вот должны были вернуться и лечь спать.

— Пап, смотри, — Тихон подошёл к окну в гостиной. Отсюда был виден весь посёлок, канал и тот самый парусник. — Как будто все просто испарились.

— Или их забрали, — мрачно добавил Игорь, открывая дверцу резного шкафа. Внутри висела одежда странного покроя — длинные камзолы, платья с фижмами. — Ничего не брали с собой. Странно.

Спустившись вниз, они исследовали подвал. Там их ждал настоящий ледник — прохладное помещение с полками, заставленными банками с соленьями, копчёностями, вяленым мясом и сырами. Артём, как биолог, оценил систему вентиляции и изоляции — всё было продумано гениально просто и эффективно.

— Хоть есть чем поживиться, — облегчённо выдохнул Игорь, уже прикидывая, какую бы копчёную ногу стащить на пробу.

— Ничего не трогать! — строго оборвал его отец. — Пока не поймём, что здесь происходит.

Они обошли ещё несколько домов на площади. Картина везде повторялась: идеальный порядок, полное отсутствие людей и чёткая специализация каждого здания. Дом с табличкой «подкова» оказался конюшней с пустыми денниками, но полными сена амбарами. Дом с «наковальней» — кузницей с остывшими горнами и развешанным на стенах инструментом.

— Это не город-призрак, — медленно проговорил Артём, возвращаясь в первую лавку к Полине. — Это... музей что ли. Или законсервированный объект.

— Может, нас разыгрывают? — тихо с надеждой спросила Полина. Её взгляд скользил по идеально расставленным склянкам, по аккуратным мешкам с мукой. — Почему все вот так? Слишком... в порядке. Слишком идеально. Как на съёмочной площадке. Может, это какое-то шоу? А мы — главные дураки, за которыми все сейчас подсматривают?

Игорь фыркнул, но в его глазах мелькнула робкая надежда. — Ну, если шоу, то призы должны быть огого, — он неуверенно огляделся, будто пытаясь найти спрятанные камеры. — Рейтинг наверняка зашкаливает. «Семья Клесовых против дикой природы».

— Массовая галлюцинация? — предположил Тихон, снимая и протирая очки. — От угарного газа после аварии? Или нас чем-то обрызгали эти твари...

Артём покачал головой, его учёный ум уже анализировал, отсекая невероятное.

— Слишком масштабно для шоу, — он провёл рукой по столешнице, оставляя чёткую борозду в пыли. — Слишком... материально. Галлюцинации не пахнут пылью и воском. И не оставляют синяков, — он показал на фиолетовый отлив на своём запястье от удара о руль. — Нет. Это реально. Всё это. Если только... — он запнулся, глядя в окно на сияющий белый город на скале, — ...если только это шоу не готовили боги...

Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Осознание того, что это не чья-то злая шутка, а новая, пугающая реальность, накрыло их с новой силой.

— И в этом шоу мы одни, — без всякой надежды констатировала Полина.

— Пока все не изучено, говорить так не правильно, в этой части да, — Артём сделал усилие над собой, чтобы его голос вновь стал твёрдым и деловым. — Мы не знаем, что в городе за стеной, но из радостного здесь полно еды, воды, и бытовых мелочей включая кров. И, что самое главное, информация. Смотрите.

Он подошёл к полке и взял первую попавшуюся книгу в кожаном переплёте. На обложке было вытиснено: «Хлебопекарное». — Странно, — пробормотал он, листая страницы. — Язык... русский. Но немного устаревший, с непривычными оборотами. Смотри: «...дабы тесто возымело крепость, надлежит употреблять закваску из верхнего брожения...» — Он посмотрел на других. — Понимаете? Мы можем это прочитать. Мы можем это понять.

Он окинул взглядом лавку. — Нам нужно укрытие. Надёжное, с водой. Тот дом, — он кивнул на трёхэтажный таунхаус прямо напротив, с видом на причал, — будет нашим. Тихон, проверь дом. Игорь, осмотри окрестности — вдруг во дворе найдешь, что может быть полезным. Полина, — он обернулся к жене, — прояви свои кулинарные таланты. Нас ждёт первый ужин на новом месте.

Его решимость, пусть и напускная, снова заставила их двигаться. Через полчаса они уже осваивались в новом доме. Тихон, исследуя кабинет на третьем этаже, совершил открытие: в шкафу за стеклом лежали не книги по выпечке, а стопки морских карт и несколько толстых фолиантов с названиями «Лоция восточного побережья» и «Устройство парусных судов». Язык был чуть архаичным, но вполне понятным. Видимо, прежний хозяин был страстным мореплавателем.

Игорь, вооружившись мачете, обошёл владения, доложив о найденном колодце с чистой водой и дровяном сарае, полном берёзовых поленьев. Во дворе он также обнаружил мастерскую с верстаком и набором плотницких инструментов.

Полина на кухне привычно хлопотала, забыв о новой реальности, увлечённо постигая азы управления допотопной плитой, тем не менее справилась: по дому разнёсся аромат жареной картошки с луком и тушёного мяса, которое в достатке оказалось на леднике.

Артём, пока супруга готовила ужин, сходил в ранее примеченный им дом с табличкой-ретортой. Вернулся задумчивым и молчаливым. Он видел лабораторию, древнюю, архаичную, но удивительно оснащённую; одна ручная центрифуга чего стоила с хитрым механизмом раскрутки. Он внимательно посмотрел на свой синяк, сильнее нахмурился и мысленно составил список возможных исследований.

За ужином за большим дубовым столом царило неловкое молчание, прерываемое лишь звонком ложек. — Вкусно, — первым нарушил тишину Артём. — Ещё бы, — Полина слабо улыбнулась. — Мясо, не знаю, сколько хранилось, но очень хорошее, будто из магазина. — Я вон что нашёл, — Игорь достал из кармана и положил на стол тяжелый металлический прут с зазубренными и заострённым краем, длиной в локоть. — В мастерской. Можно сделать хорошее копьё.

— Это похоже на гарпун, похоже, мы в доме владельца парусного судна, вон и Тихон обложился тематическими книгами, которые, небось, были в кабинете.

— А ещё там есть карты, — тихо сказал Тихон. — И очень много книг про корабли, узлы, паруса, и навигацию, ещё астрономию. Всегда хотел научиться управлять парусной лодкой.

Артём посмотрел на свою семью. Они цеплялись за привычные дела, чтобы не сойти с ума. И он должен был их возглавить. — Завтра, — сказал он твёрдо, — внимательно следите за своим самочувствием, любой симптом — ко мне. Игорь — изучи, какое в домах встречается оружие и есть ли бестиарий или справочник по безопасности. Тихон — изучай карты, география очень важна. Полина — посчитай запасы еды и топлива, надо понять, на сколько нам хватит этого добра. Я... — он вздохнул, — займусь тем, что знаю лучше всего. Попробую изучить микромир, возможно, у нас есть угроза, которую мы ещё не видели.

Он посмотрел в окно, где над башнями Затерянного Города поднималась в небо первая, самая большая луна, окрашивая мир в серебристо-синий свет, за ней крадучись следовала поменьше, зеленовато-жёлтая.

— А теперь спать. Я плотно закрыл дверь, такую не пробить, разве что из пушки. Хорошо, что в доме нет витрин, а выхода два — центральный и с кухни во двор, идеальное место. Я думаю, можно спокойно спать, свет гасим — огонь в это время очень опасен, если загоримся, нам никто не поможет.

— Хорошо, пап, мы будем вдвоём в комнате слева, там как раз две кровати, Игорь их сдвинет вместе, да?

— Без проблем, делов-то, — он продолжал жевать, аппетит ему не мог испортить ни новый мир, ни пауки, ни вторая ночь на новом месте.

Полина собрала посуду со стола и ушла хлопотать, организовывая спальное место. Артём, проверив все двери ещё раз, обошёл дом и затушил все свечи, вернулся в уютно обустроенную Полиной комнату, скинул с себя верхнюю одежду и лёг, ощутив, как супруга прижалась к нему и обняла, будто он единственная спасительная соломинка на всём белом свете.

Глава 2

Первый крик петуха прозвучал так неожиданно и громко, что Артём вздрогнул и сел на кровати, сердце бешено заколотилось в груди. Несколько секунд он не мог сообразить, где находится.

Потом память вернулась: тяжелые резные балки над головой, чужая комната, тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Полины рядом. Они пережили первую ночь в этом странном мире.

Петух прокричал снова. Звук был звонким, далеким и… обыденным. Настолько обыденным, что казался будто его с семьей вторжение в эту идиллию и явилось тем самым странным явлением. Артём осторожно поднялся, стараясь не разбудить жену, и подошел к окну. Отодвинул край плотной ткани, служившей занавеской.

Улица купалась в розовато-золотом свете восходящего солнца. Две луны блекли на горизонте, третья гордо мерцала в багровых тонах на светлеющем небе. Ничего не изменилось. Тот же сказочно нереалистичный и безжизненный пейзаж. Кричал ли петух где-то здесь, в поселке, или эхо откуда то с многочисленных вилл — было неясно.

— Ты уже встал? — тихий голос Полины заставил его обернуться. — Петух разбудил, — ответил Артём. — Как спалось? — Сначала ворочалась, потом вырубила, наверное, от усталости, — она потянулась и села на кровати, оглядывая комнату. Ее взгляд был уже более привычным, менее испуганным, чем вчера. — Тишина тут… она давит. Даже петух обрадовал.

Они разбудили детей. Игорь вскочил сразу, с готовностью солдата, уже привыкшего к новой реальности. Тихон еще пялился в потолок, пытаясь собраться с мыслями.

Полина, взяв под свой контроль кухню, открывала ящик, мешки, кадки, бочки и глиняные горшки проверяя припасы из кладовой. — Мука, крупы, мед, соль, даже сахар… занятно, яйца несколько десятков, полутуша козы и немного какой-то потрошённой рыбы засыпанной льдом в бочке на удивление все идеально сохранилось, — доложила она, уже хозяйским тоном. — Мяса и рыбы хватит на недели, смотря как портиться будет. Дров и угля в сарае прилично. С голода первое время не умрем, но надо придумать как восполнять припасы.

— Отлично, — Артём застегивал рюкзак, куда сложил блокнот, ручки и пустые пробирки из аптечки. — Значит, можно работать. Игорь!

Старший сын появился в дверях, на ходу прилаживая к поясу длинный мачете, с которым он теперь не расставался. — Я помню, — буркнул он. — Обыскать соседние дома. Искать оружие. И книги… всякие. — Осторожно, — подчеркнул Артём. — Только дома, в подвалы, люки и непонятные места не соваться одному. Только осмотр с порога, дома вначале смотри из окон. Малейшая опасность — отход и крик. Договорились? — Договорились, — кивнул Игорь, и по его лицу было видно, что задача ему по душе.

— Тихон? Младший сидел за столом, с серьезным видом разглядывая разложенную книгу. Она была довольно толстая в кожаном переплете — «Техника хождения под парусом с основами навигации». — Я пока просто смотрю, пап, — сказал он. — Здесь много непонятных терминов но в целом можно разобраться, есть даже иллюстрации, жалко не фотографии. Позже я могу поднять на «Пескаря»… хочу посмотреть узлы и веревки на мачтах. — Конечно, — улыбнулся Артём. — Твоя задача — изучить новый транспорт и сможем ли мы на нем уплыть и куда. Если найдешь карты будет вообще идеально, я бы даже сказал - география нам сейчас крайне важна.

Они вышли из дома вместе, и утренний воздух показался им на удивление свежим и чистым. Солнце пригревало по-настоящему. Игорь, потрогав рукоять ножа, уверенно направился к соседнему дому, похожему на ремесленную мастерскую. Тихон уселся на крыльце, подставив лицо солнцу и углубившись в книгу.

Артём с Полиной переглянулись. В ее глазах он прочел ту же тревогу, что была у него самого, но и ту же решимость. — Береги себя, — сказала она просто. — И ты, — кивнул он и повернулся к дому с вывеской «Реторта».

Дверь в доме алхимика была не заперта, пройдя за прилавок он прошел к подвалу и спустился в лабораторию. Он вошел внутрь, и его снова охватило почти благоговейное чувство. Полки, уставленные склянками, приборами некоторые их которых требовали отдельного внимательного изучения. На полках расставлены были керамические, стеклянные или фарфоровые сосуды с притертыми пробками, а на креплениях в потолке свисали пучки трав.

Он надел найденные на полке толстые кожаные перчатки и осторожно подошел к главному столу. Его взгляд упал на стопку слегка помятых листов пергамента и лежавшую сверху, прикрывая их, небольшую потрепанную книжицу в потертом кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков. Он аккуратно открыл ее.

Страницы были исписаны тем же архаичным почерком, что и ярлыки на склянках, но более мелким и торопливым, похожим на личные заметки. Он вгляделся в строки, знакомые, но странно составленные слова.

«…сиесть наказ для Посвящённых в искусство Синтеза, дабы не впасть в заблуждение и не навлечь…»

Артём замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто художественная литература это был учебник. Нет это было что-то куда большее - лабораторный журнал, дневник!

Артём медленно перелистывал страницы. Первые листы были испещрены аккуратными, почти каллиграфическими записями, сопровождаемыми схематичными, но точными рисунками растений, которые он никогда не видел.

«Златолистник — листья испещрены золотистыми жилками. Сок, извлеченный под полной луной в медном тигле, ускоряет заживление ран, но вызывает светобоязнь на сутки...» «Огнецвет — лепестки пламенеющего цвета. Пыльца, собранная на рассвете и смешанная с селитрой, дает вспышку ослепительного света...» «Степная соль — белые кристаллы на корнях колючего кустарника. Раствор обеззараживает воду, но в чистом виде ядовит...»

Под каждым описанием был до мелочей расписан процесс: «измельчить в ступке из черного базальта», «настаивать в спирте, дистиллированном через медные трубки», «перегонять на песчаной бане при равном свете двух лун». Это был не справочник, а лабораторный журнал высочайшего уровня точности. Учёный в Артёме замер от восхищения. Методология была безупречной, хоть и приправленной мистицизмом.

Он углубился в чтение, ловя себя на мысли, что некоторые описанные принципы экстракции и синтеза были удивительно рациональны и продвинуты. Он уже мысленно примерял описанные методики к оборудованию в лаборатории, когда его пальцы наткнулись на пустоту. Он перевернул страницу. Чистая. Еще одну. И еще. После нескольких страниц с исчерпывающими рецептами и описаниями начался блок идеально чистых, гладких листов пергамента. Ни пятнышка, ни кляксы, ни намёка на письмо.

Артём пролистал до самого конца книги. Пусто. Последние два десятка страниц были девственно чистыми, будто их никогда не касалось перо.

Это было странно. Почему алхимик скрупулёзно вёл записи, а потом бросил? Или это были заготовки на будущее? Но книга выглядела старой, потрёпанной, она явно долго и активно использовалась. Эти чистые листы в середине казались аномалией, нарушающей весь логичный порядок.

Он отложил книгу в сторону, чувствуя лёгкий укол разочарования. Ожидание найти ответы сменилось новой загадкой. Он перевёл взгляд на полки, стеллажи и свисающие пучки трав обвязанные бирками на которых как и на посуде аккуратным почерком были выведены названия. Взял первый попавшийся пучок травы: «Златолистник».

Артём скептически хмыкнул, перечитывая рецепт «Златолистника». «Дистиллировать при свете полной луны»... «использовать ступку из черного базальта». Чушь какая-то. Мистика и суеверия. Он был ученым, а не шарлатаном. В любой химической реакции главное — точность пропорций, чистота реактивов и контроль температуры. Остальное — антураж.

Он осмотрел лабораторию. Ступки из черного базальта не нашлось, зато нашлась идеально гладкая фарфоровая. Прекрасный инертный материал. Медный тигель он с опаской потрогал — медь могла давать нежелательные реакции, но на полке стояли несколько стеклянных колб с отводными трубками. Идеально.

Он оторвал листья с образца златолистника. При ближайшем рассмотрении его листы и впрямь было испещрено золотистыми прожилками. Взвесил на механических весах, удивительной конструкцией, нужное количество. Игнорируя указание о лунном свете, он просто закрыл ставни, чтобы исключить переменчивый дневной свет, и зажег спиртовку, регулируя пламя.

Растолок листья в фарфоровой ступке. Залил дистиллированной водой из стеклянного бутыля — он нашел целый их склад. Не стал ждать полнолуния, а просто поставил колбу на песчаную баню, старательно выдерживая температуру, указанную в рецепте. Потом — деликатная перегонка, отбор фракций. Он работал на автомате, движениями, отточенными за годы в институтской лаборатории. Все это было до боли знакомо: запах нагретого стекла, тихое шипение горелки, точные манипуляции с посудой.

В итоге в маленькой пробирке осталось несколько миллилитров прозрачной, слегка маслянистой жидкости. Он поднес ее к свету — и замер.

Жидкость мягко светилась ровным золотистым светом. Тёплым и живым как и его кожа, которая вдруг озарилось.

И в этот момент его взгляд упал на книгу, лежавшую в стороне. Её чистые страницы тоже начали излучать золотое сияние. Сердце Артёма бешено заколотилось. Он резко схватил книгу.

Чистые страницы изменились, поплыли. Там, где раньше был пустой пергамент, теперь теснились аккуратные строки. Но это был не старый почерк алхимика. Это был его собственный, узнаваемый острый почерк, которым он делал пометки в блокноте. Он читал, не веря своим глазам:

«Создана технология - Экстракция. Качество: Безупречно. Добыта: легкая фракция высокоактивного альбумина Златолистника. Примечание: полученный материал является высококачественным. Требуется уточнение свойств. Вероятное применение на основе описанных свойств растения: в качестве компонента-катализатора; при повреждении кожных покровах.»

Чуть ниже другая запись: «Получен навык: "Трансмутация". Мышление улучшено. Получен навык: "Экстракция". Внимание улучшено.»

Руки Артёма задрожали, когда он поправлял сбившиеся к носу очки. Он судорожно перелистал страницы назад. Старые рецепты алхимика остались нетронутыми. А вот пустые страницы... одна из них больше не была пустой. Они были заполнены его методом. Его результатом. Его почерком.

Он понимал, что этого текста там не было. Значит, книга... артефакт? Она... живая? Или с этим миром что-то не так, или с ним? В голову лезла мысль про Систему, которая фиксирует достижения? Где-то он это слышал... точно! реклама, кажется игры, надо спросить Игоря, он очень хотел в неё играть вместе с друзьями.

Он медленно опустился на стул, не выпуская из рук теплеющего пергамента. Скептицизм дал трещину, уступая место ошеломляющему, холодному интересу. Он только что провел эксперимент. И получил результат. А система мира — выдала ему обратную связь. Оценку. «Безупречная».

Артём, всё ещё не оправившийся от шока, выскочил из «Реторты» и огляделся. Игоря не было видно на улице, но это и не удивительно — он же отправил его обследовать дома. Лаборатория алхимика стояла на той же улице, что и их новый дом, только ближе к воде, через дорогу, которая тянулась вдоль причала, уходя к каналу. С другой стороны тянулись ряды складских построек, чуть подальше было еще одно здание с большим двориком и высоким забором, на табличке была изображена растянутая шкура - кожевня, мастерская, а чуть дальше, перпендикулярно, шла улица, ведущая к площади. Похоже, возле причала была своего рода производственная площадка.

Жгучее желание немедленно поделиться открытием и расспросить сына об игре и всём, что он знает, заставило Артёма броситься на поиски. Он знал, что Игорь должен быть где-то рядом. Артём быстро прошел мимо кожевенной — дверь была распахнута, но внутри было пусто и пыльно — и пошел дальше к следующему дому, который был на другом конце пирса с лодками. Над его дверью виднелась выцветшая деревянная табличка с загадочным символом — то ли стилизованное солнце, то ли сложная шестерня. Дверь была приоткрыта.

— Игорь? — позвал Артём, заглядывая внутрь.

Помещение напоминало мастерскую. Повсюду стояли верстаки, висели странные инструменты. Игорь сидел на полу, спиной к отцу, полностью поглощенный предметом, который он держал в руках. Это был сложный механический прибор, отдаленно напоминающий теодолит или астролябию, сделанный из полированной бронзы и темного дерева. Рядом с ним на полу лежал арбалет Тихона.

— Пап! Ты представляешь, я такое узнал! — Игорь обернулся, его лицо светилось восторгом первооткрывателя. — Я маме поймал 12 раков, здоровых, вот с такими клешнями! А тут, я увидел этот стол, инструменты, приклад, и сразу вспомнил про арбалет

Артём перевел взгляд на арбалет. Его глазам предстало нечто невозможное. Он помнил его с треснутой ложей, погнутым спусковым крючком и неработающим механизмом подачи тетивы. Теперь же он выглядел целым, почти новым. Дерево было гладким, без трещин, металлические части блестели, будто только что отполированные.

— Игорь... арбалет... — Артём не мог найти слов. — Это наш?

— Ага! — лицо Игоря озарила еще более яркая улыбка. — Я же говорю, тут есть книжка! — Он ткнул пальцем в лежащий рядом потрёпанный фолиант в кожаном переплёте. — Я его полистал. Там чертежи, инструкции и всё такое понятное, ну кроме этой штуковины, — он кивнул на бронзовый прибор, — вообще не понял, а вот арбалет — целая глава с картинками. Я сбегал домой, взял его и... ну, просто сделал, как там написано. Смотри!

Он взял арбалет, взвёл его с привычной силой — механизм подал тетиву с мягким щелчком. — Теперь он как новый! Даже лучше!

Артём взял у него некогда просто спортивный арбалет. Теперь же в руке он держал идеально сбалансированное и смертельно опасное стрелковое оружие. Ни единого следа ремонта. — Но... как? А запчасти... Подожди, раков? Каких ещё раков ты ловил?

— Обычных, мама спросила, не видел ли я раков, ну я и наловил, — пожал плечами Игорь. — Да, пап, запчасти всё тут, в ящиках, я просто разобрал его, посмотрел на схемы в книге, взял, что нужно... и собрал обратно. Но это всё ерунда, ты представляешь, когда я закручивал последний винтик, у меня аж в глазах позеленело, и всё тело как будто током ударило, серебряным таким светом... сначала с раками, но там я думал, показалось, всё-таки солнце, вода блестит, а тут...

Артём почувствовал, как по коже бегут мурашки. Он посмотрел на книгу. — А в книге... после того, как ты его починил, что-то изменилось?

Игорь покрутил книгу, открыл и долистал до пустых страниц. — В смысле? Нет. Такие же картинки. — Он открыл книгу на нужной странице. Там были схемы разных механизмов, включая арбалет.

Артём присмотрелся. Игорь был прав, основные схемы не изменились. Но внизу страницы, в разделе «Практические применения», где раньше был лишь чистый пергамент, теперь аккуратным, угловатым почерком, очень похожим на почерк его сына, была сделана пометка:

«Получен навык: "Охота". Незаметность улучшена. Получен навык: "Копье". Координация улучшена. Получен навык: "Механика". Внимание улучшено.»

— Смотри, — прошептал Артём, показывая пальцем на надпись. — Этого не было, когда ты читал первый раз.

Игорь вгляделся, его брови поползли вверх. — Вообще... не помню такого. Ого... «Навык»? Офигеть, па, это как в ДаркВорлд Эволюшен, который я просил тебя купить?

— Серьёзно, прям точь-в-точь? — схватил Артём сына за плечи, глядя то в его глаза, то опуская взгляд в книгу. Он глубоко вздохнул. — Вспомни, сынок. Я думаю, это важно.

— Не, не прям точь-в-точь... — медленно проговорил Игорь. Он почесал затылок. — Так то там обычная прокачка и интерфейс есть, про книги там ничего.

— Понятно... — медленно протянул Артём, отворачиваясь.

Он коротко рассказал Игорю про ситуацию в лаборатории алхимика, про свой эксперимент и про появившуюся в ней запись с оценкой «безупречная». Отметил, что тоже подумал про игру и даже была мысль, что они попали в эксперимент после аварии и их тела живы, но погружены в виртуальный синхронизированный сон, но сейчас, как Игорь ему рассказал про игры, он уже не так уверен.

— Не, пап, то, что ты говоришь, слишком круто, сейчас максимум что можно — это час в виртуальной реальности провести, и то там нет такого реализма, — доводы сына были безупречны, весь мир бы гудел, если такую технологию изобрели бы. Артём на автомате снял очки и протёр их краешком льняной рубахи. — Понимаю твой скепсис и поддерживаю, информация о такой технологии точно бы просочилась, надо рассказать маме и Тихону, может, им тоже попались такие книги.

Артём и Игорь, всё ещё находясь под впечатлением от своих открытий, вернулись к дому. Игорь, сияя, протянул Тихону отремонтированный арбалет.

— Держи, братан! Теперь как новый! Я сломал, я и починил, правда круто!

Тихон, бледный и взволнованный, сидел на скамейке открытой веранды уткнувшись в открытую книгу, тут же рядом с ним лежали стопкой совершенно другие книги, не похожие на открытый им фолиант. Он вздрогнул и отшатнулся от протянутого предмета, не сразу узнав свой арбалет.

— Ого! — он взял арбалет, покрутил его, потрогал затворный механизм, тетиву и грустно вздохнув, вернул брату. — Он слишком тугой! Мне бы ножики! Ты не нашёл ничего метательного, а то я свои убегая вчера потерял?

— Не, я только раков поймал и маме отнёс, ну и арбалет починил, — начал было Игорь, но Артём мягко остановил его жестом.

— Подожди, Игорь, — тихо сказал он. — Тихон, ты не хочешь ничего сказать? — Он кивнул на раскрытый книгу-фолиант. — Что там у тебя, сынок?

Тихон прикрыл страницы рукой и с лёгким испугом затараторил. — Пап, это же просто невероятно! — пока он говорил о прочитанном, его руки вытянули из стопки книгу, которой он накрыл фолиант. — Вот смотри, навигация! Тут многое про ветер и течение, а также ориентацию по звёздам!

— От Артёма не ускользнула такая странная реакция сына, и он кивнул ему на колени, — а в этой, что?

— А, тут задачи... просто похоже на наш учебник для матанализа повышенной сложности, который я в гимназии решал, я одну вот задачку решил... Надо предсказать лучшее время, чтобы убрать парус, в условия многомерного анализа движения вдоль этой широты, а вот в этой книге был абзац по этому поводу, там течением... Вам не интересно, да? — Тихон надул губы, делая вид, что расстроился.

— Нет, конечно, всё в порядке, продолжай, — подбодрил брата Игорь, пряча глаза, он почти ничего не понял в его объяснении.

— Ладно, буду проще... Я рассчитал с какой частотой происходи колебаний потока ветра по векторам при условии, что направление ... то получаем вероятность, когда течение в этой точке подхватит корабль ... — рассказ Тихона затянулся, глаза его горели, но его прервал бодрый голос Полины, которая вышла на веранду. На её лице играла счастливая, немного смущённая улыбка. В одной руке она держала объёмистый том в промасленном переплёте с надписью «Кок: как приготовить любую пищу», в другой — совершенно непримечательный блокнот. От неё вкусно пахло дымком и специями.

— Он тут засел, и просидел как статуя, я его зову, зову, а он даже не шевелится, всё, что-то в тетрадь записывал свою, а потом глядь, а он засветился золотом! И его книга тоже светилась! — она убрала блокнот в карман фартука и погладила сына по голове.

— Ну мааам! Ты, что подглядывала! — Тихон разочарованно скинул её руку, захлопнул книги и, вскочив, сложил руки на груди.

— Ой, ну, что ты ёршишься, ну увидела, у меня вот тоже есть, что рассказать, а теперь мои мужчины, идите есть, пока не остыло! — она посмотрела на их ошарашенные лица и рассмеялась. — Что на меня уставились? У мамы тоже случилось это странное свечение, которое меня очень напугало.

Она похлопала по карману фартука, куда ранее убрала книгу-блокнот. — Я как Игорь раков притащила, полезла искать, как их потрошить, смотрю, блокнот лежит, а там аккурат про разделку всё написано, ну остался вопрос как их вообще готовить, и я побежала искать, пока по рынку бегала, аккурат возле пекарни ещё один дом приметила с большим первым этажом и столами - ресторан или таверна, там нашла эту книгу с рецептами. Читаю, а там травы пряные нужны, думаю, у нас их не видела, а время - надо уже разделать гадов, я пошла искать тебя и Игоря, чтобы вы травы достали.

— Так а в таверне, что... там бы сразу и посмотрела?

— Ой, Артёмушка, я и не подумала, сразу за вами побежала, в общем где Игорь — я не знала, а вот ты говорил, что в лабораторию алхимика пойдешь. Ну я заглянула туда, а во дворе оранжерея, а там петрушка, сельдерей, базилик и много других травок, я туда, хотела просто нарвать, а они прям заросли сорняками, да и чахлые больно. Вот я проредила немного, порядок навела, мукой костной присыпала, она прям там в тени в бочке была, полила, и как давай светиться, представляете, серебряным таким светом, так я тяпку прям там вместе с лейкой и выронила. Схватила траву и бегом сюда, хотела тебе сразу сказать, да вспомнила, что гадов надо разделать. Пока с ними возилась, блокнот лежал рядом, я как с ними закончила, как давай опять светиться, и блокнот тоже. Ну я смотрю, а там надпись после инструкции разделки странная, вот смотрите. — она достала блокнот и отлистала несколько страниц, показала запись. «Получен навык: "Ботаника". Внимание улучшено. Получен навык: "Разделка". Точность улучшена.»

— Вот видите, даже ботаником обозвали... — она хихикнула в кулачек, и указывая на накрытый на веранде стол, строго сказала — Всё, хватит болтать, остынет, микроволновки тут нет, да запас топлива надо экономить, по этому бегом.

Пока все были отвлечены мамой и её блокнотом, Тихон, аккуратно спрятал свою книгу. Он не стал никому показывать ту страницу, где его ещё не твёрдой рукой была выведена странная надпись, появившаяся после золотого свечения:

«Создано новое учение - алгебра. Качество: Идеально. Решено: 100 из 1000. Примечание: Ваш успех поражает... Вас приглашают в Алую Башню. Вас приглашают в Белую Башню. Вас приглашают в Пурпурную Башню.

Внимание! Монстры ощущают Ваше присутствие. Будьте бдительны.»

«Получен навык: "Анализ". Логика улучшена. Получен навык: "Сосредоточенность". Внимание улучшено. Получен навык: "Метаанализ". Тело улучшено.»

Он не понимал, что значит "Метаанализ" или каким образом это повлияло на тело, но вот фраза про монстров заставила его мелко задрожать. Он тихо щёлкнул замком на переплёте, пряча тайну внутри.

— Значит, так, — Артём обвёл взглядом сыновей, — Мойте руки и за стол, настроение супруги передалось и ему, и теперь осторожность начала меняться на азарт. — Продолжим...

— Мальчики, быстрее, раки — пальчики оближешь! Я всё сделала по той книге из ресторана, похоже, там повар был с звездой Мишлен. Давайте уже есть, я такая голодная после всей этой возни!

Глава 3

Несколько дней пролетели в суете, которая, казалось, не приближала их к разгадке тайн этого места, но была жизненно необходима. Организация быта, генеральная мойка всего дома, ревизия найденной одежды, поиск и учёт продуктов — казалось бы, обычные вещи создавали здесь множество непредвиденных проблем. Очередной день начался пасмурной, безветренной погодой, с тяжелым, спёртым воздухом, как перед грозой. К полудню хляби небесные разверзлись, зашёл дождь, то и дело громыхало, и слепящие молнии рассекали свинцовое небо.

Тишину мастерской, куда отец с Игорем накануне перенесли верстаки, инструменты и несколько ящиков с деталями, в этот день нарушал лишь мерный скрежет напильника да сдержанный шепот ничего не значащей болтовни. Стружка, похожая на серебряные чешуйки, летела из-под резца и мягко ложилась на запыленный пол. Игорь, высунув язык от сосредоточения, вносил последние штрихи в механизм арбалета. Тихон сидел на корточках рядом, не отрывая восхищенного взгляда от работы брата.

— Ну, зацени? — Игорь отложил инструмент и с торжествующим видом протянул обновленное оружие. — Говорил же, сюда компенсатор встанет! Видишь, он теперь самовзводный! А еще обойма на десять болтов — как обещал.

Тихон осторожно взял арбалет. Он был тяжелее прежнего, но идеально, по-хозяйски лежал в руках. Лицо младшего брата озарила восторженная улыбка. — Игорь, это... это просто пушка! — воскликнул он, передергивая рычаг взвода, натягивая тугую тетиву и выбегая во двор. — Сейчас опробую!

Щелчок спускового крючка, почти неслышный шелест полета, и болт с глухим стуком вонзился в старую бочку, пробивая её насквозь.

— Ого, какая мощь! — крикнул Игорь, наблюдая из дверного проема. — Главное, нас не зацепить. Теперь пауки точно не страшны.

Пока братья во дворе стреляли, шумно обсуждая механику и баллистику, Полина отправилась в дом алхимика. Она уже второй день протирала мебель и полки на втором этаже и наконец обнаружила в столе громоздкий, слегка потрёпанный фолиант под названием «О травах, кореньях и плодах». Забыв об уборке, она спустилась в оранжерею, где буйствовала зелень, села на скамейку и погрузилась в чтение.

Артём, стоя под навесом у кухни, наблюдал за играющими во дворе детьми. Понимал, что отвлекать Игоря от общения с братом — не лучший вариант. Детям нужно было дать разрядиться, прийти в себя после пережитого. Он улыбнулся, накинул найденный в доме алхимика плащ с капюшоном и отправился под дождём в одиночестве исследовать ту часть посёлка, что лежала дальше знакомой площади. Туда, где ряды трёхэтажных таунхаусов сменялись бревенчатыми двухэтажными избами, напоминающими музейные экспонаты из Кижей.

Дома оказались на удивление обычными, ничем не примечательными. Первый этаж, довольно низкий, скорее напоминал погреб, забитый сеном, кормами, бочками и глиняной утварью. Второй этаж был просторнее, потолки не нависали низко над головой, а большую часть площади занимала массивная русская печь, украшенная изразцами с замысловатыми узорами. Там же, в другой части, располагались сени и несколько светёлок с предметами быта — прялкой и какими-то другими домоткаными приспособлениями, незнакомыми Артёму. Двор у дома был нераздельный, примыкал к постройке и был накрыт простой скатной крышей. Под ней стояли сани, а в более богатых хозяйствах — и повозки: попроще, с ручным приводом, и подороже — с подпругой для ломовой лошади. Дворики у домов были либо полностью крытые, либо частично открытые, с яблоней или незнакомыми Артёму ягодными кустами на небольшом пятачке земли.

Чем дальше он уходил, тем более простыми становились дома: попадались менее богатые пятистенки, а то и вовсе скромные избушки. Вот он прошёл мимо забора дома с табличкой, на которой была выжжена эмблема — перекрещенные кирка и молот. Сам дом был глубоко утоплен в участок, почти полностью скрытый под низкой, простой крышей. Дойдя до калитки, Артём заглянул внутрь. Двор представлял собой большую яму, заваленную кусками угля и камня. В глубине, прижавшись к каменистому холму, поросшему мхом, травой и чем-то желтеющим, стоял небольшой дом, а рядом зиял глубокий провал шахты.

То, что это была именно шахта, Артём понял, осмотрев её ближе. Под углом в сорок пять градусов она уходила вглубь земли, теряясь в темноте метрах в ста-двухстах от входа. Внутри угадывались деревянные шпалы и ржавые рельсы, стояла простая деревянная вагонетка, а рядом — вторая, наполовину заполненная породой, камнями и чем-то чёрным, похожим на уголь. Впрочем, это могло быть и не уголь, ведь в доме у них были брикеты, больше похожие на торфяные, что было странно — ведь рядом угольная шахта, а не болота. Взяв несколько небольших кусков чёрной породы и спрятав их в сумку для образцов, он пошёл осматривать посёлок дальше.

Его целью был дом на самом краю посёлка, выглядевший совершенно иначе — более массивно и укреплённо, обнесённый частоколом из огромных, заострённых сверху брёвен. Центральная часть дома была сложена из крупного камня, образуя квадратную башенку, которую они заметили ещё издалека, когда шли от моста канала. Башенка была не слишком высокой, примерно на уровне четвёртого этажа, с узкими бойницами и даже с одной стороны — закрытыми ставнями окнами. Плоская крыша была покрыта черепицей и покоилась на четырёх массивных колоннах; под ней висел большой чан — возможно, для сигнального огня?

Переждав под навесом особенно сильный ливень, Артём толкнул массивную, но не запертую дверь и оказался в просторном помещении первого этажа. Это была явно общая зала — в центре располагалось большое кострище, обложенное камнем, вокруг него стояли грубые, но добротные широкие скамьи. У стен громоздились бочки, вероятно, когда-то с водой, вином или солониной. В глубине угадывалась небольшая ниша-кухня, отделённая невысокой стенкой, где чернела устьем хлебная печь и висели потускневшие медные котлы. Воздух здесь пах не только пылью, но и слабыми нотами дыма и затхлости.

Артём поднялся по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Здесь обстановка резко менялась, попахивало металлом, льняным маслом и старой древесиной. Это была оружейная. Помещение напоминало склад, застывший в ожидании войны. На стенах висели щиты различной формы — от круглых до тяжелых, миндалевидных. На стеллажах аккуратными пачками, перетянутыми шнурком, лежали наборы стрел: одни с аккуратными металлическими наконечниками, другие — с грубыми, но острыми костяными. В специальных стойках вертикально были закреплены длинные и короткие копья. Рядом, прислоненные к стене, стояли несколько проржавевших клинков с толстым, грубым и, как показалось Артёму, не заточенным лезвием — каждый длиной почти в полтора метра. В деревянных бочках, доверху заполненных загустевшим, потемневшим маслом, виднелись рукояти более короткого оружия — простых мечей и топоров; консервирующая жидкость уберегла металл от разрушающей ржавчины. На полках теснились купола шлемов, некоторые — с забралами-масками. Деревянные болваны, наспех сколоченные из каких то брусков, были одеты в стеганые, толстый доспехи из просмоленной ткани с меховой подбойкой. Заглянув в одну из бочек, Артём различил на дне темную, тяжелую массу — свернутую кольчугу.

Всё было покрыто толстым слоем пыли, паутиной и тишиной, но при этом выглядело на удивление целым и готовым к использованию. Возникало странное, почти мистическое ощущение, будто хозяева лишь ненадолго вышли и должны вернуться сюда в любой момент, чтобы снять со стен щиты и достать из бочек свое оружие.

Из оружейной узкий проём вёл на этаж выше, который был тематически разделен пополам: одна часть служила спальней, вторая — кабинетом.

Спальня была обставлена просто, но со своеобразным уютом. В углу стоял медный умывальник, до боли знакомый Артёму по архивным фотографиям с дачи его родителей, правда, там он был алюминиевым. Клапан с носиком легко поддавался, выпуская струю прохладной воды, которая стекала в такой же алюминиевый таз с отверстием, откуда уходила по трубе в стену, чтобы стекать вниз по внешней стороне башни. У стены стоял простой деревянный шкаф-гардероб, в котором висело несколько камзолов из темно-красного и синего сукна, на ощупь грубого, шерстяного. Там же лежали кожаные ремни с застежками, погоны, напоминавшие гусарские эпохи Российской империи, и даже кавалерийская шашка, с рукояти которой на кожаной тесьме свисал маленький золотистый помпон. В углу стояла простая кровать с высокий изголовьем, застеленная грубым покрывалом и уставленная пирамидой из пяти подушек — от большой до крошечной, размером не более 10 на 10 сантиметров. Рядом притулился небольшой обеденный столик, накрытый резной скатертью, с несколькими тарелками на подставке и массивной оловянной кружкой.

Спальню от кабинета отгораживала старая ширма, за которой открывалось второе помещение — более светлое благодаря высоким узким окнам, забранным массивными коваными железными решётками. Здесь царил относительный порядок. Книги, вперемешку со свитками из грубой кожи, аккуратно стояли на полках. Артём взял один из свитков — чернила на коже расплылись и выцвели, сделав текст нечитаемым. Это, судя по всему, были старые приказы или донесения.

Рядом лежали несколько карт окрестностей, испещрённых пометками. На самой крупной была обозначена не только их деревня. Вся долина к югу от Города тянулась вдоль стены с запада на восток; вдоль канала стояла пометка: «82 версты». При этом от стены до канала в самом широком месте составляло, согласно карте, около 40 вёрст. Артём быстро прикинул в уме: получалась огромная территория площадью более тысячи квадратных километров. И вся она была заполнена условными знаками: около сотни таких же, как их, поселений, вилл, отдельно стоящих постоялых дворов, полей, пастбищ, озёр и даже участков леса с пометками «угодья зверовые». Он был совершенно ошарашен таким масштабом. Получалось, из-за того что они находились на возвышенности, им открывалась обманчивая перспектива, скрывающая истинные размеры этого обжитого мира.

Другая карта представляла собой схему хозяйственного уклада — на ней были отмечены маршруты, грунтовые дороги и тракты. Их пристань была обозначена как «Порт Морской Плёс», что вызвало у Артёма горькую усмешку — учитывая высоту утёса, корабль сюда должен был бы не плыть, а летать.

Но самой неожиданной находкой стал толстый, аккуратно переплетённый фолиант с сухой, официальной записью на титульном листе: «Счетная опiсь подȳшевой за 1312-й одъ. Станица Плесъ. Копiя дьакскогȳ приказȳ». Документ пестрил записями о движимом имуществе с отметками об уплате налогов. Видимо, по местному протоколу, офицер гарнизона хранил у себя копию важного документа. Теперь же он был немым свидетельством того, что все эти люди — солдаты, чиновники, ремесленники — исчезли разом, оставив после себя лишь вещи и неразгаданную тайну.

В углу кабинета, почти у потолка, Артём заметил тяжелый люк. Подставив приставную лестницу, он откинул засов и поднялся. Люк вёл прямо на плоскую крышу каменной башни, под тот самый черепичный навес. Здесь, действительно, висел массивный железный чан для сигнального огня, наполненный знакомой ему по лаборатории маслянистой, тягучей жидкостью, сверху жир покрыло плёнкой дождевой воды, которую доносили тугие струи косого ливня. С этой высоты открывался вид как на посёлок и широкий канал, за которым стеной высился мрачный лес, так и на саму долину. Теперь она больше не казалась просто зелёным полотном с одинокими виллами с красными крышами и белыми стенами мазанок. Это была совершенно точно обширная, обжитая, но теперь покинутая территория. А на горизонте, как и прежде, высилась белоснежная стена с острыми зубцами башен Затерянного города. И теперь Артём знал его имя, подписанное на карте умелым почерком картографа — Китеж.

Вернувшись в кабинет, Артём с новой жадностью принялся перебирать книги и свитки. Большинство оказались торговыми реестрами или каталогами товаров; часть представляла собой списки имен с датами — похоже, у офицера имелась подробная опись населения, это следовало изучить детальнее. Но больше всего его внимание привлекли два потрёпанных, пыльных тома, каждый толщиной в ладонь, в простых, посеревших от времени и оттого невзрачных кожаных переплетах, без каких-либо опознавательных знаков на корешках.

Первую книгу он открыл наугад. Страница из пожелтевшей тонко-выделанной кожи была украшена причудливой, яркой заглавной буквой «Л», за которой угадывалось продолжение — «есъ Навi». «Лес Нави?» — мелькнула догадка. При беглом просмотре Артём понял, что держит в руках подробное руководство по успешному движению караванов через Лес Нави, откуда они сбежали в самом начале. Книга содержала рисунки, описания фауны, карты опасных мест и рекомендации, как пройти, сохранив скарб, товар и, конечно же, жизни.

Вторая книга была не менее красочной и ещё более зловещей. На титульном листе, украшенном виньетками в виде щупалец и клыков, было выведено: «О тварях и гадах Свѣтлоярьскi края». Это был дневник-отчёт, подробнейший бестиарий, описывающий фауну и смертельные опасности самой долины и окрестностей Китежа.

Артём опустился на стул на котором некогда восседал офицер, перечитывая ключевые строки снова и снова. «Ракоскорпионы, обитающие в илистых заводях канала, крайне агрессивны...», «Зимние волчьи стаи, спускающиеся с гор в голодные месяцы, умны и координированы», «Летняя крайне осторожны будто отдыхая под сенью Пыхт, где в кронах прячутся Ысъ, — и тут же иллюстрация причудливого не маленького дерева и кошки смутно напоминающей барса только размером со льва и большими кисточками на кончиков ушей, и подпись: в засаде».

Выглянув в окно, он увидел, что дождь закончился. Сквозь разорванные тучи пробивался лучик солнца, а через весь небосвод тянулась яркая, почти неестественно чёткая радуга. Взяв тяжёлые книги, он поспешил домой.

Дома молча протянул сыну два тома, указав на ключевые абзацы. Игорь читал, и его обычная уверенность постепенно сменялась мрачным, взрослым пониманием.

— Я таких тварей только в фильмах ужасов видел, меганервы... какая гадость, — первым нарушил молчание Игорь, с отвращением отводя взгляд от иллюстрации со стрекозой размером с овчарку. — А я-то думал, те пауки в лесу были самыми страшными... — Он перелистнул страницу и вздрогнул. — Пап, посмотри на это! — он ткнул пальцем в изображение многоножки размером с пони. — Да я бы сбежали за стены Города, от такой нечисти только там можно спастись. Как думаешь, Па, люди ушли туда?

— Возможно, — кивнул Артём, сжимая переносицу. — Но... не сходится. Во-первых, в документах я не увидел ни одной записи об эвакуации. А учитывая здешний уровень бюрократии, это странно. Во-вторых, посмотри вокруг. Видишь поля, пастбища? Все они здесь, в долине. В Городе этого нет. Город — каменная ловушка. Прокормить там тысячи людей невозможно. Разве, что как временное убежище. Думаю, разгадку мы сможем найти только в самом Городе, но, учитывая содержимое этого бестиария, пока нам дорогу до стен не пережить. Надо готовиться. Основательно.

Их мрачную беседу прервала Полина, которая как раз вернулась из оранжереи с корзинкой, полной странных корнеплодов и пучков свежесобранной пахучей зелени. — Мальчики, а что вы такие серьёзные? Что-то узнали нехорошее? — её взгляд, привыкший подмечать детали, мгновенно перебегал с лица мужа на лицо сына. — Артём? Что случилось?

— Всё в порядке, Полина, — попытался уйти от ответа Артём, закрывая книгу. — Просто изучаем справочник... по местному железу. Ничего серьёзного, мужские забавы.

— Не ври мне, — её голос зазвучал тихо, но твёрже стали. — Я вижу по вашим лицам — случилось что-то плохое. Что вы нашли?

— Мам, да не... — начал Игорь, но Полина резко оборвала его.

— Хватит скрывать, Игорь! Говорите быстро! Если есть опасность, я, как мать, должна это знать!

— Ну полно тебе, солнышко, Игорь тут ни при чём, — голос Артёма набрал громкости, в нём зазвучали усталость и груз ответственности. — Говорю же, это лишние переживания! Паника нам сейчас ни к чему! Мы только начали приходить в себя, обустраиваться!

— Ты думаешь, я ребёнок? Что я глупая и ты, как мужчина, решил, что нам можно знать, а что нет? — парировала Полина, её щёки залил румянец. — Мы — семья. Мы — команда. Скрывать от нас что-то — это неправильно!

Их первый за всё время серьёзный разговор нарастал, грозя перерасти в ссору. Тихон, прибежавший на шум, постоял в дверях, помрачнел и, не вынося этой внезапной вражды между родителями, развернулся и убежал прочь.

Единственным местом, где можно было укрыться от криков, был «Пескарь». Забравшись в капитанскую каюту, Тихон нашёл массивный сундук. Внутри лежали простеганный кожаный жилет, пара добротных, поношенных ботфорт и изящная, идеально подходящая ему по размеру шпага. Он с наслаждением примерил всё это, чувствуя себя не мальчишкой, а капитаном, готовящимся к отплытию. Затем его взгляд упал на свёрток пожелтевших морских карт.

Он разложил их на столе, вглядываясь в причудливые линии побережий и таинственные пометки. Выход в море по каналу... возможен только в полную воду, при самом высоком приливе, когда уровень воды в канале сравнивается с уровнем моря. Рисковать сейчас было безумием — карты пестрели зловещими значками: «рифы», «смерчи», «мели» и «чудища морские». Да и плыть было некуда — незнакомые названия ни о чём ему не говорили. Но самое ужасное ждало его в записях на полях — описание лунных циклов. Оказывается, мощная гравитация трёх лун в определённые месяцы вызывала чудовищные приливы, способные поднять уровень моря, бьющегося внизу о стометровые утёсы, и затопить канал и часть долины, принося с собой морских тварей. Отливы же, особенно зимой, осушали русло, открывая путь наземным хищникам извне.

У них была весна. До сезона катастрофических приливов — примерно пять месяцев. Пять месяцев на то, чтобы понять, как им быть. Тихон в ужасе осознал чудовищность этой истины. Надо было срочно показать карты Игорю! Он бросился к выходу, так и не убрав шпагу в ножны, сжимая в другой руке злополучную карту.

На палубе, угрожающе щёлкая хитиновыми челюстями и нежа огромные крылья на солнце, на деревянном бортике сидела гигантская стрекоза — меганерва.

Тихон в ужасе вскрикнул. Тварь взмахнула крыльями, взмыла ввысь и ринулась на него. Он инстинктивно выставил вперёд клинок. Острый шип на её брюхе ударил в новенький жилет, застряв в плотной кожи. Меганерва дёрнулась, обхватила его тело лапами и сомкнула жвала на его предплечье, больно прокусывая плоть. Тихон сдавленно вскрикнул от боли и, собрав всю волю, вонзил шпагу в туловище твари. Раздался противный хруст — сталь рассекла хитиновый панцирь. Он прокрутил клинок и дёрнул на себя, почти разрубив тварь пополам. Она обмякла, истекая зелёной едкой слизью, и рухнула замертво.

Знакомое золотое свечение окутало Тихона, но он уже не видел его — от боли и шока мир поплыл перед глазами и померк.

— ТИХОН! Тихон, ты где? — крик Игоря разносился по посёлку. Родители, уже помирившиеся, отправили его найти брата для ужина, сами хлопотали на кухне, не подозревая о беде.

Игорь, обежав все дома на площади, бросился к пирсу. Он взлетел на борт «Пескаря» и замер в ужасе: на палубе лежал Тихон, свернувшись калачиком, его предплечье было залито кровью, а рядом валялись останки хитинового чудовища.

— Папа! Мама! — закричал он, хватая на руки лёгкое, почти невесомое тело брата и срываясь с места.

Артём побледнел, когда Игорь внёс на кухню бесчувственное тело Тихона.

Он бросился осматривать сына, сорвал жилетку с торчащим десятисантиметровым жалом, разорвал льняную рубашку. — Укус. Кожа прокушена, мышцы целы, но похоже на токсин... Промыть срочно! Игорь, мой рюкзак! Антисептик, бинты!

Пока Игорь мчался за аптечкой, Артём быстро промыл рану водой и наложил жгут выше укуса. Вернувшийся сын вскрыл упаковки со стерильными салфетками. Артём, действуя быстро и точно, обработал рану антисептиком, сделал укол антибиотика. Тихон слано застонал и открыл глаза. — Держись, сынок, — прошептал Артём, накладывая тугую повязку. — Всё будет хорошо.

Он передал Тихона заботам Полины и Игоря, а сам помчался в лабораторию. Надо было успеть приготовить противоядие и ранозаживляющую мазь из златоцвета. Руки сами совершали знакомые действия: экстракция, очистка, смешивание компонентов... Он вернулся с баночкой густой пасты, источающей терпкий травяной аромат.

— Ты молодец, сын, такую гадину завалил, — хрипло шептал он, аккуратно накладывая мазь на воспалённую рану. — Ты сильный, держись.

В тот миг, когда мазь коснулась раны, слабое бирюзовое свечение окутало повязку. А затем ослепительное золотое сияние окутало уже самого Артёма. Он достал из поясной сумки книгу алхимика и увидел новую запись: Получен навык: "Фармацевт". Память улучшена.

— Похоже мазь работает, — выдохнул Артём с облегчением, видя, как болезненная синева сходит с лица сына, а его дыхание выравнивается.

— Мам, рука так чешется, — прошептал Тихон, ворочаясь и яростно расчёсывая повязку. Закрепленная не самым умелым десмургическим узлом бинта, повязка разболталась и обнажила рану. На месте страшного укуса, который ещё недавно зиял и кровоточил, остался лишь свежий, розовый рубец. Молча, под впечатлением от этого чуда и пережитого ужаса, они отправились спать. Тихон, едва голова коснулась подушки, провалился в глубокий, исцеляющий сон.

Глава 4

Первые лучи утра не принесли света — они лишь подсветили кошмар. Весь посёлок утонул в сплошном, шевелящемся ковре. Твари размером с кулак, с переливающимися хитиновыми панцирями, облепили каждый сантиметр. Каменные и кирпичные стены дома гудели, отражая их гул, а деревянные элементы — ставни, балки повозки во дворе — трещали под их тяжестью. Воздух гудел от бесконечного скрежета крыльев и мерного, буравящего звука — это их хоботки вгрызались в дерево, оставляя после себя аккуратные отверстия с кладками яиц.

Полина ахнула, отшатнувшись от окна, и тут же бросилась проверять ставни на первом этаже. Игорь и Тихон, разбуженные гулом, спустились вниз, бледные, с расширенными от ужаса глазами.

Они метались по дому, проверяя каждую потенциальную лазейку. Открытые на ночь для проветривания окна второго этажа были тут же захлопнуты, ставни задвинуты. Полина бросилась в подвал, чтобы заглушить вытяжную отдушину мокрыми тряпками. Самым страшным казался камин — черная пасть, ведущая прямиком в этот ад.

— Огонь! Надо развести огонь. — резко скомандовал Артём. — Топи печь и камин, как разгорится, смочите полеты! Дым их отпугнет! Игорь бросился разжигать огонь, в пепела падали жирные мерзкие мухи, которых он раздавливал с хрустом кочергой. Вскоре из обеих труб потянулся густой дым. Они замерли, прислушиваясь. Их крепость держалась.

Первый день осады тянулся мучительно долго. После того как убедились, что каменные стены и укрепленная дверь надежно защищают их, а дымоходы и вытяжка надежно задымлены, первоначальная паника сменилась томительным, выматывающим ожиданием. Гул за стенами не стихал, превратившись в фон жизни. Взрослые пытались занять себя и детей рутиной, чтобы не сойти с ума от вида тысяч отвратительных существ, покрывающих мир снаружи. Особенно неприятно было смотреть на деревья в оранжерее — их стволы были усеяны идеально круглыми отверстиями, словно поражены страшной болезнью, что вызывало непроизвольную дрожь у любого, кто видел это.

Тихон, листая книгу, сдавленно ахнул, и его глаза заблестели от восторга. Он тут же сдержал себя, украдкой взглянув на родителей — они были заняты разговором. Эта победа над меганервой, добытая в одиночку, была его личным триумфом, и делиться ей с взрослыми он не хотел — они точно начнут нервничать, опекать и запрещать. А вот брату надо рассказать — пусть завидует. Он провел ладонью по плечу, где под рукавом прятался уже побледневший за день шрам, и снова уткнулся в книгу, делая вид, что ничего не произошло.

Обед, несмотря на тревогу, получился вкусным. Полина приготовила омлет с зеленью, но после трапезы ее лицо стало серьезным. — Запас яиц кончился, — она вздохнула, перечисляя на пальцах. — И кабачков не осталось, ни листьев салата, ни зеленого лука. Свежего скоро не будет совсем.

Игорь, услышав это, помрачнел. Он отставил тарелку и мрачно скрестил руки на груди. — Без яиц нельзя. Я готов смириться с новым миром, но не с отсутствием яиц! — заявил он с подлинным отчаянием в голосе. — Мы видели фермы, даже стада, и петух орет часто — значит, должны быть куры! Предлагаю найти курятник и животных. Молока тоже уже неделю не пили! Артём, чувствуя нарастающую усталость и груз ответственности, покачал головой. Он понимал все риски лучше кого бы то ни было. — Ничего искать пока не будем. Во-первых, мухи. Они, как саранча, — непонятно, сколько это продлится и что будет потом. Вода — вот что сейчас куда важнее. — Он посмотрел на старшего сына строго. — После того, что случилось с Тихоном, надо быть крайне осторожными. Все в этом мире может представлять опасность, возможно, многого мы вообще не знаем и выжили только чудом. Пока не изучим досконально флору и фауну и не поймем, как себя обезопасить, я запрещаю даже думать об этом. И да, если бы не твоя безалаберность, Игорь, брат бы не бегал один и не был бы укушен.

Игорь вскочил из-за стола, его лицо исказилось от обиды и гнева. — Ах, значит, так? Теперь я виноват, что вы шипите друг на друга даже в новом мире, и с вами находиться рядом тошно? Да ну вас! Он резко развернулся и убежал в свою комнату, с силой хлопнув дверью. Спустя мгновение оттуда донесся ритмичный топот и свист рассекаемого воздуха — Игорь яростно отрабатывал взмахи, шаги и стойки с копьем, которым ему служил все тот же гарпун.

Тихон, расстроенный ссорой и косвенно виня себя, вспомнил про карты. Он вскочил из-за стола и бросился к жилету, скинутому на кухне, где его раздели перед обработкой раны. Рядом с жилетом лежал свернутый в трубку кусок кожи — карта. Мальчик осмотрел жилет, отвлекаясь на дырку, которую оставило жало. Повреждение было незначительным — плотная, многослойная кожа почти не пробилась насквозь, жало застряло в складках. — Отлично, еще послужишь. Классная защита, — обрадованно пробормотал он себе под нос, разворачивая карту и неся ее родителям. — Смотрите, я нашел это в каюте капитана! Тут пометки маршрута выхода с пристани, и они завязаны на лунный цикл. Вот тут, сбоку, смотрите, указаны даты и явления, связанные с этим. Ма, Па, что нам делать?

Он разложил на столе навигационные карты. Это заинтересовало всех. Полина, пересилив себя, позвала Игоря. Семья, забыв на время ссору, начала обсуждать угрозу лунных наводнений. Было решено, что Полина и Тихон займутся изучением шхуны и составят для каждого инструкции на случай эвакуации морем.

Тем временем шум за окном сменился — низкий гул саранчи дополнился резким, стремительным жужжанием. Взглянув в окно, Артём увидел страшное пиршество: несколько меганерв методично истребляли мух, перекусывая их хитиновые панцири мощными челюстями. Он скривился от отвращения, понимая, что это, возможно, и к лучшему, но при этом осознавал новую опасность — в отличие от относительно пассивных мух, гигантские стрекозы уже показали свою смертоносность.

Чтобы отвлечься, Артём достал колоду карт, найденную в сторожевом форте. Они пытались играть, но мысли были далеко. За обсуждением и размышлениями время пролетело незаметно, и вскоре близился ужин, который был значительно скромнее обеда: морковь, немного картофеля и мясо, которое уже скоро закончится — полутушу, висевшую на крюке в леднике, они почти употребили за неделю, даже меньше. Так же стало окончательно ясно: воду надо экономить, она кончится быстрее еды.

После ужина дети ушли в комнату, а Артём — в библиотеку. Позже, крадучись, к нему зашла Полина.

В запертой библиотеке царила глубокая, звенящая тишина, поглотившая навязчивый гул извне. Мягкий свет масляной лампы отбрасывал трепетные тени на стены из книг, создавая иллюзию уединенного ковчега, затерянного в океане тьмы.

Артём и Полина стояли посреди этого тихого убежища, и накопленная усталость, страх и груз ответственности наконец нашли выход. Это не было проявлением страсти — это был акт отчаянного единения, попытка напомнить друг другу, что они вместе.

Пальцы Полины впились в спину Артёма, не лаская, а цепляясь за него, как тонущий за единственную опору. Её губы приникли к его губам в беззвучном молении.

Их дыхание сбивалось, сливаясь с тихим потрескиванием фитиля — неровными, прерывистыми всплесками жизни в давящей безмолвии.

Они спешили, почти яростно, срывая одежду с жадной, ненасытной потребностью ощутить кожей тепло тела друг друга, услышать стук сердца — живое доказательство того, что они ещё здесь, ещё живы. Приглушенные стоны и сдавленные всхлипы, запертые в четырёх стенах, звучали как общая молитва, как последний оплот человечности в затерянном проклятом мире. Это был глоток жизни, взятый с боем посреди кошмара.

Утро второго дня нашествия встретило их обманчивым спокойствием. Гул за стенами стал тише, перейдя в низкое, почти привычное фоновое жужжание, но не исчез совсем — он напоминал о себе постоянным, тревожным аккомпанементом.

Они не спешили подниматься, бездумно валяясь в постелях, сознательно растягивая эти короткие минуты безмятежности. После вчерашнего вечера в библиотеке, полного отчаянной эмоциональной близости, между ними возникла хрупкая, почти забытая связь. Они лежали плечом к плечу, и в этом молчаливом единении было что-то от далёких дней, когда они только узнавали друг друга — та же робкая нежность, то же чувство, что ты нашёл в другом человеке своё укрытие.

Луч солнца, пробивавшийся сквозь щель в ставне, золотил пылинки в воздухе. Артём молча провёл пальцами по запястью Полины, повторяя давний, почти стёршийся из памяти жест их первой встречи. Она прикрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что за стенами нет кошмара, а только обычное утро. Иллюзия была хрупкой, как первый лед, но они цеплялись за нее.

Полина взяла тетрадь в линейку, одну из немногих, уцелевших в рюкзаке Тихона. Делая выписки из корабельного журнала о распорядке дня на шхуне, она неожиданно увлеклась воспоминаниями старого боцмана. Тот подробно описывал, как их команда выживала на незнакомом острове: как сооружали укрытие из парусины и пальмовых листьев, как добывали пресную воду и распределяли скудные припасы. Эти практические советы бывалого моряка казались сейчас ценнее золота.

Артём же углубился в изучение фолианта о флоре Светлоярья, который нашла Полина. Чем дальше он читал, тем мрачнее становилось его настроение. Он с досадой выяснил, что Златолистник, чей пик цветения как раз приходился на эту странную весну, найти можно было лишь в самой гуще Леса Нави. Причем не на опушке, а углубившись почти на километр в чащобу, на редких полянах. Цветок рос паразитируя на гигантских деревьях, похожих на причудливый гибрид секвойи и баобаба, свисая длинными воздушными лианами. Те были усыпаны зелено-золотой листвой с жилками, источавшими мягкое биолюминесцентное свечение — его источником был сок растения, циркулировавший по капиллярам листа. Но самое ценное — это был период цветения. «Златоцвет», если его собрать в эту пору, обладал соком значительно более мощным, чем в любое другое время. А сейчас была весна — самое время цветения.

Мысли о растении переплелись со странными годичными циклами Светлоярья, которые он пытался осмыслить. Пять месяцев весны, затем месяц катастрофического затопления - прилива, который здесь называли летом, потом пять месяцев осени, которая постепенно переходила в месяц «осушения» — отлива, крайне сухого и холодного периода, завершавшегося короткой, но суровой одномесячной зимой. Тридцать пять дней лета... Эти аномальные циклы создавали невероятно странные биоритмы у всей местной флоры и фауны. Картина вырисовывалась тревожная и безрадостная.

С тяжестью на душе Артём отложил книгу и пошел проведать детей.

Артём застал детей в гостиной за необычным занятием: Игорь и Тихон сражались на палках — старший использовал длинную, как алебарду, младший — две короткие, словно кинжалы. Их движения были поразительно быстрыми и точными. Увидев отца, они наперебой стали рассказывать, что их тела двигаются как-то иначе, с невероятной легкостью и координацией.

— Пап, ты только посмотри! — азартно крикнул Игорь, легко избегая удара Тихона и совершая сложный разворот с палкой, который раньше ему никогда не давался. — Я будто всегда так умел! Давай попробуй!

Артём, пятидесятилетний учёный, чья физическая форма давно ограничивалась пешими прогулками от кафедры до лаборатории, скептически улыбнулся. Он взял предложенную палку скорее чтобы не разочаровать сына, чем из реального желания помериться силами.

Результат был предсказуемым и унизительным. Игорь, движимый давней обидой на «занятого» отца и внезапно открывшимися способностями, парировал его неуклюжие тычки с пугающей легкостью. Тихон, всегда восхищавшийся отцом за ум, а не за силу, на этот раз тоже не стал поддаваться — он просто виртуозно уворачивался, будто читал каждое движение отца заранее.

Через пару минут Артём, запыхавшийся и сконфуженный, опустил палку. Его спина отзывалась ноющей болью, а в ушах звенело от непривычной нагрузки. Гордость ученого, привыкшего быть авторитетом, была уязвлена.

— Да, у вас... и правда получается лучше, — с трудом выдохнул он, стараясь скрыть досаду. — Продолжайте.

Оставив мальчишек праздновать победу, он ретировался с поля боя, чувствуя себя не просто побежденным, а внезапно ставшим старым и беспомощным в этом новом мире, где ценность его знаний меркла перед грубой физической силой. Он заглянул на кухню. После неудачного фехтования и всплеска адреналина хотелось пить невыносимо. Бочка на пятьдесят литров была пуста, поменьше, на тридцать, — наполовину. Он зачерпнул кружку и сделал осторожный глоток. Вода была противно теплой, с привкусом дерева. Проблема, которую они откладывали, назрела слишком быстро.

Он подошел к Полине, которая спустилась на кухню, решив пораньше начать готовить обед. Сославшись на головную боль от жары и духоты, он ушел в кабинет. Здесь, за столом, он достал чистую тетрадь, озаглавил ее «Дневник. Затерянный Город» и начал записывать всё: от странных годичных циклов и свойств Златолистника до необъяснимого всплеска физической формы детей. Систематизация помогла немного унять тревогу. Каждая запись была крошечным островком контроля в океане хаоса. Но ответа на главный вопрос — что делать с водой — в книгах не было. Страх за детей сжимал горло. В одиночку, со своей слабой физической формой, он точно не справится. В тревоге он вернулся на кухню.

— Нам нужна вода... — хрипло сказал Артём, глядя на почти пустую бочку. — Иначе мы умрём от жажды раньше, чем закончится это нашествие. Я накину плащ, может, пронесет, и я малыми перебежками дойду до фонтана на площади. Там есть восемь медных кранов с раковинами, встроенных в парапет чаши фонтана. Они подключены к отдельной скважине, не связанной с механизмом фонтана. Вода там должна быть чистой. Это единственный шанс.

Полина резко развернулась к нему, лицо ее побелело не от страха, а от гнева. — Ты с ума сошел?! Один? Ты видел сколько этих чертовых стрекоз у фонтана? Это самоубийство! — Другого выхода нет! — голос Артёма дрогнул, выдавая его собственную неуверенность.

В этот момент в кухню влетели Игорь и Тихон, привлеченные повышенным тоном родителей. Услышав суть спора, Игорь тут же встал на сторону матери. — Мама права, это безумие! Но сидеть тут и сохнуть — тоже. Я пойду с тобой! — Он посмотрел на отца не с вызовом, а с внезапной взрослой решимостью. — Копье длинное, я смогу на расстояние или отпугивать или даже уничтожать если они подлетят, а Тихон прикроет с окна кабинета, будем работать вместе.

Идея повисла в воздухе. Артём хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на Тихона. Тот молча кивнул, его взгляд был серьезным и понимающим.

— С окна отличный обзор, — кивнул Тихон. — А спортивные болты заменим на настоящие которые вы притащили из арсенала.

Не дав отцу передумать, Игорь выскочил из кухни и вернулся с двумя стегаными доспехами с толстыми кожаными пластинами, которые он прихватил из арсенала башни, под вопросительный взгляд отца который катил в телеге обвязки стрелы, пару клинков и ножей.

— На, надевай. — Он сунул один комплект отцу, а второй натянул на себя.

— Похоже зря я тебя ругал, когда ты решил их взять из арсенала. — Он взял комплект у сына и начал облачаться затягивая ремешки с помощью Полины.

Тем временем старший с помощью Тихона облачился в свой и взял в одну руку свое копье все с тем же гарпуном вместо наконечника, в другую — короткий меч и нарукавник с маленьким щитом.

Тихон, кивнув брату, поднялся в кабинет, откуда был лучший обзор на площадь, уселся на подоконник, отодвинув ставню ровно настолько, чтобы высунуть ствол арбалета. Полина, поднялась к младшему и поставила рядом с ним две связки болтов — укороченных местных стрел с трехгранными наконечниками, обмотанных для баланса тесьмой.

Принятое совместное решение легло еще большим грузом на плечи Артёма. Чувствуя странную смесь стыда, гордости и смертельного страха, он молча взял пустую тридцатилитровую бочку. Вылив остатки воды из неё в большую бочку, он кивком поблагодарил Полину помогавшую с одежкой и вышел в коридор. Его план одиночного геройства рухнул, превратившись в отчаянную семейную операцию.

Прикрываемый снайперским огнем Тихоном, Артём и Игорь двинулись к фонтану. Игорь шёл впереди, готовый проткнуть любую тварь, рискнувшую приблизиться. Артём, обхватив бочку, быстрым шагом следовал за ним.

Фонтан, как они и опасались, представлял собой жуткое зрелище. Его чаша была забита разлагающимися телами мух, от которых исходил тошнотворный запах тухлятины. На удивление, в этот момент всего три стрекозы облепили каменное творение. Одна из них пала под точным ударом копья Игоря, зазубренное лезвие вырвало клок хитиновой плоти из её брюха. Другая не успела даже взлететь, пораженная тяжёлым болтом Тихона, который разворотил ей спину. Третья бросилась на Артёма, державшего бочку, и попыталась вцепиться в голову, но отчаянный удар клинка откинул её с поломанным крылом. Артём с грохотом опустил бочку на дергающееся существо, прекратив его попытки подняться.

Осторожно подставив бочку под медный кран, вмурованный в парапет фонтана, Артём облегченно выдохнул когда потекла чистая, холодная вода. Он боялся, что тела могли забить системы водоотведения и поломать подачу воды, но обошлось. Пока бочка наполнялась, он осмотрелся. Вдали от площади, у деревянных домов, изуродованных как в худших кошмарах трипофоба, грелись на солнце обожравшиеся стрекозы. Они располагались на почтительном расстоянии друг от друга, лениво вздрагивая крыльями, и не проявляли никаких признаков агрессии.

Почти двадцать минут тревожного ожидания под прикрытием — и вот Артём уже тащил полную бочку обратно. Непривычная тяжесть и адреналин сделали своё дело. Резкая, жгучая боль пронзила плечо Артёма, когда он с глухим стоном опустил бочку на кухне.

Почти сутки он провалялся в бреду с высокой температурой; все были уверены, что он порвал связки или мышцу. Однако лихорадка прекратилась так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь ноющую боль в руке.

Встав ночью на ноги, он молча удалился в свою импровизированную лабораторию. Посёлок затих — стрекозы исчезли, а остатки мух высохли на солнце, оставив после себя хрустящий ковёр из хитиновой пыли. Вернулся он к утру с серебряным свечением, мерцавшим над его головой подобно нимбу, и странной перламутровой пилюлей в руке.

— Я потратил весь запас рододры и бледного шляпника, — с порога начал он, глядя на вооружённую до зубов семью, которая, судя по всему, уже готовилась на спасательную операцию. — Согласно описанным свойствам, эта пилюля должна что-то... восстановить. Надеюсь, я создал не просто аналог кофе.

Не обращая внимания на яростный взгляд супруги и хмурый взгляд Игоря из-под насупленных бровей, он просто проглотил пилюлю. Постоял секунду, оценивая ощущения, пожал плечами и рухнул ничком на пол.

Очнулся он, щурясь от яркого солнечного света, пытаясь понять, где он и кто он. Боль ушла, силы вернулись почти в полной мере. Он смотрел на свои руки, которые мягко светились серебряным светом. Этот свет кольнул его болезненным узнаванием — он в Затерянном Городе.

Рядом, уткнувшись в его колени и сложив руки, спала Полина. На креслах рядом, прижавшись друг к другу, спали сыновья.

— Вот тебе и восстановился, чёртов экспериментатор, подопытный кролик... — яростно прошептал он себе, понимая всю глубину совершённой глупости. Повернув голову, он заметил графин с водой и жадно прильнул к нему, выпив до дна.

Рядом на тумбочке лежал его фолиант. Он машинально взял его, открыв последнюю страницу. Внизу знакомым почерком было написано:

«Получен навык: "Фармацевт II", Воля повышена.»

«Зарегистрирован предмет: Пилюля Восстановления изумительного качества.»

«Примечание: Ваше искусство поражает воображение... Вас приглашают в Изумрудную Башню. Вас приглашают в Черную Башню.»

Чуть ниже шла приписка: «Ваше тело подверглось неизвестному воздействию, тип энергии - позитивный. Структура и физиология органов и тканей приведены в норму.»

И длинный список с пометками, что было исправлено в его организме: бляшки, аневризмы, закупоренные лимфотоки, утолщения миокарда, миозиты, подагра... ПОДАГРА? Откуда она у него?.. Хромосомная аберрация на 8-м теломере, экспрессия белка p53... После чего шла пометка: «Получен статус: безупречное тело.»

От счастья обычно плачут, но у него вдруг заурчало, а потом скрутило кишки. Он вскочил, разбудив Полину, и бросился в уединённый клозет, где провёл несколько часов в ужасе, пытаясь понять, сколько же всего может выдавить из себя «безупречное» тело.

Прошла неделя после хитинового нашествия. Семья всё ещё обсуждала преображение Артёма. Сыновья то и дело приставали с требованиями показать трюки или «силушку в деле», но он лишь отшучивался, наслаждаясь вернувшейся — по словам Полины — молодостью.

— Ты помолодел если не на двадцать, то на десять лет точно, — говорила она, и страстные ночи, и лёгкая, почти беззаботная атмосфера в доме казались тому подтверждением.

Эту идиллию прервала очередная беда: запасы продовольствия таяли на глазах. Многие припасы, хранившиеся до их появления словно в законсервированном времени, теперь стремительно портились. А оранжерея, ещё недавно буйная от зелени, теперь тоскливо гибла под ковром опавших, гниющих плодов. Деревья, поражённые личинками мух, медленно умирали.

Полина спешно пыталась привести в порядок оранжерею, выгребая гниль и пытаясь спасти уцелевшие ростки. Артём с маниакальной усмешкой пилил мёртвые деревья и сжигал их, с наслаждением слушая, как в пламени лопаются проклятые яйца мух.

Пока родители были заняты, Игорь и Тихон наводили порядок в доме и таскали воду для бани, расположенной во дворе таверны. В какой-то момент Тихон, взглянув вдаль вдоль улицы, ахнул и толкнул локтем брата.

К посёлку, словно призраки, брело небольшое стадо перепуганных, исхудавших коз. Животные жались друг к другу, выглядели ужасно облезшими и явно не совсем здоровыми.

— Сено! В конюшнях должно быть сено и наверно овес! — сообразил Игорь. — Сходи к родителям, Тих и скажи про коз, а я попробую загнать их в большой двор конюшни. Там им будет безопаснее.

Артём, внимательно осмотрев коз сквозь щели в воротах, мрачно констатировал: — У них инфекция, и серьёзная. Видите проплешины на шкуре и эти струпья? Их срочно нужно изолировать. Голыми руками не трогать, вообще лучше вам к ним не подходить. Я сам попробую их спасти, если это ещё возможно.

Оставив животных в замкнутом дворе конюшни, Артём удалился в лабораторию. Он не знал, существовала ли в этом мире микробиология, но слава Луи Пастера и Роберта Коха согревала его тщеславную душу учёного. Закрывшись на втором этаже дома алхимика, он начал зонировать пространство.

Спальни были варварским способом освобождены от мебели. В хорошо освещённых комнатах появились грубые столы, а шкафы из гардеробных были переоборудованы под склянки с реактивами и посуду, которую он планировал собрать со всего посёлка. Кряхтя, вместе с Игорем он вытащил из ледника тяжёлый шкаф, который должен был стать холодильником, а из таверны на телеге привёз капитальный шкаф для термостата. Самым сложным было смастерить сухожаровой шкаф, но Игорь, услышав задачу, смело взялся за дело.

Так на втором этаже родилась лаборатория, технологичная по меркам этого мира: с холодильником, полками с реактивами и плитой для варки сред. Из главной комнаты вёл коридор в небольшой шлюз с умывальником и гардеробом с халатами. За ним — два помещения: в одном стоял стол, горелка и шкаф-термостат, другое было пустым — Артём планировал поставить сюда микроскоп, если Игорю удастся собрать его из прицела арбалета и подзорных труб с корабля. На другой стороне коридора располагалась комната с раковиной и плитой и вторая — с большим сухожаровым шкафом.

На создание этого чуда Артём потратил три дня. Дело оставалось за малым — собрать ингредиенты. С кухни он умыкнул агар-агар, из подвала поднял ротор и вакуумный испаритель, который водрузил на пятидесятилитровую бочку с водой. Подключив стеклянную посуду в нужном порядке и зажег фитиль, он запустил примитивный дистилляционный аппарат.

Затем он пошёл к Полине и с боем отвоевал кусок печени и немного мяса. Вооружившись мясорубкой, он приготовил фарш, добавил измельчённые кости и начал медленно вываривать эту массу в огромной кастрюле — ему был нужен насыщенный питательный бульон. Позже он добавил соль, щепотку сахара, толчёный уголь для буферизации и, наконец, агар-агар, приготовленный заранее.

Через двенадцать часов кропотливой работы у него был литр прозрачного бульона и сто чашек Петри со свежеприготовленной импровизированной твёрдой питательной средой. В последний момент, когда среда достаточно остыла, он добавил несколько капель собственной крови, нацеженной из вены, тщательно убедившись, что за этим святотатством никто не наблюдает.

Дело оставалось за малым — теперь нужно было аккуратно собрать образцы с поражённых участков у несчастных животных и засеять их на чашки. Он мысленно перебирал возможных возбудителей. Плохо, если это окажется вирус, ящур или что-то столь же неуловимое. Лучше, если какая-нибудь бактерия — стрептококк, псевдомонада или протей. Против них есть оружие. Или можно будет создать его, благо плесени в этом заброшенном мире было навалом.

Расстроившись, что Система не оценила его старания по устройству лаборатории, Артём вооружился респиратором, очками и двойными перчатками из аптечки, захватил малый хирургический набор и направился к козам.

Выдохнув, он пересчитал животных. Никто не пал — это был хороший знак. Инфекция, скорее всего, была условно-патогенной и связана с какими-то предшествующими событиями — стрессом, плохими условиями, — а не с контактом с высоковирулентным штаммом.

Осторожно собрав образцы гноя и тканей с краёв язв, он резво побежал обратно в лабораторию, стараясь не расплескать драгоценные пробирки. Каждая секунда на воздухе могла означать контаминацию, и все его труды пошли бы насмарку.

В стерильной зоне, запершись за стеклом самодельного бокса, он приступил к самому ответственному этапу — посеву. Дрожь в руках от адреналина сменилась знакомой сосредоточенностью учёного, погружающегося в любимую работу. Теперь оставалось только ждать, что вырастет на его кровавом агаре.

Когда через 48 часов он с восхищением держал в руках чашку Петри, а светившийся золотым сиянием сын достраивал микроскоп, отец понял — старался не зря. Система оценила его достижение, и теперь, глядя в окуляр на знакомые цепочки кокков, он знал врага в лицо.

Отложив на потом чтение системного сообщения о наградах, он схватил пачку ампул с ампициллином и бросился к животным. Лечение было найдено.

Появление коз, которые через неделю после выздоровления стали давать молоко, ознаменовало новую страницу в истории их семьи. Животные за это время не только пришли в себя, но и начали проявлять доверие, не шарахаясь, а охотно подставляя вымя для дойки.

Занятые хлопотами скотоводства, родители упустили из виду одну важную деталь. Вдохновлённые дети, получившие новые навыки — у Игоря «Оптика», увеличивающая зоркость, а у Тихона «Звездочёт», позволявший ему находить дорогу ночью, — не спросив разрешения, взяли арбалет, гарпун и пропали до самого вечера, заставив родителей изрядно понервничать.

Вернулись они затемно, везя за собой пропавшую ранее повозку, на которой возили шкаф в лабораторию. На ней громоздились плетёные клети, а в них — перепуганные, но живые кудахтающие куры. Лица провинившихся детей сияли от счастья.

Родители встретили их на пороге. Гнев и страх за детей боролись на их лицах с облегчением и гордостью.

— Вы куда пропали? Мы умирали от беспокойства! — начала было Полина, и голос её дрогнул.

Но Артём положил руку ей на плечо, глядя на повозку с драгоценной живностью. Упрекать их было нельзя. Они не шалили. Они не безрассудствовали. Они выживали. Так, как умели.

— Идёмте в дом, — тихо сказал Артём. Его голос был усталым, но тёплым. — Будем ужинать. Полина нашла огород с диким горохом и сварила замечательный суп. Заодно расскажите, где вы это чудо откопали.

Он помог сыновьям разгрузить клетки, ловко уворачиваясь от взъерошенных кур. В тёплом свете кухни, за паром от ароматного супа, история мальчиков ожила. Они наперебой рассказывали, как Тихон по звёздам начертил маршрут, который вывел их к вилле неподалёку. Игорь при помощи прицела проверил путь с высоты башни — он не пересекал участки, где могли прятаться хищники. Через поля и несколько холмов они вышли к огородам, разбитым у кирпичной прямоугольной виллы с красной черепичной крышей и стенами, покрытыми белой мазанкой извести. С одной стороны её зажимал квадрат плотно застроенных деревянных построек, с другой — дворик. За ним был сад, но деревья выглядели плохо.

Вот шум петуха во дворе и кудахтанье привлекли их внимание. Забор, поражённый личинками мух, было легко сломать. Они больше потратили времени, ловя птиц и запихивая их в найденные в сарае клети. Птицы уничтожили всю растительность и, похоже, питались остатками мух и их личинок, а воду пили из огромного корыта, которое тянулось вдоль забора.

Артём слушал, и сердце его сжималось то от страха за них, то от гордости. Они были уже не детьми, а партнёрами по выживанию. И этот ужин, при свете масляной лампы, с кудахтаньем за стеной и густым гороховым супом в мисках, был одним из самых счастливых моментов в этой новой, суровой жизни.

Когда миски опустели, вопрос еды, отложенный на завтра, вернулся в виде развернутой тетради на столе. Полина, опершись на стол, принялась подводить суровый итог, зачитывая с листа, исписанного её аккуратным почерком: — Мы обыскали все дома. Всё, что можно было съесть, — забрали. Еды в свободном доступе больше нет. На руках у нас... — она принялась загибать пальцы, — четырнадцать мешков зерна, которые можно смолоть в муку, мешок пшена, мешок соли, бочка кускового сахара, бочка орехов, бочка уксуса, две бочки масла, одна — кускового сала. Из специй — банка бадьяна, банка перца горошком, банка пряных листьев, похожих на лемонграсс.

Она вздохнула и продолжила: — В леднике — кости, две рыбины, потроха... которые уже пропали, выбросила. Раков Игорь больше не нашёл, возле причала, кроме тех двенадцати, ничего нет. Рыбы в канале тоже нет.

— Поле с горохом можно собрать и высушить, — продолжила она, уже с надеждой в голосе. — Солнце яркое, дождя не обещают. Думаю, соберём три полные корзины — это почти мешок. Только идти туда надо, час на восток, там те огороды. Ещё есть овёс и сено — это на корм козам. Козла лучше изолировать — запах уйдёт. Надо сделать возле огородов загон, куда перевести всех девятерых коз. Две скоро окотятся. Заодно, после сбора, можно будет выгонять их туда пастись — стебли гороха для них очень питательные.

Наконец её взгляд упал на клетки с курами за дверью: — Кур... их надо поселить у причала, сделав двор. Тут недалеко, и удобно следить, и место есть. Прикорм — зерно. Жаль, морковь, которую я спасла, ещё не выросла, а старая уже кончилась... а птицам она, вроде бы, очень нужна.

В кухне повисло молчание. Грандиозность задач и скудость ресурсов давили на плечи, но теперь, при свете лампы, они ощущали это не как приговор, а как план. Как список дел на завтра.

Глава 5

Раннее утро застало посёлок в молочной дымке. Воздух, ещё холодный, не прогретый весенним солнцем, пах илом с канала, доносил запах цветущих трав и шум кур, которые особенно громко встречали это утро. Завтракали они молча, сосредоточенно; лишь в конце Артём пробежался по планам, которые вчера вечером они обсудили. Полина, собрав корзины, жестом позвала за собой Игоря и Тихона. Мальчики, серьёзные не по годам, молча последовали за матерью, растворяясь в серой пелене тумана, уходя в сторону огородов. Их тихие голоса, обсуждающие свежие яйца — которые они уже опробовали на завтрак, — и время, которое уйдёт на сбор гороха, быстро затихли, оставив Артёма в звенящей, тревожной тишине.

Он остался один с чувством долга, засучил рукава и отправился искать материал для будущего загона и курятника. Продовольственный кризис висел дамокловым мечом, и курятник был одним из кирпичиков в спасении. Он направился к пристани, точнее, на улицу, которая вела к ней. Среди сараев и ремесленных дворов он отыскал один, старый и бросающийся в глаза — канатами, обрывками ткани, бочками, обломками некогда прямых деревянных балок, металлических цепей и прутов, воткнутых в обломок деревянного щита. Беглый осмотр подтвердил догадку: перед ним был ремонтный бокс для лодок. Склад был похож на усохшую раковину моллюска — снаружи цельный, внутри — забытые предметы некогда активной работы: пилы, рубанки, молотки, киянки, молоты, бочки с гвоздями, деревянные ящики с пластинами, ещё канаты, рулоны тканей… и, наконец, доски всех размеров и калибров, стоявшие рядами вдоль стен и покрытые промасленной плотной парусиной. Доски, выдержанные временем, но ещё прочные. Гвозди ему пришлось сразу отбросить обратно — слишком большие и специфические. Он отправился на западный край улицы, где в просторном дворике располагалась кузница. В кузне, в промасленной простой деревянной бочке, он нашёл нужные для дела гвозди — не такие, как в его время, но вполне сносные по размеру и форме. Выложив нужное количество в прихваченный деревянный ящик, он отправился осматривать место.

Курятник он решил втиснуть аккурат за лодочным сараем, где был пятачок, служивший раньше для закатки лодок на берег, а теперь заброшенный и вряд ли когда-либо используемый ими по назначению. Работа захватила его с головой, заглушая внутреннюю тревогу. Выкопав траншею вполне сносной лопатой и помогая себе киркой, он вбил жерди, заменявшие ему столбы, в подготовленные углубления, предварительно обмотав их парусиной, пропитанной смолой, чтобы быстро не сгнили. Закопав их камнями, песком и глиной он утрамбовал и проверил прочность - сносно. Его ждал следующий шаг.

Ритмичные удары молотка, вгоняющие железо в упрямое дерево, разносились по пустынному берегу, слишком громкие в этой гнетущей тишине. Чтобы куры не смогли сделать подкоп, он вкапывал доски, создавая периметр, чувствуя, как на плечах оседает влага, а ладони, покрытые мозолями, уже не так хорошо слушались. Он удивлённо вытер пот со лба — раньше он не смог бы так долго без передышки работать. Он посмотрел на тень — примерно часов 10 утра, воздух был уже не так влажен и начинал прогреваться. Он отложил инструменты и огляделся: периметр получился что надо — просторный, много травы и места. С той стороны он сделает кормушки и водопой, а с этой будет сам курятник, где куры будут прятаться от ненастья и просто спать. Он оглядел старый небольшой сарайчик внутри загона и тяжело вздохнул. Сарай был полон хлама: рассыпающиеся от прикосновения корзины, связки ивовых прутьев, скрученных в немыслимые узлы, деревянные щиты, испещрённые странными, стёршимися узорами. Выбрасывая это добро, он ловил себя на мысли, что кто-то когда-то собирал это с большой тщательностью, для целей, которые теперь навсегда останутся тайной.

К полудню туман рассеялся, сменившись колким, ярким светом. Руки ныли, спина гудела. И именно в этот момент, когда он выпрямился, чтобы размять онемевшие мышцы, до него донесся шум.

Обрадованный, что возвращается семья, он обернулся, вглядываясь в восточную сторону, ожидая увидеть знакомые силуэты с корзинами гороха. Но нет. Шум был не оттуда. Он шел со стороны канала — нарастающий, хаотичный гул, в котором угадывались сдавленные крики, и частый, беспомощный плеск.

Артем бросился к пирсу.

Посередине канала, подхваченный мощным течением, несся самодельный плот. На нем, цепляясь друг за друга, метались пять фигур. Их движения были отчаянными и бесполезными. Течение уже подхватило их и тащило прочь от поселка, к тому месту, где вода исчезала за поворотом, уходя в неизвестность.

Без единой мысли, на чистом адреналине, Артем отмотал причальный канат весельной лодки, грузно спрыгнул в нее, оттолкнулся от сваи и налег на весла. Дубовые лопасти с трудом резали плотную, тяжелую воду. Он поднимал и опускал весла толкая лодку к центру канала, чувствуя, как горят не привыкшие к такой нагрузке мышцы, как наливаются свинцом предплечья. Плот был быстрее, и почти поравнялся с поселком, но течение работало и на него. Метров через сто, когда поселок уже скрылся из виду, он догнал их.

—Лови! — хрипло крикнул он, свернув веревку в клубок и метнув его на плот.

Чья-то рука ухватилась за спасительную нить. Артем, упираясь ногами в скользкое дно лодки, начал тянуть их к себе, одновременно пытаясь грести к берегу. Гул нарастал — теперь это был уже не шум, а низкочастотный грохот, исходящий отовсюду. Воздух дрожал.

Один за другим, качаясь и едва не опрокидывая утлое суденышко, люди перебрались в лодку. Последним прыгнул крепкий парень в темно зеленой пиксельной форме и сразу отобрал у меня весла. Он греб мощными толчаками бросая корму лодку к берегу. Берег приближался, а грохот сзади становился все оглушительнее, наполняясь ледяными брызгами, летящими в спину.

Высадка на илистый берег маленькой лагуны была стремительной и неловкой. Один из спасённых, пожилой мужчина с седой бородой, в чёрной порванной рясе и накинутой на плечи жилетке, оступился и болезненно вскрикнул, схватившись за лодыжку. На шум или просто обрадовавшись добыче, из камыша, из-под прибрежных камней, словно демоны, высыпали они. Раки-лакосты, размером с небольшую собаку, их хитиновые панцири отливали маслянистой синевой под слепящим солнцем. Их усы чутко улавливали наше положение; они, смешно семеня маленькими ножками, устремились к нам, щёлкая длинными острыми клешнями.

Девушка, ближе всех стоявшая к берегу, отпрянула и закричала — звонко, нечеловечески, взвинтив крик на небывалые высокие тона, от которого, казалось, могли лопнуть стёкла. И прежде чем Артём успел среагировать, один из мужчин, коренастый, в кожаной куртке и пилотке, резко шагнул к ней и нанёс точный, короткий удар ребром ладони по её затылку. Крик оборвался, она безвольно осела в его руки.

— Держи! — крикнул Артём, срывая с пояса свой топор и бросая его парню в камуфляже.

Тот поймал его на лету, развернулся к тварям. Его движения были лишены страха, только холодная, отточенная ярость. Он рубил, отсекая клешни и лапы; скулящие твари разваливались пополам, истекая синеватой жижей. Последней, из глубины лагуны, выползла самка — матёрая, величиной с овцу, одна её клешня была размером с таз. Она двинулась на парня, и вместо атаки её клешня с резким щелчком выстрелила в него сгустком раскалённого воздуха. Парень взвыл от боли, на его предплечье вздулся мгновенный волдырь, но он не отступил. Изловчившись, он обрушил топор на стык головы и туловища. Раздался звук, как будто рубят кокос. Свечение на этот раз было ослепительным. Чудовище замертво рухнуло в воду. Я подошёл к парню, протягивая руку. Вместо топора он пожал её, коротко бросив: «Саня». Машинально пожав руку, я ответил слегка охрипшим голосом: «Артём Павлович», — а затем обратил внимание на рану.

В наступившей тишине был слышен близкий, нарастающий гул водопада.

— Шум, — прошептал Артём, прислушиваясь. — Близко. Очень близко. Он помог подняться Саше, и пока остальные приводили девушку в чувство, они быстрым шагом пошли на звук. Метров через пятьсот земля пошла на подъём, открывая сюрреалистичный вид.

Артём замер на краю обрыва. Под ногами зияла бездна в сотни метров. Внизу, на узкой полоске чёрного песка, копошилось, шевелилось и дралось бесчисленное множество существ — раки, крабы, морские гады, очертания которых было трудно разглядеть. А дальше, до горизонта, простиралось море. Яркое и лазурное, искрящееся на солнце. Волны внушительных размеров чинно, медленно и величаво накатывали на острые скалы, разбиваясь в клочья бешеной пены, вздымая в воздух радужные брызги. Чуть левее — движение, асинхронное волнам: на горизонте огромная, тёмная глыба изогнулась над водой, и фонтан тугой струи воды с грохотом взметнулся в небо. Огромный серый хвост блеснул на мгновение и исчез в пучине вместе с тёмным остовом.

А над всем этим висел яркий солнечный диск, и его лучи, преломляясь в кристальной водяной пыли, окрашивались в немыслимые цвета — изумрудно-зелёный, лиловый, пронзительно-жёлтый. Картина была одновременно ослепительно прекрасной и безумно чудовищной. Глядя вправо, он видел водный туман падающей воды канала; влево, вдаль, уходил отвесный склон, образующий гигантскую природную стену, упирающуюся где-то там, вдалеке, в белокаменный свод рукотворной стены Китежа. Картина пера сумасшедшего бога. Тёплый солёный бриз обдувал лицо, но не мог развеять ощущение леденящего, абсолютного ужаса перед этим масштабом.

— Е-ёть, — громко ахнул парень. — Я думал, это лес чернобыльский… но такое — в Костроме.

К нам подошли остальные спасённые. Трое мужчин и девушка, уже пришедшая в себя. Её плечи мелко дрожали. Она смотрела на эту безумную гладь лазурного чуда и безумно смеялась.

— Сука, — выругался мужик в кепке. — Всё-таки порешали меня…

— Не сквернословьте, дети мои, — мягким, грудным басом сказал мужчина с седой бородой и значительно выпирающим пузом. — Бог нас призвал, или сатана творит иллюзию, — смиренно молимся и крестимся, дабы послал нам путь на родину и вернул в целости и сохранности.

Девушка ещё громче захохотала и бросилась к обрыву. Мужик ахнул, пытаясь схватить её, но порвал платье, обнажив тело. Третий мужчина, совершенно невзрачный, с внушительными синяками под глазами и одутловатым лицом, умудрился поймать её за волосы, резко дёрнул на себя, опрокидывая. Девушку — брыкающуюся и царапающуюся — мы скрутили и оттащили подальше.

— Надо возвращаться, — голос Артёма прозвучал хрипло, каким-то чужим. — До посёлка далеко. Надо успеть до сумерек. Кто может понести её на себе, у неё явно нервный срыв.

Невзрачный мужчина уставшим взглядом посмотрел на девушку. Его звали Дмитрий Анатольевич - простой работяга колхозник, возвращался с похорон старшего брата и вот так вот получилось. Он взвалил девушку на плечо, как мешок картошки, и пошёл вперёд. Я крякнул от удивления, но, обогнав его, уверенно повёл новоприбывших в посёлок. По дороге Саша поведал мне сюрреалистичную историю, которая приоткрыла завесу тайны их появления на плоту. «Там, вверх по течению, мост. Он был поднят. Мы пытались перебраться на этом плоту. На том берегу остались ещё люди. Двое — росгвардейцы, с оружием. Это они нас и вытащили. Мы в автобусе. Мы ехали… потом гриб, лес, чертовщина какая-то».

— Автобус? Росгвардейцы? — я медленно повернулся к нему, не веря ушам. — А сколько вы тут провели уже?

— Надо посчитать… Значит, вчера на рассвете. Ехали из Костромы, мне в Судай надо было, у меня дембель… задался… За Чахломой, мы думали, шофёр заснул, нас будто в кювет вынесло. Мягкий такой удар. Смотрим — темнота, тишина. Выглянули — а вокруг не пойми что. Автобус, правда, целый, слава богу. Движок завелся. Поехали медленно, по какой-то грунтовке. В лобовуху всякая дрянь врезалась: здоровенные пауки, какие-то мухи… А дальше вообще услышали выстрелы. А это росгвардейцы от какой-то многоножки бегут, стреляют, матерятся, а тварь умирать вообще не хочет, уже вся светится от дырок, и всё равно несётся, как бульдозер. Мы дверь открыли и их подобрали. Многоножка внутрь пробраться не смогла, так и доехали до моста. Рассвело, и многоножку сдуло в лес, а мы встряли — тупик, сзади лес. Мост-то поднят. В общем, мы решили плот сделать, увидели дома, думали, на помощь позвать, на другую сторону перебраться. Так вот и оказались на плоту. Кто же знал, что такое течение… Надо их предупредить, что мы живы. Ну и, если можно, переправить».

Мой мозг отказывался переваривать эту информацию. Автобусы. Росгвардейцы. Судай. Костромская область. Это было так же нереально, как кит в лазурном море в пятистах метрах ниже.

— Мост… — наконец выдавил я. — Мост можно опустить. Надо вас переправить, лесные твари не любят свет, значит до сумерек.

И шли к посёлку, спотыкаясь о камни, поддерживая друг друга... У огородов меня встречал Игорь, увешанный оружием и в броне, в руках всё то же копьё-гарпун. В кустах прятался Тихон, выцеливая из арбалета вероятного противника. Командная работа, которая вызывала улыбку.

— Пап, всё в порядке? — Он смело направил копьё в грудь Сани, который всё ещё нес мой топор.

— Да... да... Надо к мосту срочно бежать, у меня уже сил нет. Бери Тихона и туда, опустите мост, автобус проедет и сразу поднимите его, ясно?

— Автобус? — Игорь недоумённо переводил взгляд то на меня, то на Сашу, то на попа, имя которого мы уже подзабыли, или он вообще не представился...

— Игорь, просто беги к мосту, — я выдохнул.

Дети убежали. А я повёл навстречу Полине новоприбывших. Во взгляде супруги читалось: «Боже, и где взять еды?»

Пока она кормила всех гороховым супом, который пришлось спешно разбавить, чтобы увеличить порции, меня закидали вопросами: кто это, где ты их нашёл, как мы теперь прокормимся, а им можно доверять... и ещё миллион вопросов испуганной женщины, которая чувствовала дискомфорт от присутствия незнакомых людей.

Глухой рёв мотора, не похожий на звук их тихого посёлка, заставил Артёма выйти из дома. Он прикрыл рукой глаза от солнца, всматриваясь в даль улицы, ведущей к мосту.

На заросшую травой площадку выехал тарахтя и замер небольшой автобус марки Газель. Его бок был исцарапан ветками, на лобовом стекле засохшие остатки насекомых. Двери с шипением открылись.

Первыми вышли те двое, о которых рассказывал Саня. Молодые, крепкие, в форме росгвардии и потрёпанных берцах. За их спинами — автоматы. Артём, далёкий от оружия, безуспешно пытался вспомнить модель — ствол, пистолетная рукоятка, какая-то новая рамочная конструкция приклада... В голове вдруг всплыла идиотская картинка с рекламного баннера: «Хотите ровный загар? Только у нас вас ждёт увлекательный тур!» — и улыбающаяся девушка в бикини с точно таким же автоматом. «Стресс, всё-таки, штука опасная», — мелькнуло у него, и он тряхнул головой, прогоняя дурные мысли.

Парни действовали чётко и слаженно, быстро оценив обстановку взглядом. Один остался у автобуса, прикрывая высадку, второй сделал несколько шагов вперёд. Он не был ни наглым, ни властным — во взгляде читалась усталость, ответственность и лёгкая оторопь от происходящего.

— Высаживаемся, не толпимся! Отходим в сторону, даём дорогу следующим! — его голос, молодой, но привыкший командовать, легко перекрыл нарастающий гул толпы. — Размещайтесь, не разбегайтесь. Эй, вы! — он, похоже, разглядел Артёма и помахал ему рукой, подзывая.

Я пошёл к ним навстречу, за мной шла Полина, беспокойно ищущая глазами детей.

— Вы тут местные? Что это за место, как обстановка? — обратился он ко мне, протянув открытую ладонь. — Олег, сержант. А этот хмурый — мой напарник, ефрейтор Николай. — Товарищ протянул мне не ладонь, а лапищу, и крепко сжал, всмотревшись в моё лицо. — Николай, — пробасил он. — Уютненько тут у вас...

За спиной бойцов из автобуса, озираясь и пугливо сбиваясь в кучу, высыпали остальные. Трое дородных, румяных женщин, явно из деревни, и две худые как тростинки городские девушки, одетые явно не по месту — лёгкие летние платья и кроссовки. Ещё одна девочка-подросток и кроха лет шести, которая жалобно плакала, цепляясь за юбку одной из женщин. Та стояла, окаменев, и смотрела на посёлок спокойным, пугающим взглядом человека, который уже увидел всё худшее и теперь просто ждёт развязки.

Игорь и Тихон неожиданно выскочили из автобуса, обогнав двух угрюмых, низкорослых и лохматых мужиков в простых армейских штанах, заправленных в голенища кирзачей, и потертых тельняшках поверх пиджаков. — Сделали, пап! — выдохнул Игорь. — Мам, может, мы с Николаем Васильевичем сбегаем к Вилле? Поищем припасов. Там может быть много чего, мы не всё успели проверить. А еда очень нужна, люди голодные, да и много их. — Он посмотрел на мать так, будто просил часок поиграть в приставку, а не идти в опасную вылазку. Артём качал головой, его мозг лихорадочно соображал, пытаясь переварить масштаб катастрофы. Целый автобус. Голодные, напуганные люди.

— Обстановка... — начал Артём, чувствуя, как на его плечи ложится тяжесть ответственности. — Обстановка сложная. Добро пожаловать в наш тихий кошмар. Полюшка, собери женщин, введи в курс дела. Запиши, кто они и что умеют.

— Хорошо, — коротко кивнула супруга, успев ещё шикнуть на Игоря, чтобы он не смел самовольничать.

— Артём Павлович, — к нему подошёл Саня. — Вы не против, если топор я пока у себя подержу? — В принципе, нет. А что, вдруг? — я удивлённо смотрел на паренька, и мой взгляд зацепил крепко сжатую в его левой ладони книжечку. — Да тут такое дело... Я сумку разбирал, в ней эта книжка лежала. Не помню такую. А в ней... всякое. И написано, что навык владения топором у меня есть. Так можно? — Он держал топор так, будто боялся, что его сейчас отнимут. — Конечно. Но, вообще, в посёлке есть арсенал. Оружие там попроще, но тоже хорошее.

— Артём Павлович, раз уж речь зашла, — вмешался сержант Олег. — Это где мы вообще находимся?

— Хороший вопрос, чёрт возьми. Кратко — Китеж. Каким образом и где это на карте — пёс его знает. Место странное, опасное и застывшее где-то в XIX веке, я не историк.

— Середина, если быть точным, — неожиданно в разговор вступил солидный на вид мужчина с коротко стриженной бородкой эспаньолкой и аккуратно зачёсанными назад седыми волосами. Он тихо подошёл к нам сзади.

— Но диковина в том, что стиль-то смешанный. По идее, Китеж, — он сделал паузу,— это раннее средневековье, монгольское нашествие, город-легенда... А тут... и европейская, и русская, и чёрт знает какая еще. Всё намешано. — Он поправил очки.

— Меня, кстати, Аркадий Николаевич зовут. Профессор. Историк. Занимался... значит, раскопками... в районе Ладоги, — протянул он нам руку.

— Ох, и наговорили вы нам на целую лекцию, но прошу Вас вернутся к этому, чуть позже, — перебил его. — И, да очень приятно, проф. Артём Павлович, биолог, инфекционист, — пожал я руку коллеги по научной стезе.

— Но сейчас вернёмся к насущному. Мой сын прав, нужна еда. В посёлке с этим беда. Но есть локация, которую разведали недавно. Возможно, там есть припасы...

— А что с размещением? Эти дома пригодны? — Николай, неожиданно перебил мой спич о еде, и провел рукой, обводя улицу с деревянными домами, которые так и остались жуткими страшилами после нашествия мух.

— Нет. Все деревянные дома лучше не трогать. В идеале — сжечь, но я пока не представляю как...

— Пока могу сказать: на центральной улице, у площади с фонтаном, есть таверна, туда мы и идем. Второй этаж, комнат много — можно всех временно разместить там. Во дворе баня. На первом этаже кухня и столовая — можно готовить на всех и кушать прям там. Главное, сразу замечу — днём тут жарко, а ночью температура падает очень низко. Одежда у вас летняя, рекомендую переодеться в местную — она практичнее и теплее. Правда не знаю на счет вашей формы, конечно...

— Артём Павлович, спасибо. — перебил меня Олег, поправляя разгрузку. — И раз уж мы на «ты», не против если и я? — предложил Олег.

— Конечно. Просто... — я почему-то засмеялся.

— Олег, — Николай вернулся к нам. — Я отвел всех, вещи тоже переместили. Устали все, особенно дети, уже спят. Взрослые беспокоятся, спрашивают, безопасно ли тут. И еще, там девочка, 13 лет, она одна, ехала к бабушке... в общем не знаю что с ней делать. И еще Люда, которая скрипачка, она похоже совсем... я ей седативное дал, спит.

— Да, эта девушка, хотела полетать, ели спасли её, надо за ней пригляд. А вот, с подростком, может кто из женщин ... или я с Полиной поговорю, так то у нас двое. — настроение убегало прочь испуганным галопом.

— А на счет...

— В целом да, — перебил я, злясь. — Если вообще есть такое понятие как безопасно. Осторожнее с берегом. Там в камышах и под камнями водятся раки-переростки. Могут поранить. И говоря «переростки», я имею в виду размер с овцу. Олег и Николай присвистнули. Профессор Аркадий Николаевич, покачал головой.

— Какой ужас, — слабым голосом произнёс он в пустоту.

— Ещё тут водятся стрекозы, Меганервы. Здоровенная тварь, ядовитое жало на хвосте. Пока всё. Других не встречали, но это пока. Есть бестиарий, но он требует времени на изучение.

— Пока звучит так, что в каменных домах мы в безопасности. Просто закроем дверь, а мы с Николаем можем подежурить, — заключил Олег.

— Еще я видел как кажется Игорь? И тот, что с топором, ушли по той улице, — Николай указал направление, где был арсенал , а еще дальше Вилла откуда дети привезли кур. — С ними еще был паренек по меньше, с арбалетом за плечами, и мужичек в кепке, толкал тележку.

— Да твою же... — меня невольно перекосило от гнева и я выругался, хотел было бросится, но меня остановил Никола.

— У меня два рожка полных, и подсумок, если скажешь куда, я пойду за ними, — он был очень серьезный, благодарный за моей участие или просто чисто по человечески переживающий за детей.

— Похоже они пошли за едой, в той стороне Вилла, но уже близятся сумерки, я бы не хотел, чтобы ночь они встретили на улице, если можешь, Николай прошу...

— Конечно, не вопрос, сержант? — он повернулся к Олегу, тот легонько кивнул, и Николай сорвался с место, перепрыгивая камни на дороге и набирая скорость которой могли бы позавидовать многие спортсмены.

— Артём Павлович, не переживайте, Николай присмотрит, а там проведете беседу, все будет хорошо, я видел их в деле, скажу честно у вас замечательные дети.

— Только безрассудные, — угрюмо закончил я, думая как буду оправдываться перед Полиной.

Глава 6

Тревога сжимала горло стальным обручем. Артём безостановочно прохаживался по площади перед таверной, вглядываясь в сумрак. Шум птиц, которые, похоже, активно лакомились, вытаскивая из глубоких дырок личинок мух, казался зловещим. Каждый шорох, каждый щелчок заставлял сердце биться чаще. Где они? Что случилось?

В таверне было ненамного спокойнее. Полина, измотанная до предела, пыталась успокоить Герду. Девочка, совершенно перевозбуждённая и в ужасе от того, что, возможно, больше не увидит родителей, плакала навзрыд, уткнувшись в перьевую подушку. Полина пыталась и говорить с ней, и пела ей колыбельную, потом просто обняла, прижала к себе, и так они уснули. Последнее, что она помнила, — это затихающие всхлипывания, тепло и влажные от слёз ресницы девочки на щеке.

Далеко за полночь, в свете прыгающих лучей фонариков, группа возвращалась, скребя деревянными колёсами по мощёной дороге, выкатывая две полностью гружёные телеги на центр площади; в каждую из них было впряжено животное, отдалённо напоминающее осла. Скрипя всеми своими деревянными суставами, борта ломились от добычи.

Артём, бросился навстречу, сразу разглядел главное: Саша довольно улыбался, что-то рассказывая Игорю, Тихона ощутимо шатало от усталости, его глаза наливались свинойовой тяжестью, казалось ещё шаг и он уснёт прямо тут, но то ли из-за врождённого упрямства, то ли из-за влияния нового мира он шёл рядом с братом невозмутимо улыбаясь; оба старались не встречаться с отцом взглядами. Лицо мужика в кепке — Глеба — было суровым и усталым.

— Пап, мы… — начал Игорь.

— Молчать! — голос Артёма прозвучал как удар хлыста. — Немедленно в постель. Поговорим утром. Бегом.

Мальчишки, понурив головы, поплелись в дом. Артём повернулся к Саше, и Глебу.

— Вот список, — Глеб протянул мне тетрадь, перевязанную поперёк шнурком в тугую трубочку, — если харчеваться будем каждый сам, я заберу свою долю, хорошо, начальник?

— Вместе. В таверне есть немного еды готовой, если голодны, перекусите или если до утра терпит, на втором этаже комната, я готов показать каждому. Но прошу потратить пару минут и всё же рассказать, что там увидели и откуда животные? — Взяв тетрадь под мышку, Артём подошёл к спокойной скотине, которая вяло ела какую-то муку в торбе, приделанной к снастям на морде.

— Артём Павлович, — Николай подошёл сбоку, слегка тронул меня за плечо, — как обещал, проблем не было. Дорога спокойная, обычная такая, будто в соседнюю деревню сходили, — похлопал по боку странного ослика. — Тихон вышел на них, они паслись в выемке, огороженной со всех сторон, очень спокойные и послушные. Мы как за голову взялись, понимая масштаб логистики, как тут они, ровно двое, и столько же телег было на хозяйском дворе.

— Александр, а ты что молчишь, не хочешь пояснить? — Голос Артёма был подозрительно спокойным и ровным.

— Артём… то есть Артём Павлович, я это… не совсем вас понимаю, — он слегка растерянно смотрел то на меня, то на Глеба, пытаясь найти в нём поддержку или реально не понимал последствий.

— Глеб… как вас по батюшке? — Я проигнорировал слова Саши, повернулся к фортовому.

— Глеб Андреевич, — тихо сказал он, приподняв бровь и жуя какой-то фрукт, напоминающий то ли манго, то ли неровное яблоко.

— Глеб Андреевич, отлично. Вот скажите, в чьей голове зародилась идея подбить двух детей на столь идиотский, хоть и удачный поступок? — мой голос сочился ядом, и хотя был спокоен, где-то внутри клокотала готовая вырваться наружу ярость.

— Я, не… — Саша, боком, боком, ушёл за спину Глеба, — да само как-то получилось, классную же идею они предложили... И вообще почему как, что так сразу Саня-то, я же не знал, я думал, им можно.

— Александр… — Артём чеканил каждую букву.

— Артём Павлович, прошу вас успокоиться. Понимаю ваше состояние как отца, но ровным счётом всё благополучно. И мы, понимая ваше опасение, готовы впредь ставить вас в известность в случае необдуманных поступков ваших чад, если такое будет в поле нашего зрения. На такой вариант вы согласитесь? — речь Глеба была холодной как азот, но спорить, видя эту спокойную уступку, Артёму перехотелось, да и на конфликт как-то было не с руки, видя телеги, забитые снедью.

— Глеб Андреевич, я, право, рад, что вы настолько разумный человек. И да, я согласен. Думаю, вы устали, я покажу вам спальни. А ты, Николай, попроси Олега и Дмитрия помочь разгрузить еду. Надо забить закрома и свериться по списку. — Мне показалось, что усталость накатилась вдвойне, когда расстались с Сашей, угрюмо и как-то рвано извинившимся, и отстранённым Глебом, захлопнувшим дверь комнаты прямо перед моим носом.

Список был более чем впечатляющий, вызывая обильное слюноотделение, как, впрочем, и несъедобная его часть: Копчёная полутуша — 2 шт.; Солонина, окорок — 4 шт.; Солонина мякоть — бочка; Сало солёное — бочка; Сало курдючное — бочка; Мука грубого помола — 4 мешка; Картофель — 20 мешков; Морковь — 5 мешков; Горох — 5 мешков; Лук — 2 мешка; Чеснок — 1 ящик; Масло растительное — 1 бочка; Соус густой (соевый?) — 1 амфора; Паста чёрная (соя?) — 1 горшок; Паста красная (острая?) — 1 горшок; Грибы крупные — 1 корзина; Грибы мелкие — 3 корзины; Кожа выделанная — 1 рулон; Шкуры — 4 шт.; Посуда керамическая — 2 ящика; Пух — 1 мешок; Сандалии — 3 пары; Полусапоги — 2 пары; Сеть — 1 большой рулон; Металл — 4 слитка.

Это был капитал. Фундамент, на котором можно было выстроить новую жизнь. И одновременно — яблоко раздора для двадцати четырёх голодных ртов. Артём тяжко вздохнул, понимая, что самые сложные переговоры были ещё впереди.

Разгрузку завершили часа за полтора. Когда последний мешок был убран в подпол и он вышел с кухни, на лестнице он чуть не сбил Ульяну. Он проводил её взглядом, сосредоточенно несущую кувшин с водой. С сожалением отметил, что та была «одета» в невыносимо пошлый спальный пеньюар. Покачал головой, отгоняя грязный образ навеяный упругостью ягодиц девушки и пошёл к столу, где сидел Олег; к ним присоединился Николай; за ним шёл Глеб, покуривая сигарету; следом плелся Саша, который был явно не в настроении.

Артём упал на крепкий табурет рядом с Олегом. Перед ним стояла полупустая глиняная кружка с кислым пивом, пару бутылок которого он выменял на пачку сигарет. Артём положил на стол потрёпанную тетрадь со списком. Напротив, на скамье, устроились Глеб, Николай и Саша. Саша попытался улыбнуться, отпивая из своей кружки — Олег, похоже, поделился, они вместе разгружали тяжёлые запасы, — но под взглядом Артёма сник и заёрзал, отставив кружку. Николай сидел прямо, по-военному, его лицо было спокойным и усталым, но в глазах читалась готовность к действию. Тихо, крадучись, как кошка, к ним подсел, прихватив табурет, Аркадий Николаевич. Глеб, откинувшись на спинку, медленно раскуривал очередную сигарету, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, застыл на историке, будто пытаясь разгадать его истинные намерения. Воздух за столом сгустился, наполнившись невысказанными вопросами и ожиданием трудного разговора.

— Ну, — начал Артём. — Давайте по порядку.

Первым нарушил молчание Николай; парень серьёзно относился к ситуации, и было видно, что в нём есть тот стержень, что бывает в семьях потомственных военных, где дисциплина и точность впитываются с молоком матери и тумаками отца, чётко, как на докладе: — Объект напоминает укреплённую усадьбу. Периметр: с одной стороны имеет каменную стену метра три высотой, с другой, где жмутся друг к другу деревянные избы, — обычная плетёная ограда. Ворота со стороны каменной стены — дубовые, обитые железом. Со стороны плетня — обычные ворота, не укреплённые. Во дворе, где стояли телеги, сани и снасти, так же размещался сарайчик. Вокруг виллы — сад с плодовыми деревьями, некоторые с желтыми иные с красными плодами; за ним тянутся и уходят на километр вдаль поля, засеяны культуру, какой не разобрали, но не горох. За виллой, от изб, уходят поля и огороды; огороды засеяны капустой и морковью, поля - картофелем. Так же поодаль от них есть заливные луга, где мог бы пастись скот, но сейчас они пусты. Хищников не видно, мелких насекомых — кроме пчёл и каких-то букашек — тоже; клещей не встречали, внимательно осматривали друг друга. Так что вообще никого не встречали: ни следов недавнего присутствия, ни признаков борьбы. Как будто люди просто испарились, при этом оставив всё для нас; иначе как подарком огороды и поля я назвать не могу.

— Вопрос, вернётся ли хозяин и насколько экспроприация его будет оскорблять, — мрачно хмыкнул Глеб, выпуская струйку дыма. — Но место мне понравилось. Чувствуется сила и такая старинность, в фильмах такое видел. Чувствуется. Главный дом — полностью противоположен колориту избушки. Камень, колонны эти… а посредине — бассейн, уложенный плиточкой. Под крышей, черепичной, несколько комнат, побеленных, в некоторых местах обшитых тканью, однотонным ковром — багрового или пурпурного цвета, в зависимости от комнаты. Так же мебель причудливая: вместо кровати — что-то вроде печи, низенькой такой, которая и является кроватью; она укрыта циновкой из щепы и шкурой с тканью, вместо подушки — тюк. Побелка на печи местами обвалилась. Хотя строили, похоже, с совестью.

— Римляне? — Аркадий, удивлённый, чуть дёрнулся на стуле; его глаза, тёмные, слегка подёрнутые мутью, жадно заблестели.

— А я откуда знаю? Мы люди простые, науке не приучены… — пожал плечами Глеб. — Арки, мозаика на полу в прихожей, хоть и потрескавшаяся. Много меди и бронзы, даже слитки нашли, вон какие, по килограмму каждый, аккурат в одной из комнат, кладовой или мастерской, лежали на полке.

Николай кивнул, дополняя: — Архитектура действительно похожа, как в фильмах про Спартака, я смотрел недавно, вот прям как там. Только… Избы с внешней стороны, что жмутся к западной части виллы с хозяйственными постройками — совершенно точно русский, или, наверно, правильнее сказать, славянский колорит. Срубы, такие добротные, коновязь, те же телеги и сани. Ну и полати с печью на всю избу. В теплице на полке аккурат нашли мешки с мукой и кадки для теста, сито, и даже ручную мельницу с каменными жерновами. Во дворе колодец и банька, обычная такая, русская, низенькая. И… алтарь.

— Алтарь? — переспросил Артём.

— Ага, — вступил Саша, не выдержав. — В деревянной нише такой, с резными медными ставнями, чудные такие. Внутри лампадка висит и статуя, тоже медная.

— Жили, да не одни, — будто сам с собой, не сказал, а пропел Аркадий; его голос приобрёл едва уловимые нотки зависти. — В следующий раз берите меня с собой! Вы могли упустить очень много деталей, которые бы помогли нам понять место, в которое мы попали: люди античности и люди — староверы ли, или славяне — две несовместимые по времени культуры.

— Согласен, — пожал плечами Николай. — Если согласуется новый поход, я бы ещё Артёма Павловича пригласил. Так же отмечу: на всей вилле и в окрестностях ничего не разграблено, не разбросано. Склады производят впечатление действующих. Как будто люди отошли на минутку. Исключение, правда, — дворик птичника, там ранее похозяйничали Игорь с Тихоном.

— А те другие животные? — скривившись и решив сменить акцент с неудобной темы, спросил Артём.

— Ослы эти… или кто они там, — Саша снова оживился. — Паслись чуть ниже, там, где луга; тропка была, и аккурат на небольшой дворик, укрытый сетью; там вообще почти весь дворик сетью накрытый…

— Да, дворик интересный, — перебил Александр Глеб. — Тихон единственный его приметил, будто рентген, знал, что в этой траве есть тропка, которая приведёт куда надо…

— Ага, и что там такой подарок будет. Совсем ручные, к людям сами подошли. Трава есть, вода из ручья, плетёная изгородь, вся в траве, и сеть… Но животным нужен был уход, это было видно, когда они тыкались в торбы с кормом; трава пожухлая, но они всё же не дикого вида; странно, как они так протянули долго…

— Есть мнение, что время отмерло в момент, как мы попали сюда… — выдохнул одними губами, будто боясь собственных слов, Артём.

— Мистика, — не сказал, а выплюнул Глеб, отвлёкся от созерцания дыма и посмотрел прямо на Артёма. — Это к попу, он там уже проповеди читать пытался. К насущному: нашли погреб, или, как правильно, холм, внутри которого ледник. — Он затушил сигарету, потянулся за следующей, но потряс пачкой, грустно вздохнул и убрал в карман. — Вырубленный в почве и камне. Еда вроде не испорчена: мясо висит копчёное, солёное, и сало в бочках, и масло. Холодильник вековой выдержки. Всё сохранилось идеально. И почти всё забрали, кости вроде остались, не стали брать.

— Вопрос больше к овощам, — к столу подошла слегка помятая после короткого сна Полина. — Телеги с едой выглядят обнадёживающе, и если с солониной и копчёностью всё понятно, то картошку следует завтра срочно перебрать, как и прочие мешки; надо убедиться, что есть их можно. Так же очень хорошо, что есть огороды. Сколько от арсенала до виллы?

— Время? — Саша задумался, перевёл взгляд на Николая; тот, правда, тоже замялся.

— Минут двадцать быстрым шагом… — Глеб был невозмутим, в отличие от ребят, которые были сосредоточены на безопасности, а Николай почти весь путь пробежал, догоняя группу.

Наступила короткая пауза. — Расстояние очень даже, — на лице Полины была безмятежная улыбка, а взгляд устремился вдаль. — Если будут желающие, можно разместить на вилле людей, которые возьмут на себя огород; желательно тех, кто в этом понимает и привыкший, не городской, в общем.

— Хм, есть такой, но одному… Да и от арсенала до площади минут двадцать-двадцать пять идти быстрым шагом, это уже час… Насчёт безопасности — надо понять риски… — Артём задумался, сложив лодочкой руки перед лицом и всматриваясь то в лицо супруге, то в колеблющийся огонёк жаровни.

— Так арсенал — идеальное для нас место! — воскликнул Саша. — Я имел в виду сержанта и ефрейтора; мы можем что-то вроде стражи организовать, патрулировать…

— Хорошо придумал, — Олег одобрительно хмыкнул.

— Ну… — Саша замялся. — Игорь придумал. Он хотел тоже в арсенал… — Он замолчал, поняв, что выдал лишнее. Глеб тяжко вздохнул.

— Пацан молодой, горит, ему хочется всё и везде успеть. Да и интерес у него больше технического характера; его бы в ремесло, а он всё палкой своей машет. Хотя Меганерву ловко он пришпилил: мы пока зевали, а он — раз, и всё готово. — Глеб не менялся в лице, но речь его теплела каждый раз, когда речь заходила о детях.

Артём молча кивнул; в его глазах мелькнуло что-то сложное — и гнев, и облегчение, и гордость. Он посмотрел ещё раз на список, который мяла в руках Полина; видно было, как она порывалась вернуться в дом и поговорить со старшим.

— Завтра. Завтра решим с арсеналом, с огородами и другими… От себя хочу добавить: если кто почувствует недомогание или симптомы… любые, сразу звать меня, не контактировать. Мы уже выяснили, тут есть болезни, а вот с лекарствами туго; были ампулы антибиотика в аптечке у меня, да все потратил на коз…

— Издохнуть от холеры или от яда — вот в чём вопрос, — философски заметил Глеб.

— Но мне нравится концепция этого мира: бери — твоё. Конечно, я про вещи мира сего. Вот как поп прям заговорил… Надо завтра ещё определиться, а в общем оставим это на завтра. Я с вашего позволения уйду на боковую, притомился.

Все поднялись, протягивая друг другу ладонь и крепко пожимая в молчаливом согласии.

— Резюмирую! — его голос странным образом вибрировал, заставляя присутствующих затаить дыхание. — Будем начеку. С едой есть осторожный оптимистичный прогноз. Также огороды требуют ухода, и, наверно, надо заняться поиском семян. У нас появилась какая-никакая своя армия, пусть из трёх, но профессиональных военных, на которых можно возложить бремя безопасности. Завтра, с петухами, общее собрание; решим, кто чем будет заниматься. Сейчас — отдых.

Артём проводил взглядом удаляющиеся фигуры и молча вернулся к цифрам в тетради, которую держала открытой Полина. Сто дней. Целая сотня дней гарантированной сытости. Камень тревоги, месяцами давивший на плечи, наконец-то сдвинулся. Он позволил себе глубоко выдохнуть.

— Три с половиной месяца, — произнёс он вслух. Полина подняла на него глаза. — У нас есть три с половиной месяца запаса. Отсрочка. Передышка. Это время, чтобы не выживать, а строить.

— Есть одно «но», — тихо сказала Полина, наклоняясь через стол. — Прилив… как мы скажем...

— Скажем, а пока смотри, — шептал Артём. Он развернул карту, ткнул пальцем в точку у канала. — Это мы. Посёлок на возвышенности. А вот эта долина… Главный вопрос — насколько поднимется вода при приливе. — Он очертил область перед Китежем, затем провёл пальцем от моря вверх по каналу. — Низина раз, устье реки два. Ширина, течение, осадки, ветер, поведение животных… Слишком много неизвестных, которые могут перечеркнуть всё.

Он сделал паузу. — До прилива нужно подготовить парусник, обеспечить его запасом провизии, которая не испортится. Начать делать консервы, сыр, колбасы, галеты, бутилировать воду.

— Ты чёртов гений, — неожиданно из темноты вынырнула фигура Аркадия. — И когда ты собрался поделиться этим с нами?

— Мы не знаем масштабов. Зачем пугать народ раньше времени? — Артём вернул себе самообладание, раздосадованный способностью профессора появляться невпопад. Его голос вновь стал твёрдым. — Но игнорировать угрозу нельзя. Это время надо использовать с умом.

Диалог с коллегой не задался. Он, оставив мои аргументы без ответа, просто развернулся и ушёл наверх.

В постели дома, лёжа и прижавшись спиной к тёплому боку супруги, он не мог провалиться в сон. Его одолевали сомнения, переживания и тяжесть новой роли. В его фолианте появилась запись нового навыка: Тиран — убеждение улучшено. Ближе к утру он провалился в короткий, беспокойный, полный странных приливов и течений сон.

Завтрак был общий. Женщины приготовили и накрыли сдвинутые столы в таверне. В кружках плескался сваренный компот — один из мешков был набит жёлтыми плодами, которые по ошибке были приняты за картошку, на деле же это был фрукт, напоминающий по вкусу айву. Его аромат настраивал на дружеский лад и тихие беседы, которые в момент, когда все, доев, принялись за компот, предстояло направить в нужное русло.

— Товарищи, — чувствуя себя как Ленин на броневике, Артём вдохновлённо вещал, — у нас хорошая новость: продуктовый запас, благодаря самоотверженной и своевременной операции, пополнился. Но… — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией людей. Они слушали внимательно, даже шестилетняя девочка, собравшись и положив подбородок на сложенные в чашу ладошки, внимательно смотрела ему в глаза. Он не выдержал, отвернулся. — Ситуация следующая… Сейчас нужно понять, кто чем хочет помочь, по сути, общине. Сразу говорю — выбор есть всегда. Вы можете взять нужное, что можете унести, и вперёд — на север, к городу. Но если всё же хотите остаться — правила. Они делают из обезьяны человека. Поэтому я называю задачу и локацию, мне нужны добровольцы.

Арсенал — за него теперь отвечает группа Олега, Николая, Александра.

Вчера в списках каждый из вас указал профессию, которая вам понятна и в которой вы в прошлой жизни были погружены.

Братья Шолоховы, кузнецы, возьмут ремесленную часть, снимая многие вопросы, связанные с инжинирингом. К ним на помощь я направляю Игоря. Причина простая: многие из вас в ближайшее время встретятся с книжками-фолиантами, которые нельзя потерять. Они удивительным образом всегда под рукой. Так вот, в них вы увидите текст, описывающий ваш навык или таланты. И да, это не то, что вы раньше умели. Это будет что-то принципиально новое либо для этого мира, либо для вас. Понять это можно, увидев свечение — серебряное или золотое. У моего сына это навык «Механика», поэтому ему будет полезно поработать с братьями. К тому же они рады помощнику.

Далее, Таверна. Учёт, хранение и распределение будут производиться тут. Сразу скажу, что кандидат для работы — Елена Дмитриевна Петрушина, а также её дочка Зоя. Помощницей выступит Люда, которая некоторое время будет реабилитироваться здесь же по причине накатившейся ипохондрии. Задача — обеспечить сохранение запасов, ферментацию продуктов.

Вилла — огороды, дача, солнце, скот. На эту задачу согласился Дмитрий Анатольевич Лапин и Нюра, то есть Анна Денисовна Рыбкина. — Анна? Вы уверены? Не хочу ничего сказать против Дмитрия, но в одном доме с мужчиной будете жить, а большая часть народу далеко. Если вдруг что, нам будет сложно разобраться…

Она хлопнула по столу ладонью, звонко, неожиданно.

— Мне что, мужика бояться? Я ему что, противна? Дмитрий, чай, возьмёшь к себе?

Дмитрий крякнул от неожиданности или от напора барышни, но встал, снял шапку, повернулся к попу, который аж приосанился, затем торопливо — ко мне.

— Товарищи, Артём Павлович, не обессудьте, не обижу. Полюбимся, сдружимся, верно, чёшет? Мы привыкшие. Всё сделаем, и с урожаем пригляд, и вместе сподручнее. Благословите, наверно, чё ли, на женитьбу… Не знаю, как правильно-то…

Все шокировано взирали на пару, которая встала рука об руку и довольно улыбалась. Я, честно признаться, оторопел, но меня выручил поп, который зачитал кратко молитву и обратился ко мне:

— Дозволяешь обвенчать рабов божиих?

На что Артём с присущим скептицизмом ответил:

— Не возбраняю. Воля ваша. Но впредь замените «рабов» на «людей». Негоже нам рабами быть.

И образно сплюнул. — Прям как поп заговорил, от вас заразился, отец Авель.

Свадьбу обещали справить на Вилле, куда всех пригласят, как обустроятся.

Откашлявшись, привлекая внимание собравшихся, которые поздравляли молодожёнов, я обозначил Глеба на решение вопросов логистики. Точнее, отдал ему осла, телегу и поставил задачу курсировать между Виллой и городом. Олег в свою очередь предложил усилить, добавив Александра на телегу — и как помощником, и как патрульным, естественно, вооружённым.

Поднялась с места Ира, которая попросилась в дом к кузнецам справлять быт и в целом помогать, чем может, при этом рядом курятник, который она тоже взяла на себя. Но быстро поправилась, заявив, что спать будет в таверне в комнате, а туда утром ходить как на работу. На том и порешали.

Пара студентов-медиков хмурились, ожидая своего назначения, однако Артём медлил, а затем вовсе повернул голову на другой край стола, где сидел историк и о чём-то шептался с Ульяной.

— Коллега, у вас будет задача — краеведческий анализ, собрание литературы посёлка. Думаю сделать библиотеку в доме напротив таверны. Там просторный второй этаж, скорей всего, это мерия или ратуша, а зала была для балов, но вы это лучше поймёте. Вообще, место под стеллажи с книгами — идеальное, а вы станете нашим хранителем знаний и библиотекарем. Также надеюсь, вы охотно возьмётесь за летопись; листы с пергаментом для этого, как и чернила, вы найдёте всё там же. К вам в помощь я дам Анабель. Её также попросим составить кодекс правил и законов. На общем собрании обсудим и утвердим. Думаю, нужен простой и понятный, без заморочек, но чётко регламентирующий порядок в общине, её уклад, власть и структуру.

— Спасибо, это замечательная работа, и я вас не подведу! — подскочила она, сияя. Эту радость не разделил историк: поморщившись, он неохотно поднял руку.

— Позвольте, моя работа будет требовать помощника, а Анабель... больше самостоятельный игрок. Думаю, не будет возражений если помощником, всё же, выступит Ульяна, как городской житель, она бесполезна общине в иных делах, а так я нагружу её работай. А вот что касается стеллажей и шкафов, надеюсь, мне помогут донести такую тяжесть. Я не очень силён физически, да и страдаю периодически от приступов подагры.

— Конечно, думаю вы правы. Тогда Анабель, на тебя всё та же задача, пока будешь тогда моей помошницей. Глеб, сможет организовать стелажи. Отлично! Тогда профессор, обратитесь как на зреет сразу к нему. — Напомню, это касается всех: для перевозки скарба и благоустройства — Глеб. Спасибо! Тихон, ты что-то хотел?

— Да, пап. Я тут подумал — можно мне с Гердой книги в мерию собрать? Пока там благоустройство, мы по домам походим, заодно будем составлять опись. Наверняка это понадобится… И ещё: как лучше — мэрия или ратуша? Я что-то запутался.

— Ратуша, думаю ясность внесёт Анабель в своём документе. На счёт твой помощи архиву. Я в принципе не против. А Герда согласна? А, все, вижу, согласна. — Девочка кивнула. Артём удивлённо отметил, что они стоят близко друг к другу, и Тихон, то ли подрос, то ли приосанился, но был чуточку выше девочки, которая была его, так то, старше.

— Остался вопрос, — начал вдруг историк. — Чем займётся наш временный глава? Я думаю, раз у нас община, то было бы правильно учредить временную и выборную…

— Позвольте не согласиться, — Анабель встала, перебив историка. — Авторитет Артёма Павловича, как и его позиция, думаю, не требует пересмотра. И вводить сложную систему голосования или смену власти приведёт только к хаосу, а не к реальной пользе общины. Пока семья Артёма Павловича имеет больше опыта выживания здесь, поэтому я не буду учитывать выборную практику при написании законов, которые, несомненно и бесспорно, требуются развитому обществу.

— Но это тирания! Да и кто будет судьёй и прокурором? Раз есть законы, необходимо и это обсудить? — Интонация была явно издевательской, но историк выдерживал своё амплуа саркастичного старца.

— Думаю, к этому мы вернёмся, когда я составлю первый документ. Так то у нас есть личности, способные и, я думаю, готовые взять на себя это бремя. А теперь давайте дадим продолжить Артёму Павловичу.

Он с благодарностью кивнул, не обращая внимание на презрительно скривившуюся рожу профессора, который сел, сложив руки на груди, выражая тем самым самый сильный протест, который мог себе позволить.

— Отец Авель, на вас я рассчитываю в вопросах, связанных с Людой, ну и похожих... Девочка слаба и требует определённое внимание. Я надеюсь, ваша семинария многое вложила в вас как психолога, поэтому надеюсь, что вы сможете применить эти навыки.

— Сын мой… — начал было он, поднявшись, но Артём его перебил.

— Артём Павлович. Я сын своего отца. И прошу не перегибать — всё же мы не секта.

— Артём Павлович, я возьму смиренно на себя сей труд, как и попечительство над всеми, кто обратится.

— Рад это слышать. Надеюсь, вы не против после остаться для приватной беседы. Буду ждать вас в оранжерее рядом с моим домом.

— Да, знаю, Ваш дом. Хорошо, я приду в оранжерею соседнего.

— Думаю, у многих вопрос, чем займеться моя супруга и я сам, в принципе коллега понимал уже ранее этот вопрос. Так вот - Полина Михайловна ботаник и будет отвечать за семена, селекцию и наше продуктовое разнообразие. В свою очередь мною будет продолжена работа над антибиотик, которую я начал до вас, по простой и понятной причине ну и как я понимаю ещё и административные хлопоты.

— Что касается ещё одной пары, которая в недоумении и страхе вероятно думает, что о них забыли… Начну издалека. В посёлке нет амбулатории. Пока нет. Однако, невероятным и мистическим образом нам с вами везет, и к нам попала пара. Познакомьтесь: Юлия Владимировна Ильина, фельдшер-акушер, с практикой. Окончила Акушерский колледж в Санкт-Петербурге имени Отто, позже поступила в университет сразу на пятый курс Санкт-Петербургского государственного педиатрического медицинского университета, поучилась и попала к нам. Похлопайте. На ней будет большая ответственность в случае, если наша жизнь тут будет долгой и процветающей. А теперь, чинный молодой мужчина рядом. Хочу представить, светочь нового мира, вдумчивый и просто хороший человек, а также спутник и жених Юлии Владимировны — Владимир Иосифович Броменталь, ординатор кафедры полевой хирургии, травмотолог и владельц ценного багажа — книг по общей и частной хирургии и конечно же целого высококлассного набора хирурга который ему был подарен кафедрой на свадьбу. Похлопаем.

Глава 7

Герда ненавидела просыпаться первой. В эти первые секунды тишины, когда сон еще цеплялся за ресницы, а реальность лишь просачивалась сквозь щели в ставнях, ее настигало воспоминание. В эти тихие минуты она могла просто лежать и чувствовать. Чувствовать грубую, но чистую ткань простыни, жесткость тюфяка кровати и объем подушки, которую ей заменил свернутый в тугой узел плотный плащ. Вдыхать странный новый запах этого мира — дымок от очага, старого дерева и варящейся на кухне каши.

Она прикрыла глаза, и на секунду ее накрыло воспоминание. Не о родителях — их лица уже расплывались в памяти, превращаясь в пугающие тени с громкими голосами и звоном пустых бутылок. Нет. Это было воспоминание о движении. Оглушительный визг тормозов, мощный толчок — и новый, дивный, светящийся мир за окном. Она плакала тогда. Но не от страха или обиды, что оказалась одна. Она плакала от страха потерять это, проснуться и снова увидеть лица родителей, грязную квартиру и бесконечный калейдоскоп страданий.

Она резко села на кровати, отгоняя призраков. Прошлое было грязным. Буквально. А вчерашний день стал чертой, водоразделом. Баня. Горячая, почти обжигающая вода, которая смыла с ее кожи и из волос не просто грязь дороги — она смыла старый мир. Весь тот налипший страх, пот, слезы и ощущение собственной ненужности. А вместо знакомого химического запаха шампуня — диковинные, пьянящие ароматы малины, смородины и облепихи из какой-то густой жижицы, которой ей мыли голову. Она вышла оттуда новым человеком. Чистым. И это было не просто чувство, это был факт.

Ее старая одежда — та, что была на ней в момент катастрофы, — требовала немедленной стирки или утилизации. Их, без разговоров, отправили в корзину для тряпья. И перед ней встал выбор, демонстрирующий всю «прелесть» одежды прошлого. Ей подали… панталоны. Свободные, чуть выше колен, и хоть приятные на ощупь, но показавшиеся ей немыслимым, стыдным и ужасным элементом нижнего белья. Одновременно с ними ее облачили в просторную белую льняную рубаху плотного плетения с распахнутым воротом, прошитым по краю тесьмой, которой можно было стянуть его, закрыв показывающиеся ключицы и шею. Поверх — плотные черные, будто слегка поседевшие от времени штаны, широкие и неудобные, хотя заправленные в голенища сапог, они сидели уже лучше.

Истерика подкатила к горлу комом. Но она была не из тех, кто ноет. Она из тех, кто ищет выход. Ходить голой — не вариант. Оделась молча, все время поддерживая сползающие штаны, она в таком виде отправилась вчера на ужин и спать. Решение пришло с утра. Рукава рубахи оказались до неприличия длинными. Что ж… она нашла в одной из комнат на этаже, где были свалены вещи, плотные кожаные наручи. Перебирать все это можно было часами! Используя тонкий кожаный шнурок, она ловко закрепила их, закатав рукав на удобную длину. Поверх надела жилет из крепкой, потертой черной кожи, подбитый мягкой тканью изнутри, который дал ей чувство защищенности и брони. Штаны, которые вчера она несла почти что на руках, боясь уронить, были перетянуты туго широким кожаным ремнем с замысловатой пряжкой, а сверху, для верности, она перекинула через плечо второй, поменьше, создав портупею. Это выглядело странно, но… по-своему круто. Как у искательницы приключений. Сапоги, подобранные по размеру, стали ее гордостью — высокие, крепкие, они стучали по полу так уверенно.

Она подошла к медному тазу, умыться и засмотрелась на свое такое новое преображение в принесенное кем то и прибитое к стенке слегка пожелтевшее и по краям потертое зеркало. Серо-зеленые глаза смотрели на нее широко и серьезно. Принцесса эльфов, — подумала она, дотрагиваясь до кончиков ушей. Они и правда были необычными, острыми, чуть вытянутыми. Может, ее тайная мечта — не совсем выдумка? Может, ее сюда забросило не просто так? Она мысленно, как заклинание, прошептала: «Я не вернусь. Стану королевой эльфов здесь». Это придавало сил.

Со стола она схватила странный фрукт, похожий на яблоко, но не яблоко. Терпкий, вяжущий, хрустящий. Он будил все рецепторы, будто говоря: «Проснись, начался новый день твоей новой жизни».

Она выскочила на площадь, и солнечный свет ударил ей в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был свеж и пах свободой. И он был там. Единственный, кто не смеялся над ее фантазиями. Кто слушал. Кто был ее настоящим, а не выдуманным героем.

Тихон стоял у фонтана, спиной к ней, созерцая струи воды. За его спиной висел арбалет, на поясе — шпага. Он выглядел как воплощение надежности. Серьезный. Сосредоточенный. Ее новый друг.

Герда на цыпочках подкралась сзади, затаив дыхание. А потом, сделав последний стремительный рывок, хлопнула его что есть силы по плечу и тут же отпрыгнула в сторону, за спину мраморной нимфы, украшавшей фонтан.

Тихон вздрогнул от неожиданности и сделал шаг вперед, инстинктивно выставив руку для равновесия. Он обернулся, и на его обычно невозмутимом лице проступила легкая растерянность, которая тут же сменилась узнаванием.

— Герда? — произнес он, и в его голосе сквозь деланную суровость пробилась укоризненная нота, в которой угадывалась и доля облегчения.

Из-за статуи раздался сдавленный смешок. Затем показалось рыжевато-каштановое каре и пара сияющих глаз.

— Попался! — весело выпалила она, выскакивая из укрытия. — Думал, просплю нашу первую вылазку в новом мире? Ну уж нет! Как дела? Что на повестке дня мы сначала к этому вредному старику или сразу? У тебя же есть план? — Она говорила стремительно, перескакивая с темы на тему, ее глаза блестели от возбуждения.

Тихон покачал головой, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Он поправил ремень портупеи.

— Планы как планы. Работа. Отец сказал, что нужно собрать книги из всех домов и положить на телегу Глеб все отвезет в Ратушу, затем передать все, что нашли профессору, а там обед, после отдых и опять - думаю за день два управимся.

— Звучит скучно, но я в деле! — с восторгом, слегка приуныв от описания выпалила Герда. — Вперед, хочу увидеть как тут жили до нас! Мы будем первыми, кто прикоснется к древним тайнам! Может, мы найдем что-то очень важное. О… — она понизила голос до таинственного шепота и огляделась, — а тут есть магия. Ты уже умеешь колдовать? У тебя есть уже есть свой гримуар?

Тихон кивнул, уже привыкнув к ее фантазиям. Он не верил в магию. Он верил в логику и то, что можно описать формулой и константами, аксиомы и гипотезы которые можно было обосновать. Но ее энтузиазм был заразителен.

— Так будущая ведьма, прекращаем болтать и пошли, книги по магии сами себя не найдут, — сказал он, делая шаг в сторону Арсенала, именно с этой улице они планировали начать свой обход. — Телега Глеба у Арсенала, думаю лучше начать оттуда, берем корзину и книги складываем в них, потом перекладываем в телегу и накрываем - вдруг дождь, а еще следи за небом, летает тут всякое.

Герда фыркнула, но тут же подхватила шаг, и они зашагали по солнечной площади к темной арке северной улице как её уже называли жители, за которыми ждало их первое настоящее приключение.

— Если будем у Арсенала, давай зайдем, я хочу себе меч, и щит, и лук, и... — она задумалась, загибая на ходу пальцы, что еще её нужно.

— Палочка... — смеясь сказал Тихон.

— Зачем мне палка? — Герда удивлено смотрела на него, ожидая продолжения.

— Ну, ты же ведьма, будешь как Гермиона с палочкой... — он сдавлено хихикнул, и сбился нечаянно хрюкнув, стыдливо отворачиваясь.

— Боже, как я не подумала сразу, палочка, тут есть волшебные палочки, ты обязан мне показать их,— она не обращая внимание на гримасу смеха на лице Тихона, была в предвкушении получить свое первое чудо в руки. — Решено, идем в Арсенал!

Тихон, споткнувшись опешил, глядя как почти бегом шагает его подруга совершенно в серьез поверив в наличие волшебных палочек.

Арсенал встретил их гулом голосов и звонком металла — на пятачке звонко стукаясь и искря, бились два меча: один в руке у Олега, другой у Николая. Возле ворот уже стояла телега, запряженная одним из упитанных «антилослов». Рядом, прислонившись к колесу, курил самую что ни на есть обычную самокрутку Глеб Андреевич. Увидев подходящих ребят, он выпрямился, отбросил окурок и растоптал его сапогом.

— Ну что, книжные черви, на дело? — хрипловато ухмыльнулся он, но в глазах светилась незлобивая усмешка. — Нужна телега. Вот она. Корзины внутри, в углу. Только чур, не перегружайте животину, она у нас работящая, но не железная.

— Спасибо, дядя Глеб! — бойко ответила Герда, уже заглядывая в глубь Арсенала, где в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь пыльные окна, ленично кружились пыльные дымки. — Мы быстро! Нам просто… э-э-э… палочку найти!

Глеб поднял одну седую бровь, переведя вопросительный взгляд на Тихона. Тот лишь сдержанно вздохнул и покачал головой, давая понять, что объяснять бесполезно.

— Палочку? Ну, ищите, — флегматично ответил Глеб Андреевич. — Только смотрите, осторожнее там, железа разного валяется, не пораньтесь.

Герда, словно охотничья собака, бросилась на поиски, но Тихон, сохраняя практичный настрой, быстро нашел в углу две прочные плетеные корзины.

— Все, пошли, — сказал он, протягивая одну корзину Герде. — Палочку найдешь потом, самую лучшую. Возьми лучше те кинжалы, они вроде тебе по размеру, или посмотри, там в бочке торчат рукоятки, может, какой гладиус — тебе подойдет.

Герда надула губы, потрогала кинжалы, покрутила в руках, приладила к своей портупее, чтобы рукоять удобно торчала из-под мышки. Тихон, сосредоточенно хмурясь, помог ей с ремешком, затягивая его так, чтобы кинжал не болтался и не поранил ногу. Закончив с ним, Герда подошла к бочке и стала по очереди вынимать хранившиеся в масле клинки.

— Фу, какие жирные, зачем так много масла? — Она морщила носик, улавливая нотки прогорклого льна, и откладывала длинные и тяжелые мечи. Ухватив очередной набалдашник, она потянула и вытащила короткий, слегка простенький клинок. Пирамидальное лезвие его отдавало в скудных лучах Арсенала голубым оттенком с масляными разводами. Завороженно глядя на эту миниатюру, больше похожую на наконечник некогда здоровенной пики, который по ошибке приварили к крестовине рукояти меча, она оглянулась, шаря глазами по полкам, где кучей были навалены всевозможные ножны. Выбрав более-менее подходящие, она посмотрела на Тихона умоляюще.

Тихон закатил глаза, положил корзины и снова занялся ремешками, теперь уже прилаживая ножны горизонтально на поясной ремень сзади, у самой спины. — Почему сюда? Мечу место на поясе спереди или за спиной. Первый раз вижу, чтобы его крепили так... — ворчливо заметил он, затягивая пряжку.

— Идеально! Слушай, я всегда хотела так попробовать, видела в одном аниме! — Восторженно попрыгав на месте, она схватила корзинку и выбежала наружу, несколько раз на ходу пробуя выхватить клинок. Он выходил из ножен плавно и ловко.

Тихон молча нагнулся за своей корзиной, взял ее и вышел следом. На них недоуменно взирали Олег с Николаем, запыхавшиеся и потные. Они сидели на лавке, облокотившись на крестовины своих полуторных клинков, и пили что-то из больших деревянных кружков. Рядом стоял дымящий самокруткой Глеб Андреевич, хитро прищурив один глаз и качая головой, глядя, как бойкая девчонка крутится волчком, нанося удары по болвану в углу импровизированной арены.

Тихон на мгновение задержался, наблюдая за ее движениями. Она была удивительно пластичной и быстрой — могла бы стать отличным танцором, и он знал толк в грации. Но солнце уже припекало, было явно далеко за девять, и им нужно было успеть осмотреть северную улицу до обеда. Он взял под узды «антилосла» и выкатил телегу за ворота.

Буквально через мгновение, крича "подожди" и размахивая рукой, за ним выскочила Герда. Они двинулись по северной улице. Дорога пошла вниз, к окраине поселка. Деревянные избы, похожие на теснящихся друг к другу богатырей с крутыми скатами крыш и резными наличниками, стояли по обеим сторонам. Воздух пах старым деревом, прелой листвой и тишиной.

Первый дом, низкий, почерневший от времени, как и все дома на окраине поселка, будто был высверлен мухами-древоточцами, вобрав в себя дым бесчисленных зим. Сейчас, в лучах восходящего к зениту солнца, поселок пел – разнообразные по размеру, цвету и ладу птицы выводили трели, кружились, вили гнезда, или, вцепившись лапками с тонкими коготками в бревно-кругляш, ловко вытаскивали и жадно поглощали белых склизких личинок.

Привыкшие к такому соседству, дети уже не шарахались, как раньше, а, громко перебивая друг друга, делились историями – правдивыми и не очень. Отворив скрипучую калитку, они шагнули под низкую кровлю санника, он же поветь с завозней. Воздух здесь был густой, пыльный, пропахший старым деревом, дегтем и лошадиным потом. Герда, замерев, водила пальцем по стене, на которой висели легкие, изящно резные сани, похожие на лебединую стаю, застывшую в полете. Полозья их были гладкими, отполированными до блеска бесконечными зимними дорогами. Тихон же, присев на корточки, внимательно изучал телегу. Его внимание привлекла ось – она была безнадежно сломана, и из места надлома торчали во все стороны щепки, словно обнаженные кости огромного животного.

Из санника зиял проем во внутренний, открытый двор, который дети решили осмотреть позже, а сейчас, взобравшись на скрипучее крыльцо, они отворили тяжелую, окованную железом дверь и шагнули в сени.

Их обволок, окутал сложный, многослойный аромат – векового дерева, домотканой шерсти, паромасляных сундуков, воска, меда, сухих трав и легкой, благородной затхлости, как в древнем храме. Свет, едва пробивавшийся сквозь маленькое, закопченное до золотистой мути окошко, выхватывал из полумрака крутую, уходящую вниз, в подклет, лестницу, чьи ступени были истоптаны до вогнутости, будто речная галька. Сам узенький холл-сени был распахнут в три стороны. Слева, вместо двери, висела грубая домотканная завеса из серого полотна, расшитая ярко-алыми нитями. — Вход в горницу, — шепотом сообщил Тихон, словно боясь потревожить тишину.

Справа зияла низенькая, обитая потрескавшейся кожей и распухшая от плотной набивки дверь в избу. А рядом с горницей обнаружилась еще одна дверца, почти игрушечная, с простой железной задвижкой. Тихон отодвинул ее, и скрип нарушил звенящую тишину. За ней открылся чулан – тесный, дощатый, с множеством полок, уходящих вверх, в сумрак. На полках громоздились тенистые груды: несколько больших, пахнущих кислятиной чанов, бочка с торчащим из нее краном, а в углу стоял сундук, накрытый лоснящейся от времени шкурой, чей звериный оскал слабо угадывался в полумраке.

— Книги, наверно, в горнице, там окошечко и удобно читать за столом, — уверенно сказала Герда, откидывая тяжелый полог. Она шагнула в горницу. Здесь стояла застоявшаяся прохлада, разбавленная ароматом чабреца, старых тканей и воска. Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь окошко, лежал на шкурах, серых, белых, потертых и пушистых, которые прятали под собой массивные крышки сундуков, тянувшихся вдоль стен, и на узкий стол-подоконник из цельного отпила ствола дерева, край которого к окну был ровно срезан, а к сидящему изгибался, как река. Герда сразу подошла к большому, почерневшему от времени сундуку с ажурными железными накладками. Крышка его с глухим стоном поддалась, открыв залежи домотканой одежды, вышитых полотенец и – о, удача! – несколько книг - толстую и тонкую; кожаный фолиант с медными застежками и кожаная, скорее, тетрадь, обвязанная ремешком. Читать времени не было, но очень хотелось, скрепя сердце, Герда положила книги в корзину и продолжила перебирать предметы: подсвечник, кругляши бус - чутки, связанные в косичку, длинные красивые кожанные ремешки, обвитые, чтобы не растеряться.

Тихон, обрадованный удачей Герды, открыл сундук в чулане. Тяжелая крышка откинулась, и его взгляду предстали подковы, гвозди, несколько металических прутков, нож один большой, другой помельче, рваный сапог и что-то из красной мягкой кожи с поломанным каблуком, кремневое огниво с хитрым замком зажигания из круглой шестерни, которая приводила в действие резной барабан; искра, наверно, была значительна у изделия, но проверять это тут - значит поджечь пол-поселка. Книги в сундуке не было. Ножик, что помельче, он убрал себе в голенище - тот был сделан для этого. Пошарив по полкам, где в основном лежала глиняная посуда, он понял, что надо идти дальше, пока Герда не нашла все самое интересное. Выйдя из чулана, он увидел через уголок откинутой ткани, как Герда сосредоточно смотрит в какую-то тетрадь. Пожав плечами, он потянулся к двери в избу. Толстая кожаная дверь отворилась с мягким вздохом, и его будто окатило сухим, печным теплом, пахнущим хлебом и томлеными травами. Проглотив слюну, он зашел внутрь - в избе было пусто, как впрочем и везде, печь холодным безжизненным айсбергом блестела белой резной керамической плиткой, над ней нависали полати. Оглядывая царство печи, он прошел под полатями. Слева, на запад, ему открылось пространство у ее основания, печной угол, или бабий кут, был заставлен глиняными и деревянными горшками; на ухвате, словно страж, прислонился к стене. А прямо от печи вверх, к полатям – широким деревянным нарам под самым потолком – вел голбец, деревянный короб-лестница. Тихон, как кошка, вмиг вскарабкался по нему наверх. На полатях царил полумрак, пахло сухим сеном и теплой древесиной. И здесь, в самой дальней, пыльной точке, где балка сходилась со стеной, его рука наткнулась не на привычную шершавость доски, а на пустоту, в которой ощутимо различался изгиб холодного метала. Он отшвырнул охапку сена, служившую пробкой для тайника, и ахнул. Из темноты на него смотрела медная статуэтка, небольшая, чуть больше локтя, его локтя. Это была девушка с распущенными волосами, пряди которых, как русла рек, спадали вниз, прикрывая величественный изгиб двух холмов, на котором в жесте мольбы она сложила руки с зажатой сферой; к низу образовывался купол складок сарафана или платья, который закрывал ее медное тело такой же медной тканью по самые щиколотки; её ступни были босы, и правая была обвязана кожаным маленьким ремешком. Лицо статуэтки было будто живым, застывшим в задумчивом выражении, с полным грусти и мудрости глазами, легко почерневшим и потертым носиком и тонкими губами; казалось, что он чуть приоткрыт, и в любой момент, зашевелятся губы, и статуя проронит свое веское слово. Она лежала, завернутая в истлевший лоскут, будто кто-то спрятал ее здесь наспех, надеясь когда-нибудь вернуться.

А в это время Герда, оставив горницу, прошла за ним в избу и теперь, пропустив голбец, дошла до восточного края избы – красного угла, где, стоя на лавке, тянулась к алтарю в красном углу избы. За красивой резной керамической, белой как снег, лампадой, в широком проеме, уставленном ароматным благовониями, маслом в маленьких амфорах и свечах, стоял похожий, но деревянный, идол-статуэтка, правда, в отличие от этой металической, та была мужчиной с головой орла, телом полуголым, укрытым шкурой, и ногами вполне человеческими, как и руками, в которых он сжимал копье и щит. Охнув, она достала статуэтку и начала водить по ней пальцами, внимательно рассматривая под светом, падающим из окошка.

Герда, услышав за спиной сдержанный возглас, обернулась. Тихон уже спустился с полатей, держа в руках что-то тяжелое, бережно завернутое в истлевший тряпичный кокон.

— Смотри, что я нашел! — его обычно спокойный голос звенел от возбуждения. Он развернул ткань, и в луче света, падавшем из окна, заиграла медь. — Нашлась, на самом чердаке, в сене.

Герда ахнула, забыв на мгновение о своем деревянном идоле. Она подошла ближе, широко раскрыв глаза. — Ой, какая красотища! — она осторожно протянула палец, дотрагиваясь до холодной глади платья статуэтки. — Смотри, какое у нее лицо... живое! Совсем как у принцессы из старого королевства. А моя... — она вспомнила о своей находке и, немного неуклюже, подняла деревянного идола с орлиной головой. — Моя, конечно, не такая блестящая... но зато воинственная! Настоящий хранитель очага. Должно быть, он был очень важным.

— Твоя выглядит... сильной, — вежливо заметил Тихон, внимательно разглядывая идола. — А моя... она какая-то грустная. И зачем ей эта сфера? И ремешок на ноге... Интересно, что это значит.

— Это магический артефакт, конечно! — с жаром воскликнула Герда. — Она заколдована! Может, это заколдованная принцесса, а ремешок не дает ей превратиться обратно в человека. А сфера — это ее запертая душа! Мы должны ее спасти!

Тихон скептически хмыкнул, но убрать статуэтку не спешил, напротив, бережно завернул ее обратно в тряпку и начал выглядывать, куда бы ее положить, чтобы не помять. — Спасти — это громко сказано. Но изучить — да. Ее нужно спрятать, показывать никому нельзя. Особенно профессору. Он сразу начнет читать лекцию и заберет ее «в фонд».

— Согласна! — Герда энергично кивнула. — Это наша тайна! Как и мой воин. Они, наверное, из одного набора, понимаешь? Королевская семья. Он — защитник, она — хранительница мудрости. Ты нашел ее, а я — его. Это знак!

Пока Герда развивала свою теорию, Тихон, уложив сверток в корзину и прикрыв его тряпьем, окинул взглядом красный угол. Его взгляд упал на темный закуток за печью, где в пыли и паутине валялась стопка каких-то потрепанных, засаленных листов.

— Погоди фантазировать, посмотри сюда, — он наклонился и поднял несколько страниц. Бумага была грубой, испещренной жирными пятнами и схематичными рисунками. — Кажется, это книги. Вернее, то, что от них осталось.

Герда подскочила, полная ожидания новой магической находки. Но, заглянув через плечо Тихона, сморщила нос. — Фу! Пахнет старым сапогом. И что там нарисовано? Какие-то палки и кружочки.

Тихон, наоборот, заинтересованно листал потрепанные страницы. — Это не палки. Смотри, — он ткнул пальцем в схему. — Это инструменты. Нож для съемки шкуры. Скребок для мездрения. А вот — процесс выделки кожи. И разделка туши... посмотри, какие здесь анатомические схемы, где резать, чтобы не повредить желчный пузырь... Это же целое пособие по кожевенному ремеслу и охотничьей разделке!

— Как это... скучно, — разочарованно протянула Герда, отходя к своему идолу. — Ну, ладно, может, там есть заклинания на шкуры? Чтобы они сами себя выделывали?

— Нет тут заклинаний, — отрезал Тихон, не отрываясь от изучения. — Но это гораздо полезнее любой магии. Если мы разберемся в этих инструкциях, мы сможем сами делать прочную кожу для ремней, ножен, обуви... Понимаешь? Это знание. Настоящее.

— Знание, как резать бедных зверюшек, — буркнула Герда, но тут же оживилась. — Ладно, бери свои «полезные» книжки. А я беру воина. И не смей их путать в корзине, а то мой идол твои кожи проткнет своим копьем!

Тихон лишь покачал головой, аккуратно собрав рассыпавшиеся страницы. — Договорились. Твои тайны — в одну корзину, мои знания — в другую. Пора двигаться дальше. В следующем доме, может, найдется твой гримуар.

— Точно! — глаза Герды снова загорелись. Она бережно поставила идола в свою корзину, устроив его на мягком полотенце. — Идем! Только смотри, не потеряй свою медную принцессу. Без нее твои кожи будут самыми обыкновенными.

Так они прошли еще несколько домов, спускаясь от центра вниз, обратно к Арсеналу где их ждала телега. Корзины стали такими тяжелыми, что их пришлось переложить на телегу к Глебу Андреевичу. Тот только хмыкнул, увидев их «улов», но помог аккуратно уложить книги, накрыв их брезентом. А вот статуэтки дети никому показывать не стали. В одном из амбаров им попалась прочная кожаная котомка с несколькими отделениями. Завернув свои находки в мягкие тряпицы, они устроили их в этой сумке. Повешенная на пояс, она удобно лежала на бедре, не мешая движению и не цепляясь за арбалет, висевший через плечо у Тихона.

Так они и оказались у последних ворот на этой улице — прямо возле Арсенала, но по другую сторону. Самого дома видно не было, лишь массивные, почерневшие от времени ворота в каменной стене. На них висела деревянная табличка со стертым, но угадывающимся знаком — выдавленной киркой. Рядом виднелись какие-то истлевшие железные детали, смысл которых было уже не разобрать.

— Странно, — заметил Тихон, толкая скрипучую створку. — Зачем строить дом за воротами? Как будто его специально спрятали.

— Может, это дом шахтера-отшельника? Или сюда складывали что-то секретное! — тут же предположила Герда, ее глаза загорелись азартом.

Ворота с низким скрипом открылись, и перед ними предстал вид, от которого у обоих перехватило дыхание. Они стояли на краю огромной, глубокой ямы. Двор, если это можно было так назвать, был не ровной площадкой, а крутым спуском, заваленным кусками темного, угольно-черного камня. Свежий ветер с моря гулял по вершинам стен, но здесь, внизу, воздух был неподвижным, холодным и пахнет сыростью, пылью и чем-то едким, кислым.

В глубине ямы, прямо у подножия поросшего мхом и чем-то желтеющим каменистого холма, притулился невысокий, приземистый домик с крошечными окнами. Но главное было не в нем. Рядом с домом зиял провал. Широкий, как пасть, черный вход в шахту уходил под землю под углом. Даже с порога было видно, как в его темноте теряются старые, прогнившие деревянные шпалы и две ржавые полосы рельс.

— Осторожно, — предупредительно сказал Тихон, схватив Герду за локоть, когда она сделала шаг вперед. Склон был усыпан скользкой щебенкой. — Смотри под ноги.

Они медленно стали спускаться, поднимая тучи черной пыли. Герда указала на валявшуюся у входа в штольню деревянную вагонетку. — Смотри, какую карету нашли! На ней, наверное, руду возили.

— Не руду, — поправил ее Тихон, подойдя ближе и внимательно разглядывая темные куски породы, валявшиеся повсюду. Он поднял один. Он был черным, но не блестящим, как уголь, а скорее матовым и пористым. — Папа говорил, это что-то вроде бурого угля, не совсем понял, с одной стороны похоже на уголь, с другой можно при правильной обработки превратить в тягучую смолу, похожую на мазут или нефть, только смолу... А, вижу, тебе не интересно, просто пошли...

— Ой, да всё мне интересно! — фыркнула Герда, но тут же заинтересованно посмотрела на камень в его руке. — Просто ты душнишь много. Какая разница, как оно называется? Главное — волшебное оно или нет? Может, это не простая смола, а горючий эликсир! Или кровь древнего земного дракона! Пошли, посмотрим, что они на самом деле тут добывали. Вдруг что-то другое, волшебное, а это всё — для прикрытия? Не зря же дверь за воротами спрятали!

Тихон с сомнением посмотрел на черный камень, но решил не спорить. Он бросил его обратно на кучу, поднял облачко едкой пыли, и они осторожно двинулись дальше вглубь ямы, к самому краю штольни.

Они подошел к самому краю штольни. Оттуда пахло могильным холодом и вековой плесенью. Глаза постепенно привыкали к мраку, и в нем проступали очертания второй вагонетки, наполовину засыпанной тем же черным материалом. Деревянные крепи, подпирающие свод, местами прогнили и просели.

— Жутковатое место, — прошептала Герда, невольно прижимаясь к Тихону. Ее боевой пыл куда-то испарился. — Кажется, отсюда на тебя кто-то смотрит из темноты.

— Никто не смотрит, — уверенно, но тоже тихо ответил Тихон. — Здесь давно никого нет. Наверно лезть туда пока не стоит, сначала осмотрим дом или флигель. Он отступил от черного провала и повернулся к дому. Окна его были слепы, стекла покрыты густым слоем грязи изнутри. Дверь, толстая, дубовая, висела на одной петле.

— Ну что, будущие шахтеры? — обернулся он к Герде, стараясь вернуть легкий тон. — Последний дом на сегодня. Думаешь, там есть книги? Или только кирки да лопаты?

Герда, оторвав взгляд от пугающей шахты, посмотрела на домик и снова воспряла духом.

— Конечно, есть! У каждого уважающего себя шахтера должна быть книга... э-э-э... о свойствах камней! Или карта тоннелей с сокровищем и драконом! Я первая!

Она юркнула внутрь, а Тихон последовал за ней. Флигель оказался не жилым помещением, а скорее конторой и складом. Их встретили грубые деревянные стеллажи, заставленные толстыми фолиантами в кожаных переплетах с тиснеными названиями вроде «Технология крепления штолен» или «Свод правил добычи». На большом верстаке, заваленном сломанными кайлами и образцами пород, лежали аккуратные стопки свитков — похоже, это были отчеты о добыче и приходные ведомости.

— Вот это да! — воскликнул Тихон, его глаза загорелись исследовательским азартом. — Это же целый архив! Смотри, тут даже карты есть!

Он стал снимать с полок самые интересные, на его взгляд, книги и свитки, аккуратно складывая их в корзину, отложив несколько карт в сторону. Герда в это время исследовала чулан. Внутри, на крюках, висело несколько странных устройств: прочные каски из какого-то сплава с большими стеклянными линзами спереди. Рядом лежали ручные фонари такой же конструкции к которым тянулись тонкие трубки от кожаных рюкзаков с небольшие баллонами.

— Тихон, иди сюда! Смотри, что я нашла! — позвала она.

Тихон подошел и свистнул от удивления. Он осторожно снял с крюка одну из касок. Она была тяжеловатой, но продуманной. Он взял один шланг, который шел к вентилю, и закрепил его на лампе на козырьке. С тихим щелчком шланг встал в паз — похоже, газ нужно было подавать именно на лампу. Он осмотрел рюкзак: на баллоне был вентиль, и помимо трубок-шлангов, еще один с переходником, на конце которого болталась маска-респиратор.

— Это газовая лампа, — сообразил он. — И система для дыхания, смотри! Можно отключить ручной фонарь и подключить дыхательную маску. Гениально!

Его внимание привлекла маленькая камера под стеклом лампы. Внутри виднелся налёт золотисто-красной пыли. — Интересно, как это работает...

Он повернул вентиль на баллоне. Раздалось легкое шипение. Пыль в камере вдруг ярко вспыхнула ослепительно-белым светом. Луч, проходя через несколько линз и отражаясь от серебристой задней стенки, превращался в мощный сфокусированный пучок, который даже в полумраке чулана был похож на свет прожектора.

Дети ахнули от восторга. — Вот это лампа! — восхищенно прошептала Герда. — Настоящий светильник гномов!

Тихон, недолго думая, стал примерять снаряжение. Он натянул на себя ремни с баллонами, водрузил на голову каску и взял в руки фанар. Снаряжение было тяжелым, но сидело продуманно, распределяя вес. Арбалет пришлось снять, но, используя подручные средства, он смог закрепить фонарь на его станине, и теперь ничего не мешало.

— Ну что, полезем в шахту? — с энтузиазмом спросил он, его голос прозвучал глухо из-под каски.

Герда сначала обрадовалась, но потом на ее лицо налегла тень сомнения. Она попробовала поднять баллоны и скривилась под тяжестью.

— Ой, нет... Это слишком тяжело. У меня спина так заболит. Я лучше буду с обычным фонарем. Ты мне свой отдашь, тот, что с динамомашиной и эспандером.

Она взяла протянутый компактный фонарик, чтобы включить который нужно было несколько раз нажать на рычаг-эспандер. Показывая свою самостоятельность, она стала уверенно сжимать и разжимать его, хотя ее маленьким рукам это давалось нелегко.

— Видишь? Я сильная! Если будет трудно дышать, просто вернемся, мы же не под воду идем.

— Ладно. Пошли уж, главный шахтер-исследователь! — улыбнулся Тихон, и мощный луч его лампы уперся в темный зев штольни, выхватывая из мрака ржавые рельсы и скрипучие крепи.

Луч фонаря Тихона, прожектором резал непроглядную тьму штольни. Они двигались медленно, прижимаясь спинами к холодным, мокрым стенам. Под ногами хрустел угольный штыб, а с потолка то и дело сыпалась мелкая порода, заставляя их вздрагивать.

— Так... — Тихон старался говорить бодро, но голос слегка дребезжал. Он держал перед собой развернутую карту, пытаясь сверять извилистый путь. — По карте, тут должен быть ответвление налево. Заброшенная вентиляционная шахта.

— Ага, «для экстренной эвакуации», — фыркнула Герда, сжимая свой динамo-фонарик. Чтобы луч не гас, ей приходилось постоянно нажимать на скрипучую ручку. — Выглядит очень экстренно. Особенно эти балки. Они вообще держат что-нибудь? Она ткнула фонариком в прогнившую деревянную крепь, которая отозвалась угрожающим скрипом. Оба замерли, затаив дыхание.

— Просто... атмосфера, — выдавил Тихон, делая на карте карандашом отметку. — Для полного погружения. Не забывай мелом стрелки ставить.

Герда, стараясь казаться небрежной, провела на стене кривоватую стрелку. Шепот эхом разносился по тоннелю, и ей почудилось, что из темноты кто-то шепчет в ответ. — Может, хватит? — прошептала она. — Карта вся исписана, книг тут явно нет. Пахнет... мокрой собакой и чем-то протухшим.

— Трусость пахнет, — подначил Тихон, но сам не мог скрыть нервной дрожи в руках. — Хочешь, я расскажу, как по формулам рассчитывается давление породы на эти балки? Очень успокаивает.

— Лучше расскажи, как этим вентилем пользоваться, — заметила Герда. — Твой прожектор что-то потухает.

Тихон отвлекся от карты и потыкал в вентиль на баллоне. Луч действительно стал меркнуть, сужаясь до тусклого пятна. — Черт, я думал газ выступает в роли катализатора, но похоже он все же тратиться... — он заворчал, начав возиться с упрямым механизмом.

Внезапно ослабший свет окутал их почти полной тьмой.

Герда, чтобы не паниковать, повела своим слабым фонариком по стенам. И тут ее внимание привлекло движение в боковой штреке, который они только что прошли. Не шевеление, а скорее скольжение тени. — Тих, смотри... — начала она, но он был поглощен починкой. Любопытство пересилило страх. Сделать пару шагов вглубь старого ответвления... может, это просто крыса? Но тень показалась слишком большой. Она осторожно двинулась в боковую штольню, пытаясь разглядеть что-то в непроглядной мгле. Ее фонарик уже еле светил, кисть сводило от постоянного нажатия. Щелк. Ручка разжалась, и свет погас окончательно. Герда оказалась в абсолютной, давящей черноте. За спиной доносилось лишь возня Тихона и его сдержанное бормотание. «Ладно, ничего страшного, просто развернусь...»

В этот момент она их увидела. Совсем рядом, в паре метров, в темноте вспыхнули два глаза. Не просто отразили свет — они горели собственным, ядовито-желтым, немигающим светом. Послышался низкий, хриплый вой, переходящий в клокочущее рычание.

Герда замерла от ужаса. Свет Тихона вдруг вспыхнул с новой силой, и луч, как прожектор, вырвал из тьмы кошмарную картину. Существо, похожее на голого, мускулистого пса размером с теленка, но с почти человеческими, длинными лапами-руками, уже делало бросок. Его пасть была распахнута, обнажая ряды игловидных зубов, с которых капала вязкая слюна.

Герда вскрикнула. Раздался резкий, сухой звук тетивы — тхынь! — и с легким шелестом болт от арбалета Тихона пролетел в сантиметрах от ее плеча и с глухим чавканьем вонзился в грудь существа. Оно взвыло от боли и ярости, но инерция броска была слишком сильна. Тварь всей своей тушей обрушилась на Герду, сбивая ее с ног.

Она рухнула на спину, придавленная трясущимся от рычания телом. Морда с горящими желтыми глазами метнулась к ее горлу. Инстинктивно Герда выбросила вперед руку в кожаном наруче — и пасть твари сомкнулась на нем с такой силой, что еще чуть чуть и она бы услышала как хрустнула кость. Твердая кожа выдержала. Боль, тупая будто от сильного удара молотка, пронзила предплечье. Но это спасло ее жизнь — вместо горла зубы впились в твердый наруч. Тварь обезумив от боли, не выпуская добычи, яростно трясла головой, пытаясь сломать руку. Смрадное, горячее дыхание обжигало лицо, липкая слюна капала на кожу. Герда отчаянно пыталась другой рукой вытащить свой короткий меч, но он был прижат.

В голове, помимо всепоглощающего ужаса, вдруг вспыхнули, как искры, строки из той самой, прочитанной утром черной тетради в кожаном переплете. Непонятные слова сложились в четкую фразу, будто ждали этого момента. Собрав последние силы, сквозь стиснутые зубы, давясь смрадным воздухом, она прошипела:

— Шара, йам ахам агнина сакарайами...

Глаза твари сузились от звериной ненависти. Она клацнула зубами в сантиметре от ее лица.

— Прахара пранинам пратьякшам! — выкрикнула Герда из последних сил.

Воздух вокруг ее ладони, зажатой в пасти твари, вдруг задрожал и вспыхнул ослепительным шаром дрожащего, багрового пламени. Он был небольшим, но яростным и обжигающе-горячим. Беззвучно рванувшись вперед, шар ударил прямо в морду существа.

Раздался отчаянный, оглушительный визг. Тварь отшатнулась, задымившись, ее шкура почернела в месте удара. Этой доли секунды хватило Тихону, чтобы точно нацелить арбалет, не боясь зацепить подругу. Второй болт со звонким стуком кости вошел в основание черепа чудовища. Оно дернулось и затихло, рухнув набок.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Герды и треск мощного луча фанара Тихона, который уже стоял над ней, бледный как полотно, с трясущимися руками.

— Ты... ты... — он не мог вымолвить слова.

Герда, отползая от твари, смотрела на свою ладонь. На ней не было ни ожога, ни копоти. Только легкое покалывание.

— Я же говорила, — прошептала она, поднимая на Тихона широкие, полные ужаса и торжества глаза. — Магия существует.

— Мы идиоты, бежим! — Тихон резко дернул Герду за локоть, помогая ей вскочить на ноги, и рванул в обратную сторону, в темноту тоннеля, подталкивая ее вперед. Его мощный фонарь выхватывал из мрака меловые стрелки на стенах, которые теперь казались спасительными указателями к выходу.

Герда бежала, прижимая к груди укушенную руку. Сквозь адскую пульсирующую боль одна мысль билась в сознании, как пойманная муха: «У меня правда получилось? Мне же не причудилось, что я его прижарила?» Она переводила взгляд с разорванного наруча на спину Тихона, но тот не оглядывался, его дыхание стало тяжелым и прерывистым.

Тихон молчал. Проклятые баллоны немилосердно била его по спине на каждом шагу, а в голове, вытесняя все остальное — и карты, и статуэтки, и книги, — стучала одна-единственная, паническая мысль: «Папа же умеет делать прививки от бешенства? »

Глава 8

Игорь проснулся от предвкушения, которое будит лучше любого будильника. Первые лучи солнца, пробивавшиеся в его комнату, золотили пылинки, танцующие в воздухе. В доме царила тишина, но тишина эта была пустой — он чувствовал это сразу. Тихонова кровать была аккуратно застелена — младший брат уже ушёл. «К Герде своей побежал, книжки собирать...». Он завидовал. Выйдя на улицу, он пошёл было на южную улицу, но его остановил мамин голос. Она шла к дому с корзинкой в руках, наверняка всё утро провела в оранжерее — настоящий жаворонок, успевала и завтрак состряпать, и на стол накрыть, и любимым делом заняться. Теперь довольная идёт хлопотать по хозяйству или ещё чем займётся, мама неугомонная. Впрочем, как и увлечённый своей наукой отец, которого с утра и след простыл — конечно же, он пропадал в лаборатории.

— Куда это? А завтрак? — голос Полины, как всегда в таких ситуациях, строг и непререкаем. Она поставила корзинку на крыльцо и строго посмотрела на сына, вытирая руки о тряпицу, которую заткнула за тугой кожаный ремень поверх плотного сарафана из простого побеленного льна с ярко-синим орнаментом.

Вернувшись в дом, на столе он увидел плошку каши из крупных зерен, заправленную маслом, жареный бекон из местного сала, пару яиц и крутой чай из остатков, которые были в рюкзаке отца. Зачем тот держал в рюкзаке для апокалипсиса четыре пачки крупнолистового цейлонского чая, была загадка, на которую даже отец отвечал, пожимая плечами. Впрочем, там было и кофе, но это был неприкосновенный запас отца, на который не посягала даже матушка. Быстро позавтракав, он почти вылетел из дома.

Вслед ему донеслось: — Осторожнее там! Из окна на сына смотрела Полина, сжимая в руках свой блокнот. В глазах её читалась лёгкая тревога, а на пожелтевшей странице была новая запись: «Навык — извлечение ядов, сопротивление улучшено». Она смотрела на кастрюльку из меди, куда положила стебли и листья травы, похожей по запаху и форме на тархун. Ей хотелось поскорее проверить и, используя сироп, наделать сладкого напитка, так освежающего в весенне-летнюю жару. От действия сока этой травы или по иной кармической причине, пытаясь взять с полки сахар, её руку свело и она уронила горшок, в котором были ранее засушенные грибы, что она собрала и опробовала на курах, на козах — безопасные, о чём косвенно подтверждала и запись в книге: «Найден условно безопасный съедобный гриб с высоким содержанием белков и углеводов и низким содержанием липидов, употреблять в варёном виде, промыв от воды-бульона». Но кто же знал, что, уронив и разбив горшочек, грибы в воде с этой травой превратятся в парализующий токсин. Качество - обычный. В медной кастрюльке булькал отвар пурпурного цвета.

— Мам, я ушёл, спасибо за еду! — бросил Игорь через плечо, уже спускаясь с крыльца. — До вечера!

Когда он зашёл внутрь, кузница уже гудела, как проснувшийся улей. Воздух дрожал от ритмичных ударов молота по наковальне, пахло раскалённым металлом и углём.

— А, наш механик-виртуоз! — прокричал, перекрывая грохот, Витя, старший из братьев. Он был широк в плечах, и даже потрёпанный рабочий свитер не мог скрыть его крепкой, чуть грузной фигуры. У него было открытое, румяное лицо, уже прорезанное у глаз лучиками морщин от постоянной готовности улыбнуться или сосредоточенно нахмуриться, и короткие, соломенного цвета волосы, торчащие будто бы в разные стороны, несмотря на все попытки их пригладить. Математик-кибернетик по образованию, он был главой совместного с братом трейдерского бизнеса, но в конце нулевых они прогорели, запили, а потом уехали к бабке под Кострому, где были биты худощавой и хрупкой бабкой поленом, после чего от самогона как отшептало, и они подняли дедову кузницу, где начали с упоением работать, наслаждаясь покоем и славой мастеров. Он с почти отеческой удовлетворённостью оглядывал только что выкованный резец. — Ну что, инженер, с чего начнём? Нам уже накидали задач с кухни — сковородки в ходу, может, у тебя есть задачка поинтереснее?

— Есть... Микроскоп, хочу починить, — твёрдо заявил Игорь, скидывая куртку на заботливо отведённую чистую лавку. — Я его собирал для папы... и потом разобрал. Частично...

— Прямо собрал из прицела, а потом вынул линзы — и всё сломалось? — не без ехидства ухмыльнулся Федор, младший брат, химик-полимерщик, чью диссертацию когда-то украли конкуренты. Федор был полной противоположностью Вите — поджарый, жилистый, с цепкими, длинными пальцами, вечно испачканными в какой-то саже или машинном масле. На его худощавом, скуластом лице с острым носом и тёмными, внимательными глазами всегда бродила тень какой-то ироничной мысли, а густые тёмные волосы он небрежно откидывал движением головы. Он подошёл, бережно, как артефакт, взяв в руки трубку микроскопа. — Игорь, это же точный прибор. Не водопроводный кран. Ты вытащил линзы, тут и тут, а это была, по сути, основа — объектив, который ты раньше, можно сказать, интуитивно собрал. А теперь, по сути, без него окуляр бесполезен. Он лишь этот самый туман и увеличивает.

— Да понимаю я! Но как этот окуляр сделать, он всегда мутный... — сдавленно парировал Игорь, но без былой уверенности. — Линзы я брал с подзорных труб, что нашёл на паруснике, других не было. Они старые, поцарапанные. Нужны новые стёкла, подогнать всё...

Витя отложил молот, протёр руки о фартук и внимательно посмотрел на разобранный механизм. Его добродушное лицо стало серьёзным, собранным; взгляд инженера-аналитика, привыкший вычленять суть из хаоса, скользнул по деталям.

— Ладно, не беда. Главное — принцип ясен. Соберём тебе объектив, для чего сплавим трубку, куда поместишь стеклышко. Стеклышко сам сделаешь, хочешь? Правда, это самое сложное, но ведь справишься? — Витя подмигнул, явно бросая вызов. — Федор, глянь, этот сплав не пошёл бы на те сковородки для кухни?

Федор покрутил деталь в руках, прищурился. Его тонкие пальцы, чувствительные, как у хирурга, ощупывали металл, оценивая его вес и структуру.

— Нет, однозначно не подойдёт, у него теплопроводность никакая. Для сковородок нужна медь с алюминием, тепло лучше держит. А тут... — Он потёр пальцами металл, явно наслаждаясь его прохладной гладкостью. — Что-то из благородного? Бронза с серебром, дикость какая-то. Но для объектива, вполне, вполне... Красиво будет, не как у всех.

— Отлично, значит, сейчас сделаю форму, — обрадовался Витя. — Игорь, а ты как вообще понимаешь, как свет преломляется? Почему линза увеличивает? Не в общих чертах, а чтобы на пальцах объяснить.

Игорь нахмурился. Он любил физику, но чаще изучал её по видео на ютубе, а глубоко по учебнику в процессы не погружался. Его знания были яркими, но фрагментарными, как вспышки.

— Ну... она выпуклая, лучи собирает... в точку, в фокус.

— Правильно, собирает! — почти восторженно подхватил Витя, оживляясь, как лектор у доски. Он схватил кусок мела и нарисовал на чёрной от сажи стене аккуратную схему. — Вот — параллельные лучи от объекта...

— Я линейкой мерил, не дурак же, и в целом получилось же, когда прицел использовал, там надо было только слегка перенастроить шестерни, — упрямо сказал Игорь, чувствуя, как его обходят на знакомом поле. Он всегда считал себя лучшим в технике, а тут братья, кузнецы, щёлкают задачи как орехи. — И вообще, из подручных средств попробуйте холодильник собрать или термостат, а я собрал, без этих ваших дифуров, просто взял в свои руки, делал, делал и сделал.

Братья переглянулись. Федор качнул головой, с лёгкой усмешкой.

— Холодильник — это здорово. Но, парень, ты просто подаёшь холодный воздух с ледника по трубам, верно? Это неэффективно. Температура скачет.

— А как надо? — вырвалось у Игоря, хотя он не хотел признавать своё незнание.

— А вот смотри, — Федор стёр схему Вити и начал чертить свою. — Вот камера. Внутри — змеевик. По нему мы прогоняем не воздух, а хладагент. Специальная жидкость. Она забирает тепло внутри, испаряется, потом конденсируется снаружи, отдавая тепло... Понимаешь? Это замкнутый цикл! Температура будет стабильной, как в швейцарских часах. Тут расчёты нужны на теплопередачу, давление...

Игорь увлёкся, начал чертить рядом свой вариант, но Федор мягко остановил его.

— Э-э-э, куда? Ты здесь коэффициент ошибся. Смотри: площадь поверхности змеевика должна быть...

Игорь не понимал, где он просчитался. Эта математика снова вставала между ним и гениальной идеей. Он сжал кулаки.

— Ладно, этот холодильник подождёт, — вмешался Витя, видя, что спор заходит в тупик. Он хлопнул Игоря по плечу и подвёл к горну. — Давай лучше делом займёмся. Твой микроскоп ждёт. Федя, что скажешь, для трубок объектива что лучше? Латунь или бронза?

Федор, не отрываясь от своих чертежей, мотнул головой в сторону ящика с металлоломом.

— Для точной механики? Однозначно бронза. Оловянная. Латунь быстрее окисляется, а нам нужна стабильность. И она лучше поддаётся ручной обработке для мелких деталей. Коллега, — он обернулся к Игорю, — принеси-ка вон ту болванку, поменьше, с зеленоватым отливом.

Игорь, немного ошарашенный резким переходом от теории к практике, послушно выполнил просьбу. Витя уже раскалял горн, и вскоре мастерскую наполнил ровный, мощный гул огня.

— Так, Игорь, слушай сюда, — Витя взял щипцы. — Мы сейчас отольём заготовку для трубки. Но литьё — это полдела. Потом её нужно проточить, чтобы стенки были идеально параллельны. И главное — нарезать резьбу для регулировки. Вот тут твои руки и понадобятся.

Работа закипела. Игорь, под чутким руководством Вити, сначала помогал отливать бронзовую заготовку, а потом с азартом вгрызся в её обработку. Он оказался прирождённым механиком: его пальцы, привыкшие к тонкой работе, уверенно держали резец. Витя лишь изредка поправлял его, показывая, как выдерживать угол. Пока Игорь точил, Федор, отложив свои расчёты, взялся за самую ювелирную часть — изготовление крошечных шестерёнок и пружинки для механизма фокусировки.

— Вот видишь? — говорил Витя, наблюдая, как стружка аккуратно сходит под резцом Игоря. — Ты же можешь, когда голову включаешь вместе с руками. Математика — она не враг, она как чертёж. Без него и дом кривой построишь, но с ним — дворец получится.

Спустя несколько часов бронзовый корпус объектива был готов. Братья сидели, попивая холодной воды, которую Ира принесла в больших кружках. — Сейчас бы пива, — мечтательно закатил глаза Фёдор. — Да, пиво нам пока только обещают, хмель дикий растёт, а вот нужных злаков либо нет, либо... нету.

Игорь в это время выудил из ящика знакомый античный девайс, который его так интересовал в первый раз, когда он взял в руки фолиант.

— Ладно, оставим холодильник, — пробасил Фёдор, вытирая рот платком, удивительно белым для этого царства сажи и угля. — Игорь, подойди. Что это у тебя? Аа, древний комп откапал? Астролябия? Классная штука, зачем тебе она?

— Да... я не совсем понимаю, как она работает, — виновато пожал плечами Игорь, будто сам себе боялся признаться, что его эрудиция, всезнайки, дала сбой. — Отец сказал, что для мореходства нужно.

Витя свистнул, вертя в руках хитрое бронзовое кольцо с тончайшими гравировками. — Игрушка знатная! Это, брат, не просто компас. Это небесный навигатор. С помощью звёзд и солнца определяешь широту. А если точно знаешь время...

Федор, заинтересованный, подключился к объяснению, рисуя на стене окружности и линии. — Представь небесную сферу... Вот полюс, вот экватор... Астролябия — это модель этой сферы. Поворачиваешь эти кольца согласно положению светил — и получаешь ответ.

Игорь слушал, раскрыв рот. И вдруг его осенило. — Так... а если соединить это с часами! Чтобы механизм сам поворачивал кольца по времени и вычислял координаты? И наносил их на карту! Самописец маршрута!

Федор задумался, почесав щетину. — Идея блестящая... Теоретически. Но на практике... — Он взглянул на Игоря с сожалением. — Тут такие дифференциальные передачи нужны, такие расчёты орбит... Эх, тут звездочёт прям нужен, астрофизик там или просто гений математики. У тебя вроде брат, Тихон, он случаем не звёздами увлечён? Я слышал, как твой отец говорил, что он вас по звёздам вёл. Поговори с ним, вместе-то справитесь, думаю.

Фраза прозвучала как пощёчина. Весь день Игорь пытался доказать, что он самодостаточен и не менее гениален, чем его тихоня-брат, а его снова возвращают с небес на землю, где вся слава достаётся младшему. Его лицо помрачнело.

— Ладно, инженер, — Витя вытер пот со лба. — Механика — это полдела. Теперь оптику делать будем. Стекло.

— А где его взять? — спросил Игорь. — У нас только от бутылок или от алхимической посуды, но папа не даст; скорее из нас стекло сделает, чем свою ненаглядную посуду потревожит.

— Да найдём что-нибудь, старое или битое — тоже сгодится для пробы, — ответил Федор, подходя к ним.

Они принялись искать подходящие осколки, и следующие несколько часов пролетели незаметно. Игорь с замиранием сердца наблюдал, как Федор, надев тёмные очки, готовит шихту, а Витя, ловко орудуя длинной трубкой, выдувает из раскалённой стеклянной массы первый пузырь. Потом настал его черёд. Это оказалось невероятно сложно: нужно было и дуть равномерно, и постоянно вращать трубку, чтобы стекло не стекало вниз каплей. Первые его попытки были комичными, но братья не смеялись, а терпеливо поправляли: «Сильнее дуй!», «Вращай, вращай, как юлу!».

Позже, когда основные детали микроскопа были готовы и первая, ещё неидеальная линза лежала на столе, Фёдор, оценив на просвет результат их трудов, неохотно продолжил: — Ну, весело же было, Игорь? — Он вздохнул. — Но для хорошей линзы нужен правильный материал. Чистый кварцевый песок, поташ для плавкости, известь для стойкости... Это называется шихта. Всё это у нас под боком. — Он кивнул в сторону двери. — На берегу. После штормов на отмелях как раз такой песок оседает, чистый, белый. И галька мелкая, кварцевая. А поташ... из золы морских водорослей выщелочить можно.

— Верно, — кивнул Витя, чувствуя напряжённость. — Оптика — дело тонкое. Бутылочное стекло не подойдёт, нужен специальный состав. Чистый кварцевый песок, поташ...

— Песок? — перебил Игорь, у него в глазах вспыхнула решимость. — Я найду! У моста было много песка, чистый, белый! И галька кварцевая там же! — Он уже двигался к двери, сгребая свой дублет.

— Постой, горячая голова! — остановил его Федор. — Песок песку рознь. Бери который на свету, как снег, искрится. И гальку — самую твёрдую, прозрачную. И водорослей прихвати, для поташа. Понял?

— Понял! — бросил Игорь через плечо и выскочил из кузницы, хлопнув дверью. Ему нужно было не столько найти песок, сколько выплеснуть обиду в действии, доказать себе, что он может сделать что-то важное здесь и сейчас, без сложных формул и без упоминания Тихона.

Витя и Федор переглянулись в наступившей тишине. — Ну что, — вздохнул старший брат, — пока наш «механик-виртуоз» на берегу силы восстанавливает, давай сковородки доделаем.

Игорь выбрался из царства огня, стали, стекла и угля — распаренный и злой. Его колотило, и дико хотелось драться. Накинув дублет, который он взял из арсенала, — крепкий, многослойный, с металлическими пластинами, защищавшими грудь и живот, и прочной толстой кожей, — он сжал в руке гарпун. Дойдя до канала, он посмотрел под ноги: крутой берег уходил в осоку, затем в камыш, разбавленный рогозом. Дно здесь было илистым, и Игорь побрёл на запад, вспоминая, где видел хороший песчаный берег.

Так его ноги донесли до моста. Он всё так же стоял, величественно вознесённый к небу; издалека могло показаться, что сам берег показывает лесу неприличный жест. Подойдя к основанию моста, Игорь с тоской посмотрел на искрящийся песок. Правда, была одна проблема — песок и галька были на другой стороне, там, где темнел остов Леса Нави, из которого они так спешно бежали, спасаясь от пауков.

Игорь махнул копьём, проверяя его массу и баланс. Он почти не думал, поднялся на опору и дёрнул рычаг. Скрежеща цепями и противовесами, мост с натужным воем опустился, соединившись пазами с другим берегом. Сердце бешено колотилось. Игорь сделал шаг. Деревянные доски скрипнули с жалобным вопросом: «Куда ты прешься, олень? Беги, дурень, беги!»

Уже на том берегу, пощупав и оценив песок, Игорь понял ещё одну свою ошибку — а в чём, собственно, он собрался всё это нести? У него, кроме маленького щита, копья, кинжала, больше похожего на короткий меч, и небольшой сумки с бутылкой воды, фолиантом и фонариком, не было ничего. Постояв, потупившись, он вглядывался в тёмный остов качающихся диковинных исполинов. Некоторые деревья своими макушками торчали над лесом, как небоскрёбы Москвы-Сити. «Секвойи», — мелькнуло у него в голове.

Игорь, словно загипнотизированный, сделал шаг, ещё шаг и вот уже шагал по тракту, высматривая глазами знакомый проталинок, откуда они выбежали, спасаясь от пауков. Где-то там, в чаще, остался их автомобиль, а в нём — сумки и даже рюкзаки с вещами, которые они бросил в попыхах.

Сердце заколотилось уже по-другому. Решение созрело мгновенно. Сжав потуже рукоять гарпуна, Игорь шагнул с тракта, углубляясь в темноту леса.

Через полчаса пути, раздвинув завесу гигантского папоротника, он увидел торчащие, словно поникшие деды-гусляры, огромные грибы, всё так же светящиеся странным безжизненным светом. И там же, неподалёку от гриба, уткнувшись всеми колёсами в мох, лишайник и какие-то сучья, стояла их нетронутая машина, лишь слегка подёрнутая паутиной. Пауков не было. Кругом стояла неестественная тишина, которую изредка разрывало скрипом деревьев, издававших натужный, противный звук — «уиуиии», — врезавшийся в сознание и отдававшийся болью в барабанных перепонках. Или же слышалось «шух-шух-шух» — шелестело нечто. — «Птица?», — думал Игорь, вглядываясь в черноту веток, листвы, грибов, лиан и папоротника. Где-то в мраке, там наверху, где раскинула крону гигантская секвойя, шириной с Камаз, был свой пернатый мир.

— Нашлась, ржавая коробка... — прошептал он, подбегая и дёргая ручку двери.

Она поддалась. Забравшись внутрь, он жадно оглядел салон: мамина книга, наушники, телефон... Рюкзак... — он шарил глазами по дивану заднего сиденья, но, не найдя, дернул ручку откатив вперед водительское сидение, вот он лежит, в ногах, между креслом и диваном. Он потянул его, вытаскивая вперёд.

Салон внезапно погрузился в тень. Что-то очень большое заслонило без того скудный свет от грибов. Медленно, с леденящим душу скрежетом по металлу крыши, Игорь повернул голову к окну. В стекло, заляпанное грязью, смотрело нечто. Существо размером с лошадь, сегментированное, словно бронированный поезд. Гигантская сколопендра. — Твою мать... — выдохнул Игорь.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Рывком он захлопнул дверь и щёлкнул замком. Сердце бешено колотилось. Сколопендра, раздражённая, с грохотом проползла по крыше. Затем её голова опустилась к лобовому стеклу. Жвалы щёлкали с противным хрустом и треском.

Игорь вжался в сиденье, сжимая в потных ладонях своё копьё. Он был в ловушке. Один. Мысли метались: ждать, пока его начнут искать, — глупо, это может затянуться до ночи. А за это время твари из леса могут додуматься выйти к мосту, который он, идиот, опустил. Это значит, он поставил под удар всё поселение, он подвёл отца... Он скрипнул зубами, понимая, как подставился. «Тихон так бы не поступил, — подумал Игорь. — В отличие от старшего брата, он не был таким импульсивным и всегда просчитывал все риски». С рождением брата Игорь зарекся ошибаться, боясь не угнаться за вундеркиндом-математиком, стремясь если не догнать, то хотя бы не потерять его совсем.

Идея пришла неожиданно. С трудом огибая рюкзак и протискиваясь рядом с ручкой КПП, он смог перебраться на водительское место. Ключи торчали в зажигании. Игорь усмехнулся, глядя в глаза монстру через лобовое стекло. Щелчок, гул, и «же-же-же» прокрутился стартер. Двигатель вздрогнул, загудел и, набирая обороты, зашумел, заставив гигантское насекомое слегка отпрянуть от машины. Ровный гул мотора успокаивал, но это был лишь первый шаг. Ударив по сцеплению, Игорь перевёл передачу и вжал педаль газа в пол. Колёса забуксовали, задымили, зачавкали, но машина каким-то чудом, сцепившись то ли с сучьями, то ли потому что лишайник от контакта с резиной подсох, дёрнулась вперёд. Рывок — и они вместе с тварью на капоте влетают в секвойю с оглушительным хрустом. Голова чудовища с дрыгающимися жалами нависла над капотом, пытаясь атаковать, и выплюнула сгусток мутной жижи болотного цвета; металл зашипел.

Игорь выскочил с гарпуном из машины. В распахнутую дверь прилетел очередной сгусток, но он, пригнувшись, увернулся. Перекатом отскочив и выпрямившись, он на секунду замер, ловя равновесие и ориентацию. Его взгляд нашёл щёлкающий рот. С диким, безумным от страха криком Игорь вогнал своё копьё-гарпун между хелицерами. Золотое свечение и странная лёгкость ознаменовали конец боя. Сползая на колени, он смотрел на свои дрожащие руки и на тварь, замершую с древком в голове.

Игорь вытащил свой рюкзак и принялся безжалостно вышвыривать из него почти всё барахло. Наушники, плеер, планшет, зарядки — всё это полетело на сиденье автомобиля. Внутри он оставил лишь зип-пакет со своим нижним бельём и носками. Затем он взял из багажника мамину сумку-рюкзак и братский рюкзак. Аккуратно переложив такой же, но побольше зип-пакет, он подумал: «Мама будет счастлива». Ту же операцию он проделал и с вещами брата, оставив только самое необходимое. Теперь, перекинув свой рюкзак на спину, а брата — на грудь, он был увешан поклажей и спереди, и сзади.

Он вернулся к твари и попробовал дёрнуть за рукоять копья. Оно не поддавалось. Тогда он упёрся ногой в крыло автомобиля и рванул сильнее. Копьё наконец подалось, и он, потеряв равновесие, кубарем покатился назад. Встал, ошалело огляделся, отряхнулся и подошёл к упавшему оружию. Поднял его. Обходя автомобиль, собираясь уходить, он задержался, внимательно разглядывая насекомое-переростка. Движимый необъяснимым желанием доказать что-то, он, взяв нож, отогнул пластину хитина размером со здоровенный семнадцатидюймовый монитор и, отсекая мясо и сухожилия, оторвал её. Пластина была прочная, как сталь, но почти невесомая. Он убрал её в рюкзак брата. Постояв, он отковырял ещё девять штук — больше снять было не удобно, а отогнать машину он боялся. Попрыгав на месте, он понял, что уже сильно задержался.

Осмотрев ещё раз поляну, он заметил красивое свисающее растение с золотисто-белым бутоном и шикарной копной лиан, усыпанных мелкими листочками, по которым, словно по венам, текла золотистая жидкость. Он сорвал весь цветок. Удивительное растение — корней не было, оно просто цеплялся за древесину. Убрал эту красоту в рюкзак к хитиновым пластинам и с чувством исполненного долга, почти без блужданий, он вернулся к каналу, в километре от тракта. Чертыхаясь на свой топографический кретинизм, он бросился почти бегом к мосту. Впереди его ждал сбор песка и стеклянной гальки.

Только через пару часов он вернулся в посёлок — уставший, вспотевший, перепачканный, с застрявшими в волосах травинками, лишайником и чёрт знает чем ещё. Рюкзак с песком и галькой, а также пластины хитина он занёс в кузню к братьям, которые смотрели на него во все глаза с немым вопросом. Но он, оставив в углу «подарки», лишь махнул рукой и ушёл домой. Хотелось есть, не просто есть, а жрать.

Дом встречал его зловещим шёпотом надвигающейся беды. На крыльце он столкнулся с белым как мел Тихоном, притихшей, серьёзной Гердой, которая убаюкивала свою руку. На все это взирал хмурым, с дергающимся веком отец. Предстоял трудный разговор.

Глава 9

Кухня в их каменном доме на площади, обычно уютная и пахнущая травами, сегодня напоминала штаб перед штурмом. Воздух был густым от кипящего горохового супа на ребрышках, но его перебивало напряжение, витавшее между всеми присутствующими.

Тихон и Герда, сидевшие на скамье, выглядели совершенно по-разному. Тихон был сжат как пружина, его обычно ясный взгляд был устремлен в стол, а пальцы нервно перебирали край скатерти. Герда, напротив, горела. Ее глаза лихорадочно блестели, а на щеках играл румянец. Она то и дело касалась своей, наспех перевязанной руки, с восторгом наблюдая, как светящаяся мазь медленно растворяет следы синяка от укуса.

Игорь, наскоро переодевшийся, молча поглощал суп, но по его напряженной спине и взглядам, которые он бросал на брата, было ясно - он боялся, что пропустил что-то важное.

— Итак, — голос Артёма прозвучал тихо, слегка хрипло. Все замолчали. Он обвел взглядом детей. — Что конкретно произошло? Тихон?

Тихон глубоко вздохнул и заговорил, стараясь говорить ровно, пытаясь вернуть себе обычную флегматичность. Про статуэтки он умолчал, зыркнув на Герду и, увидев понимание в её глазах, легонько кивнул. Он подробно описал дома у шахты, точнее флигель-контору, документы и оборудование. Рассказал про устройство газовой лампы и дыхательные аппараты. Как они, загоревшись идеей проверить карту с отметками и перевозбудившись от находок, спустились в штольню. Состояние штреков и маршрут. Существо. Атака. Заклинание. Бегство.

Когда он закончил, наступила тишина. Полина прикрыла рот рукой, ее глаза были полны ужаса. Артём сидел неподвижно, его лицо было каменным.

— Герда? — повернулся к ней Артём. — Эта тетрадь, где она? Ты не против показать? Это «заклинание», ты его понимаешь, ты сейчас можешь его повторить? Что ты почувствовала? Ощущаешь изменения в себе?

— Ну, в принципе, могу... Слова... я их никак не могла прочитать и понять, когда тетрадку открыла, они такие чудные! — Герда достала тетрадь и показала — несколько страниц были исписаны знакомыми буквами, однако содержание и смысл ускользал. Ее голос дрожал от возбуждения, когда она тыкала пальцем в страницу, откуда взяла строки. — Вот, тетрадь именно тут открыла, я её было убрала, но потом... будто, не знаю как сказать, я её в общем открыла, читала, читала и убрала... да я даже не запомнила, вроде! А потом, когда он вцепился и грыз наруч, я как вспомнила! Я шептала, и у меня в ладони светиться стало, испугалась, думала, будет горячо, а горячо не было, зато был шарик, как веретено, вытянутый, огненный такой! Он ударил эту тварь прямо в морду! Она как вспыхнет, а я даже не обожглась, смотрите! — Она показала свою чистую ладонь.

Артём и Полина переглянулись. Подтверждение магии было уже не теоретическим, а буквальным, сидящим напротив них на кухне.

— А тварь... какой она была? Размер, поведение? — спросил Артём, его аналитический ум уже работал, отсекая эмоции.

— С теленка... вроде человеческий череп, но морда как у овчарки, и глаза близко расположены под большими надбровными дугами, и цвет у них такой неестественный. Одежды не было, шерсть, как мамина шуба, что ты ей подарил на новый год, помнишь, кажется, выдра, ты говорил? И руки, человечьи, только четырехпалые с когтями, но слабые, хотя вон сколько царапин, всю рубашку изодрал, хорошо кожа крепкая, а задние лапы не разглядел... Но вот эти глаза... желтые, — выдавил Тихон.

— Оно было одно? — уточнила Полина, и в ее голосе звучала надежда.

— Мы видели только одно, — ответил Тихон. — Но... в темноте, перед атакой, Герде почудилось движение. Мы не можем быть уверены.

В этот момент Игорь отставил пустую миску. — Пап, я ... — начал было он, но Артём резко поднял руку.

— Позже, Игорь. Сначала разберемся с этим, твой брат влез куда не следует, потом расскажешь про кузню. И сколько раз повторять, вы не соревнуетесь, вы разные и за это мы вас ценим и любим, всё. — Он откинулся на спинку стула, сжав переносицу. Повисла гнетущая тишина, только бурлил выкипающие суп. — Хорошо. Спасибо, что рассказали и ничего не утаили. Вы оба поступили невероятно смело... и невероятно безрассудно. Герда, твою руку должен немедленно осмотреть Владимир Броменталь. Тихон, иди с ней.

Когда дети, понурившись, вышли, Артём повернулся к Полине. — Мнение?

Полина повела носиком, ойкнула, вскочила к плите и сняла суп, охая и причитая совсем по-бабушкиному. Она села обратно, поворачиваясь к нему таким родным и таким уставшим лицом. Её губы зашевелились. Секунда тянулась, он смотрел, но не слышал; в этот миг он будто водолаз, опустившийся на дно, и дном была Марианская впадина. Его плеча коснулась рука. — А? Боже, прости, Поль, повтори.

Она не ругалась, лишь вздохнула и обвела кухню потерянным взглядом, будто ища ответа в знакомых стенах. — Вилла, она за воротами. Что если твари полезут, а у них там ни запасов толком, ни людей обороняться? Да и вдруг они разумны и принесут лестницы. — Сказала она без тени сомнения, и в её голосе прозвучала сталь, которую Артём слышал лишь в самые критические моменты. — Пока мы не знаем масштаба угрозы, оставлять там людей — безумие. Но и еще проблема — твари могут вылезти на поверхность, а могут и нет, и самое главное — когда могут.

— Согласен, — Артём уже встал, его собственная усталость будто отступила перед необходимостью действовать. — Игорь, беги к Николаю и Олегу. Передай: срочный сбор всех в таверне через пятнадцать минут. Полина, предупреди девочек.

В таверне стоял тревожный гул. Голоса смешивались с треском поленьев в очаге в центре залы. Столы были выстроены вокруг огня. Напротив двери сидел Артём, справа от него — Полина и Игорь, слева — Олег, Анабель и Николай. Остальные расселись, заняв места за столом перпендикулярно им. Глеб Андреевич курил у приоткрытой двери, вглядываясь в полуденное небо, будто пытаясь разглядеть в нем признаки надвигающейся бури.

— Внимание! — Голос Артёма, усиленный непривычной громкостью, разрезал гул. — У нас проблема. Если точнее — угроза. В заброшенной шахте обнаружены опасные существа. Одно из них напало на Герду...

— Что?! Что ребенок делал в шахте? — раздался испуганный возглас. — Почему дети беспризорничают? — Надо что-то с этим делать! Мир слишком опасен даже для взрослых, надо оградить детей!

— Тихо всем, спокойно, спокойно! — перекрыл общий гул профессор Аркадий, наигранно возмущаясь. — Дети не дети — факт: нападение было. Все остальное лишнее и оставим родителям. Продолжай, Артём. — делая акцент на своем соизволении, при этом пренебрежительно поцокав языком намекая на воспитание.

— Прошу внимания, я не закончил, — натужно улыбнувшись профессору, Артём продолжил. Он кратко, без лишних эмоций, изложил суть. В толпе пронесся вздох ужаса.

— Что будем делать? Я не умею драться! — Я не хочу умирать! — девочка лет шести, уткнувшись в подол матери, испуганно разревелась. — Кто привел сюда детей? Прекратите пугать! Уберите ее отсюда! — возмутилась Ульяна, и ее поддержал осторожный гул одобрения.

— Алена, выведи ребенка, пусть поиграет на втором этаже и не мешает собранию. — За маской строгости в глазах профессора читался озорной азарт игрока, готовящего сложную партию, и роль Артёма в ней была отнюдь не положительная.

— Предлагаю следующее: немедленная эвакуация с Виллы! Глеб Андреевич, сможете до заката вывезти наших молодоженов? — Артём с надеждой посмотрел на своего единственного «водителя» гужевой телеги.

— Справлюсь, — сплюнул в приоткрытую дверь прямо через крыльцо на мостовую Глеб. — Но лучше я прямо сейчас метнусь. Телега еще не разобрана, а если брать вторую телегу, то в неё еще надо антилосла запрячь. Так что пойду я.

— Спасибо, Глеб Андреевич, конечно, идите. Потом вас введем в курс. Олег, подскажите: вы успели осмотреть стену? Башня у Арсенала дает прострел площадки возле ворот, но я больше не видел мест, откуда можно было бы вести оборону?

— Осмотрел, — кивнул Олег. — Просто стена. Для защиты от диких животных — запереться, и разве что с башенки пострелять. Бежать некуда. Шахта — вот она, за стеной. Если твари разумны...

— Боже! — ахнули несколько женщин. — Не нагнетай, Олег, ты же росгвардия, — подначил профессор. — Замечание дельное. Если разумны... — Артём старался не замечать довольного ситуацией профессора. Кризис — не время для карьерных лестниц, которых тут и не было; его пост был скорее номинальным и случайным. Но из некоторых людей нельзя было выбить глупость и интриги. А профессор был заядлым интриганом.

— Именно поэтому второе: мы переходим к обороне, — Артём обвел взглядом толпу. — Все работы вне стен поселка прекращаются до дальнейшего распоряжения. Николай, вы с Олегом разрабатываете план усиления ворот и организации круглосуточного дежурства на стенах. Прошу всех мужчин, способных держать оружие, быть готовыми вступить в патруль.

— А что с самой шахтой? — раздался скрипучий, как половицы в бабушкином доме, голос профессора Аркадия. — Бесконечно обороняться — стратегия так себе, хотя... чего ожидать от биологов. Историки! И как профессор истории, считаю: нужно оценить угрозу. У нас есть карты, есть снаряжение...

— Вы предлагаете лезть в логово зверя? — возмутился кто-то из толпы. — Я предлагаю разведку! — парировал профессор, гневно всматриваясь в поисках говорившего. — Вы предлагайте, только сами где будете-то? — У меня другой профиль! В моем возрасте физическая нагрузка... — Ну вот, тогда дайте сказать другим! Олег, соколик наш, что думаешь?

— Разведку. Силовую. Малой группой... Можно. Что внизу — не ясно, но одно радует: есть восемь газовых баллонов, цистерна с газом за флигелем и газовые лампы. Мы должны знать, с чем имеем дело: с парой случайных тварей или с колонией. Без этих данных любая оборона строится на песке.

— Согласен, — поддержал его Саша. — Сидеть и ждать, пока нас возьмут в осаду из-под земли — тупо. Поэтому я иду добровольцем. Сожжем гнездо!

Артём видел, как в воздухе витает интрига, но община была еще слишком мала и уязвима для настоящего раскола. Хотя одни рвались в яростный штурм, а другие призывали к осторожности, в целом все горели желанием действовать, и никто не пытался уклониться от своей роли.

— Вот что мы сделаем, — его голос, обрётший новую твёрдость, снова перекрыл гул. — Эвакуация с Виллы — немедленно. Укрепление обороны — немедленно. Николай, займись этим, подключи нашего профессора истории — думаю, он знает толк в фортификации. А завтра на рассвете — разведка. Олег, Александр, Глеб Андреевич. Цель — оценить угрозу, не вступая в бой без необходимости. Прошу вас подготовить план и отобрать людей.

Он обвёл взглядом собравшихся, встречаясь не с испуганными, а с полными решимости глазами. Его вера в этих людей, в этот рождённый в катастрофе коллектив, крепла. Это было именно то общество — сплочённое и ответственное, — которое он хотел бы видеть в прошлом мире. Чётко работающий механизм выживания. — Мы не будем прятаться. Мы не будем бежать. Мы защитим наш дом. Но делать мы это будем с умом, а не сгоряча. Все по местам! К работе!

Его слова сработали как спусковой крючок. Собрание не распалось в панике, а начало перестраиваться, организовываться. Олег и Николай сразу же собрали вокруг себя мужчин. В мелькающих фигурах братьев Шолоховых и Александра промелькнул знакомый блеск ствола арбалета. Их голоса, теперь деловые и резкие, тут же принялись обсуждать детали: «Сначала проверить створки ворот!», «Профессор, ваше мнение по баррикадам потребуется!».

— Что ж, вызов принят, дорогой коллега, — сказал Аркадий Николаевич, закуривая свою замысловатую деревянную трубку и выпуская облачко сизого дыма, будто выплёвывая эти слова вместе с дымом.

Он вышел из Таверны не спеша, погружённый в свои мысли, будто его и не ждал никто. На его лице застыла маска профессорской задумчивости, за которой скрывалось построение очередной хитросплетённой комбинации. В дверях, прислонившись к косяку, его уже поджидал Николай. Бывший росгвардеец взирал на Аркадия с выражением, в котором усталое терпение смешивалось с лёгким раздражением, словно гепард, вынужденный ждать неторопливую улитку. Им предстояла большая работа, но та скорость, с которой профессор был готов включиться в процесс, вызывала у Николая отнюдь не радость, а предчувствие головной боли.

Пока мужчины решали стратегические вопросы, организацией тыла занялись Анабель и Полина. Обе в прошлом не раз принимали участие в волонтерских проектах во время кризисных ситуаций, и этот опыт сейчас был как нельзя кстати. Они ловко координировали действиями женщин, распределяя задачи, которая сама по себе действовала успокаивающе. Нужно было подготовить помещение для лазарета, освободить комнату для прибывающих с Виллы, создать запас бинтов, сделать факелы. Артем планировал перешерстить запасы лаборатории и сделать мази которые могли бы помочь раненным — ему даже думать об этом не хотелось, но выбора особо не было, хочешь мира — готовься к войне.

Ключевой задачей стала подготовка амбулатории. После короткого совещания для неё был выбран пустующий дом-склад. Его расположение оказалось почти идеальным для лазарета: с одной стороны он был защищён каменной стеной, упиравшейся в склон холма, а с другой — глухими тыльными сторонами деревянных дворов и изб, стоявших на параллельной улице. Чтобы попасть к Складу, нужно было сразу за северными воротами свернуть направо в проулок, который, вел вглубь вдоль стены упираясь прямо в его двери. Это было удобно еще и тем, что сам Арсенал выходил фасадом прямо на северную дорогу, ведущую от северных ворот к площади, так что будущая амбулатория оказывалась аккурат напротив. Судя по всему, эта площадка исторически служила для логистики — здесь, вероятно, складировали товары заезжие купцы или хранилась так называемая «санкционная» продукция. Фактическая удалённость от жилой зоны снижала риск распространения инфекции, большая внутренняя площадь позволяла разместить несколько пациентов, а главное — в здании имелся собственный колодец с медными кранами и раковинами, причём точки водозабора были организованы в обоих концах длинного помещения. Узкие оконные проёмы, прорубленные прямо под трёхметровым потолком, обеспечивали прекрасное естественное освещение в течение всего дня, что было бесценным преимуществом для людей, привыкших к яркому электрическому свету.

Назначенные в помощь Ира, Люда и Ульяна под неусыпным надзором отца Авеля приступили к уборке. Однако работа сразу же пошла наперекосяк. Ульяна, ловко уворачиваясь от любой физической задачи, лишь критиковала других, язвительно шипя и тыкая пальцем то в один, то в другой угол, где, по ее мнению, девушки работали недостаточно тщательно. Ее замечания, полные презрения, звучали как укусы змеи. Терпение Люды, и без того находящейся в хрупком психическом состоянии, лопнуло. С громким, душераздирающим воплем она вцепилась Ульяне в горло. Обе женщины сцепились в ожесточенной драке, покатившись по пыльному деревянному полу, поднимая тучи пыли, соломы и бог знает чего еще, вырывая друг у друга волосы и безжалостно поря казенную одежду. Отец Авель бросился их разнимать, призывая к благоразумию.

В это же время Елена Дмитриевна с дочерью Зоей наводили порядок в самой Таверне, готовя общую трапезу для всех. На втором этаже Полина с Анабель, сверяясь со схемой, оставленной Артёмом, скручивали факелы из промасленных тряпок и нарезали запасы чистых бинтов.

Игорь держался в стороне, крадучись за братьями Шолоховыми так, чтобы его не заметил отец. Формально он с чистой совестью мог бы утверждать, что следует указанию — «помогать кузнецам», которые как раз были в самой гуще подготовки к обороне. Эта мысль и служила ему оправданием. Чуть ранее он видел, как Тихон и Герда, вернувшиеся от Броменталя, получили от отца короткий, но тяжёлый взгляд, ясно давший понять, что ни о каком участии в обороне, а уж тем более о магической поддержке Герды, речи не идёт. Закономерно, оба были тут же отправлены под надзор Елены Дмитриевны — подальше от ворот и любых возможных вылазок. Его же собственная, нерассказанная история о мосте и сколопендре так и повисла в воздухе, но новая, куда более серьёзная угроза вовремя отвела от него родительское внимание. Теперь у него был шанс не просто помочь, а по-настоящему поучаствовать в обороне и применить новый навык. Он зажмурился, мысленно вызывая заветные строки: «Навык: Стиль Скорпиона. Понимание копья улучшено». Эти слова звучали как обещание силы и точности. Сжав кулаки от радостного предвкушения, Игорь увереннее зашагал за кузнецами к Арсеналу.

Тем временем Глеб Андреевич уже был на пути к Вилле. Стук колёс его телеги и фырканье «антилосла» быстро затихали в багряных лучах заходящего солнца. Предстояло управиться с эвакуацией до того, как сгустятся вечерние сумерки.

Вечер.

Посёлок погрузился в непривычно тревожную ночную жизнь. На стенах зажглись самодельные факелы из кусков ткани, пропитанной бурым углем, который Артём ещё раньше смог разделить на смоляную фракцию и пыль. На месте чана стоял вполне себе рабочий прожектор из лампы, направленной в отражатель, и всё это в раме, наскоро переделанной из бочки Шолоховыми. Прожектор цепко вылавливал дорогу и арку шахты, но чаще был выключен, экономя газ, природу которого Артём ещё не разгадал. Николай и Олег обходили периметр, проверяя незыблемость известняковых глыб и щели между ними. Перед воротами в шахматном порядке были выставлены деревянные щиты-колья. За воротами наспех соорудили палисад, вбив брёвна из разобранных соседних дворов высотой в два человеческих роста, по технологии профессора — импровизированная баррикада на случай, если створки не выдержат. Порченных построек было не жаль: качество древесины после пиршества мух оказалось сомнительным, но искать лучше не было ни времени, ни человеческих ресурсов.

У ворот было шумно. С виллы под охраной Глеба вернулись перепуганные Дмитрий Лапин с Анной. Они привезли найденную на вилле бочку напитка, определённо по вкусу напоминавшего вино. Теперь все вместе ютились в большом зале, вкушая трапезу, запивая "наркомовским" вином; им предстояло пережить ночь. Зоя, напуганная шёпотом взрослых, не могла уснуть и молилась, укрывшись одеялом, будто стеной от всех страхов и бед — хрупкой, просвечивающей стеной.

Артём, отдав все распоряжения, поднялся на башенку Арсенала. Отсюда была видна чёрная провальная яма шахты. Ночь была тихой, слишком тихой. Ни привычного стрекотания насекомых, ни криков ночных птиц. Лишь ветер гулял по пустынным улицам, и этот покой был зловещим.

— Ничего не слышно, — подошёл к нему Николай. Его лицо в свете факела было усталым, но собранным. — Ни шорохов, ни света. Как будто и нет там ничего. — Это либо очень хорошо, либо очень плохо, — тихо ответил Артём. — Завтра узнаем. Группа готова. Олег, Саша, я и Глеб присоединится. — Снаряжение? — Проверили все лампы. Газ в баллонах под завязку. Оружие — что есть: взяли короткие мечи и копья, самое то в узких штольнях. Оба АК, но у нас на двоих 3 рожка осталось, одна свето-шумовая и одна граната с слезоточивым газом. Дыхательные маски на всякий случай возьмём.

Артём кивнул, глядя в темноту. Он чувствовал тяжесть ответственности, давившую на плечи. Завтра он отправлял людей в неизвестность, в потенциальную ловушку. И сам при этом оставался здесь — командующий, но не боец.

Артём не спал. Он сидел на кухне своего дома, где несколько часов назад слушал испуганный рассказ сына. Перед ним лежала чёрная тетрадь Герды. Он перелистывал страницы, пытаясь разглядеть в странных символах хоть какой-то смысл, логику. Но буквы оставались просто буквами, не складываясь ни в какие известные ему слова. Магия... Она была реальностью, оружием, но непредсказуемым и опасным. Как и всё в этом мире.

Он вздрогнул, услышав тихие шаги. Это была Полина. Она молча села напротив, положила руки на стол. Под глазами у неё были тёмные круги. — Все спят? — спросил Артём. — Тихона переложила в кровать, он до последнего сидел в комнате с Гердой. Девочка перевозбудилась и никак не отпускала его от себя, ещё и на боль жаловалась. Дала ей таблетку. Игоря нигде нет. Встретила Фёдора, он его у стены видел, говорит, дежурить собрался вместе со всеми. Может, за ним сходить? — Пусть. Ему это нужнее, чем сон. — Он обнял Полину, чувствуя, как та вздрогнула от прикосновения. — Мне нужно в лабораторию, — тихо сказал он. — Попытаюсь сделать хоть какой-то запас лекарств из того, что осталось у алхимика. Не могу просто сидеть и ждать.

Утро.

Небо на востоке только начало светлеть, окрашиваясь в пепельно-серые тона, когда у ворот собралась группа. Четыре человека: Олег, Саша, Николай и Глеб. Они были экипированы в найденное в Арсенале снаряжение — прочные дублеты, поверх которых накинули кольчуги, наручи. На поясах — короткие мечи и топоры. За спинами — короткие копья. Но главное — на головах у них были те самые шахтёрские каски с газовыми лампами. Рюкзаки с баллонами позвякивали при каждом движении.

В предрассветной тишине они облачались, тихо перешёптываясь. Рядом бубнил молитвы отец Авель — сосредоточенно и почти что искренне. Когда облачение было завершено, идиллию нарушил прибежавший Тихон. Запыхавшийся, он был одет и экипирован: за спиной — арбалет, а в руках он держал карту.

— Малой, ты куда это собрался? А ну, не дури, ты своё уже наразведал! — первым отреагировал Олег.

— Послушайте, — тяжело дыша, пытаясь отдышаться, начал он, — вам придётся взять меня. И дело не в том, что у меня карта — можете её забрать. Дело в том, что я единственный, кто знает, как её читать, и смогу провести вас в этот штрек. Если его обрушить, к нам никто не сможет подняться из глубины. Скажите, это лучший план, чем просто лезть?

— Откуда у тебя карта? Почему отцу ничего не сказал? — спросил Николай.

— Это мой навык. Мы изначально шли по этой карте, отмечая маршруты, штреки и штольни. По дороге расскажу. Я не буду в авангарде, да и я слишком осторожный, но смогу прикрыть из арбалета!

— Надо, батю, его позвать. Не дело — брать без отцовского дозволения, — сказал отец Авель.

— Тоже так думаю. Сходи за Артёмом Павловичем! — кивнул Олег.

— Стойте, стойте, братцы, меня возьмите! — Игорь вышел из тени башенки, где прятался всё это время. Его сильно коробило, что брата возьмут вот так, а ему придётся красться.

— Э, брат, а ты куда собрался? — Глеб сузил глаза, вперился в него взглядом из-под нахмуренных бровей. Лицо его было окутано дымом самокрутки, которую он мусолил, поджимая губы. — Давай не дури. Ты явно хочешь с копьём выйти, куда ты нам в авангарде? Мы тебя ещё зашибаем ненароком!

— Не зашибаете! Так-то я, наверно, единственный, кто боевым навыком наделен. У вас-то небось ничего. Вот разве что Саша... Что там у тебя, берсерк? Порубишь всех топором без разбору. А вы какие навыки имеете? У меня «Стиль Копья», золотой свет — это высокий уровень! Я буду куда сильнее вас в этих тоннелях! Да я сколопендру завалил!

— Какую сколопендру? — все переглянулись. — Чё-т ты брешь совсем. Это тебе не игра, давай голову нам не морочь. Мы с братом твоим вряд ли пойдём, посмотрим, что отец скажет. Ещё тебя тащить — совсем дурной?

— Пф, да ну вас! Я тогда один пойду! Вы всё это время меня даже не замечали! Прокрадусь и сам пойду! Либо берите меня, либо так!

— Дела... — Глеб крякнул от неожиданного напора парня. — Ну, тут опять же отца ждём. Насчёт навыков, кстати, он прав. Только у меня тоже навык есть. Получил. Серебряный свет был, а потом глядь — а у меня молитвослов, и там рисунки йоги какой-то. Написано: «Навык: Стиль Обезьяны», и «Воля» какая-то улучшена. А ещё что-то про монаха, и что меня ждёт Серая Башня...

— Ого! Поди ты! А у меня — без всяких башен. И когда это ты получил такое?

— Да аккурат вчера, когда на Виллу спешил. Думал, срежу, повернул через сады, а на меня кошка сверху как сиганет, да большая такая. Драть как начала Лёню, осла нашего! Я, значит, как её пну, ну и тумаков надавал — она и издохла, — слегка небрежно, сплёвывая попавший в рот табачок, закончил Глеб.

— Ну ты даёшь! Кулаками дикую Ысь завалил?

— Рысь?

— Неее, Ысь! В бестиарии у папы есть кошка с таким названием, других кошек тут вроде нет. Волки ещё, но они зимой приходят, когда брод есть...

— Чудно как-то, но, наверно, да, Ысь. Кисточки были, кажется... Да я спешил, она там ещё и лежит, небось...

Пока они болтали к ним вернулся Отец Авель, он привёл Артёма Павловича. В руках у того была корзинка с маленькими пробирками, закупоренными притёртыми пробками. Лицо Артёма было суровым.

— Что за дурость? Тихон, Игорь, объяснитесь! — Протягивая пробирки, чтобы Олег раздал группе. На каждой был тесемкой привязан клочок бумаги, с пометкой, что для чего и как применить.

— Пап, это не дурость! — тут же начал Игорь, выступив вперёд. — У меня «Стиль Копья», золотой свет! Я уже одного монстра завалил! Они там без меня, как слепые котята, а я смогу прикрыть в узком тоннеле лучше любого меча! Ты же сам говорил, что каждый должен делать то, что умеет лучше всего!

— Игорь прав насчёт тоннелей, — тихо, но чётко добавил Тихон, не давая отцу вставить слово. — Но ещё важнее карта. Я единственный, кто может её читать. Мы с Гердой когда ходили я её составил, отмечал все ответвления, опасные места. Там есть штрек, который можно обрушить и отсечь угрозу. Без меня вы будете просто бродить впотьмах, рискуя заблудиться. Это не героизм, это тактика.

В этот момент по дороге к воротам быстрым шагом подошли Полина, Герда, Елена Дмитриевна и её дочка Зоя. Лицо Зои было серьёзным и каким-то одухотворённым.

— Артём, подожди, — голос Полины звучал тревожно. — Здесь что-то важное.

— Что ещё? — устало спросил Артём.

— Зое приснился сон, — начала Елена Дмитриевна, обнимая дочь за плечи. — Страшная беда будет, если не сделать две вещи.

Все с недоумением смотрели на девочку. Та, глядя куда-то вдаль, проговорила чистым, звонким голосом, не по-детски складно: — Первое… Обрушить штольню, к которой приведёт Звездочёт. Второе… Воздвигнуть сияющий памятник нерукотворный там, где сходится восток и запад, стекаясь в юг из малого в великое, глядя на север, где Кремль Белокаменный.

Воцарилось молчание. Все мысленно примеряли эту загадку к знакомым местам.

— Да это же фонтан на площади! — первым сообразил Тихон. — На восходе солнце с востока его освещает, на закате — с запада. Вода из малой чаши стекает в великий канал на юг. А смотрит он точно на север, на стену Китежа!

В этот момент к нему, крадучись, бочком подошла Герда и прошептала на ухо: — Она мне описала твою статуэтку! Говорит, к ней ночью тётя приходила, сияющая и грустная, молилась… Я как услышала — сразу к тёте Поле побежала!

Артём, скептически хмурясь, попытался отвести Зою к отцу Авелю: — Батюшка, вижу, вы набожного ребёнка за два дня воспитали. Вот и разбирайтесь с её видениями, скоро, гляди, и делирий начнётся…

— Не мне её воспитывать, Артём Павлович, — отбрил отец Авель, разводя руками. — Дух дышит, где хочет. А видения её… очень уж конкретны.

— Артём! — Полина перебила мужа, и в её голосе прозвучала сталь. — Герда узнала про статую. И ей есть что сказать.

Все взгляды снова устремились на девочку. Герда толкнула Тихона локтем: — Ну, твоя тайна… Вперёд. Моё только не спали, а то обижусь.

Тихон, поколебавшись секунду, молча достал из торбы завёрнутую в тряпицу медную статуэтку. Раздались удивлённые возгласы. Зоя, словно в трансе, ахнула, хлопнула в ладоши и осторожно, как величайшую святыню, взяла её из рук Тихона.

— Помни, нужно сломать штольню… — повторила она, но голос её звучал иначе, глубже. Из-под приспущенных ресниц будто бы пробивался свет, и глаза её слабо светились. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, пошла вверх по улице, к площади. Женщины, обменявшись взглядами, последовали за ней.

Артём, ошеломлённый, проводил их взглядом. Предчувствие чего-то необъяснимого сжало ему сердце. Он обернулся к группе. Решение созрело мгновенно.

— Ладно. Тихон, идешь с группой. Аккуратно, вперёд не лезешь, тебя прикроет брат.

— Я тоже! — тут же прижалась к Тихону Герда. — У меня магия! Лучше всего против тварей! Кто меня сильнее?

Артём взглянул на удаляющихся к площади женщин, на странное сияние вокруг Зои, и снова на группу. Это было выше его понимания, но интуиция подсказывала, что разгадка там, на площади.

— Олег, извини, но если не разрешить, сами полезут. Возглавь уж, — коротко бросил он, уже поворачиваясь в сторону площади. — Я… мне нужно выяснить, что там происходит.

Олег мрачно кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Дети же, добившись своего, едва сдерживали торжествующие улыбки.

Глеб, наблюдая за этим, покачал головой и протянул Олегу самокрутку. — Дела-а… Ну что, командир, принимаем пополнение?

Олег молча взял самокрутку, затянулся, закашлялся от крепкого дыма и, чертыхнувшись, швырнул окурок на землю. — Ладно, — хрипло выдохнул он. — Принимаем. Теперь слушайте все меня! Перепроверяем экипировку.

Пока Олег проводил осмотр, Глеб отказался от части стандартного снаряжения. Он взял газовый ручной фонарь, покрутил его в руке, оценивая вес, и прочно пристегнул к поясу. Покрутив в руках шахтёрскую каску, он лишь хмыкнул и отставил её в сторону, однако баллон с респиратором перекинул через плечо. Накинув шерстяное пончо, он напялил тяжёлые кожаные перчатки с металлическими вставками, доходившими до локтей. Затем Глеб сделал несколько коротких хуков и ловких уворотов, легко пружиня на полусогнутых ногах. Стало ясно — он явно занимался боксом, и его «Стиль Обезьяны» мог оказаться куда более эффективным, чем казалось на первый взгляд.

Игорь, примерял каску, баллоны он убрал в свой тактический рюкзак, в котором так же была флаг с водой и термос с бульоном. Он был рад, что забрал свои вещи из машины. Малый щит Герда, оставшись без своей старой экипировки, надела небольшой простенький дублет. Он был куда хлипче её вчерашней жилетки, но значительно легче, что ей даже понравилось. Кинжал и короткий меч она оставила при себе.

И вот группа в новом составе: Николай, Глеб, Саша, Игорь, Герда и Тихон — двинулась за командиром Олегом. Тот, водрузив на голову закрытый шлем-бацинет, гордо шагал вперёд, держа в одной руке факел, а в другой — узкий метровый клинок. На поясе у него болтались два длинных гладиуса. Два луча шахтёрских прожекторов вонзились в тёмный зев штольни.

Глава 10

Они спустились в зияющий провал, ведущий в бездну. Легкий сквознячок у поверхности скоро сменился стоячим, затхлым воздухом, который, казалось, веками не покидал этих мест. Тишина подземелья была не пустой, а насыщенной, словно густой сироп. Она не глушила звуки, а впитывала их, чтобы через мгновение отдать приглушённым, обманчивым эхом. Воздух, холодный и сырой, пахнущий шерстью, плесенью и вековой пылью, обжигал лёгкие. Лучи фонарей, словно щупальца, выхватывали из вечного мрака призрачные очертания: ржавые рельсы, уходящие в никуда, и своды, терявшиеся в непроглядной вышине, манившие своей зловещей чернотой.

Олег шёл первым. Мощная фигура командира была напряжена, как тетива лука, готовая в любой момент сорваться. За ним, соблюдая дистанцию, двигался Глеб Андреевич – его движения были подчёркнуто ловкими, почти кошачьими, взгляд скользил по каждому тёмному углу, словно он ощупывал саму тьму. Позади, в кольце из взрослых, шли «дети»: Игорь, с копьём наперевес, Тихон, вглядывавшийся в карту, Герда, прижимавшая к груди свою чёрную тетрадь, и Саня, нервно поглядывавший на каждую тень.

— Тихо, черти, — прошипел Глеб, когда Саша, отвлекшись, задел топором низкую перемычку. Древесина скрипнула у всех над головой. — Начальник, давай сменим строй. Шорох слышен за версту. Идём, как на параде.

— Какие предложения? — Олег остановился, его фонарь вырезал из тьмы его суровое лицо.

— Да вот, молодёжь пущай так и идет, — выдохнул Глеб. — Игоря, тебя и Николая — в тыл, прикрывать. Толку от автоматов по флангу будет больше. А мы с этим дурнем, — он кивнул на Саню, — в авангард пойдем. Заодно научу салагу идти тихо, а не как слон в посудной лавке.

Игорь, шедший сразу за Глебом, стиснул древко копья. Ему претила эта роль «ребёнка в центре», и новая вводная оказалась с одной стороны разумной — прикрыть тыл, но с другой — было обидно, что в авангард его не брали. Ему хотелось крикнуть о своём бое со сколопендрой, но было не время. Замедлившись и пропуская Сашу, он поймал себя на том, что анализирует проходы как механик: устойчивость сводов, ниши, потеки воды, размытия. Эти тесные тоннели начинали его угнетать, не оставляя пространства для манёвра его «Стилю Скорпиона».

Перестроившись, они двинулись дальше. Казалось, их скрытый отряд издевался над самим понятием скрытности: каждый шаг, каждое движение гулко отдавалось в сводах и прокатывалось эхом, будто не веря тишине: тук... и тише, удаляясь, тук... тук... тук...

За очередным поворотом тоннеля открылась заброшенная выработка. Повсюду валялись опрокинутые вагонетки, ржавый инструмент. Безлюдно, как и на поверхности — только следы чьей-то поспешной давней бегства. Тихон уверенно повёл группу мимо двух отворотов, помеченных на карте как тупиковые, и вывел к узкому провалу, ведущему в следующий тоннель. К нему вёл деревянный настил, удивительным образом не сгнивший в сырости. Погрузившись ещё глубже, они шли дальше, то и дело Тихон проверял мелки на стенах — свои метки с прошлого раза. Вот знакомые ступеньки в камне, небольшой поворот и длинная прямая с небольшими штреками по бокам, пустыми, как желудки дохлых гиен. Наконец, почти в конце этого коридора они очутились у места прошлой схватки. Картина была безрадостной: развороченная мягкая известковая порода и пятна тёмной, почти чёрной, вязкой крови. Но тела твари не было. Ни клочка шерсти, ни обломка когтя. Только свежие, отчётливые следы волочения, уходившие в одну из боковых штолен.

— Утянули свои, — мрачно констатировал Николай, сжимая автомат. Его лицо оставалось каменным. — Значит, не одна тут шастала.

От этой мысли воздух стал ещё холоднее. Тихон, не говоря ни слова, сделал на карте у края тонким мелом отметку – быстрый, точный крестик. Его «Анализ» и «Сосредоточенность» работали на полную мощность. Он не просто смотрел – он сканировал пространство, сопоставляя его с ветхими линиями на бумаге. Вернувшись к развилке, он оглядел каждый отворот: два из пяти были наглухо завалены. Прямой коридор упирался в обрыв, внизу зияла непроглядная чернота, а в уши бил ледяной сквозняк. Оставалось два хода: тот, где был бой, и ещё один, слишком узкий, в который с трудом протиснулась бы даже худенькая Герда. Группа недолго постояла в нерешительности, но решение пришло само — идти через место боя.

Дорога пошла вниз. Ступеньки, уступы и ровная, будто расцарапанная когтями, тропка сменилась новой развилкой. Один путь вёл к шумному подземному потоку, проверять который никто не горел желанием. Лишь на карте Тихона загорелся очередной значок. Второй путь вывел на узкий карниз, перекинутый через чёрную, бездонную пропасть. Снизу доносился глухой рёв подземных вод и тянуло затхлым, ледяным ветром. Ноги вязли в склизкой плесени, покрывавшей влажный камень. Каждый шаг по этому мосту в никуда был испытанием.

После перехода, который отнял у группы добрых полчаса, их ждала ровная площадка с колоннами, которых, конечно, никто не ожидал тут увидеть. При ближайшем рассмотрении колонны оказались природного происхождения — сталактиты и сталагмиты, сросшиеся за тысячелетия, гладкие и влажные. Ветер в пещере создавал причудливый вой, от которого волосы шевелились на голове. Чтобы заглушить нарастающую панику, Герда углубилась в свою тетрадь.

Шёпот Олега и Николая: «Ну почему некоторым так везет...» — ранил её, но она находила утешение в странных символах, которые лишь она одна могла прочесть. Она чувствовала не просто знание, а диалог с текстом. Собравшись, заворожённо глядя на картинку с солнышком, она ещё раз перечитала символы. Тело бросило в жар, мурашки побежали по коже, а внизу живота защекотало так, что захотелось выгнуться и закричать. Но она сжала челюсти и выдохнула в пустоту строгим голосом: — Ди́пья Ӯрдхвам - Ди́птика̄! На её ладони вспыхнула крошечная искорка, затрепетала и взмыла над головами, разгораясь в мягкий, пульсирующий шарик, излучавший успокаивающее сияние. Это был не слепящий луч прожектора, а живой свет, разгоняющий самую глухую, первозданную тьму.

— Получилось... — прошептала она, и в её голосе прозвучало торжество. Ноги предательски подкосились от накатившего удовольствия и лёгкого опустошения.

— Ничего себе, огонёк! — с нескрываемым восхищением выдохнул Саня и тут же закрыл вентиль своего фонаря, гася свет.

— Что ты делаешь? — строго спросил Олег.

— Экономлю газ, малоли сколько мы тут ещё будем. А Герда вроде может поддержать свет. Можно пока без газа.

— А он прав, — поддержал Глеб, выключая свой фонарь.

— Ладно, — нехотя открутил вентиль Саша и направил мощный луч вперёд, на камни и своды. — Но мой всё равно дальше светит.

Олег бросил на него короткий взгляд, хмыкнув. На его лице промелькнуло нечто вроде одобрения. Герда же чувствовала, как зависть, словно ядовитый дымок, въедалась в потроха группы. Каждый думал с суеверным почтением: «Вот бы и мне так мог», — и стыдливо отворачивался.

Минуя пещеру, группа вышла под своды обширной залы странной геометрической формы. Стены здесь были не просто вырублены – они были обработаны. Грубо, но с явным умыслом: сглаженные углы, симметричные ниши, подпорки, напоминавшие примитивные колонны. Возникало жутковатое ощущение, что они находятся в руинах подземного города, чьи обитатели бесследно исчезли.

— Привал бы сделать, отдохнуть, — предложил Игорь. Он устал не от веса снаряжения, а от давящей атмосферы, от воздуха, которым невозможно дышать полной грудью.

— Не время и не место, — парировал Олег.

Но группа, замершая и вглядывающаяся в сумрак залы, невольно разбрелась в поисках продолжения пути. Пока они осматривались, Саша пристроился у стеночки и начал расчехлять свои баулы.

— Щас, костёрчик разожгу, бульончик погреем, — бодро, но негромко бубнил он себе под нос. — Эх, сейчас бы дошик заварить, да поострее!

Паллеты, прихваченные из таверны, не желали разгораться. Вместо огня повалил едкий, удушливый дым. Он расползался по пещере, как ядовитый туман, выедая глаза и заставляя всех кашлять.

— Ты что, дурак, творишь! — рявкнул Олег, сбивая ногой тлеющие угли. Его лицо исказилось от гнева. — Мы чуть не угорели! Дымище сука... нас за километр теперь любой почувствует, разведчик млять!

Пока Олег бранил Сашу, Тихон с Гердой и Игорем проследовали за дымом, который тянулся вдоль стены и упирался в неприметный проход, невидимый с самого входа. Тихон, не теряя времени, склонился над картой. Его «Метаанализ» искал закономерности в хаосе. Он сравнил контуры зала, направление сквозняков и едва заметные метки.

— Этот проход, — его голос прозвучал твёрдо, привлекая внимание, — если мы по нему пойдем, он выведет нас. Впереди нас ждет спуск на нижний ярус.

Отгоняя остатки дыма и освещая мрак призрачным светом Герды, они вступили в узкий, искусственно вырубленный ход. Он петлял в толще породы, и минут через сорок его сменила естественная пещера, которая неожиданно оборвалась, упершись в края огромной пропасти. Предсказание Тихона сбылось: они вышли в просторное помещение-грот. Прямо перед ними, за темнеющим провалом, из стены выступал карниз, напоминающий балкон, шириной метров в пять над которым щель провала прохода в уходящую куда-то пещеру. А под этим, ближе к краю пропасти, за небольшим лесом сталагмитов, торчащих из земли, словно высеченные колонны-зубья, зияла прорубь вниз — ровная будто срезанная, настолько ровно, что казалось это неестественным. По её краю, едва видная в темноте, в бездну тьмы уходила лестница без перил. На её ступенях виднелись следы: кости, разноцветный хитин, клочки шерсти, куски шкур и хвосты, похожие на крысиные, но слишком большие, будто их увеличили в несколько раз.

Настороженность Глеба, чьи чувства всегда были на взводе, мгновенно передалась всем. Герда сжала гримуар который убрала в подсумок на поясе. Николай, последний переступивший порог залы и вышедший в центр ко всей группе за озирался, откуда-то сверху, с того самого карниза-балкона, донесся шорох. Из тёмного провала в стене зажглись две жёлтые, немигающие точки. Секунда тянулась вечностью. Команда инстинктивно сбилась в кольцо, прикрывая Тихона который направил Арбалет в большую щель. Отблеск пары глаз мигнул и пропал, и уже все выдохнули усомнившись и уверовав что почудилось когда в темноте зажглись ещё с десяток пар таких же немигающих глаз.

Секунду, показавшуюся вечностью, всё замерло. Затем с балкона, с тихим шелестом и щелчками струн тетивы, взметнулось облачко стрел.

— В укрытие! — рявкнул Олег.

Но укрываться было практически негде — они стояли будто на ладони, отлично видимые сверху. Тихий, зловещий вжух прорезал воздух, и смерть зависла над их головами. Твари били почти в упор, с каких-то ста метров, используя высоту. Сердце сжалось от осознания уязвимости. Стоячий воздух качнулся от неожиданности Олег обернулся. Герда, вся бледная, вытолкнула из себя сбивчивые, но полные силы слова:

— Ава́ртасва! Маруда́валих асма́н парита́х прачи́рам ива!

Воздух перед группой вдруг уплотнился и закрутился, сгущаясь в полупрозрачную, мерцающую стену. Стрелы, долетев до неё, отскакивали, словно от стальной брони, с сухим треском, падая на камни.

— Ничего себе заслон! — выдохнул Олег, кивая ей с нескрываемым одобрением. — За колоны быстро!

Однако Герда, издав короткий стон, покачнулась и осела, как подкошенная. Её успели подхватить Тихон и Игорь.

— Держись!

— Быстрее тащим её! Прячемся!

Их голоса доносились до неё сквозь нарастающий гул в ушах. Внутри всё было перемешано: восторженный трепет от мощи, что пронеслась через неё, и унизительная, тошнотворная слабость. «Получилось... Снова получилось... Но почему я... как тряпка...»

Команда, благодаря передышке, которую подарила им юная волшебница, успела отступить с открытого участка ближе к лестнице, аккурат за колоннами сталагмитов.

Тем временем Николай и Олег, используя мгновение выглянули из укрытия и дали по балкону короткие, экономные очереди. Грохот выстрелов оглушительно раскатился под сводами. Две твари, скуля, кубарем свалились в пропасть.

— Патроны, — сквозь зубы процедил Николай, отскакивая назад. — Осталось меньше рожка. Черт знает, сколько их там.

— Тихон, попробуй снять парочку! — крикнул Олег, меняя магазин.

Тихон, прижавшись спиной к сталагмиту, уже натягивал тетиву своего арбалета. Выстрел — болт впился в грудь одного из лучников, тот, захрипев, рухнул. Второй выстрел был менее удачным — стрела со звоном отрикошетила от каменного карниза, заставив Тихона сдержать ругательство.

Но угроза приближалась не только сверху. Головы существ замаячили с низу поднимаясь по лестнице. Сначала массивные крепыши чуть ниже взрослого мужчины, с костяными булавами, за ними такие же низкие но тощие, длиннорукие копейщики у некоторых болтались за спиной или в руке были щиты из лопатки каких гигантов.

— В очередь, сукины дети, в очередь! — заорал Саша и с рыком бросился вперед. Замахнувшееся существо было отброшено к обрыву и, не сумев удержаться, сверзилось в пустоту от мощного пинка. Саша не останавливался; крутанувшись, его топор сверкнул в свете фонарей, разрывая грудь копейщику, пробивавшемуся с фланга к Глебу. Другому он с размаху всадил лезвие в череп с таким хрустом, что у стоящих рядом сжались желудки. На команду накатывала смесь ярости и страха. С каждым ударом, с каждым новым противником движения становились все более размашистыми, а на телах появлялись синяки, порезы от ударов и уколов копий. Орудуя топором, кулаками, мечами и копьем, они отчаянно отбивались, и скоро площадка у лестницы начала напоминать кровавое месиво. Их теснили, хотя они и бились отчаянно. Навязать бой возле лестницы, где было лучшее место для обороны, им мешали прущие как бульдозер крепкие псины размахивающие костью навершие-сустав которой было размером дыню и бьющие из под них копья от жал которых можно было уворачиваться, отскакивать и только.

Так и отступали.

Глеб, вертясь как волчок в причудливом танце, уворачивался от острых наконечников. — Танцуем, уроды! — бросил он, отпрыгивая в бок и подсекая дернувшегося вперед не аккуратного копейщика, отправляя в пропасть коротким толчком ладони.

В этот момент с фланга на него надвигался крепыш с занесенной булавой. Удар был бы смертельным, но его опередило копьё Игоря. Резкий, точный выпад — и древко пробило грудь твари насквозь, выйдя меж лопаток.

— Спасибо, — кивнул Глеб, отскакивая. — А ты хорош. Вперед только не спеши, прикрывай, если кто высунется сбоку.

Николай, тем временем, подхватил брошенный костяной щит и встав рядом с Игорем, методично подрезал ретивых крепышей пока Игорь отгонял копейщиков. Его короткий меч сверка делая тонкие надрезы на прочных шкурах которые через время натекали алой кровью, в то время как по щиту то и дело с грохотом стучали и скребли наконечники копий.

— Сзади! — крикнул Николай, заметив новую группу, спешащую по лестнице.

Олег видя ситуацию выхватил из подсумка стеклянную пробирку и метнул в сбирающуюся по лестницу толпу. Стекло разбилось о камень, и жидкое пламя брызнуло во все стороны, формирую гудящий огненный костер словно стена взметнувшаяся пламя лизнула плоть собак. Двое сразу загорелись, заскулив и забившись в панике сверзились вниз оступившись.

Но один более массивный и крепкий, с опаленной спиной и тлеющей шерстью, игнорируя боль, продолжал движение. Он с рёвом ударил наотмашь, целясь в Глеба, но тот ловко увернулся. Однако Саша, стоявший к ним полубоком, вскрикнул — удар его задел по касательной, но с чудовищной силой. Его отбросило к стене, он почувствовал, как внутри что-то надломилось с sickening хрустом. Боль была адской. И тут что-то в нём переключилось — боль резко ушла, сменившись всепоглощающей яростью. С рыком, больше похожим на звериный, он набросился на гнолла. Его топор работал без остановки, сокрушая кости и разрывая плоть, превращая тварь в кровавый фарш.

— Александр, очнись! — кричал ему Олег, но того было не остановить.

С балкона снова послышался шорох. Три лучника пытались возобновить обстрел. Тихон, не теряя времени, прицелился. Его болт нашёл цель — один лучник с криком полетел вниз, держась за древко, торчащее из его живота. Второй, получив следующую стрелу прямо в глаз, беззвучно осел, выронив лук.

— Повезло, — сухо прокомментировал Тихон, перезаряжая арбалет.

Николай, высунувшись из-за укрытия и поймав момент, выдал короткую, прицельную очередь. Оставшиеся фигуры исчезли с балкона, а эхо разнесло трель выстрелов так, что воздух задрожал. Со сдержанным проклятием он бросил за спину почти пустой автомат, проверил последний рожок и, убрав пустой в нагрудный карман, достал пистолет.

Наступила внезапная тишина, оглушительная, нарушаемая лишь хриплым дыханием и нервным, срывающимся смехом. Это Саша, пришедший в себя, с ужасом смотрел на своё «творчество» и хохотал, его взгляд был безумен и пуст.

— Все живы? Ранения? — Олег, прислонившись к стене, осматривал своих. — Саша, как ты, кости целы? Герда, как ты, Игорь, Тихон?

— Кажется, ребро сломано, — сдавленно выговорил Саша, морщась; боль к нему вернулась так же резко, как и ушла, вместе с осмысленностью. Теперь он был уверен — это проявление его навыка, того самого берсерка.

— Я... я в порядке, — прошептала Герда, всё ещё дрожа от перенапряжения. После того как защитный барьер опал и ветер стих, она заметно порозовела и стала выглядеть значительно лучше, чем мертвец в гробу.

— Отдышимся. Николай, Глеб — обыщите тварей? Тихон, что там по карте? Можешь понять, где мы и куда нам? И как скоро будет то, что мы ищем, если вообще будет.

Пока Глеб, кряхтя, переворачивал тела, а Николай примеривался к подобранному щиту, Тихон сверялся с картой. В группе понемногу начал возвращаться дух.

— Ну и денёк, — хрипло рассмеялся Олег, вытирая пот со лба. — Саш, ты там на нас так только не бросайся, ок? А то я аж вспотел.

— Черт возьми, он его в фарш превратил, — покачал головой Глеб, пиная ногой тело того самого крепыша.

— Это что за, собако-человеки? Анубисы? — спросил Николай, разглядывая вытянутую морду одного из убитых.

— Вроде в играх таких гноллами называют... — неуверенно сказал Игорь.

— Это что за фольклор? Не слышал ничего про них. На гоблинов не похожи, вроде те в пещерах водятся.

— Да не, гоблины не такие, у этих морда откровенно собачья, — парировал Глеб.

— Гноллы, — Саша сплюнул красную от крови густую слюну, трогая бок, где наливалось синим существенный синяк и, похоже, было сломанное ребро. Стыд и остатки ярости боролись в нём.

— А Игорь молодец, — вдруг добавил Николай, чтобы разрядить обстановку. — С копьём ловко управляется, а тот удар, который пробил и щит, и дыру с кулак в груди оставил... Это твой супер-стиль, о котором ты говорил?

Игорь лишь кивнул, проверяя остриё своего оружия. Он и сам толком не понял, как это вышло, но внутреннее чутьё безошибочно подсказало ему, как сделать удар по-настоящему сокрушительным. Он ясно вспомнил, как двигался — будто скорпион, бьющий жалом сверху вниз, вкручивая оружие в еще живую плоть. От этого воспоминания его передернуло. Сложно было передать словами смесь отвращения и странного удовлетворения, которую он испытывал, да он и не стремился. Мысль незаметно переключилась: а вот бы девчонки оценили такой удар... И с лёгкой, скрытой завистью он посмотрел на брата, который сидел с Гердой в обнимку, оба увлечённо листая свои загадочные бумажки.

— Двигаем, — поднялся Тихон, сворачивая карту. — Эта лестница — последнее из рукотворного. Дальше, там внизу, нас ждёт новый трудный путь. По карте, если я правильно её понял, нас ждут карстовые пещеры, а до отметки, которую оставила нам Зоя, путь, похоже, не то чтобы неблизкий, но муторный, хоть и прямой.

Спуск занял несколько часов, ощущаясь вечностью, растянутой на лезвии бритвы. Скользкие от вечной влаги и забрызгавшие кровью ступени, заваленные костяным хламом и осколками породы, так и норовили подставить подножку, чтобы сбросить их в черную пасть пропасти. Каждый шаг требовал нечеловеческого напряжения, и казалось, этому адскому серпантину не будет конца.

Наконец, измученный отряд спустился на дно где их встретил гигантский зал. Его своды терялись в непроглядной вышине, куда не долетали лучи их фонарей, выхватывавшие из мрака лишь ближайшие очертания. Они стояли на своеобразном уступе, а под ногами, на дне этого колодца, растекались тёмными лужами тела, сброшенные вниз во время недавнего боя наверху. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом сырости, крови, камня и соли.

Оглушённые тишиной после грохота схватки, они молча двинулись навстречу нарастающему гулу. И вскоре увидели, что гигантская пустота не ограничивается этим залом. Впереди она была рассечена надвое бурным подземным потоком, чей рёв, низкий и мощный, буквально вибрировал в костях и наполнял пространство до краёв. Через эту водяную преграду был переброшен мост, от вида которого кровь стыла в жилах. Он был сплетен из костей и позвонков неведомого исполина, обточенных и пригнанных друг к другу за долгие годы в жутковато-величественную конструкцию. На той стороне, в отдалении, у самого края пропасти, теснились примитивные вигвамы из шкур и желтоватых костей. Мрачную, почти инфернальную картину освещал призрачный свет: с потолка свисали сосульки сталактитов, ярко светившиеся ровным, холодным голубым сиянием, словно это был не камень, а фосфоресцирующий лёд, застывший в вечной тьме.

— Мост, похоже, это то, что мы искали... Тихон? — тихо сказал Олег, его голос почти потонул в рёве воды. — Да, — так же тихо отозвался Тихон, подходя ближе. Он вглядывался в даль, где над вигвамами вился слабый дымок, уходящий куда-то вверх вдоль потока, бесновавшейся в каменном ложе. Туда, в ту сторону, где инстинктивно чувствовался выход на поверхность. — Нужно заминировать и взорвать мост. Быстро и тихо.

Но едва Николай, державший в руке сумку, доверху набитой липкой взрывчаткой, которую всю ночь готовил Артём, вступил на мост, древние кости натужно заскрипели. Заскрипели так громко, что звук перекрыл на мгновение даже шум воды.

Тихо не получилось. На шум или по иной, ведомой только тварям причине, из вигвамов, словно муравьи из разорённого муравейника, посыпались десятки существ. Гноллы. Впереди этой чёрной лавины бежала группа — лучники, копейщики и несколько крепышей. На плечах одной крупной особи сидела, сгорбившись, тощая, увешанная костяными амулетами фигура в ритуальном головном уборе из доисторического черепа.

— Шаман! С ними шаман! Герда, есть мысли, как ему испортить колдовство? — Олег схватил её за плечо, неожиданно крепко сжав, да так, что та вскрикнула от боли и отшатнулась, грозно зыркнув в лицо капитану.

— Прости... Николай, что ты возишься! — крикнул Олег, отворачиваясь от неё и обращаясь к товарищу, который свесившись с края моста, крепил сумку к его основанию — длинной кости, перекинутой через поток, которая когда-то служила хребтом исполина.

— Он не может закрепить сумку, она может упасть в поток! Кости слишком скользкие и отполированы, надо придумать вариант вместо липучки! — заорал Глеб, перекрикивая шум потока и лай бегущих гноллов, а затем вздрогнул, когда Олег снял с плеча автомат и оглушительным грохотом прозвучали первые выстрелы.

— Игорь, нужны копья, чтобы закрепить сумку! Вернись к трупам, подбери пару, попробуем воткнуть их в щели! — выкрикнул Олег, выбегая вперёд и оставляя за спиной Глеба и Николая.

— Он давит... — приглушённо всхлипнула Герда, припав на колено. В руках у неё был гримуар, который она пыталась листать, периодически бросая взгляд в приближающуюся толпу точнее на сгорбленную фигуру. — Тихон, пожалуйста, можешь попасть в ноги тому, кто несёт шамана? Я так не могу!

— Секунду, они ещё слишком далеко, потерпи чуточку, подберём получше. — Он прижал арбалет к плечу и, до побеления пальцев сжав цевьё, всматривался в коллиматорный прицел, где бежала ровной строчкой цифра, отсчитывая метры до цели: 578... 475... 371...

— А-а-а... — застонала она, хватаясь за голову. Между ней и шаманом шёл невидимый глазом бой; её виски сдавило, а череп распирало так, что она физически ощущала, будто глаза вот-вот вывалятся из орбит. Дыхание спёрло, она не могла сделать вдох. Лишь пальцы, посиневшие, тонкие, со следами старого маникюра, листали гримуар. — Я принцесса, я эльф, я принцесса эльфов, я маг, я маг, я эльф... — шептала она одними губами.

— Есть! Герда, смотри! — вскрикнул Тихон, когда на отметке в 250 метров его болт пробил на вылет коленку носильщика. Гнолл рухнул, высоко подбросив седока. Шаман неловко кувыркнулся и растянулся на земле. Гноллы мерзко залаяли.

— Спаси...бо... — Голос её был тихим и надрывным. Она не прекращала листать, пока не остановилась на нужной странице. Тихон увидел, как её глаза сверкнули, брови сдвинулись, а лоб прорезали складки. Всё её лицо, всё выражение был — яркий, чистый гнев, направленный туда, где толпа взбиралась на мост, и туда, где из пыли поднимался шаман.

Со стороны гноллов взметнулся рой стрел. Но Герда не слушала, она смотрела вперёд. Сбоку вскрикнул Глеб: прикрывая Николая и держа того за ноги, он получил стрелу в плечо; костяной наконечник пробил мышцу. Но он лишь стиснул зубы, не отпуская ноги Николая, который, получив от Игоря обломки копий, старался закрепить вихлявшуюся над потоком сумку.

— Герда, поставь стену! — крикнул Игорь, отбивая копьём очередную стрелу, а другую принимая на щит, прикрыв голову Глеба. Тот кивнул в благодарность, понимая, что если бы не щит, стрела торчала бы у него в виске. Наконец Николай закрепил сумку, и Глеб втащил его на мост. Они попятились, уходя вглубь, обратно к подъёму. Олег сжал в руке детонатор, переделанный на скорую руку из рации; палец был готов в любой момент вдавить кнопку, отправляя килограмм самопального тротила в воздух. Помимо него и Саши, который прикрывал его от стрел двумя щитами, на мосту оставались Тихон и Герда. Девушка медленно, шатаясь, поднималась с колен, выкрикивая таинственные, завораживающие слова.

— «Сротас, садайа па̄там ме рипо̄н прати - праваха апа!» — выкрикнула Герда, поднявшись с колен, протянув вперёд руку и будто отгоняя назойливую муху, отмахнулась тыльной стороной ладони.

— Герда, ты че, вскочила! Тихон, уложи её, быстрее! Лови щит! — Саша кинул Тихону щит, который тот поймал и поднял, готовясь прикрываться.

Однако взметнувшиеся стрелы, подхваченные внезапно налетевшим вихрем, ушли в сторону. А сбоку, у истока потока, зашумело, захлебалось, загудело... Заклокотал, нарастая, будто галоп, поток воды, топот нарастал. Толпа гноллов и шаман, уже добравшийся до середины моста, в ста метрах от них, замерли в нерешительности.

Герда, собрав всю волю и вложив её в эти строки, пошатнулась и рухнула бы, если бы Тихон не подхватил её. В тот же миг бурлящая вода во мраке вздыбилась, выбрасывая брызги и пену. Саша и Тихон, бросив щиты, потащили её с моста, утаскивая к лестнице. Олег попятился следом. А тем временем беснующаяся вода обрела образ, поднявшись в виде могучего коня, сплетённого из пены, ярости и подземного холода. Тонны воды, принявшие форму скакуна, обрушились на мост, заставив его натужно скрипеть, но устоять. Чего нельзя было сказать о гноллах: десятки их были сбиты с ног и утянуты в бушующий поток. Водяной фантом с размаху врезался в защитное поле шамана. Древняя магия встретилась с дикой стихией — щит шамана вспыхнул ослепительным голубым светом и на мгновение, всего на одно драгоценное мгновение, померк.

Этой секунды хватило Олегу. Две точных, почти невозможных очереди в возникший разлом — и обе пули нашли свою цель: одна в грудь, вторая — в горло. Шаман, не издав звука, рухнул, и в тот же миг был смыт.

В рядах гноллов началась паника. Волна отступила. И в этот момент появился ОН.

Утробно зарычав, гнолл, вдвое крупнее любого крепыша, с костяной дубиной размером с человека, бежал огромными шагами к мосту. Его тело пылало тусклым пепельно-алым светом, словно раскалённые угли, и за ним, обретая новую уверенность, сплотились воины.

— Взрываю! — закричал Олег, устремившись прочь от моста.

— Отходи! Быстрее! — рявкнул Глеб, видя, как гигант ступает на мост.

Группа, растянувшись, бросилась к спасительным ступеням подъёма. Вожак с рёвом, от которого задрожал мост, бросился вперёд.

Грохот был оглушительным. Ослепительная вспышка на мгновение затмила голубое свечение сталактитов. Взрывная волна вырвала центральную часть моста, разметала костяные плиты и отшвырнула огромного гнолла назад, как щепку. Он рухнул на камни, и с его губ сорвался протяжный, полный чистейшей ярости и бессилия вой, заглушённый рёвом воды и обвалом.

Команда, не оглядываясь, взбиралась вверх, перепрыгивая через скользкие ступени, ощущая, как под ногами дрожит камень.

Они поднялись достаточно высоко и нашли небольшой скрытый карниз, где можно было перевести дух. Олег, добравшись последним, оглядел свою команду.

— Всё. Лагерь. Отдыхаем, — говорил он, почти падая от усталости, уже расстегивая аптечку, чтобы обработать рану Глебу. Он посмотрел на своих людей — закопченных, окровавленных, измождённых, но живых. — Герои, черти... Все вы герои.

Они разбили лагерь почти без слов, движимые одной лишь мыслью о сне. Выставили дежурство. Завтра им предстоял долгий и опасный путь домой.

Глава 11

Площадь замерла, будто выдох застрял в горле у целого мира. Воздух сгустился, стал вязким и тяжёлым, наполнившись низким, нарастающим гулом, словно где-то в самых основаниях мироздания запустился гигантский, дремавший веками механизм. Зоя, с лицом, отрешенным и одухотворенным одновременно, медленно, с почти ритуальной точностью, поднесла медную статуэтку к центру фонтана.

В её руках тусклая медь статуэтки вдруг потекла, переливаясь, как живой металл. Она вырвалась из слабых пальцев девочки и влилась в едва заметное углубление в камне, став его неотъемлемой частью.

И мир взорвался светом.

Столб света ударил в небо, ослепительный и плотный. Он не был просто лучом; он был материей, переливающейся, мерцающей, как расплавленный жемчуг, и гудел, наполняя пространство вибрацией, от которой зубы сводила оскомина. В его сиянии гладкая каменная стела фонтана задрожала, и на её поверхности проступили линии, складывающиеся в бронзовую табличку, которой за мгновение до этого не было. Холодные, безличные строки зажглись в воздухе, впечатываясь в сознание каждого:

<СИСТЕМНОЕ СООБЩЕНИЕ> > Поселение: Плёс. > Восстановление/Прогресс: 20.1%. > Эпоха: ОШИБКА... СКАНИРОВАНИЕ... ОБНАРУЖЕН ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ. > Правящий клан: %^(&%&^ > Сеть/Коммуникация: ТРЕБУЕТСЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ ВРЕМЕННЫХ И ПРОСТРАНСТВЕННЫХ ПОТОКОВ. > Статус божественности: АТЕИЗМ/ПОЛИТЕИЗМ. СИСТЕМНЫЙ КОНФЛИКТ. ОБНАРУЖЕН НОВЫЙ АКЦЕССОР. > Раса: НЕОДНОРОДНОСТЬ ГЕНОФОНДОВ. > Слово/перворечь: разблокировано > Ошибка ... > Критическая ошибка... НАРУШЕНИЕ ЦЕЛ?%:?*... > ФАТАЛЬНАЯ ОШИБКА... > Корректировка: требуется немед... сроч... вмеш...

Буквы в нижней части таблички поплыли, будто оплавившись от невыносимого напряжения, и застыли как воск на горящей свече. Но в остальном... ничего не изменилось. И от этого было еще нелепее и страшнее: фонтан и вправленная в него статуэтка, столь уместные в залах Лувра, выглядели абсолютно чуждо на этой брусчатке средневекового поселения. Свет погас так же внезапно, как и появился. Статуэтка осталась на месте, став частью фонтана, но табличка продолжала сиять тусклым, зловещим бронзовым светом.

Первым пришел в себя Аркадий. Он рванулся вперед, смахнул с носа очки и, не обращая внимания на окружающих, начал водить пальцами по поверхности таблички, тыкать в фонтан и ощупывать статуэтку. Пару раз он даже с силой дёрнул её, проверяя, насколько прочно она вплавилась в нишу.

— Какая оказия, — прошептал он, и в его голосе звучал не научный восторг, а жадное, ненасытное любопытство. — Это… что за феномен. Средневековый, или досредневековый. Артём Павлович, голубчик, что вы говорили про книги, которые описывают навыки?! «Системный конфликт»… Ба, до боли знакомый термин в незнакомом контексте! Сколько ошибок... — и уже тише, будто сам с собой, — Не эксперимент. Не шоу. Это... И куда, черт возьми нас занесло... Все интереснее и интереснее...

Артём, преодолевая оцепенение, тоже подошёл и потрогал табличку. Поверхность была холодной и идеально гладкой, будто отполированный металл, но при этом исходила от неё едва уловимое тепло. Он повернулся и осторожно коснулся плеча Зои, провел рукой по её волосам.

— Ты знаешь, что это? В твоём сне об этом говорилось? — Он мягко улыбнулся, стараясь выглядеть доверчивым и спокойным, но девочка молчала, покачиваясь с носков на пятки и обратно, её взгляд был устремлён вглубь себя. Артём сжал кулаки. Его взгляд, острый и методичный, вновь скользнул по табличке, словно он искал в ней изъян, подвох, логичное объяснение. — Ошибки, профессор, что это могло бы значить и как это может сказаться на нас, есть мысли? — его голос был жёстким, скептическим, но в глубине глаз плескалась знакомая ему по бессонным ночам тревога. — Самое отвратительное если это массовая галлюцинация. Споры или газ… нет, это слишком было бы... Слишком реально. Все это место больше абсурдно...

— Соглашусь с вами, коллега! — кивнул Аркадий, поворачиваясь к нему. Его скверный характер проступал сквозь учёный азарт. — Ваш алхимический успех был первым звонком! Вы сами доказали, что законы здесь иные! А это — неоспоримое, манифестирующее себя доказательство. Система — это не просто строчка в книге или блокноте-артефакте, это строчка в самой ткани бытия!

— «Метафизический регистр»! Аркадий Николаевич? Хотите предположить, или считаете уже доказанным — что здесь мы часть данных?! — воскликнул Артём, и его голос, сорвавшись на повышенный тон, прозвучал громче, чем он хотел. Его внутренний конфликт, борьба лидера и отца, столкнулся с чем-то новым, фундаментальным. Он уверял себя в отсутствии мистики, но сначала магия Герды, теперь это... его мир, фундамент атеистической и логической картины мира рушился с оглушительным треском.

Неожиданно вмешался отец Авель. Он подошёл, осеняя фонтан широким крестным знамением, его пальцы дрожали. — Бесовщина! Наваждение! Совершенно точно это споры или галлюциноген! Нас усыпили, держат в каком-то сне, а это... искушение! Точно - нас всех усыпили и отправили на остров с таким антуражем, дабы потешить тщеславие и посмеяться над нашими мучениями!

— Отче, ну хватит, не нудите, и без Вас тошно. Тут совершенно точно, и мы с коллегой солидарны, нет никакого помутнения, во всяком случае здесь и сейчас.

— Покаяния! Нужно молиться, встанем на колени и прочитаем акафист! — он совершенно серьезно бухнулся на колени и осенил себя широким крестным знамением, — Бог один, и политеизму не место в наших христианских сердцах!

Все замерли в неловком оцепенении. Но тут тихий, но чёткий, металлический голос раздался рядом. Зоя спокойно, не по-детски, смотрела на священника, и в её широко раскрытых глазах сиял неестественный яркий свет, точь-в-точь как ранее в Арсенале.

— Слепой ведёт за собой зрячих, какая неловкость, — сказала она без упрёка, констатируя факт. — Почему же я не вижу веру? Почему твои уста говорят, а сердце и ум погружены в отрицание. А теперь ты боишься. Ты думаешь, ряса скроет от меня твой внутренний мир?

Отец Авель отшатнулся, словно от пощёчины. Его холёное и лоснящееся лицо треснуло сеточкой морщин, обнажив обычного, растерянного и напуганного человека. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, и он лишь беззвучно пошевелил губами.

Зоя медленно обвела взглядом всех, и её взгляд был тяжёлым, нездешним. — Я благодарна... не вам, а будущим. В дар, раскрою вам — новый виток. Он предначертан. Просто запомните, скоро поймете. Ответы будут. Потом. Сейчас… станьте или плывите.

Голос её оборвался. Глаза ребенка закрылись, и она безжизненно рухнула на брусчатку площади, как подкошенный колос. Елена Дмитриевна, стоявшая рядом, вскрикнула, прикрыв рот руками, и бросилась к ребёнку.

На площади повисла тягостная, гробовая пауза. Аркадий, хмурый и погружённый в себя, резко взял Артёма под локоть. — Всё. Диспут окончен. Совершенно точно это следует обсудить. В ратушу. Здесь слишком много… зрителей и эмоций. Для анализа нужна тишина.

В ратуше, куда они вскоре вошли, царил хаос, вызванный начавшимися переменами. Посреди залы стояла неразгруженная телега с книгами, возле которой, словно пчёлка, крутилась Анабель. У стены столы были частично завалены находками, которые Ульяна старательно систематизировала, заполняя формуляры и раскладывая их по стопкам, вслушиваясь в беглые реплики и комментарии Анабель, успевшей за мгновение поверхностно прочитать книгу и выдать краткое заключение о её содержании и ценности. Увидев, как резко вошли и зашагали к лестнице Аркадий Николаевич и Артём Павлович, они встревоженно взглянули на них, но, увидев их непроницаемые, отчуждённые лица, молча продолжили работу.

— Ну? — Аркадий, не дожидаясь, пока они поднимутся в кабинет, начал прямо на лестнице. — Какие мысли? К чему готовимся? К апокалипсису по расписанию — затоплению? Или к тому, что с неба начнут падать драконы? Дверь за ними хлопнула, и он нервно прошёлся по своему будущему кабинету, ещё не обустроенному.

— Совершенно точно, этот мир богат на сюрпризы. Что ещё нас ждёт? — Артём покрутил головой и, увидев свободное кресло, направился к нему. — Сколько ещё пешек вступят в игру? У меня есть смутные подозрения, что не мы и не вы — не последние. Вы согласны с этим?

— Очевидно! — Аркадий грузно опустился в кресло. — И мы должны быть готовы, Клесов! Ко всему! Физически, метафизически — неважно! И да, ты прав — мы не будем последними, если вообще были первыми! — Он вскочил, подошёл к окну, постоял, сложив руки за спиной, затем повернулся к Артёму, который до шел до противоположенной от двери стены и устало плюхнулся в большое, обитое кожей мягкое кресло. — Система повреждена, ты заметил? «Восстановление 20%». Что-то сломалось, катастрофически сломалось! — Он прошёлся вдоль окон, поглядывая то на горизонт, где плавился воздух на безоблачном небе, обжигаемый солнечным диском, висящим в зените. — Черт возьми, ты мне должен рассказать, как ты получил свой гримуар, свой — «Пикатрикс»! — Он уставился на сидящего коллегу, который сложил перед лицом ладони домиком, упёрся локтями в колени и задумчиво смотрел в пустоту.

— Ты меня слушаешь? Артём Павлович, голубчик, не пугайте так, ради Бога! — Он картинно всплеснул руками, подошёл к тому и тронул его за плечо. — «Пикатрикс», книга книг, не слышал?

— Не знаю, — глухо ответил Артём. — Я просто делал то, во что всегда верил и что мне нравилось. А каким образом получишь ты свой блокнот, гримуар, тфу ты... «Пикатрес»... — он попытался выговорить незнакомое слово, но язык выдал совершенно непонятные звуки.

— «Пикатрикс»! «Ghayat al-Hakim»! Какая досада, и чему только вас, биологов, учат... — он замолчал и отвернулся. В его голове билась мысль: «Делать то, во что веришь... идиотизм. А если ты ни во что не веришь, кроме фактов и денег?.. Зачем мне тут деньги? Власть? Интересное занятие, чтобы отбить скуку... но во что я верю? Ведь это... Совершенно точно...» — он окончательно потерял мысль, к тому же его отвлекла новая задумчивая реплика коллеги.

— Статуэтка — не просто ключ, — вздохнул Артём, потирая виски. — Совершенно точно, что в ней заключена Сущность. Возможно, даже самое настоящее... Ну что вы мельтешите, Аркадий Николаевич, право, сядьте уже, не мозольте глаза, и так тошно! Давайте лучше представим, чем нам грозит всамделишная богиня...

— И что, по-вашему, я должен делать? — Аркадий остановился напротив него, и в его глазах вспыхнул огонь гнева. — Движение успокаивает и позволяет мне думать...

— Так думайте! В истории нашего... то есть прошлого мира! Что там писали ваши собратья по цеху, было что-то похожее? Статуэтка вам не показалась знакомой?

— Нет... хотя что-то очень отдалённо подобное я видел в каталоге Эрмитажа, только фото... Большая часть артефактов той коллекции была утеряна ещё в середине XX века. Тогда же пропала Янтарная комната... о чём это я? Ах, да, похожая, да. Там был ансамбль из статуэток, кажется... — он задумался, вглядываясь в узор на потолке.

— Ну же, не томите, вспоминайте! Любая крупица, всё что угодно, лучше, чем просто ничего...

— Да, вроде, на фото было нечто похожее, но там была ещё пара: одна в виде сидящей на троне человеко-птицы, другая — точно! — ребёнок, странный такой, в руке толи копье, толи палка. Ещё было очень много споров о культуре и происхождении. Казус в том, что найдена она была в районе Камы, где-то там, и даже многими впоследствии считалась подделкой, только вот в журнале «Советская археология» был представлен результат экспертизы, однозначно указывающей на высокопробный сплав меди и возраст около 4-5 тысяч лет. Увы, радиоуглеродный анализ появился значительно позднее, когда вся коллекция уже была утеряна.

— Понимаю. Однако чем нам грозят ещё два собрата? Не просто же так указан политеизм... Не монотеизм. Наверное, это важно, но пока ускользает, чем именно.

— А вас не смущает, что там «системный конфликт»? Или куча ошибок? — Аркадий всплеснул руками и облокотился на стол. — Это какой-то аварийный протокол... профессор Клесов, вы правда думаете, что это игра?

— Да вот смущает меня всё это... Был бы тут Игорь... или Тихон... Они в этом программировании и играх как рыба в воде, а я... ни бельмеса не понимаю. Не увлекался и не интересовался всем этим...

— Ну, в любом случае, изучать! — Аркадий, ударив кулаком по столешнице. — Этот фонтан — алтарь, или отладочная панель, или кусок кода, программирование... да я тоже не сильно увлекался таким, но...

— Может, тогда «обрушить штольню» — не пророчество, а… техническое задание... Возможно... — вздохнул Артём. — Когда вернутся наши, мы увидим, изменилось ли значение «прогресса».

— Игра, — с горькой усмешкой продолжил он. — В которую играют моими детьми. Вы видели группу? Туда пошли дети, Аркаш! И пока мы тут спорим о «модулях», они, возможно, уже видели её... смерть. Не хочу даже думать об этом.

— А не думайте, с вашим психотипом не понимаю, зачем вам это... лидерство... — он причмокнул губами, пробуя на вкус слово. — Мы можем провести обсуждение, и вы...

— Полноте, Аркадий Николаевич, я прекрасно знаю, сколько у вас теперь работы. Взваливать на вас ещё и это — я не настолько жесток. — Артём, для которого любые интриги всегда были чуждой средой и некой неизвестной, совершенно точно, переменной вне его орбиты, поднялся с кресла.

— Я отправил их туда, и фрустрации нет места! — жёстко парировал он. — Эта минутная слабость, миг — прошу, забудьте его. Как там у вас, историков, говорят — «слово и дело»! Вот что нужно...

Аркадий поморщился, будто надкусил лимон. — Это не то... — хотел было он уточнить, но, видя, что Артём его не слушает, махнул рукой. — Ладно. Вернёмся к «системному конфликту». Атеизм и политеизм... Это же мировоззренческий парадокс, записанный на уровне кода. Интересно, что будет, если его разрешить...

И пока диалог двух мастодонтов науки продолжался хитросплетением аргументов и гипотез все больше обрастая софистикой... за окнами, на площади, голоса сливались в гулкий, встревоженный хор. Практичный ум Полины уже оценивал случившееся с новой точки зрения: «Если это система, то можно ли её использовать для урожая? Для лечения?». Она делилась этими мыслями с Юлией Ильиной, и та кивала, в уме уже перебирая симптомы «системного конфликта» у будущих пациентов.

Братья Шолоховы, кузнецы-инженеры, спорили с Дмитрием, который, будучи колхозником, мог и практиковал любое инженерно-прикладное творчество. Как, впрочем, и любой другой сельский "кулибин". — Нужно самим придумать технологии! — гремел старший Шолохов. — Брат, ты говорил, что сделал нагрудник из листов хитина, что принёс Игорь? Что там написано было у тебя, ты вроде нашёл какой-то блокнот?

— О, это правда мистика! — оживился младший Шолохов. — Сунул руку в карман фартука, а там он, лежит себе такой потрёпанный, в кожаной обложке, слегка помятый и местами прожжённый. И у меня... в голове будто щёлкнуло. Чутьё повысилось, и навык — что-то с химерами и броней связанный. Значит, есть чему учиться. Только чую... если ещё что-то такое сделать, быть навыку. Всегда мечтал свои материалы выдумывать, а тут как бац — немного смекалки, и получается материал, похожий на кевлар, — увидев недоумённо вскинутую бровь Дмитрия, сразу уточнил: — углеволокно, слышал? Вот примерно как оно. Прочность не уступает стали, при этом легче пуха.

— Хитин... надо же, как у раков? Мудрёно как-то... — кивал Дмитрий. — Книжка и раз, броня, углеволокно... Звучит как мистика! Колдовство!

— Да нет, книжку уже потом открыл, сначала кумекал, что с пластинами делать, уж больно неожиданно было их на лавке найти в рюкзаке, Игорь, похоже, оставил.

— А, вот оно как, значит, придумал и бац?

— Мне бы не помешала плёнка для парника, — тихо, но внятно сказала Анна, которая стояла рядом со своим теперь уже мужем Дмитрием. — Картошка картошкой, а витамины нужны. Можно будет попробовать помидоры посеять, у меня и семена есть, из города везла...

— Где я тебе природный газ найду для плёнки, или из чего она там делается? — крякнул от неожиданно озвученной идеи Дмитрий. — Давай дома рассаду сделаем, а там высадим в поле. Тут тепло, говорили, что ещё 3 или даже 4 месяца будет так, потом ливень и...

— Что потом?

Повисла пауза, со стороны таверны послышался шум и хлопнула дверь.

Это Ира, уложившая Зою, вышла на улицу и наблюдала за всем с крыльца. Её взгляд был полон суеверного страха, сердце сжимал холод, в голове билась мысль: «Что стряслось с её родненькой кровиночкой? Какой такой бог влез в её ненаглядное сокровище? И что эта новая реальность им преподнесёт?» — «Нет, — отдернула она себя, — срочно отвлечься, срочно заняться делом!»

— Чего болтаетесь, Анечка? Давай пироги поставим, а? — крикнула она, соскочив с крыльца и направляясь к компании. — Со всем этим божественным что-то аппетит разыгрался, пирогов хочется.

Мужики одобрительно загудели, соглашаясь. Анечка вздохнула и пошла с ней на кухню.

Тем временем спор загорелся в ратуше с новой силой, но уже этажом ниже.

— Ульяна, душа моя, я же сказала — это купчие, а ты их куда? В стопку налоговых ведомостей! — Анабель с преувеличенным ужасом в голосе отчитывала подругу, которая лишь сопела и закатывала глаза к потолку, будто взывая к небесам о терпении.

— Да успокойся, Белка! Все эти бумажки пока что не стоят и выеденного яйца. Какие налоги, какой учёт? Мы в феодализме с приветом, на минуточку!

— Вот именно — «с приветом»! — Анабель схватила стопку пергаментов и с щегольской точностью положила её на нужный, по её мнению, край стола. — А этот «привет» может оказаться с длинным мечом и неприятными вопросами о том, почему мы, такие бестолковые, не можем отличить купчую на участок под лесом от протокола о... о невыполнении нормы по сбору репы! Порядок, Ульян, он начинается с малого. Мы — последний оплот цивилизации в этом богом забытом Плёсе. Или не богом... — она многозначительно покосилась в сторону двери, за которой скрылись профессор и Артём Павлович.

— Оплот цивилизации... — Ульяна с сомнением посмотрела на заляпанные чернилами пальцы. — От чернильницы до государственности, да? Ты как всегда грандиозные планы строишь на зыбком песке.

— А что нам ещё остаётся? — Анабель присела на край телеги с книгами, свесив ноги. Её взгляд стал серьёзным. — Ты видела, что было на площади? Это не фокус. Это... какая-то хреновая инструкция. Такая же хреновая, как и этот мир. Ты строчки эти видела?

Ульяна помотала в ответ головой говоря нет, вздохнула и отложила перо. — Ладно, ты права. Как впрочем всегда. Просто голова идёт кругом. Магия, артефакты, другой мир... системные ошибки, столб света в небе. А ты говоришь — купчие.

— Я говорю — контроль, — поправила её Анабель. — Контроль над тем, что мы можем понять. Над ресурсами, над землёй, над людьми. Всё остальное... — она махнула рукой в сторону окна, — пока оставим. Они ломают голову над: почему, а мы с тобой должны подумать над: как это использовать, чтобы жить ещё лучше. Кстати, — её голос вновь стал лёгким и игривым, — о жизни. Пока ты тут с бумагами возилась, я нашла кое-что любопытное.

— Неужто ещё один гримуар? — устало поинтересовалась Ульяна.

— Хуже. — Анабель спрыгнула с телеги и подошла к одной из стопок. — Смотри. — Она протянула Ульяне тонкий, потрёпанный фолиант без опознавательных знаков. — Похоже на судовой журнал. Только... Написано там о вещах, от которых кровь стынет.

Ульяна с новым интересом взяла книгу - знакомая латиница складывалась в незнакомые слова и предложения. — И о чём ты думаешь?

— Я думаю, — сказала Анабель, и её глаза блеснули азартом первооткрывателя, — что наши господа учёные могут ошибаться. Потоп - не конец и не начало, это вообще обычный цикл. Но вот, что интересно... Тут есть заметки, в которых говорится о потерянных...

— Потерянных?

— Ага, прям так и написано, ничего не напоминает?

— Нет, а должно?

— Всегда забываю, что вас, экономистов, учат считать, а не читать...

— Ой, да ну тебя, тоже мне... Хватит душнить, лучше скажи, чем это нам грозит или... — она подмигнула, делая недвусмысленный жест, будто вскрывая бутылку шампанского.

— А это мы узнаем, как только я смогу разобрать эту чёртову латынь... Как знала, что учить её — не глупость... Как знала. Так что давай, моя дорогая, разбирай эти купчие. Пока боги спят, мы подберём к ним ключик, ну или хотя бы узнаем, почему тут пишут про потерянных, да ещё и в контексте целого архипелага.

— Отлично, с чего начать мне? А то я, если честно, очень хотела бы... ну, понимаешь, да...

— Начать с твоей любимой бухгалтерией. А мужики подождут, ты в прошлом не нагулялась?

— Зануда, вот почему тебя бросали...

— А ты подбирала... — ничуть не злясь, обронила Анабель.

— Я не подбирала! — и чуть тише, под нос: — высокомерная сука.

— Я всё слышу!

Глава 12

Сумерки спустились на Плёс, густые и липкие, как смола. Воздух не остывал, он застыл, наполненный тревожным гулом цикад и тягостным ожиданием. Первые звезды, холодные и безразличные, зажглись на фиолетовом небе, но никто в городе не смотрел на них. Луны, обычно яркие на горизонте – во всяком случае, две из трех – сегодня прятались за тучами на северо-востоке. Где-то там, во тьме, — холодный провал в подземелье, откуда должны были вернуться свои.

На башне у Арсенала, в молчаливой вахте, стоял Федор Шолохов. Внизу, в бывшем кабинете интенданта, превращенном в спальню, посапывали его брат Виктор и Дмитрий Лапин. — Послышалось? — пробормотал он, наклонив голову, чтобы косматые пряди освободили ухо. Он вглядывался в темноту. «Откуда там шум? На востоке никого... Насекомые?» Шум сменился – вместо скрежета послышался звон, будто разбилось стекло. Затем – шелест, легкий свист, и снова тишина. Уже было отвернувшись, он уловил странность: запах – четкий, прогорклый запах горящей древесины. — Дым, — принюхиваясь, коротко бросил Витя. А затем, не веря собственным глазам, тыча пальцем на запад. И уже громче, пиная ногой по люку: — ДЫМ!

Из-за крыш деревянных построек западного квартала, у самой стены, на фоне алой зарницы в небо упрямо и зловеще поползла струйка черного дыма. Она быстро густела, превращаясь в гриву адского зверя. — Пожар! — крикнул он Дмитрию, который первым выскочил наверх. — Хватай Витю и срочно к Артёму Павловичу! Дмитрий кивнул, бросил взгляд на зарницу и устремился вниз, следом, спотыкаясь, побежал Виктор.

Площадь охватил хаос. Женщины, и без того на взводе, метались из стороны в сторону. Невменяемая Люда залилась истерическим смехом, вцепившись в рясу отца Авеля. Полина и Анабель переглянулись – и заработали. Подзатыльниками и ушатами холодной воды они приводили в чувство баб, всучивали им ведра, организовывали цепь от фонтана к горящим домам – авось пронесет. Но огонь, оранжевый и ненасытный, пожирал сухую древесину с неестественной, злой скоростью. Казалось, сами бревна горели как порох. Мерзкие личинки, зревшие в просверленных дырах, лопались с противным хрустом. У огня был свой плюс – теперь они не узнают, какая участь ждала их, вылези они наружу.

Артём и Аркадий, выбежав из Ратуши, смотрели на стену огня. — Вода не помогает, жар слишком сильный! — Полина схватила мужа за руку. — Пока все в центре, — проскрипел он пересохшим горлом. — Может, пронесет, камень не возьмет... — На этой стороне в основном огороды и амбары, — сплюнул Фёдор. — Постройка разреженная может и остановиться. — Всё дело в статусе, — неожиданно и невпопад начал профессор. — Ближе к стене – средний класс. На западе – виллы. А на площади, с витринами... культурный центр... — С магазинами, ага, это вы к чему, ваше мудрейшество? — икнул Дмитрий, постучав по ведру, а затем и вовсе его поглаживая. Но профессор не успел ответить, его бесцеремонно перебил яростный голос Ирины: — Что стоите, лясы точите? Дела нет! Давайте, поливать! — и она, замахнувшись ведром, пронеслась так и не отвесив запланированный тычок. Совсем скоро она пробежала в обратную сторону, таща очередное ведро. Полное. — Мы стратегию вырабатываем! — обескураженно выкрикнул в её сторону Аркадий. — И правда, а что стоите-то? Она ведь права, Аркадий, — отметил Артём. — Тащите пожитки к кораблю. Не потушим, так сможем эвакуироваться на корабль, а там отойдем от берега, может, в воде отсидимся. — Или сгорим на нём же, — мрачно бросил кто-то из толпы. Тем временем огонь, подгоняемый западным ветром, уже чернил стены Лазарета. И тут... — Батюшки пресвятый, — ахнула Елена Дмитриевна. Дверь таверны хлопнула. На площадь вышла Зоя. Её лицо было сосредоточено, брови нахмурены над сияющими глазами. «Это нарушает равновесие. Дитя, подойди к стеле», лился в её голове мелодичный голос. И она пошла... нет побежала, то ли спросоня, то ли еще по какой причине - но смешно, по-детски, будто играя в классики. «Приложи руку, дитя, открой свою душу». — Стой! — закричал Артём, не понимая её действий. Но её ладонь уже легла на бронзовую табличку. «Молодец. Я люблю послушных детишек». — Ты поможешь? — сказала Зоя с детской непосредственностью, будто речь шла о прогулке по магазину с конфетами. —Придётся, — Зое показалось, что голос вздохнул. Затем мир мигнул. Краски поблекли. Площадь накрыла волна белого, молочного света. Он исходил от Стелы, беззвучный и холодный, не тушил огонь, а отбрасывал и гасил его. Пламя затухало, словно фитиль в воде. Через минуту от ада остались лишь почерневшие пепелища некогда крепких хоть и продырявленных бревен домов и едкий запах гари. Свет погас. «Всё, дитя. Я постаралась забрать не много... Дальше ... сами...» Зоя, заворожённо слушавшая голос в голове и плакала, затем свет её глаз потух и она пошатнулась. Дмитрий подхватил её на руки. Пока у фонтана разворачивалось чудо, Артём услышал скрип и шелест. Сжав под мышкой рукоять спрятанного револьвера, он рванулся вперёд на звуки. Его взгляд поймал движение на просевшей стене. Три фигуры в черных одеждах, которые делали их еле различимыми в ночной тьме стояли и смотрели на него. Или на фонтан. Или на ребёнка. Он выхватил револьвер и почти не целясь нажал на спусковой крючок.

Стоит отметить, что у него в руках был настолько же революционный, насколько кустарный, сделанный руками братьев револьвер системы Кольт, или его пародия. Да дело даже не в этом куске, одному богу известного сплава. Дело в патронах, которые смог сделать он благодаря смоле из шахты. Удивительный ресурс. Экстрагировав случайно порошок золотистого цвета, он обнаружил, что при контакте с воздухом он взрывается, что и испытал в тот же миг на своей шкуре, хорошенько так получив штативом по сусалам. Так и пришла в голову мысль, что можно сначала засунуть его в стеклянные колбочки, создав гранаты, а потом совместно с братьями был создан патрон таким образом, чтобы внутрь, там где порошок, попал пузырек воздуха, и все — детонация, которая отправляет свинцовый шарик точно в цель, нарезая его по узкому нарезному стволу.

Одно из тел дёрнулось и повалилось за стену, следом спрыгнули и растворились в ночи два других. Он почти добежал, но так и не смог толком рассмотреть, внизу со стены он не рискнул вглядываться в темень, сразу отпрянул и спрятался от греха подальше за стену. — И что это было? — подошёл Аркадий, кивая то на стену, то пристально вглядываясь в дымящийся кольт в его руке. — Хороший вопрос, — сквозь зубы выдавил Артём, убирая ствол. — Очень хороший вопрос. Не добившись ответов, Аркадий ушел, Артём еще постоял минут десять у сломанной части стены, задумчиво поглядывая на камни, где отчетливо виднелся влажный след. Развернулся и пошел к площади, где собралась почти вся община.

Аркадий Николаевич, с лицом, пылающим азартом, вышел перед народом. — Пожар ну случайный, нас атаковали! Подтвердилось! Артём Павлович самолично их видел – троих! – и храбро спугнул, слышали, как бахнуло, о, тот ж, не палки-ковырялки, настоящее оружие! Хорошая новость - враг отступил, плохая новость — К Вилле! И так как возник такой казус белли... — Что он говорит, я не пойму, соколик наш седокрылый, хочешь что сказать - говори, конкретней только! — Да! Привыкли там в своих академиях, мы люди простые, и излагай-давай по-простому! — Правильно! — Цыц! Не даете договорить даже, ну где ваше воспитание! — при этих словах кто-то сплюнул на мостовую, да так смачно, что Аркадий поморщился. — Предлагаю немедленно выступить к Виле, пока её не разграбили и не оставили нас без провианта, а еще хуже не сожгли поля! — закончил наконец Аркадий, зло посмотрев на баб. — Кем выступить, он дурной, что ли, — возмутилась Анна, — мы, бабы, оружием владеть не обучены, я вот только топором сучья рубила, — Дмитрий неожиданно хрюкнул, смутился и тут же поправился вставив свои пять копеек: — Какие сучья, душа моя... ты курям-то, бошки как ловко отчекрыживаешь, сам видел, — и загагатал. — Ну ты, конечно, похвалил, — Аннушка фыркнула и ткнула того локтем, — человек, чай, не курь какой, он и сдачи влепить может. — Это понятно... — смутился он, почесывая бок, — я, это так, шучу, в общем... так-то я думаю, если их двое остались, то пойдем и завалим тятей. — Вот и я говорю, — загорелся поддержкой Аркадий, — пойдите и лихо их накажите, Виллу отбейте... да, Артём Павлович?Артём, который в это время стоял поодаль рядом с Ириной, убедившись, что с Зой всё в порядке, медленно повернулся. Его голос был тихим и уставшим. — Прекрасная речь, Аркадий Николаевич. Вам кафедры не хватает... — Ой, полноте, голубчик, не время ерничать! Нам нужна консолидация! Вы должны вести народ! — Вы думаете, что я сейчас просил ваших советов? — На будущее – дождитесь, когда вас спросят. Это логично. — Пассивность – путь к гибели! — выкрикнул Аркадий, зло зыркая из-под бровей, будто бык, готовый броситься на матадора на арене корриды. — Громкие слова, — поморщился Артём. — Вы готовы взять оружие? — Я имел в виду дипломатический диалог! — На каком языке? С теми, кто поджигает дома? Какая у нас сила? Пять человек с копьями против неизвестного числа?

— Но ваш револьвер! — возмутился профессор, но его тут же перебил, не обращая внимания, Артём.

— Может, они хотят, чтобы мы вышли из стен? Чтобы наша «сила» сама пришла в засаду? Идти сейчас, в темноте, без разведки, как слепые – самоубийство, нас как слепых котят положат.

— Дело говорит, — крякнул Витя, жуя колосок, сорванный прямо тут с клочка земли, на котором росли травинки.

— Наша главная сила – отряд в шахте. — Кивнул Артем ему в благодарность за поддержку и продолжил. — Ждём их. Потом – действуем.

— Но запасы! А если они спалят поля! Ты подумал про голод! — голос Аркадия срывался на хрип, а слюна готова была добраться до лица оппонента, но оппонент не дрогнул, стоически выдержив эмоциональный напор. — Нас ждёт тактика, а не истерика. Мы не пойдём на поводу у провокаторов. Кто за то, чтобы дождаться отряда? Община задумалась, голод был серьезной угрозой, но далекой в перспективе, а вот смерть за стеной в ловушке с неизвестным противником — это был аргумент, и видевшие расчёт Артёма и авантюрный блеск профессора, она молча встала на сторону лидера. Аркадий, побеждённый, подошел к фонтану, открыл кран, налил ковшик, сделал пару смачных глотков, затем рыкнул, икнул и сплюнул, топнув от досады. Затем сжал кулаки и удалился в Ратушу, напоследок хлопнув дверью. Пока все смотрели на профессора с удивлением, граничившим с сочувствием, вперёд шагнула Анабель. На её лице – сажа и самые искренние, выверенные слёзы. — Я... насчет осады, в общем, может, голода и не будет.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Артём Павлович, приподнимая руку, чтобы остальные стали потише и дали возможность услышать её.

— Пока разгружали книги для архива, я нашла книгу... заметки лесника. Одно плохо... — она закрыла лицо руками. — Я такая неуклюжая! Таскала ведра... и кажется, уронила её в огонь! Вот он, — она показала порванный карман на переднике, — тут лежал и всё, нет, похоже, сгорела! Простите меня все!

— Так а что сгорело-то, я чёт не понял, — возмутилась Ульяна, — Белка, ты говори яснее, причем тут голод и твой журнал?

— Ох, и дура ты, Ульянка, говорю — Лесника заметки, вон там Лес видишь? Вот, а там было про него много всякого, и про съедобное, и про дичь, грибочки там, ягодки, плоды всякие - одно худо, как добраться не знаю, но если бы переправу сделать с пристани, или на лодке через канал, то могла бы что-то зарисовать по памяти, — она постучала по голове, — у меня фотографическая память. — Ты такая умница и ответственная, — Полина обняла её, — а то, что сгорело, ничего, идея с Лесом хорошая, да и вряд ли кто туда сунется, да, Артём?

Артём смотрел на это с прохладной аналитичностью. Слезам не верил, но идея была здравая. — Переправа через канал. Риск, но осмысленный. Нужен паром. Фёдор, Витя - сможете сделать?

— Ну, так-то не сложно, плотник нужен...

— О, я немного умею, материал только нужен, я там лодки целые видел, а на западе у самой стены есть домик деревянный, он там все равно не нужен - вид портит, можем разобрать, если мухи там не устроили страх трипофоба, что-то да сгодится, думаю.

— Это ты хорошо замыслил, думаю, мы пойдем покумекаем за чаем, Ирка, заваришь? Артём Павлович, присоединитесь?

— Почему и нет, пойдем, пить страсть как хочется, только у меня есть кое-что поинтересней чая, — он открыл сумку и достал оттуда темный пузырек на пол-литра.

— Это то, о чем я думаю? — облизнулся Дмитрий, при этом его взгляд встретился с Анечкой, и он тут же немного потух улыбкой, но не отвернулся, шагая рядом с Виктором.

— Смотря о чем ты думаешь... — скалился Артём, поглаживая бутыль, — всю эту дурацкую неделю делал...

— Менделевская? — Фёдор облизнулся.

— Почти, думаю, скорее шнапс... в общем, пару стопочек раздавим, — подмигнул им Артём, — а там, после дегустации, и вердикт дадим.

Так, хихикая и ободряюще хлопая Артёма, они зашли в таверну, где уже хлопотала хозяйка. Сев за стол, они сразу начали обсуждение в ожидании, когда Ирина принесет тару. — Как делать будем, основательно же? Если без механики, одно, если с карабином, то надо канат покрепче да и длиной непомерно, такой бы найти только, — вопрошал Витя, жмурясь после рюмки. — Ух, хорошо пошла, кальвадос напомнил.

— Закусывай, давай, работать утром, а тебя не добудишься. — ругал его Федя, с сожалением смотря, как очередная стопочка опрокидывается в чужой рот.

— Длины хватит. — Дмитрий выдохнул и сразу занюхал куском сушенного рака, после чего откусил и начал с трудом жевать его мясо, будто это резина.

— А если не хватит, сковать сможете? — Артём Павлович прагматично задал нужный вопрос.

— Ну, сможем, наверно, железо — столько где столько взять, потратим же много.

— Сначала паром, потом думать будем и про карабин и про лебедку, — философски отметил основную деталь Дмитрий.

— Ну не скажи, что там такого в пароме, а карабин — это тебе не то, это механизьм!

— Вот это ты правильно сказал, — кивнул брат, — ты, Вить, молодец, зришь в корень, сначала карабин, потом паром, потом канат.

— Ну, налакались, ироды, — совершенно не в укор отметила Аннушка и села рядом со своим супругом. — Для парома небось нужно дёгтю или чем-то промаслить, иначе как?

— А дело говорит, умная у меня женушка, а?

— Артём Павлович, ваш выход, апеллируйте к... как это, к вашему академизму, как будем смолу добывать? Тут сосны нет, да в целом ничего такого нет...

— Я подумаю, но кажется, на корабле были в трюме бочки с жижой, похожей на битум или нефть, последнее даже лучше, я смогу тогда приумножить в объеме и сделать из меньшего количества исходного сырья нужный нам состав.

— Вот она, алхимия, ты прям как Парацельс, — заметил, смеясь, Федор.

— Ага, коровьи лепешки были бы, тоже в дело пустил. — захохотал на собственной шуткой Виктор.

— Эх, похоже, нектара все, нету... — вздохнул, держа в руках бутыль темного стекла горлышком вниз.

— А плыть кто будет?

— Думаю, что к моменту, как снарядимся, вернётся отряд.

— Артём поднялся, так, если по плану все, то резюме: разбираем дом и лепим паром. После, пока он сохнет, братья делают карабин, кому из девок можно поручить канаты, а кому поиск смолы? Полин?

— Думаю, Люда вместе с отцом Авелем готовы послужить общине, да?

— Сидевший, обхватив голову ладонями, священник закивал головой, — да, да.

— Тогда я займусь битумом, если получится и это нужный субстрат.

— Я тогда с девками на дежурство встану, будем смотреть и, если что, подадим сигнал.

—Это правильно, — поцеловав супругу, Артём, — наблюдение прекращать нельзя.

С утра Плёс проснулся с похмелья, алкоголь неохотно покидал организм с утренней струёй, дымящейся на холодке, а тем временем на востоке развернулось настоящее событие. Воздух всё еще горчил гарью, и над пепелищем западного квартала висела чёрная, сажная муть. Но вчерашний хаос сменился целеустремлённой, почти яростной суетой. План, рождённый в таверне, пусть и авантюрный, был лучше паралича.

Первым делом – разборка единственного деревянного домика у восточной стены. Работа закипела под руководством Лапина, ему помогали братья. Топоры и ломы впивались в старые, но ещё крепкие балки, а какие-то балки были мечтой трипофоба, иссверленные и затянутые ваткой дырок с личинками мух. — Аккуратней, чёрт возьми! — гремел Дмитрий. — Это не дрова, не роняем наш пропуск в райские сады и кущи! — Билет в один конец, больше похоже, — мрачно шутил Федор, выдирая из деревянного паза скрепку длиной в ладонь. — Смотри, Вить, крепче гвоздей сидит, хер подцепишь. — И с грустью, — ну вот, треснуло. — А, оставь, тут полно материала, на два парома хватит, — коротко бросил Витя, уже мысленно собирая каркас. — Главное в плавучести что? Верно – объем. Без него все ко дну, а с ним, даже бетон плавает, так, глядишь, и на другом берегу уже будешь.

Тем временем Артём, вооружившись лопаточкой и колбой Эрленмейера, отправился на корабль. Запах в трюме был ещё тот – смесь соли, дерева и чего-то смолистого. Он нашёл то, что искал: несколько полупустых бочек с вязкой, чёрной жижей, похожей на нефтяной шлам. — Ну, друг мой, покажи, на что ты способен, — пробормотал он, зачёрпывая образец.

В своей импровизированной лаборатории в подвале дома алхимика он принялся за опыты. Нагревая смолу в медном тазу и добавляя охлажденный и наколотый черный уголь из шахты, он добился нужной консистенции – густой, липкой, словно живой мазут. Алхимия работала: объём субстанции увеличился почти втрое. У него в тазу был битум.

Пока Артём колдовал над смолой, Анабель, с деловым и озабоченным видом, изображая из себя прораба, крутилась вокруг стройплощадки парома. — Ульяна, душа, не те доски! Видишь, сучков много – треснут! Бери вот эти! — Да знаю я, знаю! — огрызалась Ульяна, но послушно меняла древесину. — Ты лучше крепление смотри, скобы держат, а заклепки?

Тем временем отец Авель, охая, катил большого диаметра барабан, который полностью состоял из крученого каната - толи конопляного, толи иного материала, но совершенно точно натурального.

Работа кипела. К ночи, когда солнце скрылось за лесной кромкой на западе, каркас парома, грубый, но прочный, уже обретал форму на берегу канала бухты, которая теперь совершенно точно стала маленькой. Напоминая перевернутый панцирь черепахи, паром вяло качался на волнах. Сладко потянувшись, отец Авель узнал от Дмитрия, что ему надо срочно идти к Артёму Павловичу, да не одному, а с Людой. Получившие неблагодарную обязанность таскать готовую смолу, представляли собой жалкое зрелище. Священник, испачканный в чёрном, ковылял под тяжестью ведра, беззвучно шевеля губами в молитве или проклятии. Люда, с вытаращенными глазами, каждую минуту оглядывалась, будто ожидая, что из смолы вылезут демоны. — Неси ровней, батюшка, расплескиваешь! — кричала ей вслед Анабель. — Это тебе не кадило! — О, Господи, прости её, грешную... — стонал отец Авель, спотыкаясь о камень.

Пока паром промазывали ароматной, вонючей, но эффективной битумной пропиткой, Дмитрий готовил самую легкую и быструю лодку.

Все собрались у воды. Широкий, тёмный канал лениво нес свои мутные воды, и тот берег казался негостеприимным и чужим. — Ну что, пловец? — Артём положил руку на плечо Дмитрию Лапину. Тот, уже разувшись и подтянув портки, лишь кивнул. Он привязал конец длинного каната к поясу. — Греби сильно, Дим. Течение коварное, — сказал Витя, протягивая ему весла. — Лодочка как ракета, домчимся, моргнуть не успеете, а там и закреплюсь, — повторил Дмитрий, подергав канат на поясе. — Если унесет, сильно не дергайте, побарахтаюсь... Вернусь. С канатом.

Он вошёл в воду, холодная струя заставила его вздрогнуть. Сделав несколько мощных гребков, он начал своё неспешное, упорное движение к другому берегу. На площади воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь плеском воды и скрипом лебёдки, с которой Витя понемногу стравливал канат.

Братья Шолоховы собрали простейший, но надёжный механизм – большую рогатину с блоком и лебёдкой, установленную на их берегу. Теперь нужно было перебросить канат на тот берег и закрепить его.

Все глаза были прикованы к одинокой фигуре, рассекающей тёмную воду. Течение подхватило лодку но быстрые и ритмичные толчки бросали лодку все дальше и дальше протягивая канат к берегу.

Тем временем на другом конце Плёса в зеве пещеры мигнули яркие огоньки. Полина не увидела их, она встречала Ирину которая должна была заменить её на вахте. Улыбнувшись девушки, она прилегла на кровать и тут же уснула.

Глава 13

На карнизе стояла звенящая, оглушающая тишина после адской симфонии взрыва, рева воды и воплей. Лишь тяжёлое, прерывистое дыхание да редкие стоны раненого Глеба нарушали её. Воздух, пахнущий озоном от магии, гарью и странной, сладковатой пылью размолотых костей, висел тяжёлым одеялом.

Олег, прислонившись к холодной скале, дрожащими руками вскрывал склянку-пробирку с притёртой пробкой, что дал им в дорогу Артём. Его пальцы плохо слушались — сказывалась чудовищная усталость, выброшенный адреналин.

— Держись, старик, — его голос был хриплым и обезвоженным. Он прижал кусок марлевой салфетки к ране на плече Глеба, из которой торчал обломок костяного наконечника. — Николай, свети. Саша, держи его.

Берсерк с лицом, залитым потом и копотью, молча встал на колени, взял товарища за здоровое плечо, прижимая его к стене. Фонарь выхватил из мрака бледное, заострившееся от боли лицо Глеба.

— Всё... нормально, — сквозь стиснутые зубы просипел он. — Сквозная. Мышцу пробило, не более того.

— Молодец, — коротко бросил Олег, ухватив и крепко сжав костяное древко. — Сейчас будет больно. На раз-два.

Рывок — и окровавленный обломок с противным хрустом вышел. Глеб глухо вскрикнул, впиваясь пальцами в камень.

— Всё. Теперь попробуй чудесное снадобье. — Он всунул в здоровую руку Глеба склянку с мутноватой жижей оранжевого оттенка, похожей на йод. — До дна! — Кивнул он ему, а сам взял другую, синюю, и вылил ему на плечо. Тут же ударил запах жжёной плоти. Быстро, почти грубо, Олег забинтовал плечо.

Олег отполз к стене, закрыл глаза, пытаясь заглушить дрожь в коленях. Перед глазами стоял оглушительный грохот, как гигантский костяной мост проламывался и уносился вздыбленным потоком, переломанный в щепки, и тот, последний вой вожака — чистый, животный звук ярости и бессилия. Он заставил себя поднять веки, окинул взглядом своих. Картина была одновременно жалкой и величественной. Все в пыли, в крови, в синяках. У Игоря порвана штанина, и он молча, с тупой сосредоточенностью, пытался связать куски ткани на бедре. У Саши тряслись руки, и он не мог попасть горлышком фляги в рот. Тихон, бледный как смерть, сидел, прижав к груди арбалет, и безучастно смотрел в темноту, откуда доносился лишь ровный, вечный гул потока. Герда. Девушка лежала на боку, свернувшись калачиком, её дыхание было поверхностным и частым. Тихон накрыл её взятым из своего рюкзака куском парусины, но её всё равно била мелкая дрожь. Лицо, ещё минуту назад искажённое магическим гневом, теперь выглядело по-детски беспомощным.

— Как она? — хрипло спросил Олег у Тихона.

Тот лишь покачал головой, не в силах оторвать взгляд от её синеватых, тонких пальцев, сжатых в кулачки.

— Могло быть и хуже, откат от магии ужасал и раньше. Но после... этого заклинания.

«После этого» — это после того, как она, копируя картинку из их фильма, прошлась водным конём по шаману, смыв его к чёрту в бездну. Эта сила... она ужасала.

— Чёрт... — прошептал Олег, снова закрывая глаза. Дети. Боже правый, они же просто дети. И он привёл их в этот ад.

— Капитан, — голос Саши был глухим, но твёрдым. Он стоял, прислонившись к краю карниза, его ровная, прямая армейская выправка была слегка ссутуленной, отчего на каменной стене вырисовывался силуэт карлика на фоне тускло сверкающих голубых частичек. — Может, не будем тут долго задерживаться. Если тот босс переберётся через ущелье... лучше будет встретить его повыше, там мы его можем попробовать скинуть.

Олег кивнул, с трудом заставляя мозг работать, выстраивая логистику выживания.

— Хорошая мысль. Скинуть всегда легче. Поднимемся выше, там, когда спускались, Тихон приметил грот прямо у спуска, вот там и разобьём лагерь.

Никто не возражал. Через полчаса, неся на руках спящую, обмякшую Герду, отряд вышел к карнизу с углублением в стене. Грот тут же был оборудован под лагерь. Под аккомпанемент бурного течения внизу и свист сквозняка, который смешался с тяжёлым, прерывистым дыханием спящих. Глеб, который сидел, прислонившись к каменной стене и стиснув зубы, в таком положении и провалился в тяжёлый, болезненный сон.

Олег взял автомат, подполз к краю платформы. Внизу, в сизой дымке, лежала пустота. Ни огней, ни движения. Лишь рёв воды, сквозняк. Он смотрел в эту тьму, и ему чудился в её гуле тот самый, полный ненависти вой. Вой, который обещал, что это ещё не конец.

Четыре часа дежурства пролетели в оцепенении, где граница между реальностью и кошмаром была стёрта. Олег будил Сашу молча, простым касанием к плечу. Тот встал без звука, его глаза были ясными, будто он и не спал. Он кивнул, что принял пост, и Олег рухнул в пустоту сна без сновидений, тяжёлую и безвоздушную.

Его разбудил запах. Едва уловимый, но невероятно яркий на фоне запаха пыли, крови и озона — запах дыма. Внутри выложенного каменного круга ярким огнём горели брикеты. Олег резко сел, сердце заколотилось в груди.

— Спокойно, — раздался голос Игоря. Тот сидел с длинной ложкой-черпаком, аккуратно помешивая ароматное варево на костре. Пламя было слабеньким, но живым. — Решили рискнуть. Тут хорошо тянет, и дышать не мешает — всё уходит куда-то вверх. Будешь?

Олег сглотнул ком в горле. Взгляд скользнул по спящим. Герда лежала чуть ровнее, её лицо потеряло восковую синеву, дыхание стало глубже. Глеб, бледный, но уже с ясным взглядом, держал миску, отхлёбывал из неё, откусывая галету с куском сала, и медленно жевал, вглядываясь в пустоту.

— Гороховый супчик, галета и сало, — Николай протянул ему походный котелок. — Горячая. Игорь говорит, что это лучшее, что можно было ухватить с кухни.

Олег взял котелок дрожащими руками. Первый глоток обжёг губы, но тепло, разлившееся по желудку, было дороже любого лекарства. Он закрыл глаза, позволяя ему проникнуть в самое нутро, растопить ледяную скованность в мышцах.

Один за другим они просыпались. Ели молча, с жадностью обретая силы. Потом начались разговоры. Тихие, обрывистые.

— А я думал, хиленький старичок у них за главного, а тут эта детина... вот это размер, — хрипло рассмеялся Глеб, поправляя повязку. — Вовремя, конечно, мы.

— Старикашка этот... чертовски повезло, что он с Герды начал, — передёрнул плечами Игорь, поглядывая на Герду, которая сидела рядом с Тихоном, прижавшись к нему. — Как представлю... что он вот так и мне в мозг вгрызается. Бррр.

— Герда умница, — отозвался Тихон. Он пригладил ей волосы, и Игорю показалось, что она слегка зарделась... Или костёр дал такой отсвет.

— Я просто очень хотела помочь и всегда мечтала исполнить это великое заклинание! — Её смущало внимание, с которым на неё скрестились все взгляды.

— А как так у тебя получается, столько заклинаний? У всех навык один, ну два, и то надо заслужить как-то, а у тебя и огненная стрела, и шарик света, и тот щит ветра, а потом ещё коня призвала... В чём секрет, сколько там ещё у тебя записей?

— Ой, да всё не так. Я когда нашла, то запись всего одна была — огненная стрела. А потом уже после убийства того монстра смотрю — ещё появились: светлячок и щит. А вот призыв духа воды появился только после боя наверху, а щас я ещё не смотрела, может, уже ещё что-то дали.

— Подожди, получается, дают за победы? Ну-ка, что у меня там? — оживился Игорь. Саша тоже встрепенулся. Все полезли искать гримуары. Погружённые в чтение, они почти перестали дышать.

— Офигеть, — выдохнул Игорь. — У меня целых три навыка боя появилось: две красные страницы и одна коричневая. И про башню запись, офигеть: «Железная» меня ждёт и «Деревянная». А в чём разница, интересно? У вас тоже страницы в цвета покрашены?

— Хм, и правда, как я раньше не заметил, что у страниц есть цвета. У меня тоже появились навыки, — Тихон был помолчаливее и решил умолчать про башни, внимательно смотря на остальных. — Герда, у тебя?

— Угу, но пока не разобралась, целых две страницы появилось. И у меня тоже про башни было, приглашали, я тоже не поняла.

— У меня тоже зелёная и коричневая, две. Приёмы нарисованные хитрые, а зелёная — про дыхание будто, написано мудрёно как-то, вообще неудобно так дышать, — Глеб закашлял, пытаясь как-то по-особенному вздохнуть.

— Не сходится, — Олег сидел, осматривая отряд, и качал головой. — Если навыки даются за победу, почему у меня нет ни гримуара, ни тем более навыков? Так-то мы в равном бою были, и убил каждый столько же, сколько и остальные члены группы. Да, Николай, у тебя тоже ничего?

Но Николай сидел, держа в руках оплетённый в камуфляжный цвет блокнот-книжку, и смотрел расширенными глазами, потом поднял взгляд на капитана. — Не так. Я когда мост заминировал... там, в общем, дело было, что не крепилось нихрена, а я прям очень хотел и очень старался. В общем, я ту статуэтку вспомнил, ну и говорю: «Помоги прицепить!» — и порезался в тот момент, да так сильно. А кровь, кости, сумка ещё эта кожаная... в общем, они как-то скрепились, а меня прям светом обдало. Я только сейчас вспомнил, и книжка прям будто под рукой лежала.

— Сука. И что, навыки тоже в ней есть?

— Есть. Самый первый — «Косторез», волю повышает. Затем «Санквунатор», — он пытался прочесть слово, смешно его коверкая, но его поправил Тихон.

— «Сангвинатор». Это какое-то латинское слово. Если предположить, что «сангвис» — это кровь, возможно, «кровопускание» или «кровотечение»? Хотя больше на существительное похоже, чем на причастие. Ты говоришь, порезался?

— Да, прям сильно, там кость торчала острая. Я как порезался, и кость та сломалась как-то хитро, будто крючок, я вот к ней и прикрепил, всё это вроде даже приклеилось.

— А дальше? Что там у тебя в гримуаре дальше? — Игорь жадно смотрел на книжку в руках Николая, ему не терпелось сравнить свои «Опаляющий росчерк» и «Гнев мамбы» с другими приёмами у ребят.

— «Сангвинатор», значит. Вот, он мне выносливость даёт. А третий — «Сервиент»? — Он вопросительно посмотрел на Тихона, но тот пожал плечами: мол, на сегодня обращение к справочнику исчерпано. Или скорее: а пёс его знает, что это. — Третья даёт смекалку. А дальше цветные страницы: первая — тут, кажется, я могу кровь остановить или, наоборот, усилить кровотечение; а этот навык, кажется, на защиту, но непонятно; ещё меч, кажется, могу сделать или кинжал прямо из кости. — Он взял костяной наконечник и погнул его. — Ого, какой мягкий! Как-то так, в общем. Два других потом как-нибудь расскажу.

— А про башню есть что? — спросил вдруг Глеб.

— Есть, правда цветная, просто «Белая».

— Хм, чем дальше в лес, то есть в этом мире, тем чуднее и чуднее. Хорошо хоть, пророчество выполнили...

— Выполнили, — твёрдо сказал Олег, вставая и потягиваясь так, что кости затрещали. — Похвалились, засранцы, а теперь — домой.

Сборы заняли немного времени. Силы, подкреплённые горячей пищей и коротким, но глубоким сном, вернулись. Двинулись вверх по бесконечным, уходящим в темноту каменным ступеням. Герда шла сама, хоть и опираясь на Тихона, её шаги были неуверенными, но твёрдыми.

— И всё же получается, тут дело не только в победах, а в том, что надо во что-то верить?

— А ты верил? — Олег оставил вопрос Саши без ответа, сам влез с вопросом и скосил глаза на идущего рядом товарища.

— Да, мне казалось, да и кажется, что это разумно. Разве нет? Да и что бы я сделал, если бы не был уверен, что сейчас эти чёртовы кости закрепят сами сумку? Но эффект, конечно, я не предполагал.

— А ещё заметили, что в гримуаре будто мы сами пишем, нашим почерком? — Отметил как всегда внимательный Тихон.

— Да, я заметила! А ещё почти все заклинания у меня похожи на те, что я в карточной игре описывала, когда хотела создать свою, похожую на D&D...

— А зачем создавать, у тебя не было D&D или компа? — Игорь подошёл к парочке со стороны Герды и зашагал рядом в ожидании ответа.

— Не было... Неважно. Делала, значит, надо было, — Игорь обиженно сбавил шаг. Тон Герды ему показался немного грубым, а он не понимал, чем заслужил такой ответ, всего-то про ПК спросил...

— Похоже, командир, вы просто не верите, и поэтому гримуар ещё не показал себя... — заключил Николай.

— Да не знаю я. Никогда не задумывался о таком, всё время некогда было. Да и сдохнуть в этой Африке мог всегда, какая там вера, если то малярия, то фрики всякие норовят убить. А как вернулся, так тоже не до всего этого было, да и не лежала душа.

— Ого, ты в Африке служил? — Игорь резко нагнал Олега и Николая. — Расскажешь?

— Как-нибудь в другой раз.

— А что в менты подался?

— В Росгвардию, — зло зыркнул он на Глеба. — Не путай, старый. Не знаю, что ты там не поделил с формой, но я пошёл, потому что только одно умею.

Глеб многозначительно посмотрел на Олега.

— Убивать, — после паузы закончил он.

— Какой ты оказывается кровожадный... — Глеб сплюнул и пошагал быстрее, обогнав Сашу и удаляясь от Олега с Николаем.

— Чего это он, муха что ли укусила? — Саня недоумённо повернулся и посмотрел на Олега и Николая.

— Ага, пещерная. Смотри под ноги и топай.

Подъём казался вечным. Ноги ныли, дыхание сбивалось, но теперь их вела вперёд не слепая тьма, а долгожданная цель — солнечный свет впереди. Воздух тоже менялся: затхлая сырость шахты понемногу отступала, уступая место едва уловимой свежести.

Наконец они выбрались на поверхность. Однако долгожданная встреча обернулась новой пыткой: ослепляющий солнечный свет резал глаза, заставляя сгрудиться у выхода и судорожно моргать. Чистый воздух обжигал лёгкие, а оглушительные после подземного гула крики птиц и шелест листьев казались нереальными.

— Родные берёзки, мать вашу... — сдавленно выдохнул Глеб, опираясь на плечо Саши.

Но очень скоро эйфорию сменила тревога. Воздух, который они так жаждали вдохнуть полной грудью, был горьким и едким. Пахло гарью.

— Это не костёр, — хрипло констатировал Олег, первым привыкший к свету. Его взгляд упёрся в ворота Плёса, за которыми вились струйки дыма. — В городе. К воротам!

Усталость как рукой сняло. Они почти бежали к воротам. Едва они приблизились, на башенке Арсенала их заметил Фёдор. Из-за каменной стены торчала только его лохматая голова да глаза, сканирующие окрестность.

— Шолохов! — крикнул Олег, подняв руку. — Открывай!

Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы они могли проскользнуть внутрь. Скинув Федору лишнюю экипировку с просьбой занести всё в Арсенал, Олег сразу отправил раненых направо — в Лазарет. Там наверняка дежурили Владимир Броменталь или Юлия Ильина. В общем, Олег был уверен, что разберутся.

— Я с докладом пойду! — Олег коротким жестом указал на Николая и Сашу. — А вы помогите Федору разобрать всё, что мы навалили, и потом в таверну.

Выйдя из Арсенала, он зашагал по Северной улице на юг, к площади. Вся правая часть от Северной улицы была почти сожжена дотла; чуть меньше пострадал северо-запад, где стояли три каменных двухэтажных, а теперь еще и обугленных амбара без крыш, но они-то и закрыли стеной от огня Лазарет. На улице стоял стойкий запах гари, и чем ближе он был к площади, тем мрачнее становился вид Олега. Он видел почерневшие брёвна западного квартала, усталые, закопчённые лица людей у завалов. И он видел в центре, где и положено быть фонтану, что-то другое, едва уловимое, но определённо странное — от фонтана шёл мерцающий свет, тёплый и даже в какой-то мере приятный.

Его возвращение заметили. Первым, как коршун, спикировал Аркадий Николаевич. — Олег! Наконец-то! Вы обязаны меня выслушать! Артём Павлович сошёл с ума, вместо того чтобы вернуть Виллу — объект, — он исступлённо ткнул пальцем куда-то на восток, — имеющий стратегическое значение для продуктовой безопасности! Он надумал вести за собой людей в лес! О, невежда...!

— Сейчас разберёмся, а пока отставить панику, профессор, — грубо оборвал его Олег, не сбавляя шага. Его цель был Артём Павлович, которого он увидел стоящим у входа в свой дом.

Артём встретил его взглядом, в котором читалась та же усталая собранность, что и у Олега. — Все живы? Дети? Миссия? Какое облегчение... — Увидев утвердительный кивок Олега и ответив на крепкое рукопожатие, он кивком указал на дверь дома. — Заходи, в кабинете поговорим.

Поднявшись на третий этаж, Олег тяжело опустился в кожаное кресло и удивлённо взял из протянутой коробки плотную, ароматно пахнущую сигару. Обнюхал, крякнул и закурил. Следом Артём протянул ему изящный бокал, наполненный плотной янтарной жидкостью.

— Боже, откуда такие блага? Это то, о чём я думаю? — Олег осторожно сделал глоток, обжигающий нёбо, покатал на языке и проглотил. — О да, какой кайф. Если меня всегда так будут встречать после миссий, я готов бежать сразу на следующую.

— Очень смешно. Это остатки былой роскоши. Сам-то я, понятное дело, начал делать какой-никакой алкоголь, но вот коньяк я получил благодаря сыну. Игорь, похоже, без спроса бегал в лес, приволок оттуда наши вещи. Там были сигары и бутылка коньяка — подарок ректора, я его дочке кандидатскую писал.

— А так разве можно?

— Как видишь... Непосредственному начальнику нельзя отказать, когда твоя мошна в его волосатой руке. Ладно, не об этом. Рассказывай. Или лучше мне начать?

— Вижу, лучше тебе начать. Смотрю, вас тут не шибко жалели. Что случилось? И что это за свет на площади?

Артём тяжело вздохнул, взял с серванта ещё один бокал и, медленно глядя то в окно, то на льющийся коньяк, наполнил на четверть. Закупорил крышку и сел в кресло напротив Олега. Продолжая смотреть в окно и покачивая напиток в бокале, он заговорил. — По порядку значит. Как видишь, мы горели... Плюсы — личинки всё, — он сделал маленький глоток. — Минус — большая часть жилого фонда Плёса тоже всё... Весь Западный квартал, кроме трёх амбаров и лазарета. Первые — без крыши, но целые, почти живые стены. Говорят, можно восстановить. Лазарет не пострадал, даже крыша не успела заняться. И всё благодаря... Статуэтку помнишь, за которой Зоя пришла? В общем, там прям теологический батл случился с отцом Авелем, когда Зоя смогла оживить или что она там сделала... — Артём взял свою сигару и раскурил, глядя на Олега который играл с дымом - затянулся, а теперь медленно выпускал его, чтобы он плавно заполнял клубами сизого смога и струями водопада падал из ноздрей. — Она теперь у нас капеллан, — продолжил Артём, — неназванной и, по её словам, существующей богини, которая, кстати, спасла нас.

— Да ладно, — Олег сделал глоток и затянулся вновь. — Если бы я не знал тебя, подумал, что ты под кайфом. Реально, прям богиня? И прям все видели?

— Не-е, не видели. Слышали... да и то, наверно, больше Зоя.

— Значит, не видели, толком не слышали, но она есть? — Олег хотел скептически хмыкнуть, но поперхнулся дымом и закашлял.

— Дыши, бобёр, хмыкать вздумал. Тебе тут это не там, тут ты лучше на богинь не хмыкай, кто этих женщин знает, обидится ещё...

— Да понял я, понял. Просто дым не так пошёл... ух, крепкая зараза... — Он сделал глоток и отставил от себя пустой бокал.

— Мы зато видели другой интерфейс системы. Ты свой гримуар уже получил?

— Кхм, — промычал Олег, отворачиваясь и делая вид, что очень занят отряхиванием пепла.

— Понятно... — Артём выпустил облачко дыма и осуждающи покачал головой.

— Так говоришь Зоя общается с богом? — Сменил тему Олег, — и как она?

— В откате. Спит. — Пожал плечами Артём.

— И что, это всё, а Пожар причем тут?

— Ну, как сказать, всё... Пока тушили, я... что-то ощутил. Или услышал. Шум там или предчувствие. В общем, неважно. Трое, в чёрном. Удивительно, но одного, кажется, зацепил. Остальные скрылись.

— Ах вот оно, что диверсанты... подожди зацепил? — Бровь Олега взлетела вверх. — Чем?

— Ну, тут мы поработали малость, и, как бы, огнестрел сделали. Боевых навыков я не обрёл до этого момента, а вот с «Кольтом» получил сразу, причём активный. Теперь могу... хотя, неважно, речь не об этом. — Артём достал револьвер и положил на стол перед Олегом.

— А-а, как тебе? Красавец, да!

— Чёрт возьми, вот это игрушка! А можно мне такой же? А патроны? Где патроны взяли?

— С этим как раз беда. Патроны делаю я, и производительность у меня, сам понимаешь, я не чёрт-те какой завод... В общем, около сотни я сделал вместе с Шолоховыми, и два ствола. Один у меня, один у братьев, они с ним тесты какие-то проводят. Так что история вот такая. Если очень нужно, сходи к ним, узнай.

— Отлично, будет чем восполнить калаши... — Наигравшись с револьвером, он с грустью положил его на стол и толкнул к Артёму. — Значит, диверсия, говоришь. Разведка, — продолжил рассуждал Олег, грызя кончик сигары. — Откуда они взялись и почему напали? Что изменилось за это время? — Он постучал по подлокотнику кресла пальцами: трм, трм, трм. — А что там профессор кричит про Виллу?

— Да он всё грезит о полководческой стезе... реставратор чёртов. Ему немедля штурм подавай. Жрачки, мол, мало. А то, что это самоубийство — какое дело, если стоит вопрос окорочков?

— Согласен. Нам неизвестна численность, — затягиваясь в очередной раз, задумался Олег. — Ещё нет никакой разведки... И многие с ним согласны?

— Не-е, я его отправил подумать. Пока община меня поддержала.

— Это хорошо, — коротко бросил Олег. — Хотя мутный этот профессор, скользкий. Мы таких в Африке ловили с контрабандой артефактов.

— Ну, не нагнетай. Ещё параноить не хватало. И так людей нет и жить тошно... И мир этот игрушечный задолбал...

— Ладно. А с фонтаном что? С табличкой? Она вообще активна?

— Да ничего. Изучать её — как тыкать палкой в спящего медведя. Пока просто есть и есть. Тут Анабель, та ещё хитрюга... но это потом. Тебя вот послушал, сам паранойей заразился. В общем, идею подкинула. — Артём подвинул схему с паромом. — Лес. Идеально, как вещает Анабель, место для добычи продовольствия, а также неплохой путь для манёвра. Сейчас, пока вас ждали, начали строить переправу. Всё утро строили. Каркас парома готов, пропитан. Дмитрий Лапин уже на том берегу, закрепляет канат. К ужину, думаю, можно карабин по нему пустить, а затем паром закрепить и прокатиться, а?

Олег с одобрением кивнул. Дело. Конкретное и осмысленное. — Хороший ход. Значит, вылазка в Лес. У нас там как раз машина служебная, а в ней много всяких вкусняшек.

— Вообще отлично! Я бы тоже кое-что из тайничка взял.

— Значит, надо составить группу.

— Есть конкретные предложения, — Артём допил бокал и подошёл к окну, затягиваясь и смотря, как на площади шумно встречают героев.

— Тот же состав? — Олег затушил сигару.

— Не в этот раз. Да и раненые у вас, похоже... Не всех, что-то вижу?

— Да, Глеб словил стрелу. Несерьёзно, я ему полил той жижей, что ты дал. А кто тогда?

— Пойдём ты, я, Тихон и Игорь.

— Детей берёшь? Может, тогда и Герду? Она чертовски сильный игрок, пригодится.

— Это с Тихоном и Полиной обсужу, стоит ли её брать. А вот тебе надо кое-что решить: иди к Зое и попробуй разобраться со своей верой. В лесу ты нужен с гримуаром, а не... В общем, реши проблему.

— Легко сказать... Ладно, сделаю...

Глава 14

Праздничный обед в таверне не блистал изысками мешленовской кухни, но был щедр на простые, сытные разносолы. Воздух гудел от десятков голосов, и этот гул был слегка нервным, натянутым, как струна. Радость от возвращения отряда смешивалась с горьковатым привкусом страха. Не званым гостем за столом сидела тень неопределенности.

Героям подносили лучшие куски, Артём притащил свою хмельную брагу в дубовой бочке — напиток отдаленно напоминал что-то среднее между квасом, пивом и молодой медовухой. — Извиняюсь за крепость, — пояснил он, — не успел выстояться как следует.

Алкоголь, даже такой слабый, делал свое дело, развязывая языки. И вот уже один за другим, перебивая друг друга, бойцы снова и снова пересказывали историю боя на верхнем ярусе. О вихре ветра, что закрыл их волей Герды от стрел, спасшей от верной гибели; о метких выстрелах Тихона, находившего цель за целью; о ярости берсерка Саши, что в одиночку рвал полчища врагов, удерживая целый проход. За первыми рассказами потянулись другие, рожденные в глубинах подземелья: о костяном гиганте, чей скелет, сплетенный чудовищной магией, служил мостом через подземную Стикс; о водяном духе в облике коня, чья мощь повергла местного колдуна и смыла в небытие целое войско. Гул одобрения и восхищенные крики оглушали Герду. Девушка, не привыкшая к такому вниманию, сжималась в комочек. Ее врожденный страх перед алкоголем и пьющими людьми притупило лишь одно — теплое, твердое прикосновение ладони Тихона. Она сидела, вжавшись в его плечо, и ее тонкие пальцы впивались в его руку, будто ища точку опоры в этом бурлящем море.

По столу, как заведенный, бродил Саша — хриплый, уставший, но неугомонный. Он по кругу пересказывал баталию с гигантом, ловко приукрашивая и добавляя сочных красок. — И мы его, понимаешь, в сухую! Чисто в сухую! — гремел он, хлопая собеседника по плечу. Тут мало кого интересовала правда. Им была нужна сказка. И они слушали — эту лишенную деталей, пафосную и безопасную версию.

Николай, подхватив эстафету, с упоением живописал, как мост рушился у них под ногами, обрушиваясь в черную пропасть. Лишь Глеб молча наблюдал за весельем из-под насупленных бровей. Нет, рана его не беспокоила — магия Броменталя и снадобья Клесова затянули дыру от стрелы так, будто ее и не было. Он просто терпеть не мог эти лакированные, приглаженные сказки.

Терпение лопнуло и у Аркадия Николаевича. Профессор встал, произнес очередной здравицу и, дождавшись вымученной тишины, обвел взглядом собравшихся. Голос его прозвучал громко, нарочито тревожно.

— Ура защитникам! Но, друзья мои, пока наша боевая сила здесь, греет лавры, позвольте напомнить: совсем недавно мы подверглись вероломному нападению. Возможно, мало кто меня поддержит, но оставить удар без ответа — признак слабости. Слабости, которая аукнется нам новым поджогом. Вы хотите, чтобы следующий пожар оставил нас без Плёса, ставшего для всех нас новым домом? Понимаю, Клесов и наш уважаемый лидер обосновались в каменной крепости, которой огонь не страшен...

— Аркадий Николаевич, к чему это? — холодно перебил Артём. — При чем здесь мой дом? Да у меня на площади два дома, соседний был переоборудован под лабораторию еще до вашего появления здесь. Вам его отдать? Не вопрос. Как закончим срочные дела, я готов перевезти содержимое в один из уцелевших амбаров. И даже дело не в вас, я давно присматривал там место разбить аптекарского сад, возле амбаров теперь в пепле идеальное... Но повторюсь: к чему этот разговор сейчас, когда мы собрались чествовать героев?

— Вот именно! — профессор ухватился за соломинку, кашлянул, сделал глоток из фужера. — Я безмерно рад, что у меня появиться свой угол, но право коллега не об этом речь, вы меня сбили... — Он откашлялся, еще раз отпил из фужера, затем продолжил. — Надеюсь вы понимаете остроту ситуации. Так к чему ж я? Ах да: мы должны позаботиться о Вилле! Фермерство — наше будущее! Только утвердив свой флаг на той территории, мы можем...

— Полноте, профессор, это уже обсуждалось, — голос Артёма был резким и острым, как клинок, только что извлеченный из ножен. — Мы не пойдем к Вилле вслепую. Что должно еще вас убедить? Время для вашей акции еще придет, но не сейчас. Сейчас — Лес Нави. И точка.

— Позвольте, Артём Павлович, — поднялся Олег. — Аркадий Николаевич не в курсе, но мы сюда попали не с пустыми руками. Наша служебная машина Росгвардии застряла в болоте, где на нас напала та сколопендра. И в ней осталось кое-что ценное: разведывательный дрон, очки ночного видения, кое-какое оборудование... — Олег сделал паузу, глядя на расширяющиеся глаза профессора, — включая гранаты разного типа и патроны к автоматам. Это даст нам фору перед вылазкой к Вилле, если там вообще кто-то есть.

— Разведка — дело важное, не спорю, но... — профессор, понимая безнадежность своей позиции в этом вопросе, развёл руками, его голос дрогнул. Однако его многозначительный взгляд, скользнувший в сторону Артёма, ясно давал понять: разговор не окончен. — Где гарантии, что машина не ушла на дно, а оборудование не повреждено?

— А я согласна с профессором, — звонко встряла Ульяна, перевешивая свою аппетитную грудь с глубоким декольте через стол и выхватывая с подноса крупный фрукт. — Гарантий никаких. Но с другой стороны... и в лесу есть перспектива.

— Гарантии может дать только боженька, — голос Артёма сочился ядовитым сарказмом. — Готовы сходить к Стелле погадать?

— Акститесь! Не кощунствуйте! — взметнулся отец Авель. — Стелла — это знак дьявола и слуг его, а не божественное провидение!

— Вы такой лицемер, — тихо, но отчетливо прозвучал голос Зои. Девочка смотрела прямо в глаза священнику. — Но вы же можете помолиться своему богу... и изгнать богиню, которую так грубо понизили в ранге.

— Свят, свят, свят... — бормоча, поп отвернулся, спешно крестясь.

— Ульяна, — вступил профессор, — я так понимаю, вы не просто так высказались. Каковы ваши доводы в пользу авантюры в Лес? Он явно рассчитывал, что эффектное декольте отвлечет мужскую часть стола, но, похоже, просчитался.

— Мне импонирует идея с Лесом, — сказала она, откусывая сочный плод. — У меня есть пара идей... для которых нужны змеи и пауки. Спасибо вам, профессор, за подсказку — ваше хобби из прошлой жизни натолкнуло на мысль. Исходя из этой задумки я очень надеюсь заполучить такой гримуар.

— Исключено, — Артём Павлович хмуро срезал ее на полуслове. — Команда будет небольшой и мобильной. Я, Олег, Тихон и Игорь. — Мы идем не в поход. Задача: осмотреться, забрать ресурсы из машины и вернуться. По пути — собрать образцы флоры и фауны для изучения. Лес — это риски. Вы будете купировать инфекции, если мы принесем заразу? Хотите новую эпидемию на ровном месте?

— А вы, значит, не рискуете? Зараза вас не возьмет, да? — не сдавалась Ульяна, в ее голосе звенел вызов.

— Рискую. Но у меня есть иммунитет — это навык. Олег нужен, чтобы вскрыть машину, для него я приготовлю профилактику. Дети, — он многозначительно посмотрел на Ульяну, — часто переносят многие инфекции легче, а главное — предсказуемо. А вот большое количество взрослых с устоявшимся иммунитетом — это непредсказуемо и опасно для всех. Одна вспышка — и мы потеряем половину поселения.

Спор готов был разгореться с новой силой, но его оборвал восторженный возглас.

Игорь, услышавший своё имя, неотрывно смотрел на отца. Тот, выдержав паузу, неожиданно подмигнул ему. — Правда, я иду?! — выдохнул он, смущённый и сияющий.

— Да, сын. Олег Дмитриевич рассказывал, как ты стремителен в бою. Тихон — наш компас. А я, — Артём достал и положил на стол массивный «Кольт», — тоже могу теперь подкрепить аргумент не только добрым словом, но и старым добрым кольтом. Массовым оружием его не сделать, физически не потяну производство патронов. А мои навыки лучше всего сочетаются именно с револьвером. Вопросы?

— Не-а... то есть, Артём Павлович, можно я... пройдусь, воздухом подышу?

— Да, конечно. И кто еще хочет — не стесняйтесь.

Артём, ещё раз обведя взглядом собравшихся, поднялся. — На минутку, — он слегка отодвинул массивный деревянный стул. — Дорогая я быстро, обсуди пока вопрос с Гердой, на счет её участия.

Его уход дал собравшимся возможность впитать услышанное.

Тем временем Игорь выскочил на улицу и, окрыленный, засмеялся.

Он бросился к полянке за домом, где в бочке стояло его гарпун-копье. Ему не терпелось отработать дыхание «Стиля Скорпиона». Пещера дала ему многое — он стал лучше чувствовать свое тело, каждое движение, его ритм. Вдох — плавный поворот, выдох — резкий удар, задержка дыхания — разворот, и снова вдох — отскок, выдох — удар. Он весело смеялся, отрабатывая знакомые движения снова и снова. И вот он, долгожданный момент: раскрутив копье хитрым движением кисти, он из позиции снизу сделал резкий взмах-выпад, и кончик копья вспыхнул, оставив в воздухе легкий, едва различимый след из брызг огня. Еще чуть-чуть... Игорь был счастлив. Он понимал, куда стремиться. И начал снова, повторяя движения раз за разом, завершая каждый удар снизу вверх, оставляя в сумеречном воздухе все более четкий и яростный огненный след.

Тем временем таверна потихоньку пустела. Люди расходились по своим новым домам, кто-то поднимался в общие комнаты на втором этаже. Дмитрий и Анна, больше других заинтересованные в возвращении Виллы, где они занимались любимым делом, теперь вынуждены были ютиться здесь, в таверне, и их лица были омрачены тихой тоской.

Артём стоял у мутного, желтоватого зеркала в уборной и умывался. Душный вечер и ранее выпитый коньяк давали о себе знать, раскаляя его и без того холерический темперамент. Он сделал глубокий вдох. В последнее время коллега профессор стал действовать ему на нервы с какой-то новой, изматывающей силой. Артём всмотрелся в свое отражение — помолодевшее, но с знакомыми затаенными демонами в глазах. «Вот он я, — с горькой иронией подумал он. — Бешеный и горячий. Каким и был в молодости».

Его мысли прервала, неожиданно скрипнувшая дверь. На пороге, словно тень возникла Ульяна. Не задерживаясь она коршуном припала к нему, а её пальцы, холодные и цепкие, легли на его предплечье, покалывая ноготками кожу. — Артём Павлович, — прошептала она, наклоняясь так, что её дыхание, горячее и влажное, коснулось его уха. — Не настаиваю, конечно... но мне так нужен гримуар. А для него — я должна попасть в лес... Я буду вам... очень, — он почувствовал, как упругая грудь прижалась к его руке, — очень благодарна. Могу даже... прямо сейчас. Как вы любите? Я... — её дыхание перехватило, — я умею быть... очень полезной.

Артём попытался мягко, но твердо освободить руку. Её настойчивость, смешанная с вульгарностью, вызывала у него глухое раздражение. Внезапно в дверном проеме возникла Полина. Её лицо, обычно доброе и спокойное, было искажено ледяной яростью. Её шёпот был острее и страшнее любого крика. — Ульяна. Отлипни. От моего мужа. И если я еще раз увижу твои руки на нем, или этот блудливый блеск в твоих глазах... — Полина сделала шаг вперед, и Ульяна инстинктивно отпрянула. — Я сделаю тебе так плохо, что ты забудешь, как подходить к мужчинам. Веришь?

Ульяна, шокированная такой прямой атакой, лишь кивнула, лицо её перекосилось. — Д-да... — пролепетала она и, пятясь, ретировалась.

— Полина, спасибо, — тихо, но твердо сказал Артём, обнимая жену. — Всё было под контролем, но... её методы «убеждения» меня несколько напрягли.

Полина задержала на нем взгляд, гнев медленно отступал, сменяясь усталой уверенностью. — Я твоя жена. Бой с амазонками оставь мне. — Они вышли и столкнулись взглядами с Тихоном и Гердой, направлявшимися в сторону леса. — Артём, ты спрашивал, стоит ли брать Герду? — Полина мягко улыбнулась девушке. — Смотрю на них и думаю — да. К тому же девочка говорит, что чувствует себя хорошо. Да?

— Ой, я уже совсем хорошо! Правда-правда! — в глазах Герды вспыхнул живой, не наигранный огонёк. — Можно я с вами?

— Ну, раз так... конечно, — согласился Артём. — Но экипировку надо привести в порядок. Займитесь этим завтра.

— Хорошо! Я что-нибудь придумаю!

Решение было принято. До вечера следующего дня. Люди расходились — готовиться, отдыхать, выдыхать.

Полина, извинившись, ушла в дом — ей нужно было привести себя в порядок и лечь пораньше спать. Артём, грустно вздохнув вслед её упругой, стройной фигуре. Ему нужно было срочно отвлечь свои мысли от женщин и он направился в соседний дом, в свою лабораторию. Подвал встретил его знакомым, густым коктейлем запахов: сушеных трав, едких химикатов и свежего озона. Он погрузился в чтение, переставляя тигли, пробирки и колбы. Одни стояли на горелках, другие — на дымящемся льду. Он проверял заготовки, увлеченный своим миром. Бережно взяв со штатива герметичную склянку, он осмотрел выпавший осадок, удовлетворенно кивнул и, словно младенца, поместил её в штатив внутри массивного железного сейфа, вмонтированного в стену. Замок щелкнул, тяжелый ключ вновь повис на его шее.

Он так увлекся, что, скидывая лабораторный халат и переодеваясь в повседневную одежду, не услышал крадущихся шагов.

— Уже уходишь? Импровизировал? — раздался у самого уха низкий, чуть хрипловатый голос.

Артём вздрогнул и резко обернулся. В проёме двери, ведущей в чистую зону, прислонившись к косяку, стояла Анабель. На ней была белая, накрахмаленная блуза, какие любили рисовать на пиратках в книгах. Ворот был расстегнут — не вульгарно, как у Ульяны, а так, чтобы лишь подчеркнуть линию шеи и аккуратную линию груди. Практичные шаровары были перехвачены кушаком из разноцветных нитей, с которого свисала дюжина кожаных мешочков и чехлов. Её взгляд, откровенный и оценивающий, скользнул по его вспотевшему торсу, открытым предплечьям.

— Тебя не смущает, что ты врываешься в чужое пространство? — сухо бросил он, протягивая руку к рубахе.

— Меня многое не смущает, — парировала она, не двигаясь с места. — Ты берёшь меня в Лес. Это была моя идея. Точка.

Артём замер, смерив её тяжелым взглядом. — Твоя игра с «записками лесника» меня не убедила. Если хочешь идти — дай реальный довод. Я устал за сегодня от капризов.

Она усмехнулась, коротко и беззвучно. — Капризов? Хорошо. Говорим начистоту. — Она сделала шаг вперед, и воздух между ними словно сгустился. — Ты поставил меня юристом в ратуше, совершенно не спросив моего мнения. То, что я сейчас на твоей стороне... может измениться, если ты будешь принимать неверные решения. И еще... Ты угадал. Я слукавила. Это был Гримуар а не записки лесника и конечно же он не сгорел.

— И какой у тебя гримуар? — Артём нахмурился, — твои первые навыки как то связаны с лесом? Каков твой... класс, как говорят геймеры?

— Класс, да первые навыки определяют класс верно мыслишь. А ты быстро учишься. Мне это нравится. Да, если так можно назвать мой класс — Кормчий. Авантюрист. Всегда любила пиратов. Кто же знал...

— И при чем тут Лес?

— Не копай глубже. Ну что ты все пытаешься контролировать. Есть вещи, которые можно просто доверить. Тебя окружают люди, способные нести груз, а не просто статисты.

— К чему ты клонишь?

— В том Лесу есть знак, который нужен мне. Для моей... прокачки. Не веришь? Как хочешь. Но знай - Я пойду с вами. Или одна. Но если одна... — её голос стал низким и стальным, — не жди потом от меня помощи. Никогда.

— Ты понимаешь, что это опасно?

— Пф, я могу постоять за себя. Занималась фехтованием с лучшими мастерами Европы. Думаешь, в моей семье воспитывались слабаками?

— Допустим...

— Я и без гримуара могла бы перерубить тут любого. А теперь... я лучший фехтовальщик в Плёсе. Хочешь, проверим?

— Поверю на слово. Не думаю, что ты настолько глупа, чтобы врать в таком деле. Ну а инфекция я так понимаю моя забота?

— Люблю умных мужчин! — хитро прищурилась она словно лисица поймавшая зайца, — вы моя слабость...

Артём замер, изучая её. Впервые за всё время их знакомства она говорила без тени игры, с голой, почти звериной серьезностью. — И как ты получила этот... профиль? — спросил он, натягивая рубаху.

Анабель рассмеялась, и в её смехе слышались ирония и некая интимная, игривая нотка. — Артём, мы что, настолько близки, чтобы делиться такими... интимными подробностями? — Она скользнула вперед, как змея, оказавшись опасно близко. Артём почувствовал дежавю. — Но могу сказать... что ты мне нравишься. Ты в моем вкусе.

Артём фыркнул, пытаясь снять напряжение. — Остроумно. Кадрить женатого мужчину с двумя детьми не очень разумно.

Он не успел опомниться. Она резко, почти грубо, притянула его за воротник и крепко, агрессивно, поцеловала в губы. Отстранившись, она посмотрела ему в глаза, и её взгляд был полон насмешки и озорного торжества.

— А это когда-нибудь останавливало? — выдохнула она с придыханием и, развернувшись, бесшумно растворилась в темноте коридора.

Артём остался один. С гулом в ушах, с обжигающим вкусом её губ на своих и с тяжелым, холодным пониманием: в его команду только что вклинилась сила, которую он не в состоянии контролировать.

Глухой стон вырвался из его груди. — Да что с вами такое?! — его крик прорвался в гробовой тишине лаборатории. — Сумасшедшие! Я что, железный?!

Со всей силы он всадил кулак в дверцу шкафа. Древесина с хрустом поддалась, оставив зияющую дыру.

Глава 15

Холодное зеркало в прихожей отражало атлетичное и такое незнакомое тело. Бежевая рубаха из грубого фустиана, темно-зеленые штаны, заправленные в сапоги с отворотом... Артём Павлович ловил на себе взгляд этого человека из другого мира, мира, где были магия, чудовища и статусы, записанные в гримуарах.

Такие родные и теплые руки жены легли ему на плечи. — Не вертись, — мягко сказала Полина, помогая ему затянуть шнуровку сначала на рубахе, а затем и на кожаном дублете пепельного цвета. Ее пальцы уверенно поправили ремни, проверили крепление подсумков. — Там, в Лесу... посмотри на грибы. Особенно на те, что с фиолетовыми пластинками и полой ножкой. Я описала их в блокноте. Она сунула ему в карман маленькую, аккуратно исписанную тетрадь. Он лишь кивнул. В этом мире новая способность Полины была таким же оружием, как его «Кольт». Хотя яды могли стать не только оружием, — промелькнула у него мысль.

Рюкзак, собранный когда-то им для конца света — скорее, по нелепой случайности и после очередного прочтения новости о надвигающемся апокалипсисе, — теперь лег на спину знакомой тяжестью. На бальдрике под мышкой уютно устроился восьмизарядный «Кольт», на поясе справа — топор с длинной рукоятью, слева — гладиус. Нож был надежно убран за голенище. На улице к нему присоединился Игорь, сияющий и готовый к бою. Его пиратский наряд был дополнен хитиновой бригантиной работы братьев Шолоховых, а за спиной закрепленный на спортивном рюкзаке висел костяной щит-трофей с ним соседствовал запасное копье, с массивным лезвием. Копье-гарпун в руках довершали образ юного воина.

У пристани их уже ждали Тихон и Герда. Девушка, как обычно горела нетерпением. Ее тонкие пальцы то и дело касались склянок с зельями на портупее, требуя срочно пустить их в дело. Тихон, в своем кожаном жилете, с арбалетом в руках, был воплощением спокойной силы. Его взгляд был прикован к Герде, и это спокойствие было заразительно.

Олег, наученный горьким опытом подземелья, выглядел аскетично и практично: армейские «горки», берцы, меч-бастард и костяной щит за спиной. Из под кольчуги выглядывал стеганый кафтан-поддоспешник, а голова была защищена потускневшим шлемом. Его взгляд, привыкший оценивать обстановку за годы длительных переходов и операций в джунглях Центральной Африки, скользнул по группе, задерживаясь на экипировке каждого.

— Фляги взял каждому, вода очень нужна в дороге, — сказал он, указывая на ящик, в котором лежали жестяные фляги, обвязанные кусками ткани для бесшумности. Сам Олег поправил за плечом свою походную котомку — далеко не все могли похвастаться наличием таких продуманных тактических рюкзаков, как у Клесовых.

Собравшись, дети обняли мать. Герда скромно стояла в сторонке, но когда Полина обняла и её, не стала отстраняться — её собственная мать никогда бы не проявила такой нежности. Группа шагнула на пристань.

Паром, грубое, но прочное сооружение, покачивался у пирса. От единственной мачты он с помощью хитроумного замка-карабина цеплялся за трос, туго натянутый через воды до самого другого берега. Воздух над каналом был густым и влажным, а тот берег, окутанный утренним туманом, казался враждебным иным миром.

Именно в тот момент, когда они приготовились отчалить, из утренней дымки у сараев возникла тень. Анабель. Она была одета так же, как все, правда, сверху накинула короткий шерстяной плащ тёмно-зелёного цвета с глубоким капюшоном, из-под пол которого выглядывали рукоятки гладиусов или кинжалов — разобрать было сложно. Её взгляд, прямой и вызывающий, был устремлён на Артёма.

Олег удивленно поднял бровь, глядя то на нее, то на командира. Артём лишь пожал плечами, и в этом жесте была вся его усталая покорность судьбе. Полина, стоявшая на пирсе, молча вскинула бровь, но не проронила ни слова. Ее молчание было красноречивее крика.

Группа, одетая как актеры в странной пьесе, толкнула паром от пирса. Деревянный плот, скрипя, двинулся в путь, увлекаемый канатом в молочно-белую пелену тумана.

И тут с берега донесся яростный крик. — Стой!

Ульяна, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, выбежала на пристань, впопыхах пытаясь затянуть криво надетый дублет; на её поясе болтался длинный меч, который скорей мешал, чем выглядел грозным оружием. Она опоздала на несколько секунд. Ее взгляд, полный злобы и обиды, впился в спину Анабель, неподвижно стоявшей на краю парома. В этом взгляде было столько ненависти, что казалось, он мог прожечь дыру.

Паром скрылся в тумане, оставив позади бухту Плёса и крик Ульяны. Впереди был только Лес Нави, полный тайн, опасностей и шепота, обещавшего новые открытия либо гибель.

— И как это понимать? — задал вполне закономерный вопрос Олег, его взгляд метался между Артёмом и Анабель.

— Да как хочешь, — пожал Артём плечами, — сам у неё спрашивай. У неё были очень... — Он неожиданно закашлял, когда понял, что горло предательски пересохло. — Весомые аргументы.

— Прям даже интересно стало, какие? — Олег скосил взгляд на Анабель. — Не поделишься?

— Пф, — только и сказала она, уйдя на другой край парома, где должна была вот-вот появиться полоска противоположного берега.

— Как видишь, она не хочет... — выкрутился Артём.

— Тих, ты нас как поведешь, маршрут обсудили? — спросил брата Игорь, подойдя ближе к парочке, решив не связываться со странными взаимоотношениями старших.

— Думаю, идеально пойти к болоту по тракту. Это где-то два-три километра. Мы как раз удобно дойдем до кромки, затем по болоту к месту, где машина — надеюсь, её не засосало...

— Я смогу попробовать что-то из магии... — неуверенно сказала Герда, вынув гримуар и начав изучать что-то на страницах.

— Новое заклинание?

— Не обязательно. Важно понимать, можно ли применить старое. Всё же зависит от воли. Я же... — она вдруг резко отдернулась. — Тихон, ты хотел что-то про новый навык спросить?

— Хорошо, — он достал из подсумка свой гримуар и слегка развернулся, показывая спину брату. Игорь понял, что разговор закончен и он тут лишний. Чертыхнувшись на несправедливость, он повернулся к Анабель. — Удалось папу уговорить? Раскрыла ему секрет антибиотика или обещала стать подопытной? — Он хихикнул своей шутке.

— А ты забавный. Жаль, слишком юный, так бы ворковала и ворковала с тобой. А пока давай лучше скажи, как ты додумался хитин притащить?

Игорь слегка завис. С одной стороны, ему показалось издевкой её комментарий про возраст, с другой — она спросила про его трофей, значит, оценила. — Классный, да? — он покрутился в своем красном доспехе. — Как у самураев.

— Впечатляюще. Выглядит прочно, хоть красный цвет очень заметный, особенно в лесу...

— Думаешь? — его голос слегка потух. — Наверно, да. Но зато они очень легкие, а прочность выше, чем у кольчуги.

Наконец паром уперся в мягкий глинистый край, нещадно омываемый водой, без единой травинки, где они и вышли на берег. Туман был тут более разреженным и расстилался, куда ни брось взгляд, укутывая поле в мягкий ковер.

— Надо быть осторожнее, вдруг змеи. Смотрите все под ноги, — предупредил Артём и первый пошагал в правильное, как ему казалось, направление.

— Па, нам туда, — крикнул ему Тихон, расстроенно качая головой. — Давайте лучше вы за мной пойдете.

— Разумно будет. Я рядом с Тихоном, — сказал Олег. — В авангарде. За мной Герда и Артём Павлович. Замыкает Игорь и Анабель. У Игоря хороший опыт арьергардной работы.

— Да, я лучший. Ни одна мышь не проскочит...

— Надеюсь, тут только мыши... — заметила Герда и убрала гримуар, сосредоточенно вглядываясь в туман под ногами.

Они шагали через поле, продираясь сквозь мокрую траву и полевые цветы, а с лучами солнца — и сквозь рой жужжащих насекомых, иногда невероятно парадоксальных размеров, которые вылетали погреться на солнышко на ранний моцион. Наконец они вышли на хорошо утоптанную дорогу, вдали от берега и моста, которые могли просматриваться противником, и их вылазка могла дать ненужный импульс к действиям, которое сейчас было очень невовремя. Тракт представлял собой нечто среднее между грунтовой и брусчаткой: обочины из утоптанного прессованного суглинка, а в центре — мощенная булыжниками, отполированными то ли строителями, то ли временем, — такой аналог римского тракта.

— Интересно, кто все же это строил, — делать такую дорогу крайне нелегко, нужны рабы или производство с техникой, но скорее рабы, учитывая общий временной фон. — рассуждал Олег, притоптывая на камне. — Держится крепко, прочно вмурован в почву.

— Интереснее, как все же мы переместились, а то, что не первые и тут явно были люди, которые все обустроили, возможно из разных временных эпох.

— А люди ли, — молчавший до этого Тихон неожиданно вклинился в диалог отца и Олега Дмитриевича, — когда к болотам подойдем, надо быть осторожнее, там может быть газ...

— Удивляюсь, откуда ты все это знаешь, но да, в одном ты прав: не факт, что тут только люди. — поддержал сына Артём Павлович.

— Это да, сами убедились с этими Гноллами, — сплюнул Олег, поглядывая в гущу леса; ему казалось, что из-за деревьев кто-то пристально следит за каждым их шагом, но он тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. — «Игра воображения, черт возьми», — подумал он.

Они бодро, по холодку, взяв темп, шагали прямо. Дорога огибала лес, который с краю представлял собой удивительное сочетание тонких и невысоких хвойных деревьев и ароматного рододендрона с плаунами высотой до четырех-пяти метров. Неожиданно даже для себя шли бодро, даже можно сказать хорошо. Изредка, как вертолет, гудя, пролетала меганевра или еще какая хитиновая мерзость, но, видя отряд и их неаппетитно поблескивающий металл — или по иной какой причине — пока держалась на расстоянии.

— Похоже, их отпугивает твоя хитиновая броня, — сказал Артём, внимательно изучая поведение насекомых.

— Ого, круто, Па. — Игорь аж зарделся от удовольствия, его броня, хоть и слишком яркая по мнению Анабель, все же имела плюсы в лесу.

— Радует одно — тут нет комаров и слепней. — бросил Олег, опасливо оглядываясь. — Ненавижу с Африки этих кровопийц.

— Часто малярией болел?

— Да постоянно, только поправишься — опять какая-то дрянь.

Тем временем дорога, вымощенная булыжником, вилась серой лентой дальше по краю мрачного и манящего Леса. Воздух густел с каждым шагом, наполняясь запахом влажной гнили и каких-то умопомрачительно пахнущих цветов. Хвойные деревья и плауны-великаны понемногу сменялись кривыми, облезлыми ольхами, а по краю тракта почва становилась более влажной, с кочками и кустами рогоза; иногда на глаза попадались лужи с грязной водой, полной копошащихся личинок и другой водолюбивой твари. Вскоре слева лес отступил, обнажая до горизонта высокие кусты рогоза, осоки с островками торчащих неестественно кривых берез и осин вперемешку с неизвестными другими растениями — они вышли на болото. Тракт стал напоминать насыпь, которая тянулась дальше, а с её края тянулись незаметной змейкой тропки вглубь, в хлюпающую и смердящую жижу, оплетенную лишайником и мхом, которая в любой момент могла обратиться обманчивой твердью, уносящей в свои недра неудачно ступившего путника. Только понятной ему, Тихону, тропка оказалась нужной, и он свернул на нее, одновременно вслушиваясь в путанные объяснения Олега, который говорил, как располагалось солнце, когда они появились, где был лес, как вышли на тракт и другие, ведомые только ему, приметы нужные для маршрута.

— Странно, птицы перестали петь и лягушек не слышно, заметили? — вдруг остановился Тихон. Вокруг слегка шелестели листвой деревья, щекоча листочками низко опущенных ветвей их лица.

— И правда, — откинув ветку от лица, тихо, почти шепотом подтвердила Анабель, — слишком тихо стало. — оглядывалась она, сжимая рукоять на поясе.

— Идем осторожнее, смотрим по сторонам, вдруг мы не одни тут, — замечание Олега подействовало как сигнал, и все начали с тихим вжух вынимать клинки. Игорь скинул рюкзак и открепил щит; в правой руке он сжал копье-гарпун. Тихон зарядил арбалет и напряженно оглядывался, крутя головой во все стороны. Они еще не слишком далеко углубились, минут тридцать быстрого бега — и они вернутся на тракт; вокруг, куда ни глянь, забор из рогоза и пушицы. Но неестественная тишина, которая возникла разом, заглушив естественные звуки природы, — то, что тревожит посильнее любого ужастика.

Когда они уже было подумали, что им чудится и тишина — это игра стресса, на них вышли существа. Их брали в кольцо. Их было около полудюжины, крепких, невооруженных на первый взгляд существ, которые появились будто поднялись из трясины — бесшумно, словно само болото породило эту искаженную плоть.

Первая тварь бросилась на Тихона, самого низкого из группы, но Олег снизу вверх ударил своим мечом-бастардом, подрезая ноги. Тварь запнулась, но меч будто ударился о кольчугу, со скрежетом скользнул, не оставив видимого повреждения. Тренькнула тетива, и болт вошел в брюхо существу — булькнуло; схватив древко, оно зашаталось и рухнуло в жижу. Остальные, не теряя времени, нападали, будто не замечая потерь. Выстрел, облачко дыма и запах напалма обдал Анабель, когда очередная тварь пыталась наброситься на нее со спины, пока она отбивалась и уворачивалась от другой. Взглянув за спину, где, падая навзничь, еще один противник, пораженный в спину выстрелом Артёма, которого самого теснили твари. Он рубил тяжелыми, размашистыми ударами, будто мачете, совершенно не умея фехтовать своим гладиусом. Иные удары, проскальзывая, умудрялись оставлять на незащищенных чешуей телах борозды, тут же набухающие синей жижей крови. Игорь ловко уворачивался, втыкал гарпун в пузо очередному противнику, чтобы выдернуть его с намотанными на зазубрины кусками плоти и кишками. По его щиту пришлись два мощных удара когтистых лап, от которых он сел на пятую точку, а щит со стоном и скрежетом принял очередную порцию ударов. Бах. Его противника снесло — это отец прикрыл, видя не очень удобную позицию сына. Сам же он, весь потный, никак не мог избавиться от двух более юрких противников, которые не позволяли на себя нацелиться, но при этом не собирались умирать, невзирая на количество синих полос на теле. Выдохнувшийся Артём ожидал, что его удаче пришел конец, когда под его ногой не оказалось опоры, но неожиданно сильный удар пришел чуть ниже, отсекая птицеголовую башку, которая смачно упала в жижу под ногами. С трудом вытащив ногу, он смотрел, как второго его противника прикончила Анабель, ловко орудуя своими гладиусами в обоих руках она отсекала конечности по суставу, будто разделывая курицу.

— Сука, какие же юркие! — процедил Артем, оба раза промахнувшись по пригнувшимся быстрым целям, которые уходили вглубь болот, получив жесткий отпор.

— И что это было? — тяжело дыша, опираясь на свое копье как на посох, в никуда спросил Игорь.

— Болотники... или у кого есть идея, как назвать еще их? — философски заметила Анабель.

— Да, и так сойдет, ну и твари, кажется, они мне процарапали щит...

— Мне кольчугу порвали, твою ж, похоже, я трехсотый, у меня кровь... красная.

— Я помогу, — Герда подошла к Олегу и, достав из подсумка пробирку, вылила ему на рану.

— О, твои чудесные эликсиры, Артём, были бы они у нас там в Африке. — Олег зашипел, обмахивая бок, где виднелись глубокие четыре борозды от лапы болотника. — Как же, черт возьми, жжётся.

— Ну уж извините, таких реагентов на Земле я не встречал... Идти можешь?

— Могу, жаль, кольчугу твой эликсир не латает, фух, кровь, похоже, больше не идет,

— Надо идти, — заметил Тихон, — убежавшие могут привести еще толпу, мы им тут не ровня, а возле машины у нас будут патроны и возможность накрыть их огнем.

— Не «будут», а «возможно, будут». Сумка с патронами тканевая, если они попали в болото за неделю, патроны могли окислиться, и тогда нет у нас патронов...

— А беспилотник? — осторожно спросил Игорь.

— Что с ним будет, он в специальном кейсе, тот влаго- и газонепроницаем.

— Ну тогда отдышались, рюкзаки подобрали, я сейчас закину пучок шейхцерии в подсумок для гербария, и пойдем.

Машину нашли быстро. Вернее, то, что от нее осталось. Патрульный внедорожник Росгвардии ушел в трясину по самые стекла, и черная жижа медленно, но верно продолжала засасывать его. — Ничего не поделаешь, — мрачно констатировал Олег, осматривая ситуацию. — Не вытащить. Придется вскрывать и выуживать. Главное — это кейс. — Ага, и самим утонуть? Смотри, как тянет, к машине не подобраться... — Анабель, качая головой, попробовала ступить на кочку, которая тут же ушла в мутную жижу. Именно Игорь, вертя в руках свое копье-гарпун, нашел неожиданное решение. — А если... как бегемот? — Все посмотрели на него с непониманием. — Ну, бегемот в иле не тонет, потому что площадь большая! Давайте щиты... — он указал на костяной щит Олега, — подложим под ноги, как плот! Увеличим площадь опоры!

Идея сработала. Олег, стоя на щите, как на плоту, сумел подобраться к машине, вскрыть корпус и достать прочный алюминиевый кейс с беспилотником. Но сумка с патронами и гранатами была слишком тяжела и уже наполовину ушла в трясину. Он взял только перевязь с шестью гранатами — тремя свето-шумовыми и тремя дымовыми. Патроны пришлось оставить. Потеря была чувствительной.

Именно в этот момент, когда они, ликующие, передавали кейс по цепочке, с соседнего островка с ревом поднялся настоящий хозяин трясины — матерый болотный медведь. Грязная серая шерсть, покрытая колтунами и затвердевшими, как камень, наплывами грязи и мха, превратила его в подобие живого, дышащего танка.

Он бросился на Олега. Несмотря на крики товарищей, тот не отступил. Удар лапы сбил его со щита, когда он почти добрался до тверди. Олег кубарем покатился, разбрызгивая жижу, к противоположному краю еще одного островка, помельче, с тремя покосившимися березами. Вскочив вовремя и встав на пути зверя, он успел выхватить клинок и парировать когтистую лаву. Звон металла о роговые наросты оглушил округу. Это был танец со смертью. Он уворачивался, подставлял звенящий от вибраций удара меч и кривился от боли и натуги сжимаю обеими руками рукоять. Медведь не давал ему выдохнуть и наносить точные удары, пытаясь пробиться через его защиту. В какой то момент Анабель запрыгнула на холку зверю, и тот начал трепать её, швыряя из стороны в сторону. Отвлеченный ею, зверь не заметил точного выпада — и меч Олега вошел в пасть чудовища. Рев сменился предсмертным хрипом, и медведь рухнул, едва не утянув Олега в трясину придавив лапой.

Тело Олега, окутанное серебристым сиянием, погрузилось в трясину почти по пояс. Меч ушел в мягкий торф по самую гарду. Он инстинктивно шарил рукой по жиже в поисках опоры, чтобы подняться, и вдруг пальцы наткнулись на что-то твердое. Сжав незнакомый предмет, Олег вытащил из воды маленькую кожаную книжицу. Он смотрел на неё не верящим взглядом, пока с обложки стекала болотная вода. На открывшихся страницах проступил аккуратный, но размашистый почерк: «Получен навык: "Экзекутор" — воля улучшена; Получен навык: "Гладиатор" — удача улучшена. Новый статус: "Практик"».

Не веря своей победе и приобретенному гримуару, Олег тяжело дышал, вглядываясь в строки. Возле него хлопотала Герда, а задумчиво стоял Артём.

— Нда, ну тебя и потрепало, — Артём покрутил его, держа за плечи так, что Олег невольно вскрикнул от боли. — Да ты не просто потрепался. Похоже, у тебя ребро сломано... а я и думаю, что так хрустнуло. Смотри-ка! — Он осторожно раздвинул кольчугу. — Синяк уже на полтораса, у тебя все потроха небось отбиты, и порез от болотников снова сочиться начал. Мои эликсиры тут уже бесполезны, а посерьезнее требуют особых трав из Леса, за которыми мы, собственно, и идем. Печально, но придется возвращаться.

— Ой, брось ты хоронить раньше времени, Артём Павлович! — Олег отстранил его руку, лицо исказила гримаса, но в глазах горел упрямый огонь. — Я не какой-нибудь юнец. Отдышусь пяток минут, и мы двинем дальше. Гербарий сам себя не соберет.

— Какой, к черту, гербарий?! — голос Артёма сорвался, в нем впервые зазвучали отчаяние и злость. — Ты слышишь себя? Ты сейчас за одуванчиком наклониться не сможешь, какой гербарий! О чем ты вообще? Предлагаешь тащить твой труп до парома?

— Мой труп ты оставь при себе! — Олег попытался встать, опираясь на меч, и снова рухнул на колено, бледнея. — Видишь? Стою. А через десять минут и пойду. Мы уже здесь, черт возьми! До цели рукой подать. Ты хочешь из-за синяка все это провалить?

— Из-за синяка? — Артём смерил его взглядом, полным холодной ярости. — Из-за синяка я бы тебя за руку повел. А у тебя, на минуточку, внутреннее кровотечение может запросто открыться. Или сепсис от этой грязной раны. Ты станешь не бойцом, а обузой. Медленной, вонючей и смертельной обузой для всех нас. Или ты думаешь, медведи здесь водятся поодиночке?

Олег задумался. В голове мелькнула трезвая, трусливая мысль: «А ведь он прав. Повернуться назад, зализать раны... Вдруг те болотники вернутся с подмогой?» Но годы опыта и солдатская гордость тут же отмели сомнения. — Не, Артём, — выдохнул он, стараясь говорить уверенно. — Щас приду в себя. Не такое проходил. Синяк — да, зверский, но не кровотечение. Я себя знаю — голова не кружится. Дай мне пяток минут отдышаться, дойдем до кромки леса, и там решим: мне с вами или... повернуть к парому. По рукам?

Артём с нескрываемым раздражением провел рукой по лицу. — Хм, ну ты и упрям, братец. Ладно, по рукам. Но смотри мне — еще один такой фортель, и волоком потащу. Тихон! — он резко обернулся к сыновьям, переключая внимание. — Игорь, ты скоро?

Тихон, стоя по колено в воде у следующей кочки, лишь развел руками, глядя на брата. Тот, не обращая внимания на крики, увлеченно орудовал ножом у туши медведя. — Сейчас, сейчас! Я тут клыки почти выдрал. Па, а сердце можно забрать? Я склянку припас! — Уж и не знаю... — Артём с сомнением посмотрел на тушу. — И в чем его, это, хранить-то? — В склянке же, говорю! — Игорь торжествующе поднял запотевшую стеклянную колбу. — И мясо можно срезать? Говорят, медвежатина — деликатес! — Попробуй, если хочешь. Только поторапливайся. Сейчас сам тебе помогу. А то еще вскроешь не так как надо вони будет... С противоположного островка донесся голос Анабель: — Фу, какая дрянь! Я с такой вонью мясо есть не стала бы...

Пока Игорь с отцом заканчивали возиться с тушей, а Анабель, брезгливо морщась, отряхивала с плаща брызги жижи, Олег, отползший в сторонку, поерзал, усаживаясь поудобнее, и вчитался в приобретенный гримуар. На цветном развороте была описана техника дыхания. «Серебряный поток» — так называлось то, что он прочитал. Не долго думая и не мудрствуя, он попытался повторить изображенное. Но тело не слушалось. Резкий, неправильный вдох — и он согнулся от боли, хватаясь за бок: похоже, надорвал мышцы. Он с силой прислонился спиной к стволу покосившейся березы, пытаясь перевести дух. Первая, но, чувствовал он, не последняя травма этого дня.

Видя, что Олег Дмитриевич отчаянно пытается сохранить лицо и не нуждается в её опеке, Герда занялась с Анабель гербарием. Рюкзак Игоря в итоге был забит под завязку, в котомке Олега лежала вырезка из медведя и стеклянная банка с его темно-багровым сердцем. Они двинулись в путь — не так бодро, как прежде, но с негромким, выстраданным чувством выполненного долга. Плечом к плечу, они шагали с болот навстречу тракту и выходу к лесу, в глубине которого пряталась их вторая цель.

Глава 16

Обратно до кромки леса они дошагали, когда солнце перевалило за зенит и стало нещадно палить открытые участки тела. Воздух струился над раскаленным булыжником тракта, наполняясь терпким ароматом нагретой хвои и пыльной травы. Анабель оказалась настоящим кладезем знаний об этом мире. Артём ловил себя на мысли, что в её голове будто бы загружена не просто энциклопедия, а некое живое руководство к действию. Стоило ему указать на незнакомые злаки с фиолетовыми метелками, как она тут же отрезала: «Не трогай, зерна ядовиты». А через полчаса уже рассказывала, как из мясистых стеблей болотной травы, если их растереть с мукой и обжарить, получается сладкая патока.

Но откуда она всё это знала? Как поняла, что суставы болотников — их уязвимое место, хотя чешуя на теле практически не пробивалась сталью? Или как догадалась ловить упитанных, похожих на нутрий зверьков на шарики из вареного гороха с подкопченным салом? Ловушки, которые Игорь, сияя от важности поручения, расставил еще утром, дали обильную добычу — семь крупных тушек. Теперь они болтались у него на поясе, выпотрошенные, но еще не освежеванные. Герда, брезгливо морщась, предпочитала собирать травы и грибы, которые неожиданно обнаружились в полусотне шагов от тракта, на огромном прогнившем пне, сплошь усыпанном оранжевыми шляпками, похожими на гигантские лисички.

Пока Герда возилась с грибами, Артём заметил знакомые по описанию цветы — причудливые, темно-фиолетовые, с прожилками, больше напоминающие кораллы, чем обычные растения. Рядом с ними колыхались на ветру незнакомые полупрозрачные ягоды, от которых исходил слабый, но отчетливый запах озона.

Именно в тот момент, когда остро встал вопрос, как тащить всю эту прорву добра, случилось непоправимое. Олег, молча переносивший боль и упрямо шагавший в хвосте группы, внезапно покачнулся, словно подкошенный, и рухнул на пыльную землю тракта.

Артём подскочил к нему первым. Пульс под пальцами был нитевидным, едва уловимым. Кожа приобрела мертвенную бледность, а ногтевые ложа после нажатия оставались синюшными. Руки были холодными и влажными. — Что с ним? — тревожно спросил Игорь, заглядывая через плечо отца. — Внутреннее кровотечение, — сквозь зубы процедил Артём. — Надо в Плёс. Срочно. — Можно использовать его щит как волокушу, — тихо предложил Тихон, кивнув на костяной щит. — Не думаю, что Олег будет против пары царапин. — Можно сделать лучше, — негромко вступила в разговор Анабель, протягивая горсть тех самых прозрачных, пахнущих озоном ягод.

— Что ты имеешь в виду под «лучше»? — Артём сжал кулаки, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы.

Анабель не смотрела на него, её взгляд был прикован к бледному лицу Олега. — Герда. Ты освоила заклинание ветра? Ту часть, что состоит из двух слов?

Герда неуверенно кивнула, всё ещё держась за раненого: — Щит ветра... Делала пару раз. А что?

— Сможешь переписать эти два слова из гримуара? — Анабель наконец подняла глаза, и в них горела странная уверенность. — По краю щита. Повторяя через расстояние твоей ладони.

— А чем... — начала Герда.

Анабель уже растирала в ладони прозрачные ягоды, смешивая их с жидкостью из маленького пузырька. Голубая кровь болотника пузырилась, но не сворачивалась. — Используй это как чернила, — Анабель протянула Герде пробирку, где голубая кровь, смешанная с ягодным соком, превратилась в полупрозрачную густую жидкость, мерцавшую странным перламутровым блеском. — И вот еще, держи. — Она вручила ей простую деревянную ручку с медным ободком на конце, из которого торчал аккуратный пучок рыжих волос.

— Что за... Когда ты успела... И она что, не сворачивается? — Артём смотрел то на пробирку в руках Герды, то на хитрую лису, творившую фокусы при свете дня. Его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить ускользающую нить понимания.

Анабель встретила его взгляд, и в её глазах мелькнула быстрая, как вспышка, досада. — Собрать кровь? Успела, пока вы там болтали. — Ловким движением она извлекла из складок плаща вторую пробирку с темно-синей жидкостью, подержав её на ладони. — И да. Как видишь, не свернулась. В этом мире есть чему удивляться.

Она сделала паузу, глядя на Герду, которая с сосредоточенным видом выводила руны по краю щита.

— Но это не тот случай для удивлений, — голос Анабель стал твёрже. — Ты лучше на щит смотри.

Её спокойный голос и энциклопедическая осведомлённость бесила его всё сильнее. Терпение лопнуло. Он грубо схватил её за локоть и оттащил в сторону, за ствол могучего кедра, скрывшись от глаз остальных.

— Ягоды, кровь твари, конкретная часть заклинания, точное расстояние между рунами... — его слова звучали как шипение, лицо было в сантиметре от её. — Не слишком ли много для одного человека твоего возраста, Анабель? Или ты, что-то другое, что еще ты знаешь об этом мире?

Она на мгновение смутилась, и в её глазах мелькнула тень неподдельного, животного страха. Но так же мгновенно он погас, сменившись привычной насмешливой маской. — Какой вы параноик, Артём Павлович, — она вынула руку из его хватки с удивительной лёгкостью. — Женщина должна хранить тайны, иначе чем же она привлечёт внимание мужчин? — она фривольно хихикнула, но, встретив его каменное лицо, поняла, что шутка не сработала. — Ладно, не будь занудой. Я просто читала все гримуары, что принёс Тихон. И память у меня... хорошая. А сейчас тебе лучше помочь детям, они вряд ли справятся с Олегом сами.

— Тебе придётся ответить на мои вопросы, — он произнёс это тихо, но так чётко и неоспоримо, что по её спине пробежала дрожь. — Ты это понимаешь?

Она не ответила, лишь молча отвела взгляд куда-то в сторону леса, и в этом молчании было больше признания, чем в любых словах. Артём резко развернулся и быстрым шагом направился к группе.

Тихон и Игорь, кряхтя, пытались приподнять бесчувственное тело Олега, в то время как Герда, сжимая в побелевших пальцах кисть, заканчивала наносить последние витиеватые письмена. Щит лежал на земле, но от него исходила лёгкая, почти неощутимая вибрация, и казалось, он вот-вот сорвётся в воздух, удерживаемый лишь напряжённой волей девушки.

Едва они взгромоздили Олега на костяную пластину, Герда, следуя тихим указаниям Анабель, чётко и громко произнесла: — Patodḍīna. Anila.

И разжала пальцы.

Щит с глухим нарастающим гулом взмыл в воздух и застыл на уровне пояса, медленно покачиваясь, будто на невидимой волне. Игорь ахнул от восторга, подхватил свой тяжелый рюкзак с притороченным щитом и запасным копьем, взял в другую руку копье-гарпун и толкнул парящую платформу перед собой. Они с братом зашагали к тракту. Тихон не сводил с щита ошеломлённого взгляда. Герда чуть отстала, всё ещё не веря в то, что только что совершила. Она обернулась, чтобы что-то сказать Артёму, и вдруг удивлённо замерла, уставившись в пустое место позади него.

— Анабель? — оглянулась она. — Анабель? — позвал Артём, следуя за её взглядом.

Никого. Тракт позади них был пуст. На обочине лежал лишь маленький, аккуратно свернутый клубочек тёмно-зелёной шерсти — точно такой, из которой был сделан плащ Анабель.

— Так, — резко сказал Артём, поворачиваясь к Герде. — Догоняй остальных. Любой ценой доставьте Олега в Плёс, к докторам. Опиши им его ранения — ты видела, как он бился. А я... я пойду искать её.

— Но... — в глазах Герды вспыхнул испуг и протест.

Артём покачал головой, давая понять, что спорить бесполезно. Он остался стоять на пыльной дороге, провожая взглядом удаляющихся детей с их странной ношей. Он не мог её бросить. Ни тогда, когда у неё могли быть все ответы.

Он бросил последний взгляд на исчезающие вдали фигуры и рванул в чащу, туда, где стеной высились исполины, оплетённые причудливыми лианами плюща, папоротников и прочих диковин «юрского мира» — почему именно юрского, Артём не знал, просто мысль сама пришла в голову, пока он орудовал гладиусом как мачете, прорубая себе путь и высматривая зацепки.

А их все не было. Точнее, пока он смог наткнуться лишь на неожиданно появившуюся узкую тропку, утоптанную в камнях. Она вилась змейкой мимо гигантских разноцветных биолюминесцирующих грибов и исполинских стволов секвой.

Он пошёл по этой таинственной тропе, углубляясь в мрак леса, оглядываясь по сторонам. На стволах секвой, опутанных гибкими лозами плюща, «оживали» цветы — крупные ароматные чаши на невероятно подвижной ножке, которая изгибалась, и будто рот, хватала пролетающую муху, сжимая лепестки. Внутри полупрозрачного бутона можно было разглядеть, как наполнялась чаша пищеварительным соком и как корчилась в агонии жертва хищного цветка, защищавшего ствол секвой от насекомых. Некоторые цветы были с золотистыми капиллярами — златолистник. Он остановился, срезал несколько бутонов и аккуратно, завернув в ткань, убрал в подсумок. На месте срезанных бутонов тут же выступила сукровица биолюминесцентного золотого света, которую он собрал в пробирку. Чертыхнувшись на свою жадность, он бросился дальше, вертя головой в поисках подсказки.

И она появилась — клочок зелёной ткани, шерсть из плаща Анабель. Он огляделся. Тот же лес, но что-то не давало ему покоя. Нет, не то, что он отлично видит в этом полумраке, где не добирается ни один лучик солнца, а единственный источник света — грибы и редкие цветы вроде златолистника. Он вгляделся, затаив дыхание, в мрачную декорацию — паутина. То тут, то там виднелись полупрозрачные блестящие нити, опутывающие самые неожиданные места. «Чёртовы пауки, только их тут и не хватало», — подумал Артём, продолжая идти по тропинке.

Он потерял счёт времени; здесь, в мире без солнца, время будто застыло. И вот он неожиданно вышел на странный пролесок. Сложно было понять, что он видит. Если описать точнее — он увидел деревья, с которых свисали куколки, оплетённые паутиной. И словно гирлянды, от этих деревьев тянулись паутинные нити к чему-то невозможному — старому, покосившемуся домику, словно сошедшему со страниц сказки Андерсена.

«Прям как пряничный домик», — мелькнула у него мысль, и по спине пробежал холодок. Воздух здесь был густым, сладковатым и неподвижным.

Сжимая в одной руке «Кольт», он толкнул дверь плечом. Та поддалась с противным, слишком долгим и протяжным скрипом. Войдя внутрь, он замер.

Сначала он не понял, что произошло. Просто опустил голову и увидел, как в его живот вошло с противным чавканьем нечто — тёмное, вытянутое, покрытое мелкими чёрными волосками жало, толщиной с большой палец на его руке. Острая, обжигающая боль, какая не снилась ни одному ранению, ударила в мозг. Она не просто пронзила тело — она растекалась по кишкам, заполняла брюшную полость, пульсировала в висках огненными волнами.

И только тогда, сквозь слёзы, выступившие на глазах, он понял. Мрак перед ним, который он принял за интерьер хижины, был ничем иным как иссиня-чёрным, блестящим туловищем гигантского паука. Оно занимало всю комнату, а длинные, сегментированные конечности, похожие на скрюченные балки, упирались в стены. Жало, пронзившее его, дергалось, впрыскивая в тело новую порцию яда.

Боль накатила с новой, сокрушающей силой, и мир поплыл.

Пробуждение было похоже на возвращение из небытия сквозь слои адского давления. Его трясло в лихорадочной дрожи, тошнило так, что сводило челюсти. Перед глазами, в полумраке, плавали расплывчатые, радужные мыльные пузыри — галлюцинации яда или игра света в его расфокусированном зрении. Он попытался сконцентрироваться, но взгляд не слушался, плыл.

Он попробовал пошевелиться. С трудом. Тело ниже пупка было чужим, парализованным ватным балластом. Выше — ненамного лучше; его сковывало, сжимало со всех сторон упругое, липкое нечто.

— Какого чёрта... — хриплый стон вырвался из пересохшего горла.

Он дёрнул рукой, но амплитуда движения была ничтожной. Его спеленали. Плотно. Он лежал на боку, подвешенный в паутинном коконе, как куколка. И тогда он ощутил это снова — тупую, ноющую боль в животе. Опустив взгляд, насколько позволяла шея, он увидел её: из его пупка торчала тёмная, кожистая трубка, пульсирующая с мерзкой регулярностью.

Парализующий яд... Пищеварительные ферменты... — пронеслось в затуманенном сознании. — Он переваривает меня заживо.

Паника, острая и холодная, на мгновение пронзила наркотический туман. Надо выбираться. Сейчас. Ног не чувствую. Нож. В голенище.

Правую руку, прижатую к бедру, он мог двигать, хоть и с трудом. Медленно, сантиметр за сантиметром, преодолевая липкое сопротивление паутины и слабость в мышцах, он начал сгибать её в локте, пытаясь дотянуться пальцами до голенища сапога.

Это заняло вечность. Пальцы одеревенели, спина затекла, а пульсация в животе становилась всё назойливее, напоминая о том, что время истекает. Наконец, кончики пальцев коснулись прохладной кожи голенища. Скребя ногтями по грубой коже, он нащупал верхний край ножен. Ещё одно невероятное усилие — и пальцы обхватили рукоять его верного ножа.

Извлечь его оказалось ещё сложнее. Паутина плотно облегала руку. Пришлось работать не кистью, а почти всем телом, выкручиваясь в тесном коконе. Когда клинок наконец оказался снаружи, Артём чуть не выронил его от слабости.

Он начал резать. Не размашисто — на это не было сил и места, — а методично, пилящими движениями, перерезая упругие нити вокруг груди и живота. Каждое движение отзывалось болью в ране, каждый вздох давался с трудом. Он старался не смотреть на эту трубку, боясь, что вид её свяжет в узел и без того поехавший рассудок.

Когда пространства стало немного больше, он упёрся свободной рукой в стенку кокона и, зажав нож в кулаке, рванул на себя, прорезая паутину до колен. Парализованные ноги беспомощно повисли. Теперь самое страшное — трубка.

Стиснув зубы, он обхватил её левой рукой. Она была тёплой, живой, и пульсировала у него в ладони. Без лишних раздумий, он приставил лезвие и с силой дёрнул.

Боль была ослепляющей, белой и горячей. Из разреза хлынула тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с чем-то едким и желтоватым. Он закричал, глухо, захлёбываясь, и начал судорожно выбраться из разорванного кокона, падая вниз.

Удар о землю был мягким — он приземлился на толстый слой перепревших листьев и паутины. Лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное хриплое дыхание смешивается с тихим, многоголосым шелестом, доносящимся со всех сторон.

Когда зрение немного прояснилось, он увидел, где находится. Он лежал на пролеске, том самом, с деревьями, увешанными гирляндами из паутины. Десятки, сотни белесых коконов, похожих на тот, из которого он только что выбрался, свисали с ветвей, медленно покачиваясь в неподвижном воздухе. Некоторые были маленькими, с птицу или грызуна, другие — крупными, почти человеческого роста. И отовсюду, из этих шёлковых гробниц, доносился тот самый, леденящий душу шепот — тихий, прерывистый, полный боли и отчаяния. Это место было гигантской кладовой, и он был всего лишь одной из консервных банок на её полках.

Он был снаружи. Но он всё ещё был в логове. И где-то здесь, в этом лесу из шёлка и смерти, была Анабель.

Артём лежал на холодной земле, впитывая влагу перепревших листьев. Каждый вздох давался с хрипом, а в животе пылал костёр. Липкая кровь медленно растекалась по рубахе, смешиваясь с паутиной и гнилью. Он знал — нужно двигаться, иначе станет добычей для любого голодного существа, привлечённого запахом свежей раны.

«Эликсир...» — промелькнуло в затуманенном сознании. В подсумке...

С трудом перекатившись на бок, он начал на ощупь шарить по разгрузке. Пальцы, одеревеневшие от яда, с трудом нашли знакомые застёжки. Левый подсумок — пуст. Правый... Его пальцы наткнулись на гладкое стекло. С рычанием усилия он вытащил маленький пузырёк — последний заживляющий эликсир.

Он выдернул зубами пробку и вылил содержимое на уродливую рану в животе. Эффект был мгновенным и огненным. Он вскрикнул, вжимаясь спиной в землю, пока плоть на его животе буквально закипала, стягиваясь и рубцуясь. Боль утихла, сменившись тянущим ощущением свежей кожи. Чувствительность ниже пояса не вернулась, но теперь хотя бы не было дырки в животе. Выкинув пустой пузырек, он взял два других флакончика — укрепляющее и тонизирующее. Выпил их один за другим. Горьковатая и приторно-сладкая жидкость разлилась по телу волной тепла, прогоняя дрожь. Взгляд прояснился, чувствительность потихоньку возвращалась в тело, наполняя живительной силой.

«Кольт»... Где «Кольт»?

Артём схватил воздух у пустой кобуры. «Он был в руке, когда я зашёл внутрь, чёрт. Вот же ж...» — он беспомощно огляделся. Полумрак, разрываемый лишь тусклым свечением грибов, не позволял ничего разглядеть дальше ста шагов даже с его восстановленным зрением. Его «Кольт» мог быть где угодно. Но на поясе он нащупал твёрдую рукоять — гладиус. Хоть что-то.

Опираясь на гладиус как на костыль, он попробовал подняться на колени. Ноги ещё были слишком ватными, будто он их отсидел, но уже покалывали, вызывая волну новой боли. Его мир сузился до нескольких метров вокруг. Наконец приступ прошёл. Он начал медленно, сначала на четвереньках, отчаянно медленно продвигаться вперёд, опираясь всеми конечностями о землю. Его ноги слушались всё лучше, и в конце пути отчётливо виднелся странный домик-ловушка.

Внезапно его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, частично утопавшее в слое паутины и мха. Сердце его екнуло. Он расчистил липкие нити и увидел рукоять своего револьвера. Оружие лежало, уткнувшись стволом в лишайник — вероятно, когда его тащили, оно выпало из ослабевшей руки по дороге к дереву, где его и запеленали. Он схватил его с рычанием, смесью боли и торжества. Вес револьвера в руке придал ему уверенности. Он крутанул барабан — полный. Он вдавил планку, отстегивая рамку и откидывая барабан. Взамен обычных патронов, которые он высыпал в подсумок, там же он нащупал кулёк из промасленной парусины, туго завязанный бечёвкой. На ладонь из мешочка посыпались гильзы с пулей синего цвета странной формы. Отобрав ровно восемь, он зарядил барабан и защёлкнул раму. Он был готов к бою; тварь, что посмела с ним это сотворить, поплатится. В нём кипела ярость и решимость наказать восьмилапого переростка. Поднявшись на трясущиеся ноги, он покачнулся, но сделал шаг, другой, наконец он почувствовал, что стал свободно владеть своим телом — яд он поборол.

Именно в этот момент он услышал шорох. Он замер, припав к земле, сжимая оружие и вращая головой во все стороны, выискивая противника. Однако вместо него из-за ствола секвойи на окраине просеки выглянула Анабель. «Да какого чёрта? Эта стерва цела и невредима, пока он собирал тут свои ноги». Она была словно тень, напряжённая, словно... пружина. Плащ куда-то пропал, на ней осталась лишь грязная рубашка из фустиана да парусиновые штаны, такие же заляпанные, как и рубаха. В принципе, лицо её тоже особо не блестело чистотой. В каждой руке она сжимала по гладиусу, и её поза была позой хищника, готовящегося к прыжку. Но она смотрела не на него. Её взгляд, острый и сосредоточенный, был устремлён на домик, туда, где сквозь скрипучую на ветру дверь смотрела сама тьма.

— Осторо... — хотел было предупредить её Артём, но вместо слов его связки выдали скрипучий звук. — Кха, кха, кха, — закашлял он, и его кашель эхом разнёсся по округе.

И в тот миг она его заметила, брови её поползли вверх, а глаза неестественно расширились; на мгновение она застыла, но уже через секунду взгляд её стал всё так же холодным и отстранённым. — Ты что тут делаешь? — её голос был тихим, она стала смещаться в его сторону, а он всё также полулежал в траве, не сводя взгляда с двери домика. «Беги, дура, куда ты прешь!» — кричал он ей мысленно, потому что вслух из его рта выходил только хрип, как у простуженного. «Да что с голосом, токсин или побочный эффект лекарств, что я наглотался в один присест?»

Она не успела, их разделяло каких то пятьдесят шагов, когда крыша, венчавшая домик, зашевелилась, и Артём понял, что всё это время ЭТО было здесь. Гигантский паук, спинка брюшка которого и была крышей, поднялся на своих лапах, встав во весь гигантский рост над домиком; теперь его стены без крыши дотягивались ему лишь по сочленение. Его брюшко, иссиня-чёрное и блестящее, колыхалось, как маслянистый пузырь. Восемь глаз-бусин, мертвенные и блестящие, отражали тусклый свет грибов. Он двигался бесшумно, его длинные, покрытые щетинками лапы бесшумно перебирали по земле, обходя коконы с жертвами.

Анабель не стала ждать, пока он приблизится. С низким криком, больше похожим на боевой клич дикой кошки, она ринулась вперёд. Её движения были невероятно быстрыми и точными. Она не рубила туловище — оно было защищено толстым хитиновым панцирем. Она целилась в сочленения, ловко уворачиваясь от жала. Даже несколько раз опасно блокируя его своими клинками, но обязательно в такие моменты кинетическая сила паука откидывала её хрупкое тело на несколько метров.

Её клинки сверкали, оставляя на твёрдом хитине мелкие борозды. Паук, не имеющий голосовых связок, атаковал молча, что еще больше нагнетало атмосферу сюрреализма от происходящего — лишь шелест ворсинок и свист рассекаемого воздуха сопровождали каждый удар. Но когда один из клинков Анабель ловко подрубил в сочленения основание лапы, и та, хрустнув, беспомощно повисла, Артёму показалось, будто тварь издала протяжный, леденящий душу крик. Он никогда не слышал воя банши, но именно так, по его мнению, он должен был звучать — пронзительный, полный чистой ярости и боли, звук, от которого кровь стынет в жилах. Это был звук из кошмара, рождённый его собственным стрессом и адреналином, встряхнувший его и заставивший окончательно сфокусироваться.

Внезапное видение исчезло так же быстро, как и появилось, прочистив сознание. Тварь, лишившаяся опоры, накренилась, и её голова с гроздью мерцающих глаз на мгновение замерла в поле зрения. Этой секунды хватило. Отбросив остатки оцепенения, Артём вскинул «Кольт», поймал на мушке один из чёрных, блестящих шаров и, затаив дыхание, плавно нажал на спуск.

Пуля, что была в револьвере, была не просто отмечена синим — так он пометил зажигательные пули, которые, как напалм, должны были выжечь противника, пока активное вещество будет взаимодействовать с другим, и они оба не закончатся. И это сработало: пламя вспыхнуло ярким белым светом на том месте, куда, пробивая нежную ткань глаза, попала пуля. Тем временем Анабель отпрыгнула с акробатической лёгкостью, ускользая от мощного удара передними короткими лапами, которыми до этого паучиха не атаковала.

Выстрел грохнул, разрывая гнетущую тишину леса.

Паук, разъярённый атаками, начал бесновато рушить всё вокруг, досталось и стенам кривого домика, которые он снёс с первого же удара, впечатавшись всем корпусом. Анабель, между тем, оказалась в ловушке. Отскакивая, она попала под траекторию другой лапы, которая неслась на неё со скоростью грузовика ввиду падения лишившегося опоры твари. Удар пришёлся по касательной, но сбил её с ног, протащив почти 30 шагов по земле. Один из гладиусов обиженно звякнул о камень, когда она в полёте выронила его.

— Анабель! — прохрипел он. «Голос, он вернулся», — подумал он.

Она перекатилась в сторону. Лапа паука упала на то место, где секунду назад она была. Артём на мгновение замер.

Второй грохот выстрела в замкнутом пространстве пролеска был оглушительней первого. Артём специально целился в анус на конце брюшка, откуда паук плетёт свою нить, — это самое незащищённое место стало открытым благодаря тому, что, потеряв равновесие, он опрокинулся, снося дом, и застряв в постройке, удачно повернулся нужным местом — банальное везение. Внутренности паука, разорванные пулей и сталью, выплеснулись наружу. Чудовище затрепетало в конвульсиях, его лапы беспомощно забились по земле.

Артём лежал на земле всё там же, где и пересекся взглядом с Анабель, он слышал только своё тяжёлое дыхание и приближающиеся шаги.

Анабель, шатаясь, докачалась до него и упала на землю рядом с ним. Она смотрела на него долго и пристально, пока не расхохоталась. — Вот я дура, — произнесла она, вытирая слёзы. — Ведь я так упрямо шла сюда, зная итог, но была уверена, что в этот раз всё будет иначе.

Артём открыл рот, чтобы задать все накопившиеся вопросы, но не смог — она запечатала его губы страстным и долгим поцелуем.

Глава 17

Ранее...

Выжившие, застрявшие в новом мире с таинственным городом и не менее загадочными окрестностями, будто замороженными во времени разных эпох — от каменноугольного и юрского периодов до античности и средневековья, — с трудом отразили нападение на своё поселение. Ценой потери целого квартала, однако в этом был и плюс: им удалось избавиться от личинок, которые могли им угрожать в будущем.

Пока всё поселение работало на общее дело — строительство парома для переправы, — за кулисами кипели нешуточные страсти.

Тем временем из подземелья возвращается команда, чудом одолевшая врага - отрезав его часть подземелья от маршрута на поверхность в поселок. Именно в отчаянный момент боя они сделали невероятное открытие: гримуары эволюционируют.

Однако Плёс встретил их обгоревшими домами, пеплом и сажей. Они узнали, что на поселение напали таинственные диверсанты в чёрном. Артём хоть и сумел "зацепить" одного, остальные скрылись.

Чтобы обеспечить будущее колонии, было решено отправиться в загадочный Лес Нави за ресурсами. Инициатором этой миссии выступила Анабель, ловко манипулируя общественным мнением, а Артём Клесов был вынужден её поддержать.

Анабель проложила себе путь в экспедицию хитростью и шантажом, раскрыв, что уже обладает гримуаром класса «Авантюрист» и что в Лесу её ждёт нечто важное - за чем она готова отправится даже в одиночку.

Сможет ли Артём доверять Анабель, когда у каждого свои секреты и амбиции? И что на самом деле она ищет в туманном Лесу Нави?

Глава 17

Поцелуй не продлился долго. Анабель резко отстранилась, будто сама удивилась своей минутной слабости, и, пошатываясь, поднялась.

— Погоди... Объясни... — Артём, всё ещё не пришёл в себя полноценно, хотя уже и чувствовал тело, сделал шаг к Анабель, но та уже отвернулась и стремительно засеменила к опушке, где к стволам деревьев крепились серые, обвисшие коконы.

Он хотел схватить её за рукав, но в глазах потемнело, и он вынужден был опереться на ствол сосны. Глубокий вдох, ещё один. Выдохнув и собравшись с силами, он побрёл за ней.

— Анабель! — позвал он, пытаясь понять, что она задумала.

Она не отвечала. Бросаясь от дерева к дереву, она будто искала что-то с лихорадочной скоростью. Артём огляделся. Его ещё раньше посещала мысль, что коконы имеют некую странность: те, что висели ближе к домику-ловушке, были старыми, пожухлыми, почти пыльными. Но чем дальше к кромке леса, тем они становились свежее, плотнее, а висели ниже. То, что раньше он упускал, теперь смутной догадкой ворвалось в его сознание — а что, если...

— Помоги уже, хватит прикидываться инвалидом! — её голос прозвучал резко и хрипло.

Анабель мельком взглянула на него и, игнорируя пожухлые коконы, рванула туда, где висели ярко-насыщенные, полные и блестящие. Добежав, она, не задерживаясь, сделала ножом надрез, рассекая волокна паутины шелковисто поблёскивающего кокона. Из разреза показалось бледное, восковое лицо. Детское лицо.

Ледяная мурашка пробежала по спине Артёма. Он шагнул ближе, не веря своим глазам. За первым коконом висел второй, третий... Десятки. Он вскрывал их вместе с Анабель, а внутри — подростки. Однотипная походная форма, красные галстуки... Пионеры. Загорелая кожа под паутиной отливала мертвенной синевой.

— Какого чёрта... — вырвалось у него шёпотом.

Он судорожно начал ощупывать шею ближайшего мальчика. Пульс. Слабый, нитевидный, но был. Кома? Анабиоз? Вопросы вихрем пронеслись в голове.

— Да быстрее ты! — её голос прерывался свистящим дыханием. Артём хотел было осмотреть её — ему показалось странным не только её поведение. — И что ты пялишься? Носи их на полянку у домика, скорее!

Он больше не спрашивал. Подхватив тело, он понёс его туда, куда она сказала. Второе, третье... сороковое. Сорок подростков разных возрастов: младшим было где-то лет 12–13, а старшим — 16–17. Последних было семеро — высокие, атлетично сложенные, но такие же бледные и синюшные девушки и парни. Он аккуратно выкладывал их на редкую траву поляны. Живых, но не пришедших в себя.

— Их надо переместить в Плёс. Надо, чтобы кто-то остался охранять, пока другой, ты, к примеру, сбегаешь и приведёшь подмогу! — Артём обвёл взглядом строй неподвижных тел и обернулся к подошедшей Анабель.

— У меня идея получше, — покачала она головой.

— Какая может быть идея? Я не врач и не чудотворец, я биолог. Максимум могу из травы настойку сделать, и то лаборатория нужна. У тебя завалялись сорок флаконов зелий восстановления? У меня был один, но я на себя потратил...

— Ты бы дослушал, а уж потом делал свои заключения... — она фыркнула, и почему-то Артёму показалось это до боли знакомо, дежавю... — Ты собрал ведь златолистник?

— Ну да, есть пара пузырьков, но без лаборатории я не...

— Стоп! — Она его перебила. — Я спросила: есть или нет? Ты сок собрал?

— Да, вот... — Не успел он закончить, как она уже рылась в его подсумке, извлекая пузырёк с густым, светящимся соком златолистника.

— И что ты собралась с ним делать?

— Введи им это. В вену.

— Ты с ума сошла? — Артём отшатнулся. — Это же неочищенный экстракт! Он может быть токсичен, вызвать анафилактический шок!

— Да ты как был нудным и душным упрямцем, так и остался, хотя нет — стал ещё хуже...

— Ты говоришь так, будто мы с тобой знакомы ещё с...

— Какая разница, как я говорю? У тебя ведь есть шприц?

— Есть. Ты хочешь одним шприцом... Ты совсем сбрендила?

— Тут нет вирусов, если ты не заметил, так что можешь забыть о...

— Откуда ты знаешь?

Анабель посмотрела на него как на дурочка. (Здесь лучше: "как на дурака" или "как на идиота", но "дурочка" — разговорный вариант, который может быть стилистическим выбором).

— Ты серьёзно? Если бы тут были вирусы, мы бы вымерли как мамонты ещё в первую же неделю, а ты видишь хоть одного больного?

— Нет, но... — договорить он не успел. Она вырвала из его рук шприц и набрала кубик светящегося сока.

— Ты сам видел, что он делает с ранами. Здесь иные правила, Артём. Вирусов тут нет, хотя полно другой дряни — более живой, магической и опасной.

— Я работал с экстрактом... Да чёрт возьми, откуда ты всё это знаешь! — Он схватил её за шкирку и даже приподнял над землёй, вперяя бешеный взгляд прямо в её ледяные и спокойные глаза.

— Отпусти. Если мы сейчас не введём это, они умрут. Решай. Что тебе важно — ответы или жизнь?

Он разжал пальцы, сгрёб волосы руками, глядя на бледные лица детей. Она была права. Выбора не было. Сжав зубы, он выхватил второй шприц, набрал кубик светящейся жидкости, опустился и ввёл в локтевую вену одному из подростков.

— Аааа, бешеная сука, ты ответишь на все вопросы, когда мы их спасём, — прошипел он, набирая очередную порцию для лежавшей перед ним девушки.

Сок тек по вене ребёнка, вызывая судороги. Тело выгибалось, после чего пробегала едва заметная волна тепла, синева с губ спадала, цвет лица выравнивался. Качая головой, он шёл к следующему.

Чудовищная, неумолимая статистика — из сорока выжили только двадцать семь... У Артёма защипало в глазах. Он смотрел на тех, чьи сердца остановились, на стоявшую, склонив голову, Анабель, которая шептала что-то губами, бормоча непонятное. Ему хотелось выплеснуть агрессию, но он понимал — она ни при чём. Остальные, почти тридцать человек, подростков, были спасены ею. А эти... они были обречены. Слишком измучены, слишком «съедены». Сердце остановилось, не выдержав.

— Мы справились... — тихо сказал он.

— Ещё нет, — тряхнула волосами Анабель и достала из-за пазухи небольшую деревянную дудочку.

— Что это? — устало спросил Артём.

В ответ она просто поднесла её к губам и извлекла первую, пронзительную и странную ноту. Звук был тонким, вибрирующим, он будто входил прямо в мозг.

И случилось невероятное. Тела, пусть и порозовевших, с хорошим пульсом, но неподвижных и бессознательных детей на земле дрогнули. Сначала один, потом другой... Словно марионетки, дёргаясь и скрипя суставами, они начали подниматься. Глаза оставались закрытыми, движения были механическими, но они вставали.

— Иди за мной, — бросила Анабель, не прекращая играть. — И не мешай.

Анабель двинулась вон из пролеска, и двадцать семь сомнамбул, покачиваясь, поплелись за ней, образуя жутковатую процессию. Артём, сжимая ладони в кулаки, шёл сзади, оглядываясь на тёмный, безмолвный лес и на тринадцать тихих фигур, оставшихся лежать в траве. Горечь и ярость кипели в нём, но сейчас нужно было позаботиться о живых. О мёртвых лес позаботится сам.

Они медленно, но верно выбрались из чащи Леса Нави на береговую полосу. Впереди темнела гладь канала, где они могли дождаться парома. Солнце уже скрылось, уступив небо двум главным светилам: лилово-красной луне и её блестящей зелёно-голубой спутнице. А между ними, окутанная зловещим ореолом преломлённого света, таилась третья — тёмным провалом, пугающим своей бездонной чернотой вечного затмения.

В поле их встречали Глеб и Николай, которые, увидев процессию, удивлённо переглянулись, но бросились к парому, прижимая его к обрывистому берегу, чтобы подростки, шедшие шаткой походкой, не попадали за борт.

— Это как? — только и смог выдавить Николай, когда все погрузились на борт.

— Не спрашивай. Разве что Анабель поведает... — Артём глянул на девушку, которая сидела рядом, всё ещё сжимая в побелевших пальцах дудочку. Глаза её были закрыты, а дыхание — ровным и слегка прерывистым. Она спала.

— Боже, как она вымоталась, уснуть вот так... — Глеб покачал головой, накрывая её своим плащом, и принялся закручивать самокрутку.

— Да, она сильно вымоталась. Мы умудрились такую тварь завалить... Вы бы видели это существо.

— Тоже болотный медведь? Олега на операцию забрали. Герда сказала, он завалил такого. Броменталь, конечно, сильно матерится...

— Хуже...

— Хуже медведя с непонятными наростами и шкурой, что лишь противотанковое ружьё пробьёт? — усмехнулся Николай.

— Николай! — не оценил его настроя Глеб. — Дай ему сказать, не ерничай.

— Да ладно, нормально. Там и правда медведь прям как танк был. Но эта тварь... то был паук. Гигантский. Тварь использовала дом в лесу как приманку, — Артём начал рассказ, пока за бортом плескалась вода, течением ударяясь о борт и убегая дальше, к краю, где шумел водопад.

Ночь была тёплой и влажной, а на пристани в Плёсе их уже ждала толпа. Люди, заслышав шаги и голоса, высыпали из домов, держа в руках факелы и фонари. Свет дрожал на их встревоженных лицах, выхватывая из темноты широкие глаза и разинутые рты, когда паром медленно причаливал, и они увидели палубу, которую заняли спящие не пришедшие в себя пионеры.

Щёку нещадно грело. Глаза слепил яркий лучик света, который пробивался через квадратики стекол окошечка. Анабель попыталась натянуть на голову одеяло и отвернуться. Сон был таким сладким, а сны — такими странными, что хотелось забыться ещё хотя бы на секундочку.

— Проснулась? — голос был мягким и незнакомым. Анабель хотела уже сказать своей новой служанке, чтобы та ушла и дала ей поспать, как неожиданно для себя, что-то поняла и резко поднялась, сев на кровать.

— Сколько времени? Как дети? — она смотрела на лицо Юли, которая мягко улыбалась. Под её красивыми голубыми глазами мешками висели синяки. — С ними же всё хорошо? Больше никто не погиб?

— Всё хорошо, — устало улыбнулась врач. — Ну и задачку вы нам подкинули. Хорошо, Артём Павлович сразу убежал готовить препараты, так бы было значительно тяжелее, если не невозможно.

— Я рада, — выдохнула Анабель и скривилась от боли, которая прострелила ей спину.

— О, ты зря так дёргаешься. У тебя тампонада лёгкого. Хорошо, что Артём Павлович вспомнил про твоё дыхание, мы сразу тебя прооперировали.

— Я... — начала было Анабель, но дверь резко открылась. На пороге стоял Артём. Лицо ничуть не изменилось, только взгляд. В его взгляде читалась усталость от бессонной ночи.

— Артём Павлович, я же просила вас идти спать! — возмутилась доктор.

— Прошу прощения, Юлия Владимировна. Не могли бы вы нас оставить наедине? Я же правильно понимаю, что ей ничего не угрожает?

— Да, но... вы...

— Всё, обещаю, я быстро и сразу спать! Не переживайте, у меня чудесное здоровье, — улыбнулся он идеальными зубами и подмигнул.

Анабель хотела было попросить доктора перенести встречу, а ещё лучше — дать ей возможность удрать, но та, наоборот, подложила под спину подушки, указала на поднос с водой и пузырьками с лекарствами, быстро собралась и скрылась, затворив деревянную дверь.

— Похоже, мне не удастся сделать так, чтобы ты отстал от меня?

— Как грубо. Я просто хочу услышать ответы, а ты их знаешь, разве нет?

— А что, если я не хочу их давать?

— Неприятно... Ты правда хочешь зайти так далеко? Скажи ты сразу, что знаешь про детей и хочешь помочь...

— И что тогда? Вы бы придумали тактику, стратегию, может, даже собрали команду — и трупов было бы больше!

— Почему ты так уверена?

— Да потому! Потому, что это уже было! Было... было... — зарыдала она. — Дурья твоя башка, упрямый ты кретин! — Она ударила его в грудь кулачком, одним, другим, когда он пытался её приобнять, чтобы успокоить.

— Да не реви, успокойся! Что значит «было»?

— То и значит! Мы тут застряли в который раз? Сотый? Тысячный? Какое по счёту прохождение?

— Прохождение? — Он задумчиво протянул это незнакомое слово, будто пробуя на вкус.

— Я обманула. У меня нет класса «Авантюрист», это не мой класс, как и навыка «Кормчего»...

— Тогда откуда ты его взяла? И что у тебя за класс? Откуда такие знания?

— Не хочу... это не важно...

— Да почему почему не важно, чего ты боишься? Я пытаюсь просто понять, я не могу нормально рассуждать, если ты ничего не говоришь!

— А сам-то ты как думаешь? Смерти? Нет, её я не боюсь. Мы не умираем по-настоящему. Мы застряли в этой петле. Чернота сменяется новым витком, затем всё заново: прохождение, смерть, чернота, старая Земля, новая жизнь и очередная катастрофа с прохождением. И так много-много раз. Как я устала...

— Подожди, но раз это так, то у нас это первое? Я не помню ниче... — он замер, его глаза расширились. — Получается, ты можешь как-то сохранять память?

— Догадался... Ты всегда был умнейшим из нас. Да, я могу возвращать себе память. Это мой гримуар, мой класс и моё проклятие. Я знаю все пути прохождения, что мы пробовали. Я даже знаю итоги тех или иных событий. И мы много раз пытались — но итог один — перезагрузка.

— Но зачем? Кому это нужно? Хотя подожди, если это так, то зачем ты нас повела в лес?

— Затем, что это первый раз, когда я смогла изменить... чуть-чуть, но изменить историю...

— Пионеры? Ты о тех детях, что мы спасли?

— Да.

— Я всё равно не понимаю. Тогда что должно было быть?

— Все должны были умереть. Точнее, я должна была умереть...

— И ты поэтому пошла одна?

— У меня не боевой класс, хотя я и занималась фехтованием, и у меня гибкое, ловкое тело — против Ведьмы я пыль, насмешка.

— Какой ведьмы?

— А, ну да... — она вздохнула и повернулась к окну. — Дудочка. Я взяла её у Ведьмы.

— Я так понимаю, это не то чтобы просто пойти и купить. Как ты это сделала?

— Когда я сбежала, я думала, что украду её. В предыдущие разы, когда я узнала, что понадобится что-то, что сможет разом переместить детей в Плёс, я нашла её — Ведьму в этом проклятом лесу.

— Подожди, начни с начала, я не понимаю — откуда вообще тут взялись пионеры? Они же из другой вообще эпохи...

— С начала, говоришь... — она взяла стакан с водой и сделала глоток. — Не могу сначала... Я поняла, что чем меньше информации вы от меня услышите, тем выше шанс изменить историю, поэтому я могу лишь рассказать про лес и то, как я достала дудочку. Тебя же это устроит?

— Допустим. Ладно. Если что-то может негативно сказаться на этом самом... «прохождении», то не говори. Но всё, что можешь, прошу, расскажи.

— Несколько прохождений назад мы наткнулись на трупы пионеров. Тогда они все погибли, как и мы, попав в болота, убегая от паука. Позже мы пытались... я пыталась изменить это. Каждый раз рассказывала, что и как когда произойдёт — но то нападение на Плёс гноллов, то пожар, который уничтожал всё, то просто паук, с которым мы не могли справиться. И даже когда могли — дети умирали, пока мы их несли в Плёс. Даже парящие носилки — Герда быстрее получала истощение, чем дети попадали в посёлок, где им успевали оказать помощь.

— И тогда ты придумала дудочку?

— Я её не придумала. В одном из прохождений выживший пионер, один из вожатых, рассказал, что их привела в ловушку девушка, красивая, с дудочкой в руке, музыка которой придавала им сил добраться с гор до леса.

— Гор?

— Да, они попали сюда через горы, в Крыму, но очутившись тут, начали спуск и заблудились, не могли выйти к лагерю. Там-то, у предгорья, на юге, их встретила девушка с дудочкой, и она-то их привела в лес.

— Я правильно понимаю, что за болотами... горы?

— Ну, почти. День или два пути, и да — выйти к подножью гор. Болота образованы талой водой, которая заливает долину.

— А казалось, что это очень далеко, если вообще не мираж...

— Да, мы долго считали это оптической иллюзией, уж больно они белые и заснеженные, что сливается с горизонтом. Но я продолжу. Она встретила их у подножья и предложила помочь добраться до города. Они согласились, и та их повела, а когда те не захотели сворачивать с тракта, достала дудочку, и тогда они очутились у домика одни...

— Где их встретила та тварь. — Артём взял яблоко и начал чистить его от кожуры ножом.

— Да. Он не помнил больше ничего, ровно до тех пор, как очнулся у нас.

— А дальше? — Артём отрезал дольку и протянул Анабель. Та, благодарно кивнув, взяла и откусила кусочек.

— Дальше — не важно. Мы проиграли. Потом я пыталась найти эту девушку и артефакт, но каждый раз погибала — то паук, то сколопендра, то ядовитые растения, пока не нашла ещё одну хижину, скорее даже землянку... — Она замолчала. Артём не торопил её. — И там мы встретились. Она ждала меня. Не помню, что она делала со мной, но попыток с ней справиться было пять.

— И ты все пять раз проиграла? А почему одна? Почему не попросила помощи?

— Просила. Ты погибал. Паук. Герда сходила с ума — уверовав в иллюзии. Было много всего, но до неё добиралась только я.

— Погибал? Иллюзии?

— Ну, у тебя ведь навык появился? Или статус «Идеальное тело»?

— Да. А что, его не было в других версиях?

— Верно, не было. Возможно... нет, важно просто... да, это важно оказалось для прохождения паука. В этот раз мы не потеряли никого...

— Так а что Ведьма? Почему в этот раз ты справилась?

— Сама не знаю. Но... — она достала из сумки горстку светящегося порошка, что был в шахтёрских лампах. — Она оказалась очень боится этого порошка.

— Ты кинула в неё это?

— Не-е-ет, что ты! Я бы не додумалась. Просто лампа, которую я взяла, разбилась как раз о её тупую башку, когда она хотела уже перегрызть мне голову, и порошок попал на неё прямо на голову. Ух, как она горела! Такой визг был! А я схватила дудочку и бросилась бежать.

— Это там тебе лёгкое так пробило?

— Да. Она свою древесную магию применяла, хотела меня связать, но промахнулась и, видать, ослепла из-за пламени, но шип всё же пробил лёгкое. А когда сражалась с пауком, видать, он выпал из меня...

— Нда... Как ты вообще играла на дудке и дошла ещё... Броменталь такие слова озвучил по твоему поводу. Он, кстати, штопал тебя...

— Спасибо ему... — улыбнулась она и откинула голову на подушки.

— Дети пришли в себя?

— Ещё нет... Так это вся история? Если больше ничего нельзя сказать, может, хоть озвучишь свой класс? Так же ты это назвала?

— Да, класс — это вектор развития, роль, которой следует придерживаться. Нельзя её ломать или искажать — это может плачевно кончиться. — Она достала свой гримуар и погладила обложку. — Мой класс на самом деле бесполезен. Я «Хранитель». Всё, чего я достигла за это время, — это память.

Артём молча смотрел на неё, переваривая услышанное. «Хранитель». Бесполезный класс. И вечное проклятие помнить каждую неудачу, каждую смерть. Вдруг её упрямство, её манипуляции и холодность обрели совсем иное, трагическое измерение.

— Бесполезный? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло. — Анабель, мы спасли двадцать семь человек. Похоже, даже впервые. И только благодаря тебе и твоей памяти. Кто бы вообще додумался искать в лесу детей? Если бы не ты, они бы сейчас висели в тех коконах, обречённые на медленную смерть. Разве это бесполезно?

Она не ответила, просто смотрела в окно, но он увидел, как сжались её пальцы на одеяле.

— Ладно, — Артём тяжело вздохнул и поднялся. — Не буду больше давить.

Подходя уже к двери, он замер.

— А скажи, помимо моего навыка, что-то ещё поменялось в этот раз? — Он повернулся и посмотрел ей в глаза. В них он увидел страх, отчаяние и беспомощность, а также тоску и некую обиду.

— Семья...

— Семья? — удивлённо переспросил Артём. — То есть?

— Это первое прохождение... у тебя никогда не было семьи.

— Да ты шутишь, мне уже за пятьдесят, мы в браке...

— Не шучу. Просто прими как факт. Ты попадал сюда в возрасте где-то около тридцати, тридцати пяти лет.

— И не было ни Полины, ни Игоря, ни Тихона? Это я их... — он не успел договорить, как Анабель рассмеялась.

— Нет, забудь. Может, когда-нибудь я расскажу тебе, но все мы тут были. Никого новеньких нет. Разве что пионеры — с ними ещё не было пути.

— Но... — начал было Артём, как дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался вихрь визга и шума. — Анабель, как ты могла! — в дверях, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и глазами, полными ярости, стояла Ульяна.

Глава 18

– Отдай! – Резкий рывок – и ремень на плече Николая натянулся, вырывая пульт. В следующее мгновение оба парня, Саша и Николай, с грохотом повалились в кусты. Шум падения и ругань демаскировали весь отряд, притаившийся в километре от стены Плёса. – Заткнитесь вы! Оба! – К ним подошел Глеб Андреевич и, не церемонясь, надавал обоим по затрещине. Саня и Николай скорчили гримасы, точно два нашкодивших подростка, покорно выслушивая строгую речь старшего. – Из-за какой-то цацки – шум на весь лес! А если рядом засада? – Глеб был неумолим. И пусть каждый из провинившихся был тот еще амбал, он легко удерживал обоих за шкирку. – Просто хотел глянуть... – промямлил Саша. – Он первый начал... – начал Николай, но Глеб тут же его оборвал. – Кончай! Где пульт? Хоть не сломали? – Он окинул взглядом кусты, а затем повернулся к поляне за спиной и замер. Пока они возились, квадрокоптер, оставленный на траве у кейса, лениво покачивался на ветру, пощёлкивая пропеллерами. – А пульт-то у неё, – буркнул Саша, указывая на девушку, которая, пока они катались по земле, подобрала пульт и ловко подняла аппарат в воздух. – Это... Ульяна его подняла? – с нескрываемым удивлением произнес Глеб, глядя, как с нарастающим шуршанием винтов аппарат взмыл в небо. – Ну вот как... – сплюнул Саня, глядя на товарища. – Из-за твоей паранойи ни себе, ни людям... – А что я? У тебя опыта ноль, а отвечаю за аппарат я. Разбил бы – что я капитану скажу? – «Разбил бы»... – передразнил Николая он. – Вы там, в гвардии, все такие отбитые параноики? – А ты всегда такой рукожоп? – не остался в долгу Николай. – Я тебе ща двину! – шагнув к нему, замахнулся Саня. – Правда глаза колит? Это не я его пять раз ронял! – уже спокойнее парировал Николай. – Я к управлению привыкал! – вспылил Саша, но не ударил, а лишь опустил руку. – А ты будто лучше? Сам его в кусты отправил, даже не успев поднять! – Это ты меня отвлек и толкнул! – Николай, поравнявшись с Сашей, гневно стукнул того по плечу. – Доиграешься! – Это ты его в кусты уронил, а не я! – Саша побагровел. – Вон, Ульянка и то лучше им управляет... – Не заткнешься – прокляну на кровавый понос! – вперился в него Николай. – Испугал ёжа голой жопой... Тоже мне, колдун нашелся! – Саша попытался отвесить ему пендель, но в этот момент обернулся Глеб. Оба тут же замерли. – Вы совсем ошалели? – Седые брови Глеба Андреевича изогнулись. – Ну ладно, Сашка, он зеленый. Но ты-то, Николай, тебе двадцать пять, куда тебя несет?.. – Во-первых, двадцать шесть, а во-вторых, это он... – договорить ему не дали. На поляну вышли Олег и Артем Павлович. – Как наша рота разведки? И почему за пультом – дама? – Олег с удивлением наблюдал, как Ульяна в очках виртуальной реальности виртуозно маневрировала аппаратом. – Ого! А она ничего! Вон какие пируэты выписывает! Ас! – Где ты так шустро летать научилась? – подошел к девушке Артем Павлович. – На свадьбах подрабатывала! – отстреляла она, не отрываясь от пульта. – С квадрика очень удобно снимать, лучшие ракурсы ловишь, никому не мешая. – Вот! Это то, что нужно! – раздался за спиной каркающий голос Аркадия Николаевича. Он, как всегда, возник бесшумно. – Черт! – вздрогнули и хором воскликнули Николай и Саша. – Профессор, не пугайте так! – Какие мы нежные, кха-кха-кха! – прокашлялся он. – Не время кота за причинные места тянуть, давно пора на разведку. Мы и так прорву времени потратили. Ульяна, доложи обстановку. – Я уже в работе. Видимость отличная. Наблюдаю активность... Ух, они как тараканы! Кажется, наш урожай воруют... – Вот! Я же говорил! Говорил! – профессор вздернул руку, а затем укоризненно глянул на Артема. Тот сморщился. – Хотя... странно. Похоже, это не люди... – Ульяна замолчала, ловко орудуя джойстиком. – Нет, теперь вижу. Всадник... похож на человека. В руках какой-то предмет... слишком мелко, не разглядеть. Ещё двое... Всего трое людей. Остальные... низкорослые, коричневые существа. Таскают мешки. Рабы, что ли... – Рабы – это хорошо, – задумчиво, хрипло, произнес профессор. – Значит, они не сильно будут ругаться, если мы как следует проучим их хозяев. – Вам бы горло полечить, – участливо, без лукавства, сказал Артем. – Больно уж мерзко кашляете. Не туберкулез ли? – Полноте, коллега, рано меня хороните. Скорее, побочный эффект от экспериментов. Но я справлюсь. – Как скажете. Но будьте любезны, анализ мне сдайте. Хочу быть уверен, что поселение не заразите. – Ну и приставучий же вы тип, Артем Павлович. Ладно, сдам, пусть будет по-вашему. А теперь давайте думать, как нам еду отбивать. – Согласен, – закурив самокрутку и выпустив струю дыма, вставил слово Глеб. – Я бы даже больше сказал: надо отработать так, чтобы рабы к нам перешли. Лишние руки в новом мире ой как нужны. – Какие рабы? – голос Саши дрогнул. – Мы что, нелюди, что ли? Нельзя людей в рабстве держать! – Они не люди, в прямом смысле! Уля же сказала. Ты вообще слушаешь? – Николай пнул его в ботинок. – Не перебивай старших. – Отвали! – Саня отошел от него в сторону, пытаясь унять гнев. – Николай Сергеевич! – строго посмотрел на парня Артем Павлович. – Прекрати цепляться к Александру. Вы будто с цепи сорвались. Уже все на ваши склоки жалуются. Он не в армии и не дух. Мы тут в одной лодке, не надо устанавливать свои порядки. – Я ему об этом же и говорю! – обрадовался Саша поддержке. – Он уже задрал со своей муштрой и приказами, будто я в армии, а не дембель! – Пфф... – фыркнул Николай, делая вид, что ему невероятно интересен колосок у ног. – Так... закончили на этом, вернемся к плану, значит, – крякнул с досады Олег, затянувшись самокруткой, выхваченной прямо из рук Глеба. – Ликвидируем охранников – чем не план? А потом... – Он глянул на Николая из-под лба. – Заняться воспитанием школяров... По стойке «смирно» каждого поставлю. – Капитан! – возмущенно воскликнул Николай. – Я на дембеле! – отшатнулся Саня, побледнев. – Что «капитан»? Неправ, что ли? Ваши склоки у всех в печенках сидят. Вы вчера даже в шахматы нормально не могли сыграть – подрались и доску сломали! – Это не я сломал, это Саша! – Николай возмущенно ткнул пальцем в сторону побагровевшего Сани. – Оба хороши! От ваших криков уши вянут. Как вас в разведку брать? – Ха-ха, – коротко рассмеялся Глеб и сплюнул. – Ладно, пусть дурачатся, надо другое решать. Командир, твое слово. Скажешь план – сделаем все чисто. Чтобы к вечеру Вилла была наша. – Ульян? Что еще видно? – Так точно. Все чисто. Проверила. Следы есть, но людей больше нет. Только эти трое, странная повозка и человек двадцать рабов с телегами. – Тогда выдвигаемся с наступлением сумерек. – Кто в группу идет? – оценивающе оглядев собравшихся, спросил Олег. – Я буду занят. – Пожал плечами Артём. – Надо сделать много лекарств. Медпункт работает на износ, и без препаратов мы можем потерять еще кого-то. – С тобой все понятно. Но я бы хотел взять Герду. Вдруг там маг? – Разумно. Но она может не пойти без Тихона... – Тихон может стрелять на расстоянии. Можно его оставить как прикрытие? – В тылу безопасно, вероятно, да, но опять же – не точно. Еще есть вторая проблема – Игорь... – А где сейчас безопасно? В Плёсе? Ты так уверен? – Не уверен, – вздохнул Артём Павлович. – И да, а что Игорь? – Ничего, он просто пойдет за братом. Олег вопросительно посмотрел на Артема, ожидая продолжения. – Он сейчас занят над инфузоматом для клиники, это очень важно по мнению врачей. Но ты знаешь, какой он не усидчивый... – Ну раз так... инфузомат значит, ну и дети пошли... – Что дети, так говоришь, будто мы в детстве ничего не делали! – Да делали, – не стал отрицать Олег, – но не медицинское же оборудование. – А самострелы или дымовые гранаты? Знаю, но то – наше детство, а это – их детство, и сложная аппаратура им куда интересней войн. – Но маг... Может, все же хотя бы Герду? – Как-то справлялись без нее. Да и Николай вроде как магией балуется, да? – Артем Павлович, я пока не разобрался в своих способностях. Толку от меня... – Ну что ж, – вздохнул Олег, – Герду не даешь, значит, своими силами. Глеба беру и Николая, в тыл Сашку – для прикрытия Ульяны. Она будет ориентировать нас с воздуха. – А связь как? Не орать же она вам будет... – Век живи... По рации. У нас с Николаем рабочие, а в кейсе квадрокоптера – динамо-машина для подзарядки. Крути – и будет счастье. – Это сколько крутить надо? – заинтересованно спросил Артем, изучая кейс. – Ну... долго, – неуверенно начал Олег. – Наверное. Разрядились уже давно, мы тут уже почти месяц торчим. – Тогда пусть Саша с Николаем крутят. Пусть помучаются. К вечеру зарядите, и если все будет чисто – выдвигайтесь. Есть возражения, профессор? – Да какие там! – Молча слушавший все это Аркадий Николаевич покачал головой. – План - что надо. Надежный как швейцарские часы! – Шутки у вас тоже ничего, – покачал головой Артем Павлович и, вздохнув, направился к стене поселка. – Пойду я. Вы со мной, коллега? – А как же, – кивнул Аркадий и зашагал следом за Артёмом.

Смеркалось. Солнечный диск скрылся за горизонтом, а надоедливая мошкара разбегалась, гонимая ночными хищниками. Изредка в небе, гудя крыльями, словно вертолет, проносилась меганерва. То тут, то там слышались стоны или крики причудливых существ, в изобилии населявших эти места. Через кусты продирались три сгорбленные фигуры. Под прикрытием стрекота сверчков они подошли к южной границе Виллы. В наушнике Олега ровный голос Ульяны докладывал о перемещениях. Активность возросла; некоторые фургоны, груженные плодами, пучками растений и тушами забитых животных, уже были готовы к отправке. Но их интересовали три фигуры, застывшие на ездовых животных, готовые сорваться вскачь при первой опасности. Впереди, за пригорком, на развилке, должна была ждать первая цель. По плану Глеб должен был бесшумно нейтрализовать закутанную в черное фигуру, успев прирезать животное, чтобы оно не подняло шум. Когда они поднялись выше и из-за каменистого выступа показалась темная масса, они приготовились. Ульяна дала отмашку – в радиусе сотен метров никого не было. Они подкрались с подветренной стороны, и это сработало. Рывок. Глеб вырвался вперед, перемахнул через камни и сбил всадника с седла ударом сапога. Животное хрипло фыркнуло от неожиданности и страха. Пока Глеб обезвреживал всадника, Олег ловко перерезал глотку животному, а Николай... Николай сумел сделать так, что кровь из раны хлынула с неестественной силой, ускорив гибель. Тело дрыгнулось пару раз и затихло. Глеб уже сидел на своей добыче. Бесчувственную фигуру быстро размотали. Под тканью оказался мужчина средних лет с болотисто-серой кожей, длинными ушами, маленькими глазками-щелками и острыми зубами. Это определенно не был человек. – Это кто вообще? – сжал пальцами щеки нелюдя Глеб рассматривая острые не характерные для человека зубы, а следом и странный острый лишенный ноздрей как у сифилитика нос. – Пес его знает. Может... орки? – пожал плечами Николай. – Гоблины, шноблины... Какая разница? – бросил Олег, обыскивая тело. – Агрессивны и опасны. Значит, на костер. При обыске на теле они нашли лишь странную палочку, несколько мешочков, маленькую книжицу и кривой нож из дешевого железа. – Негусто. Похоже колдун и не из богатых. Палочка, наверное, для магии, – попытался потрогать ее Николай, но был остановлен. – Что ты все трогаешь а?! Без рук останешься, – ткнул его в плечо Глеб, аккуратно тканью беря палочку и убирая в кожаный подсумок. Тело оттащили в кусты, крепко связали и заткнули рот кляпом. Проверив узлы, троица бросилась через дорогу к следующей цели. Второй всадник оказался осторожнее. Его голова, увенчанная странным ободом с камнем на лбу, поворачивалась как у хищной птицы, а костлявые пальцы не выпускали короткую, тёмную палочку. Глеб, прижавшись к земле, ждал, пока тот отвлечётся на крик ночной птицы. И дождался. Рывок Глеба был стремителен и бесшумен, как полёт тени. Но едва он оказался в паре шагов от цели, всадник рванул палочкой, и в воздухе взметнулось кольцо багрового пламени. Оно окутало пришельца живым щитом, отшвырнув Глеба в сторону с оглушительным гулом. Он рухнул на землю, хрипя и кашляя, с обгоревшими бровями и тлеющей одеждой. Едва он попытался встать, сгусток сияющих узлов опутал его по рукам и ногам, сковав намертво. Весело хохоча, всадник спешился и, покачиваясь, направился к Глебу. Николай рванулся было вперед, но Олег резко отдернул его назад, жестом показав: «Жди!». Он был прав. Палочка орка была нацелена на Глеба, готовая в любой миг выпустить смертоносный заряд. Олег ждал, когда тот расслабится. И это случилось: проверив путы и убедившись в своей безопасности, орк убрал палочку за пояс и, гогоча, принялся избивать Глеба ногами. В этот момент Николай сорвался с места. Кровь стучала в висках густым, горячим барабанным боем, а в ушах стоял адреналиновый шум, застилавший всё, кроме цели. Он пролетел эти метры, сметая всё на своём пути. Орк, ошарашенно потянувшись за палочкой, не успел её достать. Мелькнула сталь – и он уже смотрел на своё собственное тело, падающее к его ногам, с нарастающим ужасом осознавая, что голова отделена от плеч. – Куда?! Ну куда... ты! – Олег в ярости отвесил Николаю подзатыльник. – А что если это был наш единственный ключ! Кто теперь Глеба кто отпустит? Может урод был единственным, кто знал, как это сделать?! – Он же его мог насмерть забить! – пытаясь отдышаться гневно воскликнул Николай, удивляясь своей прыти. Он и раньше был на многое способен, готовился к экзамену на краповый берет. Но последнее время его собственные поступки и импульсы пугали. Эта чертова магия мира, казалось, будила в нём что-то древнее и дикое; кровь прямо клокотала, требуя действия, а не тактики. – Черт! – Олег пнул тело ногой и присел перед Глебом. – Ты как? Кивни, если слышишь. – Олег, я могу говорить и головой вертеть. Но ног и рук не чувствую, – спокойно, почти механически, резюмировал Глеб. – Хреново. Эвакуация. – Олег включил рацию. – Ульян, срочно высылай группу, у нас «трехсотый». – Эм... что у вас? – голос Ульяны прозвучал в динамике наушника крайне не уверенно. – Не важно, передай Сани, он в курсе, что делать. Олег убрал рацию и похлопал Глеба по плечу. – Что делать будем, капитан? – спросил Николай. – То же, что и всегда. Выживать, – тихо, словно говоря сам с собой, ответил Олег.

Киара не понимала, куда исчез её несносный брат. Тревога поднималась по позвоночнику ледяными мурашками. Это был не просто страх — это был древний, инстинктивный ужас зверя, почуявшего неладное. Они договорились, что он проверит южный поворот на селение и вернётся к ней. Она посмотрела на юг, где виднелась башенка посёлка, который они не смогли взять с наскока. Воздух здесь был не просто чужим; он был пустым. В её мире магия пела в крови, была плотным, солёным бризом. Здесь же висела гнетущая тишина, будто само пространство высасывало силы. Она гневно цокнула языком. В той авантюре погиб её наречённый – слабак, сдохнувший, даже не успев забрать с собой ни одного врага. Она чувствовала жгучую благодарность за то, что не надела обвязку — нож пришлось бы вонзить не в врага, а в собственный живот, чтобы смыть его позор. Эта мысль оставляла во рту вкус пепла. – Шустрее, грязные лентяи! – она щёлкнула кнутом над головами скрюченных оборванных существ. – Быстрее загрузите фургоны, быстрее набьёте свои пуза! Она осмотрела двор. Им повезло наткнуться на еду, оказавшись в совершенно незнакомом месте, куда их занёс странный шторм. Их барка, «Удача», стала их гробом, застрявшим в этом безмолвном, ненавистном лесу. И звезды, их верные проводники, предали их, уставившись с неба миллионами холодных, равнодушных глаз. Пальцы, когда-то ухоженные и ловкие, а теперь покрытые ссадинами, судорожно сжали палочку — не просто инструмент, а символ статуса. Подарок брата. Память о том дне, когда он вручил её ей, пахнущий потом, кровью и сладостью трёх крепких рабов, отданных за эту изящную резную ветвь. – Где же он? – Тревога поднималась всё выше, пробегая неприятным холодком откуда-то из низа живота. «Странные жители поселения... та магия, от которой не защищает щит II ранга... Неужели они напали?» На мгновение ей показалось, что в дымке сумерек на дороге замелькала пыль и движение. Взмахнув палочкой, она направила луч света, чтобы разглядеть – брат ли это. Но по дороге, семеня ногами, к ней бежала одна из немногих ездовых животных с барки – Енок. И вот одно из животных возвращалось к контрольному камню на поясе Киары, но без брата. Сердце пропустило удар. Это была засада. Всего на секунду животное отвлекло её внимание, как слева она услышала отчётливое низкое жужжание, похожее на рой разъярённых шершней. Оно нарастало, и в следующее мгновение из чащи вылетело нечто маленькое и металлическое. Барьер вздрогнул от удара и, как показалось Киаре, выдержал, но неестественное создание продолжало кружиться, врезаясь то с одной, то с другой стороны, проверяя защиту на прочность. – Да чтоб тебя! – закричала она, взмахивая палочкой и отправляя в странного голема огненный плевок. – Чёрт! – Заклинание прошло мимо, не задев цель. Существо ловко увернулось, поднырнуло вниз и устремилось к морде Енока. Животное взбрыкнуло, поднялось на дыбы, опрокидывая ездока. – Ааа, проклятье!.. – успела выкрикнуть Киара, кувыркаясь по пыльной земле и уворачиваясь от падающего енока. Она была готова подняться и ударить, но в этот момент в затылок ей больно ударило что-то массивное, и в глазах потемнело. Реальность уплыла. – Вяжи её. И палочку… Отбери палочку… – услышала она последнее перед тем, как провалиться в небытие.

Глава 19

В дверь постучали. Фигура за столом вздрогнула. Её тень в полумраке свечи дёрнулась, а странная мутновато-зелёная энергия в сложенных на подобие чаши ладонях зарябила и погасла. Выпрямившись, Артём (а это был именно он) откашлялся, поправил рубаху и направился к двери. Дёрнув засов, он приоткрыл её.

— Олег? — Узнал он в слегка помятом и грязном оборванце своего капитана. — Заходи. Какие новости? — Операция завершена. Знал бы ты, кто за этим стоял... А, хотя... Сегодня, да что там, сейчас можем прямо пойти, и узнаешь.

— Расскажи сначала на словах.

— Как скажешь. — Он сел на стул у окна напротив стола за которым сидел лидер, и рассказал ход операции.

— Значит, орки... — задумчиво протянул Артём, откинувшись на спинку массивного кресла. Створки ставней были широко раскрыты, и воздух с светом проникали в помещение, одаривая его теплом и свежестью. — Ну и прибавил ты мне головной боли. Только с гноллами разобрались. Откуда орки-то? Пустота же кругом, ни души на много вёрст.

— Ты у меня спрашиваешь? Я академиев ваших не кончал, — копируя стиль Глеба, передразнил он. — Ты лучше скажи, что с пленными делать. Вряд ли они по-нашему понимают, как допрашивать-то будем?

— Нда... Проблемы растут как грибы после дождя...

— Может, того? — Олег провёл характерным жестом по горлу. — Нет человека... то есть, орка... нет проблем?

— Один «гость» уже мёртв. Пока двух других трогать не стоит, — покачал головой Артём.

— А что делать-то с ними? У нас даже казематов нет. Пришлось закрепить на цепь в конюшне, сено им под бок кинули и Сашу оставили — пусть присмотрит.

— Он? Да, присмотрит. Заодно, может, успокоится, либо ещё больше дичи натворит.

— Ты тоже в недоумении от поведения парней?

— У меня есть теория, что на них так гримуар влияет.

— Даже так? — Олег задумчиво потрогал сумку на поясе, где лежал его гримуар.

— Гримуар, орки и магия... — Артём посмотрел на лежавшую на тряпице палочку, которую ранее выложил на стол Олег. — Получается им нужен поттеровский девайс, да?

— Высока вероятность, что да. Во всяком случае, орк был крайне раздосадован, перед своей смертью, что так не вовремя убрал её.

— Николай, конечно, ловко его обезглавил. Но надеюсь, ты проведешь с ним беседу, что герои обычно награждаются посмертно?

— Проведу, — скривился Олег. — Планировал начать учебку. В целом, было бы идеально начать слаживание, да и в целом понять работу навыков. А то все такие индивидуалисты — он резко потянулся к подносу на столе, на котором стоял полупустой бокал, выплеснул его содержимое в окно и наполнил заново, — аж зубы сводит. — Закончил он мысль и осушил бокал.

— Ну, а как ты хотел? — Артем искоса посмотрел в окно. Удачно. Под окном никто, в этот неловкий момент, не проходил. — Осталось придумать, что делать с языковым барьером. Всё же хотелось бы понять братьев по разуму. Особенно интересует, зачем они сожгли пол-города и захотят ли они это повторить?

— Да... Это бы стоило выяснить. — Олег задумчиво завернул обратно палочку.

— Не трогай. Я хочу изучить её.

— Как скажешь, — Олег поднял руки, отстраняясь.

— Что ж, я пойду, — поднялся Артем с кресла. — Надо занести в клинику препараты.

— Да, конечно, я тоже, наверно, пойду. Увидимся позже, дай знать, как захочешь навестить пленников.

— Давай без меня, голова и так гудит после бессонной ночи. За...мучили эти проблемы разруливать... — непотребным языком описал свое состояние Артем.

— Как скажешь, как скажешь, — Олег шагнул к двери, на последок оглядев кабинет и лидера, он вышел вон, плотно закрыв за собой дверь.

Тем временем у виллы, на захламлённом и полуразрушенном дворе у стены, Николай, Саша и Ульяна столкнулись с проблемой. Рабы, которых они приняли за низкорослых орков, при ближайшем рассмотрении оказались вполне себе обычными людьми. Но какими! Исхудавшими до скелета, облысевшими, с желтушной кожей и сгнившими до черноты зубами. Они молча смотрели в землю, покачиваясь с мыска на пятку, полуприкрыв глаза и не реагируя ни на слова, ни на жесты.

— Может, они не понимают речь? Или вообще глухие? — в отчаянии развёл руками Саша.

— Ну, как-то ими командовали, — возразил Николай.

Пока парни спорили, а Ульяна проклинала тот час, когда вообще ввязалась во всю эту авантюру и согласилась припереться сюда, чтобы консолидировать парней для отправки продовольствия за стену, её взгляд упал на вещи, сложенные чуть поодаль. Подойдя к свёртку ткани, Ульяна услышала металлический звон. Мыском сапожка она задела свёрток, и что-то блестящее покатилось. Это была странного вида диадема: с одной стороны — грязного цвета металл с каким-то убогим узором, а с другой — красивый блестящий жёлтый камешек в центре манил её своим блеском. Так и хотелось почувствовать себя заморской принцессой, и, совершенно не подумав о рисках и последствиях, она натянула на себя обруч, примеряя импровизированную корону убитого орка-чародея. Виски сжало, и тело свело судорогой, будто от удара током. Она хотела вскрикнуть, но не смогла. Сколько она так стояла, выгнувшись, — она не знала. Парни продолжали спорить, а чувства и реальность медленно возвращались к ней вместе с пониманием, которое неожиданно пришло. Она посмотрела на рабов, и тусклые, безжизненные мысли потекли в её голове. Она сорвала обруч, тяжело дыша. «Что, чёрт возьми, это было?» Её взгляд упал на вещи, где лежала небольшая книжица с фиолетовой обложкой, на вид из экзотической кожи, втиснутой в металлически-серую рамку с рунным узором и с такими же серыми металлическими застёжками. Подняв её, она открыла. Её глаза широко распахнулись. Она огляделась и, поняв, что её не замечают, спрятала за пазуху гримуар и надела обруч. Боли больше не было. Теперь в её сознании, словно по радиоволне, пронеслась простая мысль: «Хозяин?» Она ухмыльнулась. «Всё продовольствие перенесите за стены, и быстрее». Но они стояли, дёргаясь, но не делая то, что она хотела. Ульяна нахмурилась, а затем стукнула себя по лбу. «Надо представить, что я хочу, а не говорить им». И она представила. Рабы, словно автоматы, начали толкать гружёные телеги, молча и покорно.

— Чего!? Какого чёрта? — воскликнули Николай и Саша, когда телеги двинулись с места.

— Ульяна, это твоих рук дело? — повернулся к ней Саша, и его глаза удивлённо расширились. — Ты что, дура, зачем напялила это на голову!

— Ну, понятно, — хмыкнул Николай, — диадема — это пульт управления куклами?

— Какого хрена ей так везет! Ты... — договорить Ульяна ему не дала, проходя мимо, специально задела его плечом, но тот будто и не обратил сначала на это внимание, ведь всё его внимание завладели две обтянутые тканью полусферы покачивающегося зада. — «Почему я раньше не замечал...» — пронеслось в его голове, затем, спохватившись, он дёрнулся и воскликнул, — смотри куда прешь! — и снова бросил мимолётный взгляд чуть ниже её спины.

— Мальчики, вы такие милые, — она лучезарно улыбнулась и показала им язык, тут же ускорилась, догоняя последнюю телегу, и ловко запрыгнула на неё.

— Ну, не дура ли? — тихо сказал Саша, сглатывая слюну.

— Что, опять она выставила нас не в лучшем свете? Надо бы это правильно преподнести капитану и Артёму Павловичу, а то, как пить дать, точно нас отправят на курсы молодого бойца...

— Тебе надо, ты и думай. Меня никто не заставит... — Саша прервался, Николай положил ему ладонь на плечо.

— Что ж, помянем... Был Саня, и нет Сани.

— Что ты несешь!

— Ты просто не знаешь Олега Дмитриевича. А я его ещё инструктором помню, когда он после командировки в нашу учебку попал и как нас гонял. Как сейчас помню. — Николай передёрнул плечами и бодро зашагал вслед за телегами. Процессия, впрочем, удалилась уже на добрых метров пятьсот от них, оставляя клубы пыли.

— Да ну, гонишь! Че ты пугаешь! — воскликнул Саша и бросился вдогонку.

Пока парни догоняли телеги с Ульяной, а она, чувствуя слабое тепло и тяжесть гримуара за пазухой, счастливо улыбалась своему приобретению, на крыше одного из сараев появилась сначала тень. А затем хрупкая фигура, закутанная в зелёный плащ, под тенью капюшона скрывалась часть лица, в которой без труда можно было угадать Анабель, она внимательно провожала подругу холодным, задумчивым взглядом.

В это же время, в посёлке, в импровизированном лазарете, Герда склонилась над неподвижным телом Глеба. Её пальцы скользили в сантиметре от его кожи, выискивая невидимые глазу узлы чужой магии. Лицо её было сосредоточено и мрачно.

— Что чувствуете? — она смотрела на каменное, как у статуи, лицо старика и хмурила бровки. Рядом сидел, погружённый в гримуар и делавший какие-то пометки, Тихон.

— Ничего. Повязали как котёнка. — Глеб очень хотел выругаться, но, бросив взгляд на детей, сдерживался.

— Попробую ветром, вдруг сдую, — произнесла Герда и начала бубнить слова, воздев над Глебом руки. — Ничего не чувствую... Вижу колдовскую паутину, а что с ней делать — не пойму.

— А как она выглядит? — поднял от записей взгляд Тихон.

— Серая такая, слегка мерцает, почти не заметная, как браслеты на руках и на ногах.

— А сжечь пробовала?

— Хм, сжечь... А это интересно. — Глаза девочки загорелись, а губы уже начали тараторить слова любимой магии.

— Не-не-не, подожди секундочку, не надо жечь! А если вы меня подпалите? У меня вон уже и так бровей и волос нет! Не хочу жечь, вообще огонь не хочу! — Голос Глеба был умоляющим, заискивающим, но Герда, неумолимо продолжая бубнить слова, водила рукой над его лодыжкой.

— Урааа! — воскликнула девочка, хлопая в ладоши. В её руках мигнул огонь, а перед глазами лопнуло кольцо серого цвета.

— Моя ногааа! — закричал Глеб, дёргая ногой. Неожиданно резво брыкаясь и опрокидываясь вместе с кушеткой, куда был ранее уложен Николаем и отцом Авелем.

— Да не дёргайся! — Герда быстро поднесла руку с огоньком к второй лодыжке, заставив Глеба вскочить.

— Как не дергаться, ты меня живьём жжёшь! — Он прыгал, перебирая ногами, пока не выскочил в коридор, где его скрутил отец Авель.

— Ну что ты беснуешься? Потерпи немного, дай отроку закончить дело. — Отец Авель вернул обратно вспотевшего Глеба и усадил на кушетку.

— Руки вытяни, я попробую быстро, сразу обе руки освободить. — Она сочувствующе посмотрела в испуганные глаза старика.

— Куда вытянуть-то, я пошевелить ими не могу! Пусть святой отец мне их подержит, но если я ему в лоб вдарю, пущай меня не винит. — Он злорадно зыркнул на вздыхающего отца, который поднял его руки.

— Делай своё дело, мы разберёмся с помощью Божьей.

— Хорошо, — Герда снова зашептала слова магии, водя ладошкой возле кистей рук.

Пока они занимались освобождением Глеба, в соседнем помещении, прямо буквально через стенку, Игорь лихорадочно закручивал последнюю гайку на собранном на коленке инфузомате. Рядом с ним стояли Владимир и Юля, они внимательно и скептически рассматривали устройство с шестерёнками и пружинками.

— И что, прям будет дозировать, вот так?

— Ну да. Надо только завести, как будильник, и выставить ход вот этим рычажком. Когда время выйдет, прозвенит будильник, и значит, время для введения прошло.

— А как скорость настроить?

— Рычажком же. Вот, деление — это десятая часть миллилитра, всего сто делений, вот и считайте. Такую коробку передач, что собрал Фёдор Михайлович, не грех и в Ferrari поставить, а она тут упакована в шприц. — Игорь похлопал по корпусу коробки размером с микроволновку, от которой тянулись гибкие трубки.

— А трубки хоть съёмные? Как я говорил?

— Да, да, сделал съёмными, чтобы обеззаразить можно было.

В дверь постучали. Вошёл Артём Павлович с тёмными кругами под глазами, с коробкой, набитой флаконами и мензурками с притёртыми пробками. — Как успехи? Отлично, вижу, заказчик уже принимает прибор. — Улыбнулся сыну отец. — Возьмите в клинику. — Он протянул плетёную корзинку с деревянной стружкой, в которых, как на перине, покоились различные пузырьки да склянки. — Эти препараты восстановят организм и быстро приведут в чувства наших пионеров.

— Спасибо! Введу их, как только аппарат будет протестирован и готов к работе, — взяла корзину с препаратами Юлия Владимировна. — Вы уверены, что их можно в вену вводить?

— Уверен, — он показал на перевязанную в локте руку, — на себе испытал каждый.

— Боже! — воскликнула врач, — с вами точно всё хорошо? Вы себе такой коктейль в кровь пустили! Даже если они безопасны, могут пострадать печень и почки! Вас надо осмотреть! Владимир, что вы молчите!

— Пусти его, — он скептически оглядел Артёма, — был бы это наш старый мир, мы бы с ним уже не разговаривали, но тут другие механизмы, пора бы уже с этим свыкнуться.

— Наверное, ты прав, — ещё не уверенно сказала Юлия, но всё же отошла от Артёма. — Тогда будем проверять. Сегодня надо хотя бы пятерых самых тяжелых привести в чувства, чтобы они могли начать есть. Дети слишком истощены.

— Тогда я вас покину. — Кивнул им Артём, потрепал сына за волосы и вышел из клиники.

К полудню странная процессия из «зомби»-рабов и телег достигла города. Где в этот момент с очередными петухами открыла глаза новая для этого города особа. Пробуждение Киары было не сказать, чтобы приятным. Руки чесались, голова гудела, в ушах звенело и хотелось дико двигаться. Но она, дёрнувшись раз-другой, поняла, что её мало того, что связали, так ещё и посадили на цепь, кинули на какую-то подстилку из сухих трав. Она была в помещении, не сказать, что прочном и каменном, как тюрьмы в крепостях её мира, скорее, она была в постройке деревянного склада, которые использовали рабы, или, по звукам, которые доносились совсем рядом, — в хлеву. Слова она не знала, но ассоциация с животными в голове у неё сложилась. И ненависть накатила с новой силой. Её, чистокровную Альбу, какие-то ничтожные рабы бросили к животным! Что уже ересь и кощунство, так ещё и привязали! Это надругательство! Их покарает Сеахнēат! Она взмолилась богу, который должен был лишить жизни жалких рабов, узнав о кощунстве. Но он молчал. Зато продолжали чирикать птицы, гудеть насекомые, и она испугалась. Впервые в жизни она испугалась — бог не откликался, рабам плевать на заповеди, если за их нарушения не следует страшное наказание. Киара неожиданно заплакала. Ей стало жалко себя.

Пока одни только просыпались, другие вовсю занимались бурной деятельностью. То и дело по городку сновали жители, каждый по своим делам, не мешая друг другу — они знали, чем должны заниматься для процветания общины; знание своего места было фундаментом выживания. А проблем общине прибавилось. Вошедшая в ворота с севера процессия из телег не смогла уместиться на площади и была вынуждена повернуть на запад, где с трудом была расчищена площадка на месте выгоревшей части города. Шум и скрип колёс привлёк профессора, который всю ночь провёл за свитками, активно изучая их, пытаясь вникнуть в систему картографии этого мира. Выйдя на улицу, он зашагал прихрамывая по улице, свернув с площади на западную улицу, где встали все 13 гружёных продуктами фургонов, а рядом с ними, в ожидании нового приказа, замерли рабы. Профессор заметил Ульяну в странной короне-диадеме на голове и Полину, которая о чём-то переговаривала с ней. — Нужна холодильная камера! Срочно! — кашляя, просипел Аркадий Николаевич.

— Нужна-то нужна, но где её взять? Лёд почти растаял, там, где раньше, до появления нас, был ледник, осталась только вода. — качала головой Полина, прикидывая варианты.

— Почему не уследили за льдом? — возмущался профессор, прохаживаясь меж телег и поглядывая на тенты, которыми они были покрыты.

— Ну, вот так. Знали бы, где упасть, соломку постелили бы. Есть в вашей учёной голове какие-то идеи, кроме критики?

— А откуда, собственно, столько мяса? Горох — ладно, они обчистили поля, пусть и раньше срока... Хотя удивительно, какой урожай всё же, несмотря только на третий месяц весны.

— Тут климат странный, вероятно, и растения по-другому себя ведут. А мясо... Мясо — они забили весь скот, который вернулся с пастбищ.

— Боже мой, что за варвары! — воскликнула мать Зои, которая вышла посмотреть, куда убежала дочка.

— Кто бы вообще думал, что у владельца виллы столько скота!? — Сашину реплику, впрочем как и его самого, только что подошедшего, все проигнорировали. И тот было хотел по привычке начать спор с Николаем, но вспомнив, что тот остался с пленниками ждать Олега Дмитриевича, замер. Затем сплюнул, зачем-то, растёр носком берца землю и запрыгнул на бортик, откинув тент. — Животные какие-то ещё странные, на коз не похоже, большие больно, — удивился он.

— Тут не только они водятся, значит. Эти, конечно, больше на коров похожи, хотя и мелковаты. — мягко улыбнулась Полина.

— Смесь овцы и коровы, овцебыки? — Подошёл к фургону и заглянул внутрь скептически отметил Аркадий Николаевич. — Больно уж шерсти на шкурах много... — Он потыкал пальцами в тушу.

— Надо бы, кстати, туши остричь и освежевать, пока не затухли. — На северный манер сказала Анечка, подойдя со своим супругом Дмитрием к фургонам. — Скоро будет пекло, солнце почти в зените, надо быстро обработать всем миром, ну или кто умеет.

— А мясо куда, потроха? — Полина оглядела содержимое, на дне фургона было по меньше мере по три туши, крови не натекло, значит их обескровили.

— Потроха можно на колбасу пустить. У Артёма Павловича есть оборудование, что-то на подобие автоклава, в лаборатории, если он даст добро, то можно часть коптить, а часть на консерву.

— Ну, хорошо, если даст добро, — скрипучий голос Аркадия Николаевича резал уши, но он не обращал внимания на общий дискомфорт и всё равно вещал. — Остальное-то куда? У нас тут не завод, столько туш переработать.

— Давайте решать проблему по мере поступления оной. Сейчас нужно ободрать и натянуть шкуры, чтобы ни они, ни шерсть на них не пропали втуне. Затем потроха вынем и дальше по ходу пьесы. Но делать это надо не здесь, сейчас слишком печёт, надо телеги отправить в шахту, там прохладно.

— Насчёт жары, солнце очень активное, часть мяса можно обмазать солью и специей и выставить на солнце сохнуть, получим неплохое сушёное мясо. — Полина окинула взглядом собравшихся. — Думаю, шахта — хорошее решение.

— Решено. Телеги с тушами возвращаем назад из города и спускаем в шахту. С нами пойдут бабы — Ира с Леной, если кто встретит Олега с Николаем, попросите их к нам присоединиться в шахте.

— Мам, ты же в шахтах пойдёшь, можешь мне там грибочков собрать таких, пушистых и блестящих? — дёрнула за подол матери Зоя.

— Зачем тебе, солнышко?

— Нужно, ма, соберёшь?

— Хорошо, если это будет не опасное что-то, я соберу, принеси только тару.

— Спасибо, мам, ты лучшая! — упорхнула девочка в таверну в поисках горшка с корзинкой, голос в голове твердил, что грибы эти — плесень, очень будут нужны Артёму Павловичу.

Когда уже все начали расходиться, на площади показались Фёдор и Виктор Шолохов, за ним шёл лидер — Артём Павлович.

— Вы такой шум создаёте, что даже меня разбудили. — То ли смеясь, то ли серьёзно, сказал толпе Артём, конечно он кривил душ, ведь он даже еще и не ложился. — Что за гвалт, а драки нет? Непорядок! — Он похлопал Сашу по плечу, — боец, не сбежали пленники?

— Никак нет! — встряхнув плечами, попятился тот. — Я ненадолго отошёл... с ними Николай остался, да, я уже бегу обратно. — Он развернулся и умчался в сторону конюшни. Артём задумчиво проводил его взглядом.

— Ну-с, коллега, а вы что думаете? — Артём повернулся к Аркадию Николаевичу, резко поменяв интонацию и показывая совершенно иной настрой. А тот будто и ждал вопроса, потирая руки, тут же просипел.

— При средневековых технологиях оптимально — ледник! Глубокий погреб с запасом льда с реки. Но его мы профукали, благодаря недогляду. Но смотрю я на наших кулибиных и думаю — а не сделать ли нам холодильник?

Братья удивлённо переглянулись.

— Звучит как план, с одним «но» — даже если будет электричество, что уже абсурд, где взять фреон?

Дмитрий, посмотрев на начало дискуссии, сплюнул и повернулся к Ульяне.

— Сможешь отправить телеги с тушами к шахте?

— Ну да, смогу. А ждать решения...

— Нет, пока они нарешают, уже столько испортится. Делаем, как я предложил, — в шахту, — перебил её Дмитрий и, взяв под руку супругу, которая вернулась с корзиной инструментов, отправился на северную улицу к выходу из города, где была шахта.

Тем временем спор разгорался. Но неожиданно появилось новое лицо — Анабель, которая подозвала Артёма.

— Похоже, Ульяна получила гримуар.

Артём устало вздохнул. — Уверена? Мне сказали, она напялила диадему орка, — скептически парировал он.

— Это тоже верно, но книгу я сама видела, как и то, что она сразу спрятала её, что странно.

— Ну, не то чтобы, всё же довольно интимная история — гримуары.

— Я знаю свою подругу, обычно она тут же хвалится любым своим достижением и успехом, а тут наоборот. Мне неспокойно, чего вдруг она испугалась.

— Тогда и правда стоит... Сможешь ловко выведать, так прямо, чтобы было невзначай?

— Не знаю, мы, после Леса, немного повздорили... Но я попробую. — кивнула она и ушла, оставив лидера в раздумье.

Саша, не добежав совсем немного до импровизированных казематов, наткнулся на капитана, который бодро шагал допрашивать пленников и был сильно удивлен встречей.

— А ты что тут болтаешься? Почему не на посту, боец? — остановился Олег Дмитриевич и строго посмотрел на Александра.

— Я... Николай меня заменил, я бегал в нужник. — выпалил он чувствуя как по спине пробежал вполне осязаемый страх в виде мурашек. Вот не повезло ему так не повезло, ну почему капитан шел именно сейчас... Надеюсь, Николай еще там, и они его встретят с пленниками, иначе чувствует, что выговором ему не отделаться. И что на него нашло...

К счастью Саши, они встретили Николая прямо там, где и поместили орков — в стойле для лошадей. Там были крепкие бревенчатые стены и цепи — то, что нужно для пленников. Помимо цепей, они были ещё и крепко связаны. Орков разнесли по разные стороны, чтобы, если они придут в себя, не переговаривались. Идеей этой Саша гордился, и тем обиднее стало, когда капитан приказал тащить связанного бугая обратно к орке. Теперь нужно было переговорить так, чтобы очнувшаяся орка видела соплеменника и стала посговорчивее. К удивлению, разговор заладился. Пусть и неожиданно, но речь друг друга они понимали сносно. Удивительно, английским языком, пусть и слегка архаичным, Олег владел в совершенстве. Именно на таком языке говорила девушка.

— Зря, если ты думаешь, что нам охота с тобой возиться и лень замараться, то смотри — кажется, это твой соплеменник, и он выглядит не очень, правда?

— Мерзкий раб! Сеахнēат покарает тебя, тебя ждут страшные муки!

— Кажется, она перегрелась на солнце или у ней шок. Будучи в плену - угрожать, может доктора позвать? — участливо заметил Олег, повернувшись к Николаю.

— Может не шок и они правда в это верят? — Николай наклонился над вторым пленником, молчаливым орком чуть крупнее первой, с массивной нижней челюстью и крупными нижними клыками.

— Заметили, они совсем не зелёные? — подскочил Саша и оттянул ворот пленницы, за что тотчас чуть не поплатился, буквально миллиметр от пальцев клацнули её зубы. — Ух, змеюка, ещё и кусаешься.

— Так, рядовой, не лезь к ней, иди погуляй пока. — Строго сказал Олег. Саша вздохнул, бросив мимолётный взгляд на фигуру орки, и, кляня злую судьбу, вышел на улицу.

— Презренные рабы, дайте мне нож, чтобы я могла совершить обряд и уйти, иначе...

— Иначе что? — посмотрел на неё Николай. — ...думаешь, после смерти ты нам не послужишь? — мрачно пошутил Олег, играя костяным кинжалом прямо перед её лицом.

— Безмозглые рабы! Я должна совершить обряд! Очиститься! Верните мне клинок!

— Что она, вечно повторяет одно и то же, как мантру? У тебя, что, детская травма, в рабстве была? — спросил Олег, глядя ей прямо в глаза, а затем удивлённо повернувшись ко второму орку, который неожиданно застонал. — Что брат, верно говорю? Ух ты прям как комдив с похмелья...

— Осквернители... — прохрипел он, сплюнув, совершенно не обращая внимания ни на что больше застыв как изваяние.

Именно в этот момент до Киары дошло. Её глаза расширились от изумления. — Деофол (др. англ: Дьявол)! — выдохнула она. Ошеломление сменилось яростью. — Вы не посмеете опорочить мою душу! Нет, даже не смейте об этом думать! — она широко открыла рот и высунула язык, ещё секунда — и её язык был бы отделён острыми зубами, но Олег достаточно ловко просунул кинжал, который она сжала до скрежета и хруста зубов. Замычала и забилась в истерике всем телом.

— Успокойся. Никто не тронет твою никчёмную душу, — попытался её образумить Николай.

Безумными глазами Киара водила по фигурам своих пленителей, впиваясь глазами в их лица, пытаясь запечатлеть их в своём сознании, при этом в голове её билась единственная мысль: «Некроманты! Это чёртовы некроманты! Как она могла попасть к ним? Теперь они хотят завладеть её душой!» Ужас достиг апогея. — Нет, нееет, молю, Сеахнēат, вверяю тебе свою душу, услышь меня! — её тело вдруг выгнулось в неестественной судороге. Из горла вырвался нечеловеческий вопль. Вокруг неё вспыхнула и сгустилась изумрудно-зелёная, почти физически ощутимая аура. Цепи на её руках и ногах лопнули с оглушительным треском.

В следующее мгновение она была на Олеге. Удар, больше похожий на попадание пушечного ядра, отбросил капитана к стене. Он рухнул, слыша хруст своих рёбер. Николай, действуя на чистом рефлексе, рванулся вперёд. Его кулак окутался серым туманом, и из запястья вышел длинный костяной шип, покрытый пульсирующими алым жилками; одним прыжком он настиг её и со всей силы врезался в бок Киары. Раздался влажный хруст, кровь брызнула на каменную кладку. Но обезумевшая орка отмахнулась от него, швыряя его от себя прямо на собрата-пленника, и с диким воплем, проломив бревенчатую стену, рванула к стене, которую перемахнула одним прыжком.

Николай, тяжело дыша, поднялся и подошёл к капитану. Тот, бледный, с посиневшим лицом, сжимал здоровой рукой распухшую другую. — Её бы догнать... — Чёрт! Как щенков раскидала... сука! — простонал Олег, с трудом поднимаясь. — Ребро... не меньше двух. Чтоб их всех... — Он, злой как чёрт, пошёл, тяжело опираясь на Николая, оставляя за собой кровавый след и щемящую тишину, полную новых, ещё более страшных вопросов.

Глава 20

След схватки в конюшне растворялся в знойном мареве полудня. Выйдя на улицу, Олег осмотрелся. Боль от сломанных рёбер пульсировала с каждым вдохом, но главной болью было унижение.

— Она уже перемахнула стену и ушла на запад, — пробормотал он, анализируя следы. — Он вышел за изгородь, которая огораживала со стороны улицы хозяйственные постройки и конюшни, и повернул на север, к воротам — кратчайшему пути наружу. — С такой скоростью мы уже её не догоним, но она может выдохнуться, поэтому Нико, дуй за ней, но не отсвечивай, посмотри, куда она так сиганула. И да, если по дороге этого бигуса встретишь — пусть за вторым пленником следит в оба. И чтобы он даже не думал куда улизнуть, иначе я ему такое устрою… — он показал жестами, как будет душить и отрывать голову. — Ну ты понял.

— Понял, встречу — передам. Разрешите выполнять?

— Разрешаю. Бегом. Не забудь «калаш» взять, патроны из рожка моего добери. У меня восемь осталось, с твоими будет десять — хоть что-то для противодействия магии.

Николай кивнул и рванул на север, к арсеналу, откуда он, взяв амуницию, пойдет за оркой. Олег посмотрел на него и двинулся следом, значительно медленней, морщась от боли. Идти нужно на доклад а где лидер, конечно в лазарете,- "за одно подлатают", согласился со своими мыслями Олег и зашагал как мог. Путь занял у него непозволительно долго больше получаса он ковылял морщась от боли. Злость отступила, уступая место тяжёлой, ледяной усталости. За это время солнце давно покинуло зенит, косые лучи нещадно грело лысый затылок, отбрасывая длинные тени его полускрюченой, из-за вынужденной позы, идущей фигуры. Он дошёл до массивных дверей лазарета, его встретил Владимир Йозофович. Он подхватил Олега, и помог добраться до кресла. Осмотр, и операция не заняли много времени - ребра встали на место, а на боку солдата прибавился новый шрам затянутый волшебным образом эликсиром Артёма, которым тот снабжал лазарет.

И пока Олега лечили в другом конце того же длинного здания уже кипела своя, не менее напряжённая работа. Дальше по коридору, второй врач, Юлия Владимировна делала обход осматривая лежащих в палатой бледных или румяных пациентов который подключены были кто к капельнице кто к большой шумной механической машине которая выполняла роль инфузомата. И пока она дежурила Владимир Йозофович, оставив отдыхать отключившегося Олега в кресле в полулежащем положении, направился в другой край лазарета, где его ждали забытые Артём и Анабель. Встретив Олега он совершенно забыл, что хотел показать морг и теперь взяв в руки фонарь, внутри которого сиял холодным светов порошок, спустился в подвал где показал Артёму ледник.

— Мы сделали всё, что могли с нашими ресурсами, — голос Владимира звучал хрипло. Он откинул край простыни, открыв бледное, почти восковое лицо ребёнка лет десяти. — Но ресурсов этих… катастрофически не хватает. Организм детей был истощён до предела. Сработал возрастной порог. Пока все кто выжил подростки от тринадцати лет и старше. Младшие… не выкарабкались. Из двадцати одного ребёнка живы одиннадцать. Остальные… здесь.

Артём, стоявший рядом, молчал, сжав кулаки так, что кости побелели. Анабель, пришедшая с ним, отвернулась, прижав ладонь ко рту, её глаза были полны ужаса. — Причина? — спросил Артём, и его голос прозвучал неестественно глухо. — Гипотрофия, тотальное истощение всех систем, — включился второй врач, пожилой профессор-биолог, эвакуированный когда-то из блокадного Ленинграда и нашедший здесь второе призвание. — Паук-фомильяр, судя по всему, не питался ими в прямом смысле. Он… инкубировал, поддерживая в состоянии анабиоза как живые консервы. Но для столь длительного «хранения» требовалась огромная биоэнергия. Он выкачивал её в первую очередь из тех, у кого её было меньше — из младших. У них просто… кончился жизненный ресурс.

Минуту длилось гнетущее молчание, прерываемое лишь мерцанием магических ламп. — Пойдем. Посмотрим живых, — наконец сказал Артём, делая над собой усилие.

Они вышли, а молодой врач так и не смея шелохнутся, мрачно стоял взирая на ледник. Владимир Изофович, вглядывался в бледные лица детей, которые так и не выкарабкались. Это был его личный эшафот, его кладбище, его первые могилы и он плакал, плакал пока ни кто не смотрел.

Теперь, когда солнце уже опустилось ниже западного края каменных стен города, окрашивая небо в медные тона... Они поднялись из подземного холода на первый этаж, который во всю освещался лампами шахтеров. Переход был разительным: ушел запах мертвой плоти, воды и земли, ему на смену пришел запах спирта, трав и жизни. Амбулатория благодаря старанию Юлии и Владимира, а также отца Авеля, Дмитрия и его супруги Анушки стала уютной. Стены были обшиты гладким светлым шпоном найденном на одном из складов у причала и пропитанной уже на месте маслом из бочки которую нашли на бриге. Окна были переделаны и остеклены небольшими квадратиками стекла который был найден там же у причала в одном из сараев, не все были прозрачны, часть стекол были цветными по этому некоторые окна стали похожими на витраж. Мебель простая деревянная сколоченная отцом Авелем и Дмитрием была укрыта шкурой и домотканой шерстью и льняным полотном найденных в домах городка. А вместо современных медицинских аппаратов стояли громоздкие самодельные конструкции из медных трубок, стеклянных колб — гибрид механики и отчаянной смекалки из-под легкой руки Игоря.

Именно в такой обстановке их встретила второй доктор - Юлия Владимировна, увидев их она поспешила навстречу, и на её усталом лице была уже другая новость — осторожная надежда. — Артём Павлович! Несколько детей пришли в себя!

- Это замечательно! Они готовы рассказать свою историю?

- Лучше подождать, я еще толком их не смотрела, можете пока посидеть вон в том кабинете, попейте чаю, я как закончу позову, хорошо? - Они кивнули, и отправились в кабинет, в другой конец коридора, туда где по вечерам отдыхали дежурившие, последнее время, единственные в этом мире врачи.

А она отправилась в женскую палату, где две старшие девочки сидели, испуганно прижимаясь друг к другу, тихо плакали вытирая кулачком сухие покрасневшие глаза.

Наконец, доктор вышла измождённая из женской палаты, к ней на смену из подвала поднялся Владимир и она оставив на коллегу девочек, поспешила зайти в соседнюю мужскую палату. Буквально четверть часа ей хватило, чтобы понять что с кем и вот она уже хлопочет возле бледного парня, который порывался встать, но каждый раз его вело и он оседал на кушетку, стоявшую у стены импровизированного госпиталя. Рядом располагались ещё три таких же кушетки, на которых спали бледные и изможденные под капельницами юноши. И пока Юра был первым и самым старшим из тех, кто очнулся в этой мужской палате, прочие, помладше, ещё лежали.

— Юр, не дергайся, я хочу поставить тебе инфузию, тебе нужно восполнить витамины.

— Ребята? Где ребята? Почему они ещё спят? — крутил головой Юра, порываясь подняться.

— Ну всё, не заставляй тебя вязать. Другие ещё лечатся, им нужен покой, поэтому прошу не шуми, а дай спокойно тебя долечить.

— Хорошо… Они правда поправятся? А где Семён?

— Какой Семён? Его у окна нет?

— Нету, там только его брат Тимур. А где Семён?

В палату зашли Анабель и Артём, они тихо закрыли за собой дверь и встали ближе к парню, внимательно его слушая.

— Привет. Меня Анабель зовут, можно просто на «ты», хорошо? А рядом со мной Артём Павлович, и он тут главный, лидер.

— Здравствуйте, Артём Павлович! Спасибо, Анабель, у вас очень красивое и необычное имя.

— Ты такой милый. Как себя чувствуешь?

— Вы это, простите, что вот так… — он кивнул на кушетку. — Я уже чувствую себя лучше, а вот мои товарищи… — он запнулся, оглядев кушетки за спиной, и, пригладив волосы, почесав макушку, повернулся, упрямо глядя Артёму прямо в глаза. — Они поправятся? Что с нами случилось?

— Молодой человек, обождите беспокоиться о других, подумайте пока о своём здоровье, а о других позаботятся наши лучшие медики, договорились? — Артём улыбнулся пареньку, который был ненамного старше его сына, к тому же кучерявым и веснушчатым блондином с большими голубыми глазами и смешным вздёрнутым носом — тонким, прям как у Буратино.

— Да… хорошо, — сказал он тише и нерешительно кивнул.

— А теперь, если не против, расскажи нам, что ты помнишь? — мягко попросила Анабель, улыбаясь.

— Помню? — он пожал плечами. — А что я должен забыть? А Борис Матвеевич с Виленой Геннадьевной придут? Вы уже им сообщили?

— Мы пока не смогли сообщить, на это есть свои причины, но, опять же, это не то, что сейчас должно вас беспокоить. — Артём сел на пододвинутый врачом стул и посмотрел в глаза пареньку. — Давай не спешить и всё по порядку, хорошо?

— Да, хорошо, — он кивнул.

— Вы были в лагере?

— Да.

— Вы одеты были достаточно легко, это был летний лагерь?

— Да, мы отдыхали в летнем лагере «Кипарисный», это в Ялте… — он смутился. — Ну, вы это и так знаете… «Артек».

— Да, конечно, — Анабель улыбнулась. — Не переживай, просто говори.

— А последнее, где вы были, помнишь? В самом лагере, может быть, вы были в лесу или поднялись в горы?

— Последний раз? — парень задумался. — Ну, вчера нас собрала Лиля и сказала, что у нас запланирован подъём по маршруту Раевского.

— Значит, гора Аю-Даг, смотровая площадка… — задумчиво протянул Артём, вспоминая всё, что он помнил про «Артек» и про маршрут. — Сколько часов вы были на маршруте, три? Пять? Добрались до вершины?

— Да, мы уже спускались, когда гроза началась, и Лиля нас стала торопить быстрее идти.

— Гроза? — вздрогнул Артём и посмотрел на Анабель, которая будто и не заметила ничего.

— Да, что странно, небо было совершенно чистым, когда мы были на вершине, а когда спускаться стали, сильно громыхать начало, а потом туман. Мы потеряли тропу и заблудились.

— И дальше? Дальше что? — от нетерпения голос Артёма дрожал, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Ну, Лиля сказала взяться нам за руки и сама пошла впереди колонны, она хорошо знала маршрут. Но мы плутали долго, десятилетки начали сдавать, они сильно устали, да и вода почти закончилась.

— Что дальше было, помнишь?

— Если честно… — он сделал паузу, покачивая левой ногой, и отвернулся от пристального взгляда Артёма, посмотрев на спящих ребят. — Смутно. Только вроде… Лиля кого-то встретила из местных и передала, что у нас появился провожатый, который нас выведет к лагерю.

— А ты сам не видел провожатого? — спросила Анабель.

— Я был почти в конце колонны, следил, чтобы никто не отцепился и не отстал. Видимость была ужасная, ещё и снег откуда-то взялся.

— Снег? Летом? В Крыму?

— Да, я тоже удивился, но если честно, не придал этому значения, хотел потом задать вопрос Борису Матвеевичу… он у нас природоведение вёл. Я думал, может, это как в пустыне, как это… муляж?

— Мираж, — поправил его Артём. — Значит, снег… И долго вы шли, ну, после того как появился снег и проводник?

— Не помню, но больше пары часов. Позже старшим пришлось брать на руки младших и продолжить спуск уже так.

— А что было, когда спустились? Ты же помнишь это?

— Ну да… вроде… кажется.

— Кажется? Почему вдруг такая неуверенность?

— Не знаю, просто кажется, провожатый сама заблудилась.

— С чего такой вывод?

— Когда туман ушёл, уже смеркалось, и солнце почти ушло, только пейзаж был другим, будто мы попали на Кавказ, да и низина странная, будто болота.

— И вы всё равно пошли вниз?

— Да… — запнулся вдруг Юра. — Хотя нет! Лиля остановила нас и, кажется, стала с кем-то спорить. Да, точно! Это была женщина или девушка… — он задумался, его не торопили. — Да, точно, женщина, молодая, около двадцати пяти лет. Одета странно, не по-советски что ли. И она ещё так странно отреагировала, когда Лиля начала спорить с ней.

— Отреагировала? Как?

— Ну, засмеялась… — он пожал плечами и нахмурился. — А потом прекратила смеяться и достала дудочку, кажется.

— Дудочку? — почти хором спросили Анабель и Артём, а Юра кивнул, переводя взгляд с неё на Артёма и обратно на Анабель.

— А дальше? Вот она достала дудочку?

— Знаете, вот я думал, что всё помню, а теперь мне кажется… Я не уверен, но вот не помню. Но вроде бы я очнулся уже тут? — он удивлённо посмотрел на них. — Да?

— Хм, что ж, наверное, на сегодня достаточно вопросов, да, Артём Павлович? — к ним подошла Юлия Владимировна. — Ему нужно поспать. А вас ждёт Олег, ему надо вам кое-что рассказать… срочно.

— Олег? Что он тут делает, он же был… — Артём Павлович поднялся и удивлённо посмотрел на доктора, а потом на дверь, где тускло светился проём коридора, освещённый лампами со светящимся порошком.

— Он в амбулатории лазарета, это прямо у входа, первая дверь справа. А что с ним? Думаю, он сам вам всё и расскажет.

— Ну, хорошо. Спасибо, Юра, за рассказ. Ты нас изрядно удивил, но вы герои, настоящий комсомол. — Он протянул руку пареньку и пожал её, не сильно, но этот жест подбодрил его и заставил вскинуться и улыбнуться в спину уходящим.

Они вышли в тускло освещенный полумрак коридора и быстрым шагом направились к выходу ищу ту самую дверь в амбулаторию. В кабинете куда они попали, на импровизированном кресле, которое было сколочено наспех умельцами, восседал злой как чёрт Олег Дмитриевич. — Не быстро вы что-то.

— Хм, вот тебе на. Что стряслось-то? Некоторые ребята очнулись и поведали занимательную историю. Но вижу, что у тебя история не менее интересная, и поведать её ты очень спешишь?

— Верно, Артём Павлович, я крайне раздосадован и признаю, что в этом есть моя ошибка и недальновидность.

— О чём речь? — Артём удивлённо переглянулся с Анабель, которая стояла рядом с ним, почти касаясь плеча, что в иной ситуации вызвало бы много вопросов у Олега, но он совершенно точно не обратил внимания на такое поведение юной особы.

— Орка. Мы упустили её, и я получил пару царапин. Николай ушёл за ней в погоню.

— Подожди, как вы могли потерять то, что было приколочено намертво и связано всем, чем только можно? — присвистнул Артём, ища глазами, куда бы можно было сесть послушать интересную историю побега из замка Иф.

— Даже не начинай, — скривился Олег. — Дело не в том, как мы её спеленали, а в том, как мы её упустили…

— Ну-ну, продолжай, я весь во внимании. Как?

— Она призвала бога… — последнее слово атеист Олег произнёс странным шёпотом, будто нехотя признавая, что это не сказочка, а явление, которому он до сих пор не верит.

— Серьёзно? Бога? Как у нас, обелиск?

— Нет, она не выходила из конюшни, а просто закричала, а до этого вообще поносила почём зря и проклинала нас как рабов и что-то там нарушивших, ну… и потом как берсерк, только зелёный, — Олег запнулся, что не укрылось от Артёма.

— Так-так, и что там ещё было? Проклинала и рабами нас считала, и что же мы нарушили?

— Да бред какой-то, она втемяшила себе в голову, что мне её душа вдруг сдалась…

— Душа? И почему вдруг? Что… — брови Артёма поползли вверх. — Поясни нормально.

— Ну вот так, неудачно пошутил, мол, даже после смерти не отстанем… а она прям взбледнула, ну и начала про запрет, нарушение, и потом орать, будто до бога можно докричаться. Ну и докричалась.

— Вот прям так взяла, кричала, кричала — и он услышал? Небо там разверзлось или как?

— Да не, из спецэффектов — аура только, зелёная такая, и всё.

— Что — всё?

— Ну не прям всё. Ещё цепь порвала, меня сшибла, рёбра сломала, Николая одной рукой кинула через колено и дыру в срубе толщиной с локоть сделала так, будто он из гипсокартона сделан…

— Не кисло так бустанула, — присвистнула Анабель.

— Что? — Артём и Олег повернулись к ней. — Блеванула? Кто?

— Буст, это жаргонное, что-то вроде как повысить характеристики или очень усилить.

— Да, похоже на то. И бог её значительно более реален, чем наша стесняшка в обелиске, — закончил Олег.

— Ну, ты аккуратнее, наша может, сил набирается. Делать-то что будем? Есть мысли, как выкрутиться?

— Никак. Николай выйдет на них, оценит и даст обратную связь, у него рация, у Сашки тоже. Если они имеют большие ресурсы и силу — мы уйдём вниз, там есть где их встретить. А если нет — то Николай вернётся, и мы соберём группу, чтобы зачистить залётных. Как-то так.

— Недурно, недурно. Тогда держи в курсе. И это… — Артём застыл в дверях, куда направился по окончании доклада Олега, и повернулся к нему. — Нормально себя чувствуешь? Ранение серьёзное, надо тебе что, сварить?

— Всё ок, уже лучше, залатали. Ты говорил, дети очнулись?

— Да, не все. Только те, кто был старше тринадцати лет. Остальные ушли… — Артём отвернулся и вышел вон; глаза его были красные и блестели.

— Сука, — донеслось ему в спину. — Проклятый мир.

Олег бранил мир, и Артём понимал, что его дети тоже могли бы быть на волоске, и от страха сердце сжималось и стучало сильнее. Столько трупов… Он ненавидел смерть.

Он вышел вон и направился быстрым шагом домой, за ним еле поспевала Анабель, которая пыталась ему что-то сказать, но ему было всё равно. Он дошёл до дома и хлопнул дверью, закрыв её прямо перед её носом. Ему было плевать, насколько не по-джентльменски он сейчас поступает. Ему было всё равно. Единственное, что его волновало, — это подняться наверх, скинуть оружие в кресло, умыться и обнять детей. Тихон спал в кровати (что странно, а может, и не очень), рядом с ним, обвив его как коала ствол эвкалипта, спала Герда. На соседней кровати спал Игорь. Поняв, что сегодня обнимать ему уже не удастся, он улыбнулся и закрыл дверь, обернулся и столкнулся с взволнованным лицом супруги.

— Господи, напугала же ты меня, — вздрогнул Артём.

— А сам-то? Пронёсся, я тебя зову, зову, а ты прям как вихрь — вжух! — и сразу сюда. Я уж думала, стряслось что.

— Всё хорошо. Извини, что напугал, хотел перед сном к детям зайти, а они уже спят.

— Да они уже как час спят, солнце-то давно зашло.

— Да, засиделись мы в клинике, — кивнул он, скидывая рубаху уже в спальне.

— Дети очнулись?

— Что? — рассеянно мотнул он головой, ловя её взгляд своим блуждающим и усталым взором.

— Дети… — повторила Полина, скидывая с себя платье.

— А ты знаешь, что Герда у Тихона?

— Да, она попросилась переночевать, я постелила третью кровать в спальне рядом. Но они долго болтали и играли, и похоже, уснули так. Я не стала их трогать.

— Хм. — Он взглянул на обнажённую фигуру супруги и сделал шаг. Она шагнула ему навстречу, затем бросилась, обхватив ногами и руками, и они оба повалились на постель, зарываясь друг в друге, целуя тело и трогая так, будто никогда прежде не касались друг друга.

Это было не просто соитие. Это был обряд очищения, попытка отринуть саму смерть. Артём касался её кожи, как слепой, читающий шрифт Брайля, — жадно, почти грубо, пытаясь через её тепло подтвердить реальность собственной жизни. В его прикосновениях была паника, надежда облеченная в желание. Полина отвечала ему с той же яростной нежностью, царапая спину, впиваясь губами в его плечо. Их спальню наполнял звук прерывистого дыхания, симфонии скрипа деревянной кровати и далёких криков ночной птицы за окном. В этом соединении не было красоты, лишь животная, отчаянная потребность почувствовать: мы ещё здесь. Мы ещё дышим. Её пальцы впились в его волосы, прижимая его лицо к своей шее, где бешено стучала жила. Он слышал этот стук, как пульс уцелевшего мира. На миг, в самой глубине, боль отступила, уступив место простой, чуду подобной физической усталости. Они лежали, сплетённые, в поту, и в щель между ставнями пробивалась полоска света двух лун, деля надвое темноту комнаты. Артём провёл рукой по её мокрому виску. — Мне страшно, — прошептала она, чуть хрипло. — Я рядом, — ответил он. — Я всегда рядом.

Как же он ошибался.

Утро пришло обманчиво спокойным, разливая над Плёсом холодное молоко предрассветного тумана. Артём, чей сон был чутким и прерывистым, встал первым. Он задернул одеяло на спящую Полину, молча поклонился мирно сопящим детям и спустился вниз, чтобы растопить печь. Ритуал утреннего кофе — молотые зерна, последняя горстка, которую он берег и тратил только в крайнем случае, — был его личной медитацией, попыткой упорядочить хаос. Запах горьковатого дыма и кофе смешивался с запахом весны, доносившимся с улицы. Казалось, день начнется как обычно.

Первым тревожным звонком стал звук, не похожий ни на что в этом мире: низкое, протяжное гудение, словно кто-то провёл смычком по натянутой струне диаметром с сосну. Звук шёл с севера-запада, со стороны тракта. Артём замер с кружкой в руке. Потом раздался второй звук — более похожий на монотонный высоковольтный гул, который так был ему знаком.

И тут крики нарушили утреннюю тишину. Не человеческие — животные. Блеяние коз в хлеву, за которым последовал яростный, испуганный рев ослов в конюшне. Артём выронил кружку, коричневая жидкость брызнула на пол из грубо сколоченных досок. Он не успел выскочить из дома в полной экипировке, как на пороге столкнулся с Анабель.

— Артём! В лесу... Саша! Большое! Очень большое! И... — девушка задыхалась, глаза её были круглыми от ужаса, — Шар огня! Он бросился на запад, к стене города. Девушка — следом за ним, а сзади, из открытой двери, выскочили две юркие тени — Тихон и цепко державшая его за руку Герда. В доме чертыхаясь одевался Игорь, а на крыльце, собранная и сосредоточенная, стояла Полина Михайловна и смотрела в спину удаляющемуся мужу. Но, повернув голову чуть левее, можно было бы заметить Обелиск и замершую подле него в позе моления фигуру Зои с воздетыми руками и нависшую над ней тень профессора.

— Мам! — окрикнул её голос, и она почувствовав за спиной присутствие сына. — Куда побежал Папа?

В этот момент в небе над Плёсом зажглось маленькое солнце, которое стремительно поднималось к зениту, оглашая окрестности сначала высоким свистом, затем переходящим в воющий рёв. Огромное, жаркое и тёмное нечто, размером со стадион, описало дугу в сером утреннем небе и с оглушительным грохотом зависло почти в самом центре небосвода. Раздался треск, небо стремительно меняло утреннюю безоблачность, закрываясь толщей нагнанных от перегрева облаков, вдали послышался гром, по улице пронесся плотный резкий ветерок, взметнувший облако пыли. Всё это было одно единственное мгновение, которое растянулось до бесконечности.

Прикосновение к плечу Полины руки её старшего сына. Скрывшаяся у стены тень её мужа и удаляющаяся следом, успевшая схватить его за край одежды, спина юной Анабель. Стиснувшая плечи и зависшая над раскинувшей руки Зоей фигура Аркадия с застывшей кривой улыбкой безумца. И яркий свет, ослепительный свет. Нет, не от огненного нечто, зависшего над их новым домом. Свет исходил из обелиска, из Зои; его луч взметнулся ввысь, к небу, где через миг, окрашенный в черно-белые цвета негативной ленты, пронесся, отрезая все звуки и образы. Не было ничего, только тьма. «Конец», — подумала Полина, сжав руку сына.

Часть вторая. Брошенные.

Свет пришел так же резко, как и пропал. Сначала глаза ослепило чем-то белым и резким, затем к нему пришел звук. Игорь зажмурился. Он лежал? Нет. Стоял. Наконец сознание нащупало опору. Перед глазами еще плыло белое пятно, но слух уже уловил шум. Это был ветер, шелест, приятный и такой родной, будто глубоко изнутри поднималось узнавание: это был знакомый, генетически записанный звук шума колосьев. И он прозрел. Он стоял в поле золотистых колосьев пшеницы, его рука касалась плеча матери, которая так же ошарашенно взирала и крутила головой в разные стороны. Её рука крепко сжимала его руку. Крик птиц, шелест поля, даже далекий крик чаячьей стаи где-то на севере. Он озирался, не понимая, где и как они оказались, но это был не Плёс.

— Мам... — осторожно начал он, когда прямо на них упали тени двух невысоких фигур. Перед ними застыли ничем не примечательные дед с корзинкой за спиной, полной рыбы, и бабка, которая держала в подоле какие-то фрукты.

— Ой... — неожиданно, увидев его и маму, вздрогнула бабка, чуть не уронив поклажу. Дед ровно так же таращился во все глаза на его маму.

— Мать частная, Марфа кудесница да сестра её Яга, это же... — начала было бабка.

— Да лопни мои глаза, — уронил дед корзину. — Полюшка?

— Бог мой, диточка моя, кровиночка, как же ш это, да как? — залепетала старушка с залитым слезами лицом, припав к ногам матери.

Спасибо, что дочитал до этого места, мой читатель. Не знаю, понравился ли тебе сюжет первой части, будешь ли ты и дальше погружён в историю мира, который я тебе поведал, но одно знаю точно: то, что ты на этой странице и читаешь эти строки, греет мне сердце.

Спасибо за терпение, за лайки, которые вы мне ставили, за поддержку. Арка, которая была втиснута в первую часть, приоткрыла двери в необычный мир, который теперь ждёт тебя в новом изложении во второй части повествования. На этом первая часть романа заканчивается, и я открою цикл «Чистилище».

В него войдут роман «Затерянный город» и пока задуманный второй роман этого цикла — «Затерянный город. Метаморф». В будущем, возможно, появятся ещё книги, которые дополнят этот цикл, но пока не хочу загадывать, так как меня ещё ждёт история, которую я излагаю в книге «Триодей» цикла «Хроники Забвения».

Глава 21

РАНЕЕ…

Пленение орки вышло для людей Плёса боком. Сбежавшая узница, похоже, донесла информацию о посёлке своему повелителю. И к утру гости явились сами.

Яркий сгусток плазмы — огненный шар — завис над Плёсом. В ответ вспыхнул Обелиск, пожрав все цвета и окрасив мир в чёрное и белое. Монохромная вспышка поглотила всё: звук, образы, саму реальность.

Пробуждение выбросило Полину и Игоря на простор чужого поля, в золотую пшеницу. Шелест колосьев. Крики птиц. И… люди. Самые обычные старик с уловом и старуха, в ужасе и восторге шепчущие при виде Полины странные, забытые имена…

Где они вообще?

Глава 21: Явь

Воздух в светлице деда Кузьмы и бабки Матрёны, куда они привели Полину с Игорем с поля старосты, был наполнен запахами сушёных трав, рыбы и старой, прогретой солнцем древесины. Здесь, как и в Плёсе, шёл уже третий месяц весны. За стеной ласково грели землю, траву, кусты и деревья лучи солнца, а в воздухе витал насыщенный аромат влажной земли и первой грозовой пыли — казалось, пахло уже летом. Сквозь щели в окошке пробивался назойливый гул незнакомых пёстрых мошек размером с осу. Полина сидела на лавке, покрытой шкурами, и чувствовала на себе пристальный, наполненный материнским теплом взгляд старушки Матрёны. — Доченька, родная, — старуха потянулась, чтобы поправить складки рубахи, смятой под кожаным дублетом на плече у Полины, но та пугливо отдернулась, будто боясь спугнуть мираж. Видя её смущение, Полина всё же протянула руку и накрыла ладонью её шершавую от работы руку, с тугими, ветвистыми венами, где пульсировала кровь. — Как мы ждали... — Прости, матушка, — вздохнула Полина. — Я как попала в тот туман, так и не знаю, как время-то пролетело, не помню, что было раньше. Поймёшь ли? — Да Велес с тобой, душа моя, главное — молитвы наши услышаны. Двадцать зим… Двадцать зим мы ждали. А ты и сына привела... Кузьма, могучий, как дуб, но сморщенный, словно чернослив на солнце, кивал, и его чёрная с проседью борода колыхалась в такт. — Да, это Игорь. Он хороший мальчик, любознательный и умный. — Видно, сильный будет, добрый отрок растёт, — пробасил дед. — Вы только на поля больше не суйтесь. Староста серчать будет, обвинит, что помяли, оброк поднимет, а у нас и так... — Матрёна его стукнула по руке, он замолчал, сникнув. — Всё в порядке, рыбку поймали добротно, много, сторгуемся, хлеба купим, да? Вы, небось, голодны, хотите щей? Или может, за молочком сходить? Чаи молочка то давно не пил. У Мирки как раз удой сейчас. — Спасибо, я пока не голоден, — осторожно ответил Игорь, смотря на мать. Та кивнула ему и улыбнулась. — Может, нам помочь чем? — Да чем там. Порядки теперь у нас в Лужме иные, доча. Не как раньше. Староста Гаврила — три зимы назад раздел учинил. Опричников да людей барских призвал, на суд да дело. Спор, значит, давний решить. Да только решил его уж больно ладно для себя. Земли на берегу озера, вроде как мы и хотели, отошли нам. А значится, и вода, и рыба — по княжьему указу наша, значится. Но вот поля — забрал все добрые себе барин и отдал их в аренду, значится, старосте. А тот малые семьи до голоду доведя, охолопил себе, а часть взял на службу. Ну а мы... разве что ничейные в низине взять можем. Их нам оставили, хотя кому они нужны — болото, не земля. — А что опричники? Это же... — хотела было Полина сказать «произвол», но вовремя остановилась, пытаясь найти подходящее слово. Старик, услышав паузу, продолжил. — Мы только и спасаемся, что рыбу сторгуем и хлеба купим. Хуже собак жить стали. Раньше, да, рыбу отбирали, ссылаясь на земли у берега — мол, барина, но часть всё же можно было либо умыкнуть, если похитрее, либо сторговать. И землица своя добрая под боком всегда была. Полей было — ох! Ну, помнишь ведь наше? Помнишь, помнишь, я вижу, — добродушно сощурился дед и поёжился на шкуре, устраиваясь поудобнее. — Теперече вся рыба уходит старосте. Он почти за грош выкупает её в обмен на хлеб, который задрал в цене. — Дед вздохнул и потянул к себе корзину с рыбой. Посмотрев на неё, он ловко начал вынимать и сортировать улов: что покрупнее — кидал в одну корзину, что помельче — в другую. — Знаешь, душенька, а мы знали, верили, что там, за озером... — он понизил голос до шёпота, суеверно косясь на дверь, к которой была приколочена черепушка рогатой твари — то ли коровы, то ли козы. — Как Фрол поселился у нас, заняв дом Рябого, которого зимой волки загрызли... — Старик постучал костяшками по лавке и поплевал через плечо, словно отпугивая нечистого. — Хотя, это слухи. Уверен, его лашак употребил. Волки так потроха не раскидывают. — Точно, точно, — вернулась в светлицу из горницы старушка с полотном, в котором был аккуратно завернут кусок хлеба. — На, внучек, угостись. Тебе, молодому, надо подкрепляться, чтобы не охиреть часом. — Подожди ты, не сбивай, о чём это я... — старик запнулся, а затем его брови и лоб разгладились, и он стукнул кулаком о коленку. — Точно! Так вот, за озером, где туман говорят круглый год, есть грань, куда Фрол ходит за удачей. Мы верили, что ты попала туда, ведь лодка, которая уплыла, мы так и не нашли. А в туман — кто ж сунется? — Дед нахмурился, вспоминая прошлое. — Да хватит ворошить, старый! Лучше рыбой займись — стухнет же, остолоп! — замахнулась на него Матрёна, и старик принялся быстрее перебирать рыбу. Игорь, прислонившись к косяку, слушал. Его мать, Полина, кивала, соглашаясь с легендой, рождённой в этой крохотной комнатушке. — Ба... — Игорь покосился на мать, ожидая, поправит она его или нет, но та выжидающе смотрела — значит, он не ошибся. — А жара эта удушающая... Правда, говорят, скоро грозы начнутся, и лето начнется жаркое и дождливое, с гигантскими приливами и потопами? Мама что-то рассказывала, но вдруг она напутала... — Игорь закатил глаза, когда мать грозно глянула на него из-за слова «напутала». Он поджал губы и отвернулся, ожидая ответа Матрёны или деда. — Ох, неужели на изнанке чаи не так? Знамо дело, что дожди летом воды привнесут. Мудрено ты обозвал, но вода — да, будет. Много воды. Надо заранее урожай собрать — затопит всё. — Да и лодки повыше надо будет затащить, — встрял Кузьма. — Может, утащить их к каналу, а там и до Окияна рукой подать, под ним ловить их. — Ох, деда... Расскажи! Это что получается — значит, вода соединится и через канал впадёт в море? — Почему впадёт? Не впадет. Был там, аккурат летом. Там граница прям в воде. Охрипин Анастасьевич, княжеский Дьяк и он говорил - это водораздел, я запомнил, потому, что прислужником был, письменные ему носил да от зверья стерег. Так вот, граница там: одна вода и другая — не смешиваются. Но корабли могут ходить. И в Плёсе тогда хорошая торговля идёт. — Плёс? — Ну да, помнишь? Город не город, а большое село. Барин там торговые склады держит — "вейсок-пылью" и "чапатом" торгует. Ну и с нами, знамо, тоже обмен держит. Но больше, конечно, грузит пыль и чапат. — Светящаяся такая, пыль? — не без интереса уточнил Игорь. — Она, она, какая же ещё. Ты бы лучше хлеба съел, а то бабка тебя отругает — не дело сушить его, когда он мягкий. — Да, — Игорь откусил от куска и начал жевать, чувствуя разливающуюся во рту сладость пшеницы и кислинку хлебной закваски. — А почему в большой город, как его, не ходите торговать? — Китеж-то? Так далековато топать. Да и рыба пропадёт, а сушёную не так дорого сторгуешь, как свежую. — Вот я и говорю, двигай быстрей! Совсем застрял, корзину перебирать! Рыба завоняет же! — опять принялась ворчать старушка, но даже так она звучала искренне-доброй, пусть и немного брюзгливой. — В Китеж разве что Фрол бывало ходит, да и то ближе к зиме. Обычно он возвращается до ледяных дней, чтобы помочь, если вдруг нечисть полезет али волки. — Ну всё, всё, хватит пугать уже! Потом расскажешь. Давай, рыбу уже неси старосте, обменять надо скорее. — Да подожди ты! Меньше сбивай — тогда и скоро всё будет... О чём я говорил... А, Фрол. Он то в Китеж, то в туман по озеру ходит. Только он, конечно же, — «Вой». — Кто? «Вой»? — переспросил Игорь. Полина тем временем незаметно уснула, прижавшись щекой к тёплому бревну, на которое падал лучик из оконца. Её волосы трепал тёплый ветерок, и даже чудные мухи разбрелись, не беспокоя её навеянный покой. — Умаялась, родная, — укрыла платком названную дочь Матрёна. — Вот, значит, Фрол — это «Вой». Силён, ой как силён! Не раз уже туда-сюда ходит, — продолжал Кузьма, беря из рук Матрёны кувшин, в котором плескался мутный квас; его терпкий аромат уловил Игорь. — Он остановился тут, у Светлояра, токмо тут, вроде как, безопасный путь их начинается. Да только, кроме него, чаи, щас никто давно и не охотится. Люди князя по лесам чаще да по подземельям, а за тварями, что из изнанки мира вылазят — боязно идти. Но там, конечно, помимо артефактов... знамо, разлита сила. Игорь заинтересованно слушал. «Вой». Учитель. Ему не помешал бы наставник. А если он ещё поможет им вернуться в эту изнанку, может, они смогут отыскать отца и брата? В голове созрел новый план: срочно познакомиться с этим чудо-богатырём. Первые впечатления от села, именуемого Лужма, были контрастны, как чёрное и белое. Ухоженные, ровные до горизонта поля старосты Гаврилы зеленели тучной, жирной зеленью в одном месте и колосились золотистыми шапками колосьев в другом. Они резко обрывались, упираясь в простые, чадящие копчёной рыбой избушки рыбаков на берегу. Там пахло нищетой, болотной тиной и отчаянием. Улица рыбаков была растянута вдоль берега, зажатая водой с одной стороны и полями с другой. С востока улица упиралась в ворота дома старосты, который богатой усадьбой раскинулся на берегу озера, окружённый пышным садом. На западе дорога, виляя, уходила на север, огибая всё те же поля старосты. С западной обочины начиналась болотистая низина — ничейные земли, которые по доброте душевной и молчаливому согласию князя были отданы простому рыбацкому люду с лёгкой руки барина Плёса. Не без навета старосты, который уверял, что обмен — немного ни мало — равноценен, учитывая, что теперь всё озеро под рыбаками. Конечно, такая земля не могла дать хороший урожай ни пшеницы, ни ржи — она гнила и плесневела из-за обилия влаги. Сама же дорога тянулась на север, где упиралась в большой тракт. И если повернуть с сельской дороги на восток-юго-восток, то попадёшь в Плёс — сначала в имение барина, вероятно, усадьбу, а затем и в городок. Если же повернуть на северо-восток, то, минуя разбросанные то тут, то там посёлки, доберёшься до града Китежа. Отсюда, что удивительно, почти не было видно донжона и белоснежных башенок с разноцветными крышами, которые отлично просматривались с канала и ещё лучше — из Плёса. Игорь доел кусок хлеба, выпил ковш горячего отвара на травах — обычную воду бабушка Матрёна строго-настрого запретила пить, если он не хочет с корчами слечь, — и вышел в сенцы. Озираясь, он с удивлением осматривал новую для себя обстановку. Хоть он и слышал рассказ Тихона про дома, которые тот с Гердой обследовал, сам он не удосужился прикоснуться к истории и теперь навёрстывал упущенное. Из сеней он попал во внутренний дворик. Скотины у стариков давно не было, и Игорь отметил про себя, что стоит найти и привести хоть коз, то хоть птицу, кур, например. Он ещё не представлял, как это сделать, но мысленно поставил себе галочку. Выйдя со двора на улицу, вымощенную деревянными спилами, которые скрипели под ногами и то и дело проваливались в лужи, он зашагал к берегу, туда, где виднелись паруса лодок и была большая площадка, которую в душе он обозвал пирсом. Именно там, где пахло водой, тиной, гниющим тростником и чешуёй, Игорь и стал свидетелем странного события. Невысокий, но крайне плотный, даже можно сказать, дородный подросток с сальными волосами, блестевшими на солнце, с маленькими глазёнками, как у крысы, и острым носом, ругался с сельчанами, которые были в разы его старше. Основным аргументом, как посчитал Игорь, глядя на эту картину, было то, что за спиной толстяка маячили два бугая, отсекая любые поползновения содрать с хама шкуру. Подойдя ближе, он смог оценить и прикид героя сцены: расшитый серебряной нитью синий кафтан с длинными рукавами и поясом, на котором на виду висели странной конструкции неудобные кожаные мешочки. — Простите. Извините, — решил подойти поближе Игорь и, протиснувшись почти к самому центру сцены, оказался на краю круга зевак. — Осторожнее! — слегка взвизгнула какая-то не слишком старая ещё женщина. Её движения, неохотные и вялые, стали причиной того, что Игорь слегка задел её лодыжку, пытаясь протиснуться вперёд. А та, будто страдая от артрита, поразившего её тело, и лишённая всякой ловкости, потянулась и повисла на груди одного из охранников. — Ты что же, собака, делаешь?! — дама, явно не ожидавшая такого поворота, попыталась перенаправить агрессию на Игоря, но тот уже совершенно спокойно стоял и смотрел в центр. — Если ты так спешил поглазеть на младшенького сына старосты, то Якун не тот, кто стоит таких усилий, — кивнул на дородного юношу с лицом, на котором жир ещё не успел победить прыщи, говоривший. Тот как раз тыкал пальцем в грудь щуплому рыбаку. Игорь повернулся: говорил поджарый мужчина средних лет с пустым, почти белым левым глазом и слегка вздёрнутой губой; через левую часть лица тянулась уродливая рваная линия. — Прошу прощения, не представился. Богдан, волхв местный. А ты? Не видел тебя ранее, откуда будешь? — Игорь. Рад знакомству, но давай позже поговорим, я хочу понять, что случилось, знаешь? — Якун случился, — грустно сказал волхв. — Надоест смотреть — приходи к третьей избе от восточного краю, возле садика камней и лип. Там и поговорим. — Хорошо. Тем временем сцена разгоралась всё сильнее, и визгливый голос Якуна звучал всё громче. — Три меры, Семён! Где третья? Опять спрятал? Думаешь, опричникам сдашь? — Да я… да всё отдал, Якун-батюшка! — лепетал рыбак, зажимая в руках полупустую корзину. — Ну не было сегодня у меня щук... — Брешешь! — взвизгнул, колыхаясь как студень, отрок, гневно сверкая глазами. — Да ей-богу, клянусь! Она утром плохо идёт… а вечернюю вы вчера всю забрали. Вот и пескарь один у меня в корзине и есть! — Щука не идёт, а брюхо твоё всегда идёт! Почему у других щука да налим, один ты пескарей притащил?! — Якун схватил с лавки гирю для весов. — Давай корзину! И не дай бог, ты меньше трёх футов приволок! Игорь, наблюдавший с первых рядов, заметил неестественно лёгкое движение руки Якуна. Гиря выглядела значительно тяжелее, чем казались движения явно не спортсмена. Обман был грубым, наглым, рассчитанным на страх. И когда Якун с торжествующим видом объявил о недовесе, а два его прихвостня с кривыми короткими саблями у пояса шагнули к рыбаку, Игорь не выдержал. — Гиря полая, — сказал он громко, и тут же был вытолкнут толпой на открытое пространство. Тихий шёпот прошёл по рядам зевак и рыбаков, для которых картина, похоже, не менялась уже достаточно давно. И теперь, после буквально пары слов, все обернулись, ища взглядом ту переменную, которая никак не могла оказаться в этой обители стабильности. Якун медленно повернул к нему багровеющее лицо. — Ты кто? — То ли из-за охватившего его гнева, то ли ещё по какой причине, но голос его осип и почти свистел, а губы посинели на фоне цвета лица. — Совесть. Вы что же это, никто не видит, что он гирю с голову козла держит так, будто она и не весит вовсе? — Игорь подошёл ближе, его глаза холодно скользнули по гире. — Она полая. Взвесь свою пряжку на ней, если уверен. Якун зарычал и кивнул дуболомам. Те, ухмыляясь, пошли на Игоря, выхватывая сабли. Видя, что все молчат, Игорь скрипнул зубами и сжал сильнее в руке копьё-гарпун. — Крайне не советую, — тихо, но так, чтобы его хорошо расслышали нападавшие, сказал он. — Если я вас сейчас, дядь, поломаю, потом не плачьте. Он двинулся не назад, а вбок, идя вдоль молчаливой толпы. Рука сама нашла знакомый вес и баланс. Привычно сосредоточившись, он направил тепло из сердца в древко копья. «Укрепление», — мысленно направил он свою волю. Для наблюдателя со стороны ничего не изменилось, однако Игорь ощутил знакомое тепло — древко слегка нагрелось. Первый удар саблей он принял как раз на укреплённое древко гарпуна. К удивлению громилы, прочный на вид клинок жалобно звякнул и съехал в сторону с лязгом. Удивиться сильнее он не успел, потому что получил сразу же ощутимый удар в живот — Игорь бил не остриём, поэтому рана была не смертельной, но чувствительной; у охранника будет хорошая гематома на брюхе. Второго охранника он встретил уворотом и уже остриём обозначил удар в запястье, а следующим движением — удар древком под колено. Тот растерянно схватился сначала за руку, выронив клинок, а затем с воем рухнул. Поворот, короткий тычок тупым концом в солнечное сплетение второму — и тот, выпустив саблю, сел, хватая ртом воздух. Всё длилось несколько секунд. На пристани замерли. Люди заворожённо смотрели на движения, похожие на огненные вспышки, на атаки скорпиона — если бы его тут кто-нибудь видел. И в этой мёртвой тишине Игорь встретился взглядом с ним. Со стариком. Тот стоял в толпе у края пристани. Единственный, облачённый не в холщовую рубаху, а в нечто среднее между кожей и грубой тканью, с нашитыми пластинами тёмного, словно обугленного металла. Он только что сошёл со своей странной узкой лодки, парус которой был сшит из непонятной серой материи. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, было неподвижно. Но глаза — острые, светлые, как лёд на студёной воде — пристально оценивали Игоря. Затем он развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Его путь попытался преградить средний сын старосты, подбежавший на шум, — тощий, с хищным лицом писца. — Учитель Фрол, учитель! — попытался преградить ему дорогу парень, но старик каким-то совершенно нелепым движением, будто вода, протёк мимо, а тот упал на задницу прямо в лужу и тут же оскалился... Фрол, не снизойдя до ответа, просто шёл дальше. Сынок старосты сплюнул и вскочил, грозно оглядывая зевак, которые посмели на него смотреть в этот неловкий момент. — Учитель! — уже тише проговорил он и обернулся к толпе. — И что уставились, остолопы? А ну, разойтись! — с пренебрежением бросил он, а затем подошёл к Игорю. Злоба в его глазах сменилась холодным любопытством. — Ты откуда, пустышка? Кто тебя бить-то научил? Игорь молча опустил копьё-гарпун и пожал плечами. Что ему было сказать? Он не хотел отчитываться перед кем-то. Его больше волновали охранники, стонущие на пирсе, жирдяй, который убежал, оставив гирю на досках, и бледный, дрожащий от страха рыбак. — Не знаешь, куда он так побежал? Просто он людей тут обманывал, я хотел его старосте передать. Нехорошо обманывать. — Что? — Глаза его удивительным образом стали неестественно шире. — Ты хоть знаешь, кто мы? — Ну, он — обманщик и плут. А вот кто ты — не знаю. А что? — Игорь спокойно пожал плечами. — Вот это да. Ну ты и шут. Юродивый? — А в зубы не хочешь? — Игорь угрожающе приподнял копьё. — Ахахаха! Не, ну ты точно шут. Ты хоть знаешь, что я — Вой! Фрол мой учи... — последнее слово он не договорил, так как Игорь смотрел на него не то с жалостью, не то с сочувствием, и это Бориса начало крайне сильно бесить. — Он будет моим учителем! Отец обещал, что барин прикажет ему. Так и будет! — Конечно, конечно. Ты только не кипятись так, а то сбледнул даже как-то сильно. Нельзя переживать. Лучше скажи, что с этими клоунами делать. У вас тут есть стража или кто за порядком смотрит? — Не, ну ты точно юродствуешь. Так они же, — он кивнул на скорчившихся охранников, — и следят за порядком. Так что щас отец придёт и тебя в околоток посадит. А там либо передадим опричникам, либо барину в Плёс. — Н-да... А людей обманывать, значит, это порядок, да? — Да кто обманывает-то? Если брата обманули и гирю подсунули неправильную, то разве обман? Злодеяние! Надо просто найти, кто это сделал, и наказать! — При этих словах Игорь даже поперхнулся, покачал головой и, поняв, что добиться правды тут невозможно, направился обратно к дому стариков. Вечером к дому Кузьмы пришёл староста Гаврила. Внешне — радушный хозяин, дородный, с окладистой бородой и улыбкой во всё лицо. — Кузьма, Матрёна! Это что же, родственники ваши озорничают? — Его голос был густым, как мёд. Но глаза, маленькие, глубоко посаженные, оставались холодными, как галька на дне озера. — Мне того нахала мелкого, что людей моих покалечил, отдайте — и разойдёмся. Да? — Плетей тебе щас дам, не дорос ещё мне указывать! Не забывай, что пока грамота князя на мне, власть тут — я, а не ты. Как бы ты дружбой с барином ни кичился. Ясно? — Да как не ясно. Только не по правде делаешь, преступника укрываешь. Народ смущаешь. Не дело это. Я ведь барину жалобу дам, да и опричникам, как прибудут, на произвол твой. — Гаврила стукнул сапогом о крыльцо и зло сплюнул. — Не отдашь по-хорошему? — Гаврила, не серчай. Если не уберёшься вон, я выйду и нос тебе сверну. Ты меня знаешь. — Так значит, да? Ну, хорошо. — После его ухода в избе повисло неловкое молчание. — Эх, отрок, зря ты связался с ними, — вздохнула Матрёна, поглядывая на хмурого Игоря, который сидел рядом с матерью и гладил древко копья. — Не ругай отрока, старая. По правде поступил, по совести. Наша кровь, знамо дело. Не чета это грязи. Где ж видано — обвешивать, гири полые! А я голову ломал, почему рыбы каждый раз больше сдавать надо, хотя значится в свитке всего три фута в денницу аль полпуда в седмицу. — И не говори, что делается... Может, всё же к сестре моей уедем? Не даст Гаврила тебе житья. — О чём ты треплешь, дура? На мне свитки княжие, куда я уеду? Молчи уж! Разберёмся. Никто, слышишь, Иг, никто тебя не даст ни этому прохвосту, ни хорьку барину. Моё слово. — Спасибо, деда. — На душе у Игоря стало тепло. Он чувствовал руки матери, которая его обняла, и почти уже не чувствовал тоски, внезапно охватившей его после драки. Он скучал по отцу и брату. Ему тогда казалось, что он не справится. Но теперь, когда мама обняла его, он понял другое: у него просто нет выбора. Он не может — нет, он не имеет права — не справиться. Ночь. Стены горницы сотрясал мощный храп деда. Игорь, который в новом месте и так не мог толком успокоиться и уснуть, провалился в странный, липкий сон, больше похожий на забытьё, когда дверь в сенцах скрипнула. Тень скользнула к одежде Игоря, сложенной на лавке. Ловкая рука нашарила что-то в темноте; найденный в складках ткани волос с рубахи перекочевал в мешочек на поясе незваного гостя. Позднее в саду у волхва, что недалеко от дома старосты. Сад наполнился неожиданно шумом. В ночи слышались шёпоты и отрывистые фразы. А в центре выложенного камнями круга, прямо под сенью молодого дубка, тлели угли в глиняной чаше. Гаврила передал волос. Волос блеснул в свете одной из лун, которая краешком показалась из кучерявого тёмного облачка, и тут же вспыхнул, брошенный в чашу. Вместо дыма на миг взметнулось синеватое, холодное пламя, которое тут же погасло, не оставив пепла. — Чист, — удивлённо сказал волхв. — Метки на нём нет. — Он раскидал двух мужиков, в два раза больше его. Ты точно ничего не видишь? Может, всё же надо было кровь брать? — Ох, и глуп ты, Гаврюш. Как был в детстве остолоп, так и остался. И женитьба никак не исправила твой недостаток. — Умолкни. Ты делаешь свою работу, я — свою. Забыл уговор? — На память не жалуюсь, — тяжело вздохнув, сказал после недолгой паузы волхв. — Вот и не жалуйся. — Глаза Гаврилы блеснули в полумраке. «Чистый, значит. Такого ловцы княжеские за серебро возьмут — по весу. Или может, сначала доложить Дмитрию Федоровичу?» — пока он задумчиво шёл, рассуждая, что делать с Игорем, за ним мелькнула тень. «А барин сам, если что, в Китеж сообщит...» Жадность, сладкая и тягучая, подступила к горлу. Он даже подумал на мгновение о том, чтобы отправить сына навстречу опричникам, которые как раз двигались по тракту, собирая оброк «душами». Но риск велик… Нужно было думать. Неожиданно он замер: ледяной страх сжал сердце. — Кто ты? — он оглянулся, ища причину беспокойства. — Забудь об отроке, если не хочешь остыть в мокрой земле. Услышал? — Кто ты такой?! Знаешь, что я... — договорить ему не дали: горло Гаврилы сжала тонкая, но поразительно прочная нить. Он захрипел. — Ответ неверный. Повторить вопрос? — нить сильнее натянулась, так что слегка проступила кровь, а староста сильнее забился в истерике. — Прошу! Понял! Я не знаю, о каком отроке идёт речь! У нас всё в ладу, и за этим следит Кузьма! Я не лезу туда, я обычный пахарь! Ответа староста не дождался. Покрутив головой, он понял — ни тени, ни нитки уже нет. Лишь боль и кровавый след на шее напоминали ему, что это была не разыгравшаяся фантазия. Утром Кузьма разбудил Игоря. — Умеешь удить? — спросил он с прищуром. — Конечно. Мне папа в шесть лет удочку подарил, мы часто рыбачили на даче. — Вот как, — он повернулся и зашагал со двора. — Ну тогда беги за мной. Сегодня Велес даёт знак, что будет прекрасный клёв. — Сейчас, бегу! — выкрикнул Игорь, хватая копьё-гарпун и натягивая дублет, с которым не расставался. На берегу Игорь стоял, наблюдая, как дед готовит лодку. Он не знал, что делать дальше, и потому терпеливо ждал, когда его позовут. Старик, не оборачиваясь, сказал хриплым от утреннего холодка голосом: — Забирайся, иначе клёв пропустим. Игорь прыгнул и, ловя баланс, удержал равновесие; лодка закачалась. — Дурной, что ли? Зачем прыгать-то? Это тебе не морской бриг, а лодка. Чуть было не перевернулись, и весь улов... — Да, я это... — смущённо начал было Игорь. — Больше не буду так. — Не будет он... Давай, на вёсла садись. Умеешь ведь? — Умею. Утреннюю тишину у пристани наполнили лёгкие звуки всплесков и шелест воды, рассекаемой лодкой. Выйдя чуть от берега, они поймали лёгкий ветерок, и парус колыхнулся. Парус из серой ткани наполнился холодным утренним ветром. Лодка резко рванула с места, оставляя за собой гладкий след на воде, уходя всё дальше от берега на юг. В это же время Полина вовсю пыталась помогать Матрёне. А когда та погнала её, мол, не мешай, иди погулять, подыши, она вышла из дома и пошла по дороге на запад. Смотрела на тучные поля Гаврилы, а затем, дойдя до края села, вышла к болотистой низине, где в безрадостном одиночестве работали самые упрямые — кметы. Земля под их ногами чавкала, порождая лишь мошкару и тоску. Она спустилась к ним. Нет, она не думала брать в руки мотыгу или плуг — она хотела помочь иначе. В самой низине, где вода явственно проступала над горизонтом почвы, она увидела знакомую метёлку. Подойдя ближе, она провела ладонью по растению, осмотрела листья и соцветие. Улыбка не сходила с её губ. Её сила тихо бурлила, вибрируя где-то в груди, и эта вибрация перетекала на кончики пальцев. Присев на корточки, она прислушалась к этому ощущению, положила на землю ладони, закрыла глаза, чувствуя, как вибрация перетекает в почву. Это было её маленькое чудо — чудо, которому она научилась ещё там, в аптекарском садике в Плёсе. Её взгляд упёрся в метёлку риса — именно его она углядела в этом болоте. Да, растение ещё не напоминало классический образец агрокультуры с Земли. Но она знала, к чему надо идти и какой результат ей был нужен.

Глава 22

Глава 22: Страсти

Полина шла обратно от низины, где пыталась нащупать связь с диким рисом, и была погружена в свои мысли. Солнце близилось к зениту, и утренняя прохлада сменялась полуденным зноем. В старом мире весной такая жара была бы чудом, а здесь, после Перелома, времена года путались, будто сам мир забыл свой порядок. Поднятые солнечным зноем испарения с низин смешивались с запахом древесины дорожного настила, перебиваемым амбре сушёной рыбы и тошнотворной вонью из ямы на краю села, куда скидывали потроха. Её внутренняя вибрация, отзвук иного мира, ещё тихо пульсировала в кончиках пальцев, а размышления были далеко в будущем, где она — не герой, а лишь семя, которое может дать этому миру новую пищу. Она не сразу заметила, как тропинку перед ней перегородила процессия.

Екатерина Дмитриевна, жена старосты, двигалась по селу как небольшой, но ярко окрашенный корабль. Платье из узорчатой набойки, парчовая душегрейка, кика с жемчужной поднизью – каждый элемент кричал о статусе. Пусть официально она не вошла в род, будучи внебрачной дочерью Дмитрия Фёдоровича, она отчаянно цеплялась за его имя, демонстрируя мнимое превосходство каждым своим жестом. Её окружали несколько «девиц» в простых льняных платьях, расшитых костяным бисером и выкрашенных в ярко-зелёный с красным узором цвет – местных женщин, чьё благополучие висело на милости Екатерины. Их глаза, острые и голодные, как у стаи птиц, моментально выхватили Полину.

Шумное шествие резко оборвалось. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом досок. Все взгляды упали на парусиновые штаны, грубую мужскую рубаху и потёртый кожаный дублет Полины. На её непокрытую голову и собранные в простой хвост волосы, казавшиеся невероятно живыми и ухоженными на фоне тусклых патл Екатерины. А она-то особенно гордилась волосами и мыла их мазями, что изредка присылал ей отец – единственная его милость за всю жизнь. Для них это был вызов. Не просто нарушение уклада — это был вызов, оплеуха для нее, для Екатерины!

— Мать Землица, — ахнула одна из женщин, прикладывая пальцы сначала к запястью, а затем к левому, прикрытому веку, глазу. — Срам-то какой... В мужика нарядимшись... Девоньки, прости нас Велес!

Екатерина Дмитриевна медленно подняла руку, и ропот стих. Её лицо, некогда миловидное, теперь было искажено холодной яростью. В нём кипела низменная злоба, рождённая завистью и страхом перед тем, что было красивее и свободнее её. Для Екатерины это были волосы. И сейчас они были красной тряпкой.

— Объяснись, как это понимать? — голос её звенел. Многим показалось бы с непривычки, что он прям неестественно звонок, с легким таким заиканием. Впрочем, кроме Полины, никого этот акцент не смущал, да и вряд ли у кого-то ещё могла возникнуть такая ассоциация. Разве что некоторые слишком неудачно вставшие бабы изредка морщились от её резкого голоса.

— Куда смотрит Матрёна, почему она смеет пускать по селу тебя так — прохаживаться непокрытой, да ещё и в портках мужицких?

Полина, застигнутая врасплох, попыталась найти слова.

— Мы вчера только вышли с Изнанки, — начала она смиренно, стараясь не обострять, — и толком ещё не пришли в себя. — Чувствуя ловушку, она огляделась, ища пути отхода.

— У тебя не было лишней денницы на платье или Матрёна не стала делиться тряпьём с собственной дочерью? — перебила её Екатерина, и её глаза сузились, предвкушая выгоду: она вспомнила, как муж пришёл злым ночью, понося эту семью, и теперь нашла повод отыграться. — Ты не знакома с укладом или тебе правила Князя не писаны? Кем ты себя возомнила, что вводишь свои порядки! — В конце её недлинной речи с губ срывалась слюна, а лицо перекосилось от гнева, когда поднявшийся ветерок легонько коснулся её локонов — жёстких и безжизненных. При этом хвост Полины взвился, и Екатерина закусила губу, понимая, какие у Полины они шелковистые.

Толпа загудела, подстёгиваемая её тоном. Несколько мужиков, ранее копошившихся у лодок, подбрели ближе — вникнуть, что стряслось. То, что у Кузьмы с Матрёной вернулась дочь, да ещё с сыном, в селе уже прознали, но столкнулись с ней впервые. Но тут, когда поднялся такой гвалт, «дочку Кузьмы» разглядели многие и ахнули про себя. Страх перед Князем и его укладом был вскормлен с молоком матери, и мужчины, строго следившие за своими жёнами и дочерьми, пришли в ярость от такого надругательства с её стороны и — что хуже — молчаливого согласия Кузьмы, чей авторитет теперь был подмочен. Полина отступила на шаг, чувствуя, как кольцо сжимается. Её рука потянулась к поясу — к короткому кинжалу. Страха не было, вместо него пришло холодное, ясное понимание: она могла бы проложить путь к озеру, к лодке, к сыну.

— Много зим прошло с тех пор, как я, ещё ребёнком, оказалась одна, потерянная в Изнанке. Там живут по иным правилам, — твёрдо сказала она, глядя прямо в глаза Екатерине. — Срамить ни вас, ни себя не планирую. А что до вида моего… иного у меня нет, да и привыкла защищать себя, а в платьях этого не сделать.

— Да как ты... — взвизгнула одна из баб. — Не срамишь, значит? А сама хвалишься, что сражаться можешь!

— Это преступление? Защищать свою жизнь? — спокойно, почти тихо переспросила Полина.

Ответить та не успела. Действие, как и вопли, резко прекратилось. Из толпы, будто материализовавшись из самой тени, вышел Фрол. Не спеша, кутаясь в шерстяной плащ, будто озябнув, он встал между Полиной и Екатериной. Его появление было неслышным, но толпа расступилась перед ним с животным, почти суеверным почтением. Его ледяные глаза скользнули по Полине, задержались на её лице, будто считывая невидимый текст, а затем перешли на Екатерину Дмитриевну.

— Она со мной, — произнёс он хрипло. Слов было всего три, но они повисли в воздухе железным занавесом. Екатерина Дмитриевна побледнела. Фрол был вне их иерархии, вне их понимания. Гомон окончательно вымер. И к моменту, как «пёстрый корабль» плавно развернулся, чтобы уйти, рядом с Воем встал Богдан. Волхв следом вышел из толпы, но не так проворно, как Вой. Его выцветший глаз казался мутным в яром свете. Он внимательно, будто изучая редкое явление, осмотрел Полину.

— Разошлись, — сказал волхв, обращаясь к толпе. Фрол стоял неподвижно, провожая задумчивым, тяжёлым взглядом жену старосты, затем повернулся к Богдану и почти незаметно кивнул.

— Полина, идём за нами, — без интонации, почти тихо прозвучали слова Воя. — Возможно, ты можешь помочь.

— Хотя я всё же сомневаюсь, друг, — вздохнул волхв, — но раз ты настаиваешь, пусть присутствует.

Это не было просьбой. Полина, ещё не оправившаяся от столкновения, молча последовала за ними, оставив позади толпу, эмоции которой были странным образом задеты её нечаянным появлением, а где-то дальше, у дома старосты, её провожал полный немой ненависти взгляд Екатерины.

Вели её не к окраине села, а в сторону скрипучих причалов, на небольшую косу, врезавшуюся в гладь озера, словно палец, указывающий в туман. На каменистом кончике стояла, будто вырастая из скалы, странного вида резная изба — двухэтажная, с высокой остроконечной крышей, вытянутой с одного края вверх, напоминающей то ли сторожевую башню, то ли гигантский гриб.

Внутри пахло травами, брагой и болезнью. Темнота сеней поглотила их. Мимо открытых дверных проёмов, за которыми виднелись на лавках укрытые шерстяными отрезами немощные старики, бабы и даже дети, они дошли до самого конца. Откинув пожухлую от времени и слегка промасленную ткань-завесу, они оказались в светлице. На большом рундуке, укрытом толстой — медвежьей или чьей-то иной — шкурой, лежал подросток лет тринадцати. Лицо его было неестественно бледным, покрытым бисером пота, но на ощупь ребёнок оказался холодным. Его губы шевелились, произнося странные, бессвязные слова:

— …туман… клеть… теть… теть… жар… — свистящий вдох, — жар… жар… хлад… свет… вет… манят…

Рядом на скамье, безучастно плача в платок, сидела исхудавшая женщина с впалыми щеками. Рядом жались двое детей — девочка лет девяти и мальчик, совсем малыш. Когда они вошли, женщина поднялась, поклонилась и, не глядя ни на кого, вышла, уводя детей. Волхв, проводив её взглядом, махнул рукой в сторону больного.

— Что ты видишь? — неожиданно резко спросил он Полину.

— Я не лекарь, — начала было она, но её перебил волхв: — Я же говорил тебе, Фрол, зачем было её звать?

Фрол молча обогнул Полину и подошёл к парню. Он осмотрел его руки, лицо, открыл рот, поднял веки. Половицы скрипнули под чьими-то лёгкими шагами. В горницу вошла женщина в обтянутом сарафане, который подчёркивал её неестественную для здешних мест худобу и стройность. При этом её серые глаза были не по возрасту серьёзными, а кожа вокруг них была подёрнута сетью морщинок-лучиков. Её русые, туго заплетённые в сложную косу волосы были уложены на голове короной. Она заговорила, не дожидаясь вопроса, словно продолжая начатый ранее спор:

— Удивительно, что ты послушался, Богдан, и привёл Воя: говорила же тебе, дело не в хлебе. Да и не было его у них давно. Спроси лучше, куда уходит весь улов, — она многозначительно посмотрела на Богдана, — который отрок добывал.

— Что ты хочешь сказать, Хельга? — хмуро спросил Богдан, понимая, что знахарку не заставишь молчать.

— То и хочу, что староста не по праву обирает их за долги давно пропавшего Демьяна. Он обдирает Людмилу как липку, её дети — на краю.

— Да что ты знаешь?! Не смей при мне наводить напраслину! — грозно начал волхв, но в его тоне было больше привычной ритуальности, чем настоящей ярости. — Известно, что по Княжьему наказу со всех берётся оброк — три фунта рыбой.

— Ой ли, а что думает наша гостья, Полина кажется? Тоже видишь тут следы спорыньи?

Полина вздрогнула, сердце её сжималось от боли. Она смотрела на бредущего мальчика, искала в памяти симптомы, но ничего не вспоминала. На спорынью это не было похоже: она, пусть и в прошлом ботаник, хорошо помнила, как проявляет себя поедание заражённых семян.

— Ни лихоманки, — неожиданно заключил Вой, — ни воспаления, ни укусов… — Он обернулся к волхву и знахарке, которые шипели друг на друга. — А его случаем не рвало? Может, были следы пищи?

— Нет, — немного подумав, ответила Хельга, — вода только из него выходила, и только.

— Точно! — Неожиданно крякнул он от досады и стукнул себя по лбу. — Как я мог забыть такое очевидное — это вода Межмирья.

Знахарка замерла, а затем понимающе закивала. — Может быть. Но если бы он тонул, вода была бы здесь, — ткнула она ему в грудь, — а тут всё чисто, следов воды не вижу.

— Может, он её просто выпил? — спросила Полина.

— Зачем её пить? Она же опасна, — удивлённо сказал Вой.

— И что, у вас об этом знают все, даже дети? — с искренним недоумением спросила Полина.

— Ну, так-то вроде всем известно, — нехотя произнёс Фрол. — Ты сама была там, не пила же воду?

— Не пила, — сказала она сразу, а сама подумала: «Но пили же мы воду в колодце Плёса... Считалась ли та вода водой Межмирья или это что-то другое?» Подумала, но спрашивать не стала. — Но всё же, знал ли он об этом?

Вой покачал головой.

— Детей учу я, и я не говорю об этом, — скривился волхв. — Только что заплывать за Остров Змеиный нельзя. Этого достаточно. Многие знания — многие печали. Дети и так мнят себя героями, которым озеро по колено.

Полина промолчала. И вдруг в памяти, как вспышка, возникла страница из гримуара. Она сразу же подумала: «А что если моя кровь выступит этаким антидотом? Надо попробовать».

— Я могу попробовать кое-что...

— Да? Если ты хочешь его милосердно добить... — Богдан был крайне скептичен. Но знахарка толкнула его локтем.

— Дай ей сказать, — строго отрезала она. — Продолжай, деточка.

— Я могу… дать ему своё лекарство, — осторожно начала Полина. Волхв Богдан смотрел на неё с неподдельным, жадным интересом. Однако Вой не дал ей закончить, заслонив собой от взгляда волхва, и почти на ухо прошептал:

— Никому, никогда об этом не говори. — Затем он шагнул в сторону, поймав цепкий взгляд волхва. — Интересно очень. Долго тебе варить снадобье?

Холодок пробежал по спине Полины.

— Ну… не очень. Один порошок да брага, — солгала она, опустив глаза.

— О, последнего добра у меня предостаточно, — бойко, будто не заметив напряжения, пропела знахарка, подмигнув Полине.

Фрол, словно чувствуя её дискомфорт, мягко, но твёрдо отвёл её в сени.

— Иди в клеть. Собери в эту склянку, — он протянул ей небольшой мутный пузырёк, — столько, сколько нужно. Затем позови меня и при всех скажи, что тебе нужен амбрэ «железного слизня». — Он говорил быстро, с жаром, и в его ледяном взгляде промелькнул холодный, уверенный расчёт. — Ещё вот тут, — он всунул ей в другую руку мешочек, — порошок «семинога». Он не опасен, и его не обязательно добавлять, но если Богдан сунется, можешь смело сыпать — не испортит. Поняла?

Полина кивнула.

— Ещё. Брага стоит там же, в клети, на полках. Как всё возьмёшь, иди к Хельге, попроси котелок, льда и «буенок». Она знает.

— Нет. Я пойду? — Она хотела повернуться, но он поймал её за руку.

— А ты… как далеко забредала там? Я был далеко, очень далеко, доходил до болот на другом краю. И женщин, да ещё с детьми... Таких не бывает. Ты мне должна рассказать. Всё.

— Расскажу, — серьёзно посмотрела на него Полина, и это была не вежливость, а обещание.

— Хорошо. А теперь иди, спаси мальца. Я его отцу должен. И ещё… Твой малый… Игорь, кажется. Он неплохая заготовка. Очень. Но боюсь, без наставника — сломается. Дай мне его в обучение.

Предложение прозвучало как приговор. Полина насторожилась. — Я… подумаю.

Когда Полина удалилась, волхв Богдан порывался пойти за ней, но Вой остановил его. — У всех свои секреты. Ты же не думаешь, что она обязана с тобой ими делиться, Богдан?

— Мне показалось, — озабоченно начал он, — что больно вы с ней поладили.

— Не твоё дело. Помни: я по одну сторону, ты по другую. И мы не мешаем друг другу.

— Что-то ты темнишь, Фрол. Нельзя так. Все под Велесом ходим.

— Кто под Велесом, а кто и под Родом, — бросил Фрол, и в его голосе впервые прозвучало что-то древнее и дикое.

— Не кощунствуй! Род давно покинул небо, оставив нас на своего старшего сына. — Это тебе Велес сказал? — хмыкнул Фрол. — Нет, — уже спокойно, но с вызовом парировал волхв. — Но я услышал тебя. И присмотрюсь к Полине.

— К старосте присмотрись, смотритель. Его самоуправство может всем выйти боком. Не боишься гнева Княжеского и хищного оскала его опричников? — Фрол наклонился к волхву так, что их носы почти соприкоснулись, и дико оскалился. Тот отшатнулся.

— Чур меня! Кто же хочет с ними встречаться… — А вот ты и погляди на настроение в селе… Екатерина Дмитриевна тут как тут. Хорошо воду мутит. — Ну, девка сама виновата. Наряд такой запрещён укладом. — Если только девушка официально не Вой… или не огранённая, — Фрол опять оскалился, видя, как на лице волхва проявляется медленное, леденящее понимание. — Допёр, старый? Или придётся объяснять?

В этот момент вернулась Полина. Волхв устремил на неё свой белый глаз. — Почему носишь одежду мужскую? — От неожиданности Полина чуть не споткнулась.

— Удобно отбиваться. На Изнанке все так ходят, — быстро ответила она и тут же повернулась к Хельге. — Можно мне ваш котелок и, если есть, «буенок» и лёд?

— Зачем тебе «буенок»? — подозрительно на неё посмотрел волхв. — Ещё и лёд? Ты хотела порошок мешать с брагой?

— Ой, чтобы ты понимал! — пнула его в сапог Хельга и, метнув гневный взгляд, тепло улыбнулась Полине. — Пойдём, родная, покажу тебе мою кухонку.

Полина кивнула и удалилась вслед за ней. Но тут же вернулась и извиняющимся тоном спросила Фрола: — А у вас, случаем, нет амбре «железного слизня»?

— Случаем есть. — Он полез в один из мешочков на поясе и достал склянку из мутного стекла, в которой переливалась густая алая жидкость. — Бери.

Волхв удивлённо проследил, как склянка перекочевала в руки Полины. — Серьёзно? Ты отдал реагент ценой в пять злотников? — И, не дождавшись ответа, лишь нетерпеливо махнул рукой.

Пока возились Хельга с Полиной, а Фрол делал вид, что очень занят чтением потёртой книжицы, Богдан ходил из угла в угол, порываясь выйти и поглядеть за действом двух баб. Но Фрол всегда закрывал проём, намекая, что не стоит лезть. Впрочем, скоро ритуал был соблюдён, и они вернулись, держа склянку с красноватым снадобьем в руке. Полине удалось ловко влить мальчику в рот содержимое склянки с её кровью. Мальчик, сделав глоток, вдруг вздрогнул всем телом, выгнулся, его затрясло в судороге, а затем он обмяк. Пока Полина затягивала повязку на запястье, пряча порез, он уже открыл глаза — ясные, хотя и усталые. Вернувшаяся мать, которую привела обратно Хельга, рыдая от счастья, бросилась благодарить Полину и Фрола, обнимая и целуя сына.

Выйдя на крыльцо, волхв, недолго думая, снова набросился на Полину, его вопросы становились жёстче. — А вот скажи мне, как ты могла не знать уложения! Я всех детей учу, и до меня Агрип Денисович, Велесов сын, учил, и ты, кстати, у него училась! Не могла же ты на Изнанке всё забыть!

— Забыла. Почему вас так волнует платье на мне или штаны? Или вы сомневаетесь, что я могу дать сдачи? Или телеса мои смущают взоры мужей? — едко бросила она, чувствуя, как гнев подступает к горлу.

— Что?! — хрипло выдохнул он. — Честных мужей хулишь? Правда думаешь, что они взор свой на тебя, блудную, бросают?

— Не могу утверждать. Но что тогда вас так бесит? Сниму я штаны, надену юбку — это исправит ситуацию? — Полина, не мигая, смотрела ему в лицо. Волхв, силясь понять её, опустил взгляд и невольно упёрся в полуразвязанный ворот мужской рубахи, где вздымалась в такт дыханию упругая грудь. Мысль предательски побежала, и волхв неожиданно ощутил жар на щеках.

— Да вы, похоже, просто похотливые кобели, а философию развели, «уклад», — Полина неожиданно рассвирепела, заметив его румянец и мутный, застрявший взгляд.

— Ах ты!.. — Он резко выпрямился. Стыд сменился яростью. Замахнувшись, он ударил её по лицу. Однако его рука звонко шлёпнулась о ладонь Полины, которая рефлекторно подставила её. Она поймала его запястье.

И в этот момент ей показалось, что её ладонь на мгновение вспыхнула тусклым фиолетовым свечением. А там, где её кожа коснулась его, побежали тёмные пятна, мгновенно почерневшие до синюшности. Он вскрикнул, почувствовав, будто коснулся раскалённого металла. Лицо его скривила гримаса боли, а в глазах было лишь чистое, животное непонимание.

Вышедший следом Фрол видел только финальный акт. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: Полину с дымящейся на воздухе ладонью и волхва с расползающимися по руке чудовищными пятнами.

— Отойди, — тихо сказал он Полине. Та в ужасе отпрыгнула. Фрол аккуратно взял руку Богдана, осмотрел и тяжело вздохнул.

— Не огранённая. Так и знал, что не могла Изнанка оставить вас без изменений. Опасно.

Он наблюдал, как волхв, закатив глаза, бормочет молитвы Велесу, а его руку окутывает багровый свет, сменяющийся тёплым оранжевым сиянием. Пятна сжались, покрылись корочкой и отвалились.

Полина в недоумении смотрела то на ладонь, то на руку Богдана. «Это сделала я?»

Но понял волхв. Боль и страх в его глазах сменились леденящим пониманием. Он схватил свой посох и, не сказав больше ни слова, бросился вон, будто за ним гнались призраки.

— Что я сделала? — спросила Полина у Фрола, и в её голосе впервые зазвучала паника.

— Не что, а когда. Сделала не вовремя. Теперь сюда могут нагрянуть ловцы. Уж волхв позаботится, чтобы ты вошла в коллекцию Князя.

— Ловцы? Коллекция? — Полина повторяла слова, пытаясь осмыслить.

— Пока не забивай голову. Нужно скорее к Кузьме. Теперь он точно будет моим учеником. Согласие твоё больше не нужно.

— Что значит «не нужно»? — Теперь у тебя нет выбора. Или Игорь со мной, или вас обоих заберут ловцы. Для них ты теперь либо диковинка, либо угроза. Третьего не дано.

Полина шла домой с тяжёлым сердцем. Когда она подходила к дому Кузьмы, её встретил не ласковый свет из окна, а глухой, злой гул толпы.

У дома Кузьмы собралась почти вся Лужма. Мужики стояли хмурые, бабы визгливо перебранивались, обсуждая новости, что горячими пирожками разнесли девки Екатерины Дмитриевны. В центре, спиной к двери, стоял Кузьма. Перед ним металась Екатерина, а её девки продолжали раздувать пламя:

— Ты, Кузьма, почему за дочкой не следишь? В чём твоя охальница ходит? Людям глазу некуда деть со стыда! — Волхва, волхва и того посрамила, проклятущая! — Княжеские законы не чтит! На нас беду накличет! — ревел какой-то мужик. — Опричники придут, всех повяжут!

Лица говоривших были не столько злыми, сколько озабоченными. Они видели в Полине нарушительницу спокойствия. Если дочь Кузьмы может вот так запросто ходить в мужицком, игнорируя уклад, чего тогда ждать от их собственных жён и дочерей? И потому мужики, гневно потрясая кулачищами, продолжали выступать: — Пусть сама на суд дастся!

Кузьма, красный от ярости, пытался перекричать толпу: — Да вы что, малохольные? Она дочь, вчера только вернулась, знать не знала о ваших укладах, двадцать лет на Изнанке провела! — Брешешь, старый! Она по малолетству, как и все, училась у Агрипа Денисовича! — Колдовство это! Явно чудище дочкуркой обратилось! — Да замолкните вы, пёсьи дети! Не отродье она! — Но голос его тонул в рёве. Кто-то швырнул ком грязи. Потом — камень. Он угодил Кузьме в плечо. Старик пошатнулся. Игорь, который вместе с дедом вернулся с рыбалки, но задержался у причала, теперь подходил к дому. Увидев толпу и услышав крики, он замер, сжимая в руках гарпун, и его глаза заметались, отыскивая мать.

И в этот момент Полина вышла на открытое пространство. — Вот она!

Дюжина баб отделилась от толпы, устремившись к Полине. Кузьма с рёвом кинулся наперерез. Ему преградили путь мужики, началась свалка. Кузьма отбивался и наподдавал обидчикам, ревя как медведь. Где-то на заднем плане маячило довольное лицо жены старосты.

И тогда, поверх общего гама, прорезался чей-то истошный, полный ужаса крик:

— ОПРИЧНИКИ! Княжьи опричники идут!

На дороге со стороны Плёса, поднимая пыль, чёткой, неумолимой рысью двигался отряд всадников в тёмных кафтанах. Солнце холодно блеснуло на стали их пик. Тишина, внезапная и абсолютная, упала на Лужму. Даже Екатерина Дмитриевна замерла, и на её лице впервые появился настоящий страх.

Пользуясь тем, что бабы оцепенели и отвлеклись, Фрол рванул за руку Полину, выхватывая её из затихающей свалки. Не давая ей опомниться, он потащил её прочь — туда, где с копьём-гарпуном замер в нерешительности Игорь. Пока тот раздумывал, от кого защищать мать и с кем воевать, Фрол уже оказался рядом.

— Рядом держись! — Рука Фрола мёртвой хваткой вцепилась в шкирку Игоря, увлекая его за собой. С другой стороны, едва поспевая за размашистым шагом Воя, шла бледная, но решительная Полина. Вой тащил их к причалам, туда, где покачивалось на волнах его узкое судёнышко.

Глава 23

Глава 23. Гости

Пока кметы смотрели на клубы пыли, а часть зевак спешно ретировалась восвояси, Полина с Игорем разместились в лодке Воя. Толчок веслом — и судно бесшумно отплыло, оставив за кормой ветхие причалы Лужмы. Полы своего тёмного плаща с глубоким капюшоном Фрол откинул в сторону, чтобы не мешал, и сел на корму, взяв в руку рулевое весло, направляя лодку подальше от берега. Распахнутые полы плаща открыли кольчугу, тускло мерцавшую в сумерках. Его взгляд, острый и хмурый, был прикован к всадникам, пока те не превратились в неясные тени. Затем он отвернулся и больше не оглядывался, смотря только вперёд и правя нос лодки на юг

— Притормози, парень, — прошелестел Фрол. Игорь опустил вёсла. Внутри у него клокотали ярость и страх, но он подавлял их, пытаясь понять, что же произошло и почему толпа так взъелась на мать. Фрол подошёл к единственной мачте. Его движения были плавными, почти бесшумными: уверенными, скупыми жестами он поднял косой парус. Судёнышко качнулось, свежий ветер натянул снасти, и лодка скользнула в молочную пелену тумана. Свет костров на берегу растаял, превратившись в размытые жёлтые пятна, а крики и ржание коней стали приглушёнными, будто доносящимися из другого мира.

Когда берег окончательно скрылся, Фрол тяжело вздохнул и повернулся к спутникам. В последних лучах заката, быстро тонущих в сумерках, лицо Полины казалось вырезанным из бледного воска, а в глазах Игоря горел немой вопрос.

— Вижу, у вас много вопросов, — начал Фрол. — Я буду говорить, а вы слушайте и смекайте, во что ввязались. Начнём с начала: как вы уже смогли догадаться, вы не обычные кметы и не аристократы — нет, вы куда больше. Вы — следующая ступень на пути ввысь. И это не пафосные речи волхвов и не бредни старика. Путь Огранённых тернист и запутан, но давайте по порядку. Как вы, наверно, заметили, мне пришлось срочно увозить вас из села, куда наведались княжьи люди. И нет, не потому, что вы нарушили бабский уклад.

Полина фыркнула и посмотрела на сына, который слушал, открыв рот.

— Начнём, пожалуй, с Князя. Великий княжеский род Цепъ, что служил богу Роду и правил этими землями испокон веков. Но нашёлся один умник, который перевернул всё вверх ногами. Княжич Лад повздорил с отцом, Великим Князем, и как-то так получилось, что убил его. Убил люто, зверски. Они вообще были довольно своеобразными Огранёнными — их талант метаморфа позволял им брать силу дикой природы, необузданную и ярую. Так что сын обладал к тому моменту уже двумя формами: ворона и волколака. Даже сейчас многие знают: если в небе ворон — знай, за тобой смотрит Великий Князь. Вот увидите, скоро тут воронья будет тьма. Волколак же — это, по сути, огромный матёрый волк, только, в отличие от своего лесного собрата, ходят такие особи на двух задних лапах. Угодья у них на западе, в Туманном лесу — ещё одном месте, где тонкая грань пелены позволяет прорваться в Межмирье и Изнанку.

— Дядя Фрол, у меня столько вопросов! Можно спросить? — Игорь, как прилежный ученик, поднял руку, но Фрол покачал головой.

— Время вопросов будет потом. А пока слушай и будь добр: называй меня «наставник». Ясно?

— Да, наставник, — поникшим голосом протянул парень и затих, ожидая продолжения.

— Так вот, сцепились, получается, Волколак с Медведем — такая форма, по слухам, была у отца Лада. И Лад не просто победил, он низверг отца с трона, а помогал ему в этом сам Велес. Род, узнав о предательстве сына, наказал своего последователя Лада проклятием — Алчностью. С того момента нестареющий Великий Князь правит вот уже не одну сотню лет, за что и прозван Бессмертным. С тех пор его называют не иначе как Лад Бессмертный.

— Прям как Кощей? — не удержался Игорь.

— Верно, — похвалил его Фрол. — Убрав отца, он не стал сохранять род Цепъ. Но давай, не сбивай... На чём я остановился? А, значит, взял он и создал новый род — Кощей. И женился на Людмиле, дочери Мирослава Кистъ, только вот что-то не рад был Мирослав такому союзу. Никто не знает, из-за чего они разругались, но род Кистъ оставил Людмилу с новым мужем и на полуостров больше — ни ногой. Даже торговля, по слухам, захирела. Возможно, причиной стало то, что новый князь потребовал поклоняться Велесу.

Фрол замолчал на мгновение, вглядываясь в туман, и продолжил: — А теперь к Ловцам. Это люди князя, которые сопровождают отряды опричников в поиске двухгранок. У каждого Ловца на плече может сидеть ворон, а может и не сидеть. Но если птица есть — знай, это Ловец высшего ранга, и от такого надо бежать без оглядки.

— Но почему? Что я им сделал?

— Ты — двухгранок. По-простому — неогранённый. Поэтому я должен успеть открыть в тебе новую грань, чтобы ты смог встать на путь Воя! Трехгранки становятся неприкасаемыми по закону Правды. Это как запретный плод для Ловцов — почему, никто не ведает, но это факт железный, как движение солнца.

— А это точно? Ну, то, что я двухгранок... — Игорь ёжился под строгим взглядом наставника.

— Это мы, конечно, проверим. До меня наставника у вас же не было?

— Не было, это точно. Мы просто не думали, что какие-то особенные.

— Не думали они... — крякнул Фрол на вопрос Игоря. — Главное, чтобы Князь не вздумал за вами охоту устроить. Никто не ведает, зачем Ловцы ищут таких, как вы, неогранёных. И куда их уводят — тоже тайна. Знаю лишь одно: после встречи с ними ещё никто не возвращался, всех поглотил детинец Китежа. Словно в бездну люди падают.

— А что дальше, ну после третей грани?

— Сможете постигать возвышение сами, — пожал плечами Фрол, будто это было само собой разумеющееся. — Будете охотится на тварей и поглощая их кристаллы. Это даст вам возможность продолжить узор на своём сердце. Таков путь возвышения.

— Поглощать? Мы что будем есть сердца или что?! — воскликнул Игорь.

— Вы хотите, чтобы ребёнок охотился на тварей? — со страхом обронила Полина, обняв сына.

— Так, а ну прекратили! Во-первых, не «он», а «вы». Ты тоже будешь проходить обучение.

— Меня в ученики? — ахнула женщина.

— Да, но об этом позже. А сейчас слушайте дальше.

И он продолжил рассказывать им о тварях Изнанки, что прорываются сквозь истончившуюся ткань реальности. Пеленой называли места, где сгущался особый туман — молочно-серого цвета, без запаха и странно сухой. Он появлялся внезапно: и днём, и ночью, в жару или хлад. Никто не ведал, почему он возникает именно там, а не иначе. Такой туман порождал тварей. В обычное время это были одиночки или небольшие группы — чаще слабые, но порой и очень опасные.

Но зима меняла всё. Зима длилась ровно месяц, и в это время Пелена окутывала земли повсеместно. Из неё прорывались толпы разномастных существ — свирепых и сильных. Но это было и время «урожая»: тогда можно было добыть ценные кристаллы, позволяющие быстро подняться ввысь... или быть низвергнутым в небытие.

Раньше на страже спокойствия вставали Вои, теперь Опричники Великого Князя которые отбирали кристаллы не позволяя кметам развиваться.

Фрол мрачно посмотрел в обычный клубящийся туман над озером.

— Хитёр Князь, — добавил он, тяжело вздохнув. — Почти всех Воев выгнал за пределы Китежа. Опричники еще эти. Свободных, как я, почти не осталось — либо они скрываются, как Хельга. А твой случай, Полина… Не знаю, как ты смогла ранить служителя Велеса. Такого быть не должно. Велес окутывает своих слуг такой защитой, о которую ломаются когти высших тварей. Рядом с ними не всякая магия работает, а ты — раз, и смогла его ранить. Боюсь, с тобой будет куда сложнее, чем с Игорем. Твой талант сияет слишком ярко, обычное ученичество тебя не скроет. Поэтому наставницей твоей станет Хельга — она тебя и спрячет.

Лодка тем временем описала широкую дугу, огибая спящее, но теперь уже тревожное село. Вместо того чтобы плыть к знакомой косе с двухэтажным домом знахарки, Фрол направил судёнышко к неприметному скалистому выступу, поросшему чахлым, скрюченным кустарником. Игорь с недоумением уставился на голые камни.

— Здесь? Но здесь же ничего нет!

— Морок, парень, — усмехнулся Фрол, помогая Полине выйти на скользкие валуны. — Хельга не жалует гостей в чёрных плащах. Особенно тех, что приходят без спроса. Чем она им насолила — пожалуй, лучше сами у неё спросите.

Едва они ступили на берег, как из воздуха, будто раздвинув невидимый занавес, возникла сама Хельга. Она стояла, закутавшись в простой, но чистый платок, и смотрела на них взглядом, в котором не было ни капли удивления.

— Опять всю ночь вороньё будет каркать над озером, — сказала она тихо качая головой. — Опять незваные гости пожаловали, ты вовремя их привел Фрол.

Она жестом пригласила их за собой. Кустарник и скалы поплыли, расплываясь, как краска на мокром холсте, и перед ними предстала знакомая Полине изба-лазарет, уютно притулившаяся в небольшой лощине. Они переступили порог, и дверь захлопнулась, отсекая от сгустившихся сумерек и наступающей ночи.

Тем временем в селе тишина, наступившая после появления опричников, сменилась суматохой. Черные плащи, словно крылья воронов, развевались на ветру. В алых лучах ускользающего солнца блестели металлические головы собак на груди каждого всадника, а взоры, скрытые глубоко под капюшонами, жадно обшаривали толпу. Люди разбегались по домам: кто в ужасе, а кто в надежде спрятаться от произвола властей. Паника была лучшим союзником пришлых.

Дьяк Зосим Шкода, высокий и сухопарый, с седыми волосами, убранными в строгий конский хвост, медленно обвёл взглядом расходящихся по избам крестьян. Его взор скользил по лицам, задерживаясь на секунду, будто впечатывая в память чужой страх и вину. Наконец он остановился на Кузьме, который, отдышавшись после драки, пытался незаметно ускользнуть к дому.

— Какая встреча! Неужто это сам староста Кузьма? — Голос дьяка был негромок, но прозвучал как удар хлыста по замёрзшей земле. — Куда же ты, друг, так спешишь? Не иначе как не признал? Подойди, уважь старого знакомого. Сколько браги с тобой мы выпили в прошлые наши встречи... Вот только не узнаю: разве жил ты не дальше, в таком большом резном двухэтажном доме, мы еще размещались там все на время работы?

Кузьма, будто на поводке, развернулся и покорно подошёл.

— Не признать тебя, Зосима — богатым, видать, будешь. Примета такая есть.

— Куда мне деньги! — расхохотался дьяк. — Мы люди служивые, на полном довольстве, грех о благах нам думать — ты же знаешь.

— Так, эт... — заикаясь, начал Кузьма, — примета ж просто.

— Довольно. Что-то ты больно косноязычный стал, случилось что? Веди давай лучше в светлицу, выпьем — одна пыль во рту. Заодно расскажешь про быт и оброк, что Князю обещан.

— Так эт... ни староста теперича я. Как тройку лет Барин повелел, так и убрались мы из дома того. Вот помаленьку обживаемся со старухой в новой избе да рыбу... — Договорить ему дьяк не дал.

Насколько короткой была речь Кузьмы, настолько разительно менялась мимика дьяка: лицо его становилось всё холоднее и пасмурнее, а благодушная улыбка давно сползла.

— Без указа Князя? Ты что, Кузьма, белены объелся? Какой Барин, какой новый староста? — рявкнул Зосим Бориславович. — А ну! — он махнул кнутом служивому. — Вестимо, тут некое самоуправство. Дуй давай в Плёс, скажи, чтоб ждали и никуда не исчезли, пока я тут разбираюсь. Пусть ждут — после загляну в гости. Так и быть, уважу Дмитрия Фёдоровича. А ты, Кузьма, что встал как столб? Давай, показывай свою светелку. Будем разбираться.

Разговор в опустевшем доме Кузьмы не задался сразу. Дьяк, сидя за грубым столом, задумчиво смотрел в глаза Кузьмы. Тот, понурившись, рассказал про Гаврилу, про его дела с Дмитрием Фёдоровичем и про дань, которая должна была централизованно через Плёс идти в Китеж. Всё тише и тише говорил Кузьма, иногда прерываемый едкими замечаниями Зосимы. Жёсткие, как камни, слова дьяка не оставляли сомнений: если Великий Князь дал бумаги Кузьме и тот жив, здоров и в здравом уме, то никакой Барин и никакой Гаврила не могут ничего изменить. А в ответе за всё, что творится в Лужме, будет только он.

— Приведи сюда узурпатора, — приказал дьяк молодому опричнику. — Гаврилу. Будет бузить — всеки, но ласково, чтобы в небытие не ушёл раньше срока.

Пока служивый отсутствовал, дьяк методично выспрашивал у Кузьмы о делах в селе: о податях, о границах, о тварях, о неогранённых. Кузьма бормотал, вспоминал, потел. Однако всё изменил вернувшийся опричник. Он быстро приблизился к дьяку и что-то прошептал ему на ухо. Зосима Шкода вскочил так резко, что лавка опрокинулась, а стены избы натужно заскрипели. Застонав, хлопнули от всплеска силы двери и ставни. Лицо дьяка, обычно непроницаемое, исказила вспышка чистой, беспощадной ярости.

— За мной! — бросил он Кузьме и, не глядя, вылетел из избы, срывая с гвоздя свой длинный, похожий на змею кнут.

Отряд в чёрном, словно тень, последовал за ним к просторному, нарядному дому старосты. Двери были не заперты. Пройдя по коридорам, они добрались до горницы и на пороге застыли. На полу, в луже собственной крови, которая уже начала густеть, лежал Гаврила. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с немым укором, а горло было распорото от уха до уха. В доме стояла звенящая тишина. Дьяк кивнул служивому, но тот покачал головой.

— Ни жены, ни сыновей, ни прислуги, — ответил он на немой вопрос.

— Интересно, — прошипел дьяк, и слово повисло в воздухе ледяным клинком. — Куда это они так ретиво бежали? Искать! Село — на засов! Прочесать озеро. Каждый дом обыскать! Ни одна мышь не проскочит. Кто видел, кто знал — на дыбу! Жду доклад немедля! Ты, — кивнул он высокому пареньку моложе других, — да, ты, Доброш кажется... Иди найди баб, пусть уберут тут. И ищи тех, кто со скотиной работал или рыбу разделывал — не хватало ещё, чтобы облевали тут всё. Понял?

Тот кивнул и опрометью бросился вон.

Лужма погрузилась в беспокойную, полную страха ночь. Зарево костров опричного стана плясало на стенах изб, а чёрные фигуры Ловцов скользили между домами, беззвучные, как призраки, выискивая след, запах или саму мысль о беглецах.

Пока Лужма переживала страшную ночь, полночь настигла беглецов в избушке Хельги, наполненной запахом сушёных трав, дымка и свежего хлеба. За столом, под трепетный свет лучины, они молча пили чай из белых глиняных чашечек, макая колотый сахар в отвар и с хрустом откусывая его. Хельга хлопотала на правах хозяйки: разливала горьковатый напиток и подкладывала на блюдце сладкое лакомство.

— Ученицу? — тихо переспросила знахарка, и в её голосе прозвучала не грусть, а что-то похожее на отвращение. — Фрол, ты с ума сошёл. Или забыл, почему я здесь?

Их спор длился вот уже больше часа. Они совершенно не стеснялись присутствия Полины, чью судьбу обсуждали. Для неё стало откровением то, как двое уважающих друг друга людей лаются, словно дворовые псы, припоминая старые долги и заслуги. Хельга не понимала, с чего вдруг у старика такое рвение по поводу Полины. Сама же она упорно твердила, что стара для всего этого, хочет покоя, а не приключений, и наставника им стоит искать в Туманном лесу, где охотится много свободных Воев. Другой её аргумент был весомее: — Я — Огранённая Стужи, а у Полины совершенно иной характер силы. Вот, покажи ему! — коротко потребовала Хельга, обратившись к гостье.

Но Полина, как ни сжимала руки, как ни пыталась сосредоточиться и вызвать в себе то странное тепло, тот гнев, что обратил плоть служителя Велеса в гниющее месиво, — ничего не вышло. Внутри была лишь пустота и холодный ужас.

Хельга долго смотрела на неё, а потом перевела взгляд на Фрола. — Ну и что ты хочешь? Это обыденно: неогранки на то и неогранки, что лишь в миг смертельного страха могут обратиться к силе. — Ой, да что ты, а то я не знаю! — Ты лучше подумай, что Кощей может получить, попади она к нему. Тебе оно надо? — Угрожаешь теперь? Думаешь, мне есть дело до этого несносного чада? — Раньше было — что изменилось? Или годы берут своё? — Фрол отхлебнул отвар. — А ну как он почует в этом свой шанс?

Хельга замолчала, обдумывая слова. — Хорошо, допустим. Затея уже не кажется такой дурной... Но сначала нужно понять, какой у неё сосуд сердца. А для этого нам нужно на Змеиный. Как раз сейчас и время. Фрол закашлялся: — Вот это ты быстро сообразила! Хочешь их в Межмирье отправить? — Что?! — в один голос воскликнули Полина и Игорь. — Это опасно? — Не отправить, а пойдём вместе. Между прочим, тебе бы тоже своего ученика показать надо — вдруг ты углядел не то, что должно. — Тс-с... Будто я не знаю. Просто не думал, что ты так скоро захочешь это провернуть. Всё же недавно был прорыв, и Пелена ещё не стабилизировалась. — Ну и что? Нас-то двое. Думаешь, там может появиться кто-то страшнее нас?

Озеро ночью превратилось в иной мир. Две луны, зелёная и голубая, висели в чёрном, усыпанном алмазами небе, отражаясь в неподвижной, как зеркало, воде. Туман стлался по поверхности, и их лодка плыла сквозь него, будто по молочной реке. Игорь, стараясь не шуметь вёслами, не мог оторвать взгляда от Лужмы. Село, теперь далёкое и притихшее, было усеяно точками костров, вокруг которых сновали чёрные тени.

Вдруг несколько теней у самого берега замерли и, казалось, повернули к лодке пустые капюшоны. Холодный пот выступил на спине Игоря. Хельга, сидевшая на носу, негромко цыкнула. Она подняла руку, и вокруг её пальцев закружились, рождаясь из ничего, искорки инея и мелкие снежинки. Она сдула их с ладони, будто пух. Снежинки понеслись над водой, и там, где они пролетали, туман сгущался и мерцал, искажая отражения. Ловцы на берегу закружились на месте, будто сбитые с толку; их внимание рассеялось, увлечённое призрачным миражом.

Лодка вошла в плотную пелену у острова. Скалистый берег принял их в каменные объятия.

На Змеином острове царила тишина иного порядка — неживая. Даже шелест их шагов по мху казался кощунством. Хельга привела их к месту, где воздух дрожал, как над раскалёнными камнями, а реальность казалась тонкой, натянутой кожей.

— Пелена, — сказала она. — Грань. Фрол, покажи им.

Воин кивнул. Он выхватил из ножен неширокий клинок. Но это было не просто оружие. Когда Фрол провёл им по воздуху, лезвие вспыхнуло холодным, белым пламенем, не дававшим тепла. Он упёрся, будто вдел клинок в невидимую щель, и с усилием повёл вниз. Воздух затрещал, запахло озоном и влажной землёй. Перед ними зиял разрыв, за которым была видна лишь мерцающая белизна.

— Межмирье. Преддверие, — пояснила Хельга. — Входи. И не оглядывайся, пока не сделаешь шаг полностью.

Они переступили границу. Мир сжался, растянулся, и они очутились на небольшом пятачке твёрдой, серой земли, парящем в бесконечной, молочной пустоте. Блуждающие огоньки вспыхивали и гасли вдали. А в центре этого странного клочка реальности стояла Стела — острый шпиль тёмного камня, и её, будто зелёной кровью, оплело миниатюрное, но могучее живое Древо. Его корни впивались в камень, а крона, вечнозелёная и яркая, казалась единственным настоящим цветом во всём этом белом небытии.

— Подойди, — голос Хельги звучал торжественно и тихо. — Коснись. И посмотри внутрь.

Полина, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, сделала шаг. Её пальцы коснулись тёплой, живой коры.

Мир рухнул.

Она не потеряла сознание. Она просто… ушла внутрь. Перед её внутренним взором возникло её собственное тело, но увиденное словно со стороны, как на анатомическом чертеже. Шатенка, стриженная под каре, зелёные глаза. И в груди — полый, тускло светящийся цилиндр, наполненный клубящимся изумрудным туманом. Рядом висели таблички с чёткими, холодными надписями, которые она понимала, не читая:

Полина Михайловна Клёсова (34 года). Гримуар: :?%:"Друид"?;%:? Сосуд: %?:%?: Уровень: Двугранная Дар: органический синтез Магия тела: синтез эндотоксинов, плазмидная передача данных, кодирование растительных структур. Изучено:

«Увядающее касание» — поле некрогенного распада.«Кератинизация» — ускоренный рост и уплотнение производных эпидермиса.Стойка «Хамелеон» — активная мимикрия (требует прямого контакта кожи с воздухом). Мирские навыки: Лучник. Готовка.

А потом — обрыв. Знакомый ещё по тому, старому Плёсу термин «Гримуар» — кожаная книжица, которую они получали, выполнив определённые условия, — обычно содержал больше конкретики. Например, там было чётко указано, что она «Друид». Но здесь Полина видела то, чего не было в Гримуаре. Может, эти две системы имели разную природу или генезис? И почему вместо текста местами шла каша из мигающих, нечитаемых символов, будто система дала сбой, зависла на неизвестной переменной?

Она вздрогнула и отдернула руку, как от раскалённого железа. Глаза её были полы ужаса и понимания. Хельга, внимательно наблюдавшая за ней, сразу всё увидела.

— Ну? Что Род открыл тебе? Каков твой кристалл? — спросила она, и в её голосе была не праздная любопытство, а жадность исследователя, стоящего на пороге открытия.

Полина открыла рот, затем подумала и соврала, умолчав большую часть. Ни слова, про «органический синтез», «некроз тканей»… Она видела, как лицо Хельги менялось. Она кивала с интересом, и широко улыбнулась когда Полина рассказала про Дар типа "Друид"

— Хорошая девочка, — прошептала Хельга, обнимая Полину. — Ты… обладательница очень редкого дара. Не страшно что часть Род скрыл, значит так надо.

В этот момент слабый стон вырвался у Игоря. Мальчик, который по указанию Фрола следом за матерью коснулся корый древа, побледнел как полотно, его глаза закатились, и он замер как статуя.

— Не трогай! — резко остановила Хельга Полину, которая собралась броситься к сыну. — Он сам очнётся, ты так же стояла. Если выдернуть неогранённого вот так то можно душу ему порвать. Надо ждать, пока сам очнётся.

Хельга взяла Полину за руку и повела обратно к выходу, бросив на ходу, что Фрол их догонит, а им нужно спешить. В лодке Полина сидела, обхватив себя руками и пытаясь осмыслить увиденное. Она напряжённо ждала, когда на острове появятся знакомые фигуры, разрывая белёсую завесу Межмирья.

— Кар!

Полина вздрогнула и подняла голову. Хельга хмуро смотрела в небо. — Прилетели… — обронила наставница.

Полина проследила за её взглядом и увидела ворона, кружившего совсем рядом с островом. Обычная птица, если не считать кроваво-красных бусинок глаз, зловеще сверкавших в темноте.

Белёсая пелена всколыхнулась, и из неё один за другим вынырнули Фрол и Игорь. Лицо парня было бледным, а взгляд — потерянным: его встреча со Стелой явно прошла не менее бурно.

— Наконец-то! Нам нужно успеть до зари вернуться в дом, — Хельга мотнула головой в сторону птицы, которая закладывала новый вираж, подлетев значительно ближе к острову. — А то попадём под очи ясные... Вон как зырит.

— Кар! — будто услышав, передразнила Хельгу птица.

Глава 24

Глава 24. Видение

В дом уставшего и еле переставлявшего ноги Игоря под самое утро привёл Фрол, вручив отрока на поруки удивлённому деду. Кузьма, правда, пытался что-то сказать, заикаясь и оглядываясь на тёмные окна, но Фрол сказал как отрезал: — Теперь я его наставник.

— Полина? — со страхом спросил старик, сразу осунувшись и будто еще сильнее сгорбившись.

— Нет, её не могу, но она в безопасности. Развернулся и ушёл, растворившись в предрассветных сумерках, быстрый и неостановимый, как тень.

Идущего спешно Фрола по скрипучей дощатой улице Лужмы никто остановить не пытался, разве что посматривали с опаской из-за ставней. Да вороны кружили, приглядывались. В розовеющем небе над селом их налетело преизрядное количество, наполняя тихое село зловещим, нетерпеливым карканьем. В воздухе стоял тягучий горький запах дыма, гари и походной еды — от множества костров, у которых суетились опричники возле разбитых шатров. Копоть лениво оседала на нежную поросль сочной травы, пачкая утро серым налетом.

У дома старосты шатров почти не было, лишь мрачные лица дозорных, которые маршировали вдоль улиц, да гротескные хищные маски ловцов с пустыми провалами глазниц смотрели в сторону Воя. Чем ближе он подходил к дому, тем тише становилось, но тишина эта была скорей зловещей, нежели умиротворяющей. Она изредка обрывалась скулением собак, запертых на псарне, да периодическим ржанием и фырканьем лошадей опричников и ловцов, что раздавалось из конюшен. Люди дьяка заняли свои посты, замерли, как изваяния, в проёмах ворот и у дверей. В одной из бань топилась печь, и оттуда доносились приглушённые голоса, а иногда — сдавленный стон или всхлип. Розыск перешёл в яростную, беспощадную стадию. Запах крови здесь мешался с березовым паром, создавая тошнотворную смесь.

В дом старосты Фрол ввалился, ожидая чего угодно: криков, возмущения или просто недовольной мины Гаврилы. Но он увидел удивлённый взгляд Зосимы, который корпел над столом, заваленным свитками и приходо-расходными книгами.

Он щёлкал костяшками на деревянной счётной доске и делал какие-то пометки в развёрнутом свитке пергамента чёрным воронёным пером с блестящим серебряным наконечником, макая его в блюдце-пиалу, наполненную густой жижей чернил.

Зосима поднял голову на шум, и его лицо, слегка удивлённое, уставилось на Фрола в тот миг, когда резко отворилась дверь, и, невзирая на тихий протест молодого опричника, в кабинет вошёл Фрол.

— Удивительно, какие люди! И не зря говорят: на ловца и зверь бежит, — ударил ладонью по столу Зосима, но в голосе его звучала не ярость, а усталая ирония. — Ну, садись, коль пришёл. Я тут, грешным делом, думал, ты в бега подался.

— В бега? — Фрол снял плащ, отряхнул невидимую пыль и сел на лавку у стены, вполоборота, чтобы дверь осталась в поле зрения. Старая привычка зверя, привыкшего ждать удара в спину. — Ты, дьяк, часом белены не объелся? Не знаю, к чему твои вопросы. Так-то я Гаврилу ожидал тут увидеть. Уж больно он достал моего ученика.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Зосима и посмотрел пристально в глаза Фрола. Но тот даже не отвел взгляд, его острый, хмурый взор был пуст и спокоен. — К ученику ещё вернёмся. А вот про Гаврилу… Правда не знаешь?

— Что? Убежал? — Эта мысль даже развеселила Фрола, и он невольно ухмыльнулся, обнажив крепкие жёлтые зубы. — Так испугался проверки? Не враки, значит, воровал, чертёнок.

Зосима наклонил слегка голову и, отодвинув письменные принадлежности, сложил руки на столешнице, сплетя длинные, сухие пальцы. — Значит, и правда не знаешь. И что хотел сказать Гавриле?

— Так зови его, я и скажу. Не на дыбе же вы его… или?

— Дыба для него излишне жёсткая мера? Осуждаешь? — Кивнул дьяк в сторону стонов и мольбы, доносившихся с улицы. Его лицо оставалось невозмутимым.

— Не буду играть в игры. Если Гаврила тут уже не власть, то тогда скажу тебе, официально заявляю: любые поползновения по отношению к моему ученику Игорю, внуку Кузьмы, буду расценивать как нарушение Правды и прямой вызов. — Фрол поднялся, и его тень, отброшенная светом лампады, легла на стену, огромная и угрожающая.

— Да не спеши так, уймись. Я ещё не получал сведений о Неогранённых, так что если Ловцы были слишком рьяны, я им укажу на этот… статус отрока. Зачем нам ссориться? — Зосима махнул рукой, и в его жесте была странная умиротворённость хищника, который уже загнал добычу в угол. — Вот… — Дверь снова открылась, и Зосима широко, почти ласково улыбнулся. — А вот и наш замечательный волхв. Присаживайся, отец.

В дверь вошёл Богдан. Он выглядел хмурым и каким-то серым, осунувшимся за ночь. Тёмные круги под глазами говорили о бессоннице, а в самих глазах, синих как зимнее небо, плескалась тяжёлая, неприятная решимость. Он кивнул Фролу, коротко и сухо, и сел на стул, который ему молча пододвинул Зосима. Поерзав Богдан посмотрел на дьяка который был от него слева затем повернулся к Фролу который был аккурат напротив. Фрол не отвернулся и не отвел взгляд, наоборот невозмутимо облокотился на деревянную стену продолжал молча смотреть на него.

— Рад, что вовремя, — сказал волхв, и его голос стал маслянисто-деловым. — Фрол, я хотел бы, чтобы ты сел. Всё же мы собираемся говорить о твоём ученике.

— Оть как, — по-деревенски крякнул Фрол, но сел на лавку слегка повел носом, поморщился. От волхва пахло старой кожей и сухой полынью — запахом, который Фрол еще с детства связывал с молитвой и это были не самые лучшие воспоминания уж больно строгие ему попались учителя волхвы.

Зосима же, как ни в чём не бывало, стал перебирать бумаги. То ли оценивая масштаб воровства и хаоса, который оставил после себя Гаврила, то ли давая возможность выдохнуть вошедшим перед началом нового антракта. Он явно наслаждался моментом, ожидая, когда волхв начнёт преинтересную историю. А то, что история будет интересна, дьяк понял сразу, как только Богдан переступил порог.

— Чёртовы отчёты. Гаврила вообще писать умел? Как курица лапой… Богдан, ты его чему учил?

— Агрип Денисович его учил. — Поморщился волхв. — Вроде не ругал, тот прилежным был и… амбициозным.

— Ну, в последнее охотно верю. Как и в его жадность. А знаешь, что… — он вдруг отодвинул свиток, который до этого внимательно изучал, — …что я и вправду мучаюсь. Пусть Кузьма этим займётся. Как-никак, он тоже виноват, что самовольно отошёл от дел. Да, Богдан?

— Не моё дело в политику лезть. Я своё дело делаю, барин — своё. Если княжьи люди считают, что он излишне… перегнул, так тому и быть.

— «Перегнул», значит… Это так теперь называется? — ухмыльнулся Фрол, не сводя глаз с волхва. — Ты всегда был… излишне дипломатичен и слишком симпатизировал Гавриле. Даже не ожидал, что ты придёшь каяться к дьяку за его поддержку.

— Каяться? Фрол, не драматизируй, — кашлянул Богдан. Он нервно поправил платок-шарф которым обвязал шею, словно тот внезапно стал ему тесен. — Я пришёл по поводу твоей подопечной.

— Подопечной? — Удивлённо поднял единственную бровь Зосима, его пальцы замерли над счётной доской. — У тебя же ученик, и он, вроде бы, по твоим словам, отрок — Игорь? Или я ошибся? Пояснишь?

— Игорь? Отрок? Сын этой ведьмы? — Богдан поерзал на стуле пытаясь принять более удобное положение морщась от боли в коленях, вечно ноющих особенно по утрам. Когда же ему это наконец удалось он совершенно невозмутимо поинтересовался, при этом на мгновение могло бы показаться, что по лицу его проскользнула внезапное удивление. — Как интересно… И что тоже Неогранённый? Заешь, Зосима... — он повернулся к дьяку,— ты знал? Они оба пришли с Изнанки!

— Не знал, но ловцы бы доложили, — протянул Зосима, и мягко так слегка с ленцой продолжил. — Однако я пока не понимаю, почему вдруг это важно стало для волхва. И хотелось бы получить... разъяснений. Но пока… — Он опустил голову и посмотрел на текст перед собой, будто видит его в первые, лизнул кончик пальца и уже было взялся за краешек страницы, как резко поднял голову. — Всё, достало. Где Кузьма? Не мне же одному это разгребать. Миша!

На его крик почти сразу вошёл тот самый юноша, что дежурил у двери. Встал и вытянулся. — Звали, Зосим Бориславович?

— Звал, звал. Вот, держи. — Он сгрёб гору свитков со стола и вручил Мише. — Найди Кузьму и передай. Скажи, я велел всё изучить и составить отчёт по тратам. И пусть мзду вычленит, которую брал барин. Особенно — барин. Понял?

— Понял. Разрешите выполнять? — Юноша крепко обхватил стопку тяжелых, объёмных свитков, едва видя дорогу из-за них.

— Разрешаю. Бегом.

Дверь захлопнулась. Тишина в комнате стала густой, как смола. Слышно было только, как размеренно потрескивает огонек в развешенных по горнице лампад накрытых слюдяным колпаком.

— Ну, а мы обсудим ваших Неогранённых. — Зосим сложил перед собой руки на столешнице освобожденной от горы свитков и подался вперед, и вся маска усталого чиновника с него спала. Его глаза, холодные и пронзительные, уставились на Фрола. — Начнешь, Фрол? Я очень хочу послушать.

Фрол вздохнул, понимая, что отступать некуда. Он начал рассказывать про Игоря. Сухо, скупо: нашёл отрока, почуял потенциал, взял в ученики согласно Правде. Про Полину он говорил ещё сдержаннее: — А, что мать его... Смелая, мудрая больше 20 лет была на изнанке. Выжила еще и сыном обзавелась, как не знаю, кто отец тоже, а что на счет отношений в селе... Тут скорее надо пояснить так - Гаврила слишком рьяно взялся навязать мне своего сына, который совершенно точно не подходил. У малого талант к воздуху, а мой дар — огненного типа. Объяснять старосте это было бессмысленно. Тут ещё его жена сцепилась с Полиной. Что они там не поделили — не знаю, но слухи распустила и бучу устроила. Чуть до драки не дошло, если бы не опричники...

Пока говорил Фрол, волхв хмурился, а затем произнёс скрипучим от досады голосом: — Ты Фрол давай воду не лей, лучше скажи дьяку, как эта Ведьма ранила меня! — Богдан непроизвольно коснулся предплечья, будто старый ожог до сих пор саднил под одеждами.

— Ого, продавить благословение Велеса. А вот это и правда интереснее звучит. И как она смогла обойти божественную защиту?

— Да откуда ж я знаю... Там не все так однозначно было, скорее первичная инициация не более. Да, проявилась странным эффектом еще и в момент опасности... По словам Полины служитель Велеса повел себя вольно и руки распускать стал, не так ли Богдан? — служить отвернулся, и опустил глаза, ему было явно не приятно вспоминать этот инцидент на крыльце дома.

— Ну, а так - талант как талант... вполне обычный для Неогранённой с Изнанки, — Фрол пожал плечами, не меняя выражения отчуждённости на лице. — Так-то у неё тоже есть наставник, который куда опытнее меня. Вот он пусть и расхлёбывает. Не моя она подопечная, Зосима Бориславович.

— Не твоя... И где же наша героиня? — тихо спросил Зосима, повернувшись к волхву, который едва заметно стушевался, услышав про наставника Полины.

— Я не знаю... Думал Фрол знает. Это он меня познакомил с ней. — Волхв замолчал, потирая руками колени. Затем замер будто, вдруг, что-то вспомнив и пристально так посмотрел на воя. — Подожди, неужто Хельга?

— Хельга? — переспросил дьяк. — Разве к Змеиному приставлен не один Вой?

— Ох, Богдан, ну и длинный у тебя язык... — Фрол строго посмотрел на отвернувшегося служителя Господня, который на это лишь пожал плечами. — Ну а кто ещё? Кроме неё, некому.

— Так, либо выкладываете, о ком речь, либо...

— Ой, напугал. Чего «либо»-то... Зосима, давай так: я скажу одно слово, и ты прекратишь допытываться?

— Одно, значит? Ну хорошо, давай одно, но если...

— Поленица, — перебил его Фрол.

— Да ну... — поперхнулся Зосима. — Хранительница и няня княжны Арины Цепи... сестры Кощея?

— Знаешь других Полениц? — приподнял бровь Фрол. Но Зосим покачал головой, ошарашенно смотря на Богдана который был не менее ошарашен чем сам дьяк.

— Во дела, — волхв дёрнул латунную цепочку на которой висел медальон Велеса, и начал теребить её, прикрыв глаза.

— Ты не знал? — Ухмыльнулся Фрол, — ты же с ней два года под одной крышей провел.

— Не знал, — хрипло выдавил он и замолчал. Губы его беззвучно шевелились, а сам он будто перестал замечать сидящих. То ли к Велесу обратился и молиться вздумал, то ли просто задумался.

— Вот она любовь, — Зосима театрально поднял указательный палец верх. — Даже волхвам голову напрочь отключает.

— Он за ней носится как пловец за жемчугом, ты бы видел как они шипят друг на друга после расставания.

— Вполне себе представляю, сам разошелся со своей, знаю как это... А давно Хельга в этих краях?

— Давненько или нет — спроси её сам, — так года три точно, раньше как то не шибко общался все больше тварей по островам ловил, тут их было уж больно много.

— Тут на Змеином тварей всегда в избытке, — скривился дьяк,— было бы мало в тебе бы нужды небыло.

— Ну конечно, сама природа виновата, но не как не смена системы... — сжал кулаки Фрол. — Сначала Воев гоняли отовсюду, чтобы значит тварей побольше стало, а затем как обосрались сразу о нас вспомнили и культурно так попросили порешать возникшую не без вашей помощи проблему.

— Ну не нагнетай, ни кто это не делал специально. Просто ошибочно думали что это анахронизм...

— Ну да, или просто жадность? Проклятые предметы и неограненные были слишком лакомым куском.

— Да, что ты прям как деревня, мы что едим этих ограненных,— дьяк закатил глаза. — Мы воспитывали новое поколения костяк опричников и ловцов.

— И где же этот костяк когда с тварями Изнанки бороться пришлось?

— Где, где. А то, что народ стал меньше страдать и массовой резни теперь ждут нас и мы чистим округу от тварей и латаем дыры в Изнанку штопая Пелену.

— Это что мертвому припарки, — вздохнул Вой понимая бесполезность которого уже по счету спора на эту тему. — Если не ходить на Изнанку и не усмирять тварей там, они так и будут прорываться сквозь Пелену.

— Ну так для этого Вас и отправили к Изнанке, — пожал плечами дьяк,— кто-то должен защищать народ, а кто-то блуждать на той стороне. Ты пойми в массе своей не все хотят идти по пути Воя. Дышать отравленным воздухом Межмирья. Сражаться. Искать проклятые предметы. Рисковать.

— А еще это здорово увеличивает количество кристаллов и проклятых вещей, да? — стукнул кулаком о стену Фрол. — Ведь зачем делиться с силой когда можно быстрее подняться самим.

— Не все должны идти поголовно таким Путем. — Покачал головой Зосим.— Пойми Фрол, мир изменился и это надо просто принять. Да и ты зря по поводу алчности, да Князь забирает все кристаллы, но мы обычные солдаты получаем ровно, столько сколько нужно и не больше, просто распределяет это не удача и случай а сам Князь решает кто достоин, кто может пройти узкое горлышко дальше, а кому стоит притормозить.

— И ты доволен, что за тебя кто-то решает?

Дьяк пожал плечами.

— Доволен, не доволен, какая разница? Давай лучше закроем тему. На счет Хельги... я не против встретиться и спросить, но ты знаешь, как она привечает людей Кощея.

— Ну, сами виноваты, что я могу сказать. Значит, есть за что. Хороших людей она привечать не брезгует.

— Ой, ну и язва ты, Фрол. Как не боишься, что язык укоротят?

— На дуэль нарываешься, Зосима?

— С тобой-то? Сколько у тебя граней? Шесть? Против моих пяти? Нет уж...

— Девять... — Повисла тишина, нарушаемая изредка едва уловимым шёпотом да еле слышным посвистыванием дыхания Богдана. Волхв и правда похоже пребывал в глубоком трансе. Воздух вокруг него заметно похолодел, подернувшись едва заметной сизой дымкой.

— Брешешь? Как? — Зосима поднялся, обошёл стол и навис над Фролом. — Ты нашел клад кристаллов? Или это Изнанка так?

— Секрет. Вот остался бы ты на Пути, Зосим, тогда бы и до Богатыря уже добрался бы. Зато небось все своему Кощею скармливаете, сколько у него граней уже? Не сияет еще?

— На дыбу и за меньшее могут...

— А ты попробуй, — оскалился Фрол. Так, что знаешь сколько? Может догадываешься? Небось пока вы тут по Яви мотаетесь в поисках заблудившихся тварей он и не вылезает с Изнанке.

— Не доводи до греха, может у одного меня граней не достаточно, но вот нас тут больше сотни и у всех 5 граней, справишься? Или все же заткнёшься?

— Какой храбрый табун. Хорошо. Но потом не плачь, что не слышал старину Фрола и сам себе порубил ноги! — сказал как отрезал Фрол и поднялся, упёршись нос к носу с дьяком.

— Всё сказал? — Тихо но с угрозой произнес дьяк. — Есть другой Путь. Великий Князь и Велес ведет народ к вознесению. Каждый получает ровно то, что заслужил и ту ношу, что ему под силу. Время одиночек и Богатырей прошло Фрол.

От Фрола пахнуло жаром, от которого начала легонько тлеть одежда, поднимаясь сизой дымкой и наполняя комнату характерным запахом. — Прошло говоришь? О Народе печетесь? Как там Кощей говорил?

— Служить Роду — служить Народу... — прошептал Зосим и сразу будто посерел, отвёл глаза. — Ты сам знаешь: на всех кристаллов не хватает. Нельзя принуждать к пробуждению дара. Пробуждение опасно, только природный дар стабилен.

— Какая занятная опаска, жили жили и тут опасно.

— Да, и ты знаешь почему пришли к такому.

— Кощей. — Кивнул Фрол. — Его одержимость сестрой...

— Ты преувеличиваешь,— перебил дьяк, отвернулся и прошел к окну сквозь слюдяные стекла которого пробивалось яркое солнце. — Он не одержим. Решение отца насильно пробудь дар у его сестры потрясло его. Ты прекрасно знаешь, как на него повлияла её смерть.

— Она жива!

— Ага, ты прям как Кощей: упёрся и твердишь всё о жизни и смерти. Ты говоришь, что рано или поздно станешь богом?

— Я не говорю — я знаю. И ты знаешь. Ты уже ведь говорил с Ним... Там на Изнанке, ты прошел Башню?

— С Ним? Теперь это так зовётся, имя уже не произносите? — Зосима отвернулся от окна, рядом встал Вой смотря вдаль задумчивым взглядом. — Мар. Он назвал себя так.

— Да, Бог Испытания истинный Князь Изнанки...

— И хранитель Башен. — Закончил за него Фрол тихо, еле слышно будто боясь этого вспоминания.

— А знаешь, я всё пытаюсь понять, как богатыри, — Зосим будто выделил это слово, сарказм так и сочился в произношении, — додумались до этого.

— Так сложился путь.

— Путь... — протянул дьяк, — знаешь, когда Пелена истончилась и Изнанка стала открываться повсеместно, я думал что это наказание. Наказание за наше высокомерия.

— Наказание... мы сами себя наказали, отринув веру, цели, идеал и закон.

— Неет,— протянул дьяк смотря в глаза Фрола. — Это наказание, за то, что семьсот лет назад кто-то додумался окропить проклятый череп собственной кровью ради мнимого возвышения? — Он схватил Фрола плечо и стиснул так, что пальце руки побелели. Лицо Фрола даже не скривилось лишь тень пробежала по лицу да взгляд стал острее. — И где была ваша чёртова мудрость? Где?

— Спроси у Кощея. У меня другой Путь и ты это знаешь! И вообще я не один из восьми Богатырей, у меня лишь девять граней и до десятой еще о-го-го. — Зосима разжал его плечо и опустил руку. — Спрашивал, думаешь, нет? Только он молчит. А этих стариков давно нет в Китеже.

— Искать не пробовал? — Спросил Фрол осторожно потирая плечо.

— Где? Ты вот давно слышал про Микулу или, может, Святогор мимо проходил? Ни Финиста, ни Муромца — никого, кто мог бы дать слово.

— Тогда что? Только одно: прижимай Кощея. Пусть даст ответ, что это был за череп. Почему Пелена истончилась. Или что такое сказал Мар, что Кощей убил отца.

— Сам приди и спроси, что меня подначиваешь? — рявкнул дьяк.

— Это твой Князь. — Пожал плечами Фрол. — Мне то уже всё равно. Этой истории не одна сотня лет, а ты все топчешься на месте. Уже занесло следы пеплом и снегом и смыто дождём три раза по три.

— Вот и ты прекрати бередить старые раны, а лучше иди и покайся Князю. Возглавишь дружину как встарь...

— Не место мне в Китеже, душно там. Я тут сроднился. Меня, сам знаешь, как сильно манит Пелена. Вот теперь еще ученика наставлять буду, а там посмотрим, может, что с него путное выйдет, и отправлю к тебе в Китеж. А теперь давай не будем о былом, лучше волхва толкни, совсем он отрешился. Притих больно.

— Богдан? — Зосим коснулся плеча Волхва. — Ледяной какой,— отдернул руку дьяк, — похоже он в трансе. А знаешь, я слышал, Велес давно имел некие счёты к Поленице этой, что-то у них там не срослось вроде как. Странно как раньше он не прочухал с кем спал его служка.

— Оказия... — протянул Фрол смотря на волхва который бледнее обычного восседал на стуле упершись руками в колени прибывал в глубоком толи трансе толи сне.

— Ага мутная история, будет интересно у волхва спроси, я к сожалению подробности не знаю.

— Будет интересно спрошу, ты лучше скажи куда Гаврилу дел?

— Кончился Гаврила... Сдох как пёс поганый. Не мог немного подождать с перерождением. Как теперь разгребать все это, одна сплошная морока. И главное не ясно кто исполнитель. Уж больно аккуратно так порешали.

— Порешали прям под носом опричников? Вот это серьезно, влип ты Зосим, как Кощею доложишь, что проглядел?

— Как ни будь доложу, тут надо понять как Дмитрий все проворачивал, он ведь покрывал его, грамоты слал правильные в Китеж. Пока посчитали, пока поняли, только тогда и направили. А тут вон оно как: ещё и семейство его куда-то сбежало, в Плёсе не появлялась, следов нет. Барин в бешенстве, на нас грозится написать князю, мол, сгубили без суда равных. Чёрт плешивый совсем обезумил.

— И какие идеи?

— Да какие. Ловцы пошли по следу, ищут потеряшек, а я тут пока смотрю, что по документам. А барин, если и напишет что, то сам дурак, Кощей им крайне не доволен.

— Сместить хочет? И кто на его место?

— Да есть один, Тур сын Ярова, отличился при дворе. Больно уж Князю поет о делах местных. Говорит торговлю наладит пуще прежнего, как по тракту, так и по морю. Заставу новую обещает, причалы расширить и склады. Нам материал нужен позарез.

— Застава тут не помешала бы, да и ладьи — это дело хорошее. Металла не хватает, а на соседних островах его, говорят, полно.

— Князь также думает и ждёт, когда первая ладья разгрузит свой трюм в Плёсе, но пока там Дмитрий Фёдорович...

— Да, воровать он мастак... — Неожиданно волхв открыл глаза. — Беда! — прошипел он.

— Велес расстроился узнав кто грел тебе все эти годы и чесал спину?

— Нет. Тфу, ты прекращай глумиться Фрол! Не о Хельге речь. Велеса мои отношения мало волную. Мне он послал ведение.

— Да ну, вот прям так вот на месте и прислал.

— Да прям так во время молитвы. Это важно! Пойми. Полина станет причиной трагедий. Не уверен, но кажется её отметил сам Мар и чёрт знает кем ещё из Пелены! Она порча! Скверна!

— Может тебе просто кошмар приснился, опять всю ночь небось обход делал и Пелену от селения отгонял?

— Нет. То есть да, но это не из-за этого. Срочно идём к Хельге...

— Иди... — перебил его Фрол. — Тебе надо? Иди! Меня то, что зовёшь?

— Не издевайся, ты один видишь сквозь её морок, я не смогу подойди к дому.

— Какие мои печали?

— Зосим ну ты скажи ему! Думаю её надо увезти поскорее в Китеж показать Князю, а лучше изолировать... да изолировать. Зосим помоги её к Князю доставить? — Волхв посмотрел на дьяка умоляющим взглядом в котором плескался чуть ли не первобытный страх.

— Вот что, — Зосима снова уселся за стол. — На твоем месте Богдан, я бы не спешил тревожить Великого Князя. Ты давай остынь, хотя в твоем случае наверно лучше согрейся даже, и напиши в Синод. Если Синод примет во внимание и у них будет согласие и общее понимание, то Великий Князь сам скажет, что делать. Но пока Полина отдана на поруки наставнику... Её талант — его головная боль и обязанность.

— Она погубит... — начал было опять Богдан, но Зосима покачал головой. — Отец, ты пойми меня тоже: видения не всегда понимаются верно. Ты вот уверен, что понял посыл верно и Велес показал тебе именно то, что ты говоришь?

— Да! — с жаром воскликнул Богдан. — Я видел трупы, беспощадную стужу зимы! И она, протянувшая руку ущербным и калекам... И с её рук падали мелкие градинки — она убьёт всех! Глаза волхва лихорадочно блестели, а на губах выступила белая пена.

— Не-е, ты точно попутал. Хельга сказала: у Полины нет таланта к Хладу, она растений чаровница. — Похлопал по плечу Волхва подошедший вплотную Фрол.

— Так Поленица же Хладом известна своим! Зачем тогда ей ученица, которая совершенно в другом талант имеет? — удивленно и не так уверенно спросил Богдан его.

— Потому что она хорошо может лечить, а Хельга — известная знахарка. Пусть учится этому делу. Не всем же убивать — нужны те, кто может и поддержать, и спасти в случае нужды.

—А что в этом есть толк. — Кивнул дьяк.

Волхв немного обмяк, его взгляд слегка прояснился, а выражение лица сменилась тяжелым раздумьем.

— Надеюсь, речь Фрола не изменит вашего решения, дьяк, и мы направим в Китеж Синоду моё слово?

— Бесспорно, отче! А теперь я вынужден вас оставить. Надеюсь, больше вопросов нет? Мне надо навестить Кузьму и проверить его дела — всё же числа это сложная наука, надобно быть настороже и ничего не упустить. К тому же, я забыл передать еще и эту счётную книгу. Да и полдень скоро, вон как солнце светит надо бы и обед сообразить, а то я и не завтракал вовсе.

— Да, конечно, — закивал волхв. — Фрол, ты, конечно, прости старика, но народ я в обиду не дам, так и знай. И неважно, друг она твоя или кто.

— Как всегда, впрочем. Отец Богдан, я вынужден удалиться. Надеюсь, к Игорю у тебя вопросов нет? А то... Фрол не договорил, но в полумраке блеснула сталь его холодного взгляда.

— Я всё сказал, к Игорю вопросов нет. А к Полине есть, и если я ошибаюсь — рассудит Синод.

— Вот и порешили, — кивнул дьяк. Открыв дверь, все трое покинули дом. Каждый уходил своей тропой, неся с собой тайны и думы.

А в это время, в домике на косе, окутанном утренним туманом и сильными чарами морока, Полина суетилась, помогая Хельге. Она мыла белые глиняные чашки, стараясь не думать о воронах за окном и о сыне, которого оставила в змеином гнезде Лужмы. Внутри, в глубине того странного, пустого сосуда в ее груди, тихо шевелилось что-то новое. Она сжала тряпку, и на мгновение ей показалось, что деревянная миска в ее руках потемнела, покрылась тонкой, невидимой глазу пленкой гнили.

Она вздрогнула и отставила миску. — Хельга… — тихо начала она. — А что будет, если… если мой дар выйдет из-под контроля? Хельга, перебиравшая сухие травы в корзине, подняла свои голубые пронзительные глаза с лучистыми уголками, остановилась и посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Её удивительно мягкое, розовое и не по возрасту гладкое лицо тронула легкая улыбка. Тонкие, немного бледные губы вытянулись, задираясь уголками вверх. Скулы, и так украшающие её будто высеченное из мрамора лицо, заострились, а тени от лампады заиграли причудливыми тенями по белоснежно-русым волосам, которые были туго заплетены в сложную косу и уложены на голове короной.

— Тогда, милая, — так же тихо ответила она, — тебе будет очень и очень холодно. Но не волнуйся. Заморожу я тебя быстро. Ну а чтобы этого не случилось, пожалуй, начнем мы с контроля. А потом… потом посмотрим, на что ты действительно способна.

— Я буду стараться, — натянуто улыбнулась Полина, сдерживая дрожь. Сердце её колотилось, а мысли путались в голове, уносясь к сыну, которого увел Фрол. «Что будет с ним? Как он там?» — билась в голове мысль в такт сердцу.

Глава 25

Глава 25. На крючке

Игорь бежал, сколько времени и как далеко — он не знал. Тут не было начала и, похоже, не было конца. Вокруг, куда бы он ни посмотрел, он видел лишь густой туман Межмирья, мерцающий, словно гнилой фосфор, и бесчувственно-ледяной свет звездочек. Они со стороны могли бы показаться обычными светлячками, но здесь, в этой бездонной тишине, были крупицами чужой, кристаллической природы, ярко и беспощадно сгорающими в странной и жуткой вселенной. Их холодное сияние не освещало путь, а лишь подчеркивало беспредельную, вязкую тьму.

Его шаги не издавали звука, будто поглощались ватой безвоздушного пространства. Не было под ногами ни тверди, ни пустоты — лишь ощущение вечного падения вперед. Воздух, если он тут был, густел на губах, как сироп из пыли и статики.

И вот нарастало отчаяние, сдавливая грудь холодными тисками: «Страшно, душно, тошно. Цепляться за «я» — невозможно. Но должно бежать осторожно. Сложно и тревожно, идти еще можно... И там, и тут — забыл я суть. Блуждать нервозно. Куда пойду? Что я найду?»

Мысли путались, превращаясь в белый шум, и вдруг в этой белизне тумана проступил силуэт — смутный, колеблющийся, будто отражение в треснувшем стекле. Он не приближался и не удалялся, просто висел впереди, точка сборки для потерявшегося внимания. В нем было что-то до боли знакомое: грани и блики. Свет и тень. Свежесть дыхания жизни и мертвецкий холод мрамора. Память — все это утекло сквозь пальцы, как песок. Инстинкт кричал, что это — цель, спасение или погибель, но импульс двигаться к нему был сильнее страха. Перед глазами возник смутный образ такого родного и одновременно чужого тела, и рядом — множество пометок со сносками, компактные комментарии, в которые вгрызалось внимание, вырывая:

Гримуар: :?%:"Охотник"?;%:? Сосуд: %?:%?: Уровень: Двухгранный Дар: Пламя Магия тела: В гармонии тела и оружия вы познаете суть Скорпиона. Доступен Стиль Скорпиона.

Доступно «Укрепление» — касаясь предмета, можно закалить его, заставляя материю упорядочиться в абсолютном покое. Осваивается «Гнев» — за мгновение до удара воздух на кончике лезвия превращается в невидимый, дрожащий от напряжения узел, который в момент касания материи разрывается, опаляя, оглушая и дробя. Осваивается «Росчерк» — финт, при котором скорость движения настолько стремительна, что в какой-то миг на кончике лезвия образуется марево искрящегося пламени способная прожечь препятствие.

Мирские навыки: Механика, Охота, Оптика.

Последний рывок навстречу силуэту обернулся окончательным падением в ничто. Закрутилось, завертелось, мир перевернулся, сжался, вырвался хриплым всхлипом.

Игорь дернулся, и его сознание с гулким стуком ввалилось в знакомые очертания. Он лежал, вцепившись в скомканный край льняной простыни, грудь вздымалась, выталкивая из легких тяжелый, реальный воздух. Сквозь щель в ткани, которая отделяла его почивальню от общей площади горницы, бил резкий, почти оскорбительно-ясный луч утреннего солнца, резал глаза и дробился о пылинки, танцующие в его свете. В ушах еще стояла та оглушительная тишина сна, теперь заглушаемая нарастающим гулом суеты, голосом бабушки и кряхтением деда Кузьмы.

Он медленно разжал пальцы. Ладони были влажными. Сердце колотилось о ребра, отбивая лихорадочный ритм бега. А в голове, тая, как последний крик затонувшего корабля, пульсировал текст, вынесенный из глубины тумана: «Энтропия». Ответа не было. Был только вкус пыли на языке и ледяной отблеск нездешних звезд на сетчатке.

— Проснулся? Ты так кричал. Приснилось что? Откинув в сторону кусок дырявой ткани, на него с улыбкой смотрела сморщенная, как слива, бабушка.

— Да нет... — он рывком поднялся. — Я проспал? Плывем сегодня на рыбалку, Фрол сказал, у меня есть пара дней перед тренировкой. Может, помощь нужна?

— Ты что, солнышко только зарделось на горизонте. Ты аккурат ко времени встал. Идем, я тебе позавтракаю организую. Дед уже на ногах и трапезничает. Поедите — и можете отплывать.

После завтрака, под аккомпанемент карканья красноглазых ворон, Игорь с дедом отправились к причалам, петляя между шатрами и догорающими кострами опричников. Патруль — Ловец с вороном на плече и молодой опричник с легкой пушинкой усов — перегородил им дорогу.

— С дороги, совсем ослепли? Я — Кузьма, староста Лужмы, а это мой внук Игорь, ученик Фрола.

— От него фонит... Его надо отвести...

— У тебя со слухом проблема? Или я плохо изъясняюсь? — Грубо схватив Ловца за фибулу плаща, завелся дед, почти нависнув над гротескной маской, чей клюв тонул в глубине капюшона, где виднелись провалы глазниц, скрытые мутной слюдой. — Повторяю: отрок — ученик Воя. И трогать его — значит нажить проблемы. Ясно? — пояснял Кузьма. — Как действующий староста, могу устроить экскурсию к дьяку. Вас там с удовольствием выслушают.

— Мы, пожалуй, пойдем. Да, Женя? Поклонись господину старосте — и пойдем.

Молодой опричник не терял времени: сам слегка поклонился, тем самым извинившись за излишнее рвение, и, отодвинув упрямого Ловца локтем, пропустил их к лодкам.

— Ты что творишь? Чему вас учат, если забыл, что по Правде ученик Воя неприкосновенен! — услышал Игорь, как опричник устраивал разнос своему подопечному, но его это уже мало интересовало. Он поспешил за дедом.

У причала пахло смолой, сырым деревом и тиной. Лодка была узковатой, довольно старой, но ухоженной, со стоптанными лавками и потемневшим от времени дубовым корпусом. Работа у деда была отлажена до мелочей: он проверил уключины, смазанные салом, распутал снасти и приладил к мачте единственный парус — грубый, потрепанный холст, потемневший от дождей и солнца. Затем, кряхтя, погрузил в нос сети и корзины, попросил Игоря встать к рулевому веслу, а сам отдал швартовы. Толкнувшись веслом от скользких бревен причала, они вышли на спокойную гладь, окутанную утренней туманной дымкой.

Отойдя от берега, дед дернул снасти, ставя парус. Ткань затрепыхалась, ловя слабый ветерок, негромко захлопала, и лодка, дернувшись вперед, легко заскользила, рассекая зеркало воды, которое терялось в дымке тумана. Берег медленно отдалялся.

Утро на озере встретило их тишиной, нарушаемой лишь редким всплеском щук да шумом плескающихся выдр. Дед на носу возился с сетью, чертыхаясь в усы — что-то в узлах было не так. Игорь, оставив руль, уселся у борта, закинул удочку, и почти сразу поплавок дернулся. Рыба клевала исправно — карп и окунь; пару раз на крючок села щука, привлеченная плотвой, случайно зацепившейся за латунный крючок. Щуку дед с хриплым одобрением оглушил веслом. Работа шла споро, но под тихий плеск воды и крики птиц назревал разговор.

— Ну что, — начал дед, не глядя, распутывая моток лески. — Куда Фрол-то вас водил, с мамкой твоей? Как опричники прибыли, народ сдулся, а я смотрю — а вы уже на лодку, и Фрол правит подальше от берега.

Игорь кивнул, насаживая червя. — Мы крюк дали, к Хельге в дом. Затем к Змеиному плыли, это когда уже Хельга с нами была.

— И что же видел? — голос деда стал приглушенным, осторожным.

Игорь замялся. Как описать? А можно ли вообще говорить о Межмирье? Вдруг это тайна Воев.

— Не мнись, в общих чертах скажи. Больно уж нужны ваши тайны. — Мы были… в интересном месте. Мама узнала свой талант, и её увела Хельга — она стала ей наставницей. А я чуть позже тоже... увидел.

Дед кивнул глазами. — То-то Фрол тебя пошел у Зосимы отбивать. Слышал, как Ловец говорил — «фонит» от тебя. Это значит, много силы дал тебе Род.

— А они так всегда? Ну, охотятся за нами? Чуют «фон»?

— Работа у них такая, их для этого учат в Китеже. Ловят, прячут. Потом, вот, не знаю — может, они и опричниками делаются, может, и ловцами, а может, просто сгинут в казематах града. Кто же мысли Великого Князя знает.

— Деда, а ты был в городе?

— Был, как не быть. Меня грамотой одарили на старостат.

— Сам Великий Князь?

— Ты что, какой! Нет, конечно. Один из дьяков княжеского приказа передал бумаги и всё: «Примите и распишитесь».

— А отказаться? Это вообще дает какой бонус, кроме... — Игорь сбился, пытаясь подобрать слово, но дед опередил его.

— Бонс? Это что за зверь? Не дают никаких бонсов. Дом дают, учат грамоте. Но это еще до грамот — нас отбирают, смекалистых: кто волхвом новым становится, кто старостат берет. Так и повелось. А что, собственно, мать? Рада, что к знахарке подалась?

— Да, вроде как. Хельга хорошая, хоть и странная, но Фрол говорит, та ее наставляет в знахарском деле и чуть в контроле силы.

— Да, будет у нас две знахарки, значит. Это хорошо: когда изморозь придет и наступит зима, нам будет очень нужна их сила.

— А что такое зимой случается, что все так боятся? И вообще, долго до зимы?

— А что такое зимой случается, что все так боятся? И вообще, долго до зимы? — Ну, смотри. Сейчас конец второго месяца. Видишь, Белоликая ночью в зените, а её сестра лежит за горизонтом. Так будет, пока Белая не дойдет до горизонта. Затем поднимется к зениту её сестра, Красная. И, наконец, они обе поднимутся к зениту — тогда начнутся дожди и вода будет крайне неспокойной, однако это время торговли и кораблей. Затем сестры уйдут за край и начнут свой ход, но уже обратно: Красная погуляет, затем Белая, и так два раза. А там обе покинут горизонт. Тогда и начнется зима, и в небо взберется их темный брат. Игорь прикинул: «Значит, два месяца весны осталось. Затем месяц дождя — лето. После еще четыре месяца осени. И только потом — зима. Семь месяцев впереди. Надо понять, чем это грозит, и успеть хоть чему-то научиться у наставника». — Что задумался? Страшно? — спросил дед, заметив его молчание. — Правильно. Надо быть всегда осторожным, особенно когда наступит зима. Это тебе не только волки, но и лашак. Лихо будет везде, так как Пелена будет рваться повсеместно, и опричники будут носиться из угла в угол, залатывая дыры. Нам повезло — у нас свой Вой есть, он будет хранить нас от тварей. Не везде остались Вои. Особенно страшно будет там, на западе, где Туманный Лес — Иберия. Там жуть, говорят, творится.

— А другие жители, они не могут защититься?

— Окстись! Как защититься, если обычный люд в падучую сразу валится, если рядом тварь? Если нет Граней, то знай: ты добыча. И максимум, что можешь — это смотреть, как тебя сожрет тварь, пока ты даже пошевелиться не можешь.

— Звучит жутко. А Фрол, значит, может биться? И как он успевать будет? Как другие зимы? Были жертвы?

— А как же! Всегда есть. Нет такой зимы, которая не заберет дань. Ты прав — Фрол один и не может быть в двух местах разом. К нам почти не приходят опричники — их не так много, и они поодиночке значительно слабее Воя, поэтому всегда ходят отрядами. А так как у нас есть Фрол, то и к нам они придут в последнюю очередь, чисто уточнить: а ну как, передохли? Так и живем.

— И что вообще больше нет никакой тактики?

— Так... что? Ох и мудреный ты, Игорь. Говори яснее, стар больно для всего этого нового. Видать, твой волхв из энтих был — молодых прогрессивов.

— Прогрессивных? — поправил Игорь, но дед лишь махнул рукой.

— Энтих самых. Будь проще, знаешь, и люди всегда потянутся к простоте. А еще тренируйся на совесть. Кто знает, вдруг ты сможешь спасти не одну жизнь, прикрыв Фрола. В прошлый раз два разрыва разом случилось, и Фрол, пока бился с бесом, упустил лашака, который подрал многих на окраине. Но там его остановил волхв, а подоспевший Фрол упаковал тварь.

— Ого, а волхв-то не трус. Я думал, он… — Игорь запнулся. — Не очень он мне нравится, слишком проявляет нездоровый интерес к матушке.

Кузьма надолго замолчал после слов Игоря. Потом швырнул в воду комок мха.

— Чтоб его… Я Богдану морду набью, ей-богу набью! Знает, куда совать свой нездоровый интерес! Пусть только посмеет глянуть на мою дочурку… — Он покачал седой головой, и в его взгляде смешались ярость и старая, глубокая тревога.

— А у вас с ним какие отношения, дед? — осторожно спросил Игорь, чувствуя, что нащупал верную тему.

Кузьма тяжело вздохнул, глядя куда-то за туманный горизонт.

— Отношения… Дружили. С мальства. Он был… нормальным парнем. Озорным, с хитрецой в глазах. Пока нас не взяли в ученики к прошлому волхву, к Агрипу Денисовичу. Тот гонял нас сильно. Я, как на старосту отучился, сходил в Китеж, а Богдан еще книги изучал да другие таинства постигал. Уже тогда Богдан и изменился. Стал серьезным — не по годам. Тревожным. А чуть старше — так вообще одной сплошной саркастичной язвой стал. Сидишь с ним, кружечку одну-другую опрокинуть хочешь по-старому, а он как начнет чесать языком, рот кривить да шутками сыпать, за которые в зубы дать хочется. С ним и поговорить-то по-человечески сложно — постоянно настороже и в тревоге. Окунешься в его речи — и будто в омут печали, которым он полон по самые края.

Дед смачно сплюнул за борт и поднялся, отдергивая сеть, которую мастерски держал на полусогнутых руках, готовый бросить её в воду в любой момент. — Так, давай, сворачивай удочку и помоги. Вон туда справь, у края того острова, в камышах должно хорошо так водиться. Попробуем удачу.

Игорь послушно намотал леску, чувствуя, как разговор о Богдане оставил в воздухе тягучий осадок. Дед навис над бортом и лишь слегка покачнулся, когда сел за весла Игорь, направив лодку в сторону небольшого острова поодаль от их маршрута. Ветер оказался попутным, и свежий поток натянул полотно паруса. Заскрипели снасти, и заныло дерево мачты.

Лодка, носом аккуратно разрезая воду, теперь подернутую легкой рябью, рвалась вперед. Тишина снова сомкнулась над ними. Игорь перебирал в уме услышанное. Семь месяцев. Твари. Лошак. Темный брат на небе... Он помнил зловещий провал луны с изумрудной каймой, но всегда думал, что это было обычное затмение, которое редко, но случается. Однако название говорило само за себя: тут этот черный провал был обыденностью, а не явлением. Каждое слово било по натянутой струне внутри, отзываясь глухим, тревожным гулом. Он посмотрел на спину деда, на упрямо сжатые плечи под потертой рубахой. Этот мир, который поначалу казался просто суровым, теперь раскрывался как сложный и смертельно опасный механизм, а они были в него заброшены словно песчинки.

— Дергай тормоз и снимай парус, сейчас проредим камыши, — хрипло бросил Кузьма, не оборачиваясь.

Лодка мягко вздрогнула, когда Игорь дернул рычаг, и на корме упала часть конструкции, которая опустилась под дно, тормозя ход лодки. Они, плавно теряя скорость и почти полностью сбавив ход, вошли в заросли водорослей, образующие травяную отмель, куда тут же ловким движением была метнута сеть. Полотно мягко взмыло в воздух, развернулось идеальным кругом и с тихим шуршащим вздохом улеглось на темную воду, медленно погружаясь. Легкий всплеск — и тишина. Игорь поднял рычаг и начал крутить барабан, с которого в воду тянулась толстая веревка, поднимающая тормоз в заряженное положение. Щелкнуло, и кусок дерева опять был закреплен у кормы. Сухой шелест и запах гнили, тины и чего-то медвяного обволакивали их. Дед замер, прислушиваясь к воде; его глаза, узкие и зоркие, выискивали едва уловимые и понятные лишь ему сигналы. Игорь почувствовал, как изменилось здесь все — звуки, свет, даже давление воздуха. Это было идеальное место для засады. Не только для рыбы.

— Видишь там прогал? — дед кивнул чуть левее, где камыши расступались, образуя небольшую тихую заводь, черную и неподвижную, как глаз. — Туда ведем. Только тихо. Веслом не шуми.

В этой внезапной, сосредоточенной тишине странные слова деда обретали новую весомость. «Обычный люд в падучую сразу…» Здесь, в этом глухом, отрезанном от мира уголке, эта истина ощущалась кожей.

— Готовься придерживать, — прошептал Кузьма. Они замерли в ожидании. Волны беззвучно качались, касаясь борта лодки и откатываясь обратно. Где-то далеко прокричала чайка, и этот звук лишь подчеркнул гнетущую тишину заводи. Игорь смотрел на кольца, расходящиеся от грузил, и вдруг поймал себя на мысли, что ждет не шевеления сети, а чего-то иного. Какого-нибудь знака. Разрыва в этой самой Пелене, о которой говорил дед.

— Та-ак… — протянул Кузьма, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Сеть дернулась, потом еще раз, заходила ходуном. — Вот он, улов! Не зря справились. Держи крепче!

Но в следующий миг его удовлетворение сменилось сосредоточенной, жадной радостью бывалого рыбака. Движения под водой были не просто сильными — это была мощная, упрямая, живая тяжесть. — Ага, попался, красавец! — выдохнул дед, упираясь ногами в днище и натягивая снасть. Его лицо озарила суровая ухмылка. — Не щука, нет… Это, похоже, сом! Чувствую! Игорь, держи края, помоги тащить, не давай в коряги уйти! Вода забурлила, и на миг мелькнул широкий, темно-сливовый бок, шершавый, как наждак. Борьба была отчаянной, но короткой. Дед, кряхтя, подтянул добычу к борту, и вот уже огромный, усатый сом, тяжело хлопая хвостом, лежал на дне лодки. Его глаза, похожие на мутные бусины, смотрели в никуда. — Вот это улов! — с гордостью произнес Кузьма, хлопнув ладонью по скользкой спине. — Будет чем похвалиться.

После этого сома и еще нескольких заходов сети они изрядно уморились. Солнце уже поднялось над горизонтом, и его косые лучи жарили вовсю; дед, смахнув пот со лба, наконец махнул рукой: «Хватит, передохнем». Он развернул холстину с харчами, что собрала им в дорогу бабка. Простой глиняный кувшин с квасом, дюжина вареных яиц, несколько алых, похожих как внешне, так и по вкусу на помидоры плодов, коробочка соли, пучок редиса и черемши, туесок, полный сухарей, и крепкий, почти черствый кусок ароматного сыра — его острый, парной дух тут же перебил запах тины и рыбы.

Перекусили плотно, не спеша. Дед, причмокивая, отломил кусок сыра, запил квасом и уставился куда-то вдаль, на зыбкую границу воды и неба.

— А вот знаешь, зим так семь назад... — начал он, и Игорь уже знал, что это вступление к долгой истории. — Весна тогда была позднее обычного, и лед стоял почти до середины первого месяца весны. В это время ни с того ни с сего рыба пропала — вообще клев ушел, ох и оголодали. Долго голову ломали, что за беда такая с рыбой. Пока аккурат тут, на этой самой заводи, не заметил в сумраке тварь. Стал высматривать. Шли часы, и наконец показалась голова — вылезла подышать тварина, и смотрю, значит: ба, да это щука! Да не какая-нибудь там щука — а ЩУКА, не меньше лодки.

— Да ну, дед, враки же, не бывает такой щуки...

— Да чтоб ты понимал, олух! Молчи давай и не перебивай, а то не расскажу ничего.

— Молчу, молчу, — закрыл рот на замочек характерным жестом Игорь.

— Так вот, эта в пол-лодки длиной щука была злая как черт. Жрала как лошак, носилась как стрела. Я ее неделю выслеживал. Она сети рвала будто паутину, на крючья плевала — только щелк, и снасть пуста.

— Поймали? — не удержался Игорь, откладывая яйцо.

— Поймал? — Кузьма фыркнул. — Еле жив остался! Завел я ее на проталину, думаю: «Там ей развернуться негде». А она, стерва, как даст хвостом по льдине — так меня с лодки швырнуло, будто сухарик ветром сдуло! Очухался по шею в воде, зубы стучат, а она, понимаешь, в двух шагах кружит, глазом желтым сверлит. Я за весло, она — за ним. Чуть не откусила, дубина. В общем, выкупался я в тот день по полной. А щука та потом еще дня два по озеру гуляла, пока Фрол не пришел и не спалил гадину. Так вдарил, что пар поднялся над заводью. Вон в той стороне видишь островок с черными такими рогулинами? Там раньше деревья были, а сейчас осталось одни угли — это он там со щукой бодался.

Он замолчал, смачно хрустнув редиской. — А сом, как сегодняшний? Он тоже... боевой? — спросил Игорь, глядя на скрытое травой брюхо их трофея. — Этот? — Дед усмехнулся. — Нет, этот — не воин, а обжора и трус. Жирует на переправе, давит малька да в коряжнике отсиживается. Сила в нем — дубина дубиной, а сердца рыбьего нет. Его ловить — только терпение нужно. Залег в яме, будто камень, и не шелохнется, пока червя под самый нос не сунешь. Не то что судак. — Судак хитрый? — Хитрый? Он, можно сказать, Ловец в мире рыб! — дед оживился. — Стаей ходит, знаешь, и у них там свои порядки. Выследит один, малька заметит — вся ватага тут как тут. А попробуй его поймать — кости у него твердые, как щучьи, да глотка узкая: заглотит наживку и сразу в глубину, так, что леска горит. С ним не силу применять надо, а смекалку. Бывало, поставишь сети — он поднырнет. Поставишь верши — он стороной обойдет. Старик Ерофей, царство ему небесное, с ними всю жизнь воевал. Говорил, судака уважать надо: он тебя перехитрит — ты злись на себя, а не на него. Рыба с характером.

Он отпил кваса и вытер усы рукавом. — Вот и помни, — дед ткнул в Игоря пальцем, но уже без строгости, а с хитроватым огоньком в глазах. — Рыба — она как человек: есть простые работяги, вроде плотвы. Есть бандиты, вроде щуки. А есть умные да гордые, вроде судака. И к каждой подход нужен. Это тебе не в Межмирье по туману бегать. Тут правила простые: терпение, смекалка да уважение. А то, что я тебе про говорящую щуку в прошлый раз сказывал... — он махнул рукой, — так, для красного словца. Бабка любит, когда я истории приукрашиваю.

Они сидели в тишине, доедая сыр. Солнце грело, лодка мягко покачивалась. Усталость от борьбы с сомом была приятной, сытость — глубокой. В этих приземленных, пахнущих водой и дедовским юмором рассказах мир становился ближе и понятнее. Не страшной загадкой, а большим, сложным хозяйством, где нужно было не просто выживать, а учиться его правилам — пусть даже правилам рыбьей стаи.

— Ну ладно, — хлопнул дед по коленям, допивая последний глоток кваса. — Байки байками, а дело делом. Надо еще раз пройтись сетью, да побольше. Для княжеской мзды не забыть.

— Так Гаврилы нет, вроде...

— Нет, и пёс с ним, поделом ему — нечего людей было обманывать.

— Да но мзда...

— А она-то каким боком? А ты думал, что это Гаврила... — Почему-то его это неожиданно развеселило, и он засмеялся, ухая, как сова, затем откашлялся и, вытерев слезы, уже серьезнее продолжил. — Нет, мзду собираем и отвозим в Плёс. Два раза в день, утром и вечером, ходит лодка: аккурат до канала и по нему в Плёс — возит рыбу. Барин рыбу принимает, часть берет себе, а часть нагружает в караван и с ним — в Китеж.

— А почему не деньгами?

— Деньги?

— Ну, золото, там, медь, или что еще, круглые, с портретом князя?

— Да? И где ты такое видел? Забудь, ерунда — кто будет на такое металл тратить? Мы отдаем часть своего труда, а князь кормит с этого своих опричников.

Затем он помолчал и продолжил.

— А, что металл? У нас бы за него столько бы рыбы не набралось. Ты знаешь, где его берут? По слухам, посредственный металл в пещерах тут, на западе от озера добывают, еще есть на юге - там даже целый городок есть наподобие нашего Плёса. Название у него еще такое чудное, Торжок, вот. Но большую часть металла к нам сюда завозят, особенно золото — у нас его никогда и не было. Вот серебро или мифрил, то да, в том же Торжке находят, но это по слухам. В тех же болотах — грязное железо можно добыть, в пещерах что на северо-западе — немного меди, а на востоке — олово есть и пыльца.

— Ага, это да, слышал.

— Вот, всё ты слышал, умник. Давай лучше правь парус. Рано тебе про мзду думать, надо рыбу еще разделать и обед откушать, а там сон, и добрый вечер — отгрузим рыбу и уже покажу тебе, как с костью работать.

Пока лодка разрезала воду, натягивая парус, будто тугую струну, Игорь думал о сказанном. Обсуждая кости, думая про налоги и предвкушая обед, он с новой стороны посмотрел на этот чудный мир. Не всё тут было сплошным мраком. Если в деревне староста — не жадный проходимец вроде того же Гаврилы, а честный и вдумчивый Кузьма, который, к тому же, в отличие от Гаврилы, прошел школу и знал толк в учете, жить было можно. Была в этом своя, хрупкая справедливость.

Подготовившись, они развернули лодку. Дед налег на рулевое, правя к дальнему берегу, где виднелись хлипкие пики мачт рыбацких лодок, дымка костров и очагов. Игорь подправил парус, и лодка, теперь тяжелая, осевшая в воду по самые планширы, плавно направилась к берегу, к дымам костров и ожидавшей их обычной, суетливой, но уже чуть более понятной жизни.

Прибытие с уловом, разгрузка и распределение рыбы были для Игоря по-своему медитативным способом разогнать кучу мыслей, роившихся в его голове. Дед, пока Игорь возился с корзинами, суетился возле лодки и к концу активной беготни присоединился к нему, подхватив последнюю корзину на плечо и ухмыляясь в усы. Он нахваливал внука так громко, что даже соседи качали головой, тряся кулаком и сплевывая, в сердцах ругая заносчивого деда.

Обед — наваристый суп из крапивы, белой рыбы и каких-то кореньев с горстью сухарей и сыром вприкуску — зашел на ура. Живот, урчавший без умолку последние часы, после такой нагрузки теперь сыто молчал, переваривая. Потянувшись, Игорь вышел из дома и пошел на пригорок, под яблоньку — или что там росло, похожее. Иногда Игорь замечал за собой, что неочевидные вещи он называл обыденными названиями, потому что деревце и вправду могло показаться яблоней, хотя плоды на нем были не совсем похожи — что-то среднее между айвой и манго. Подойдя вплотную, он с удовольствием растянулся на траве в тенёчке. Солнышко нещадно жарило — и не скажешь, что для этого мира была всего лишь весна. И почему так? Ведь по ощущениям — полнейшее лето, но, увы, тут его бы не поняли. Игорь задумался, пытаясь вникнуть в логику наименования местными времен года, и понял, что окончательно свихнется, если сейчас же не закроет глаза и не уснет.

Но подремать ему не удалось. Неожиданно он ощутил чье-то присутствие, и рядом с его головой кто-то уселся, загородив солнышко. Лениво приоткрыв глаза, он посмотрел на виновника. Ею оказалась девушка: румяная, с курносым носиком, веснушками и копной прямых, аккуратно остриженных волос, убранных под серый льняной платок, расшитый алыми нитями. Большие, слегка с изгибом глаза были изумрудно-зелеными, а взгляд, несмотря на юный возраст, — пронзительным и совершенно не по-детски серьезным. Губы были пухлыми и розовыми, будто она специально их подкрасила. И Игорь поймал себя на мысли, что вот уже минуту молчит, упершись взглядом в эти несчастные губы. Подумал и понял, что уши и щеки стали неестественно горячими, а пульсация совершенно точно была от прилива крови — значит, он покраснел как маленький мальчишка. В очередной раз подумав, он понял, что так стыдно ему давно не было, и попытался исправить ситуацию. Однако ничего сделать не успел, так как нежные, воздушные, такие белые и красивые пальчики и ладошки обхватили его голову, и... он очутился на коленях, приглаженный и совершенно ошарашенный происходящим.

Единственное, что мог выдавить его голосовой аппарат, оказалось банальное:

— И... Игорь, — пересохшим, как в пустыне, горлом и негнущимся языком он выдавил наконец из себя имя. Хотя в голове у него был уже сложен эпос, равный Гомеру или аналогу не хуже оригинала, но почему-то гениальный звуковой ансамбль сбился на моменте передачи сигнала из мозга на язык, и вместо этого получилось нечто среднее между блеянием и скрипом.

Но девушка улыбнулась, продолжая расчесывать его волосы.

— Аня.

Игоря повело от этого простого, звонкого слова. Он не понимал происходящего, но, если честно, не понимал и того, зачем ему нужно это понимание, если ему так легко и хорошо, и даже жар, который так некстати его захватил, ушел на задний план. Он зажмурился и открыл глаза. Прямо перед ним, на расстоянии вздоха, были те самые глаза — изумрудно-зеленые, и те самые алые губы.

И в этот момент он почувствовал себя как тот сом которого они вынули на берег.

Глава 26

— Ты мне снишься? — наконец выдавил Игорь. Мысли путались, но молчать было еще тяжелее. — Не-а. Если, конечно, мы оба не спим… Но вроде всё по-настоящему. Ты правда оттуда пришел? — Веселый звонкий голос Ани вдруг сорвался на заговорщицкий шепот. Хотя в селе уже каждая кошка знала ответ на этот вопрос — слухи здесь летали быстрее птиц. — Ну да, мы с матушкой недавно с Изнанки… — договорить она ему не дала. — А как там? Расскажешь? Мне жутко интересно! — Она в последний раз провела гребнем по его волосам и отложила его в сторону. — Ты только ради этого пришла? — В голосе Игоря промелькнула обида. Аня это заметила, но виду не подала. — Нет, конечно… — Она замолчала, склонив голову набок, и пристально посмотрела ему в глаза. — Просто в прошлую Купалу, когда меня чуть не задрал Морок, я видела тебя. И знала: мы встретимся.

Игорь опешил. «Ничего себе новости», — пронеслось в голове. Он нахмурился, пытаясь выудить из памяти хоть что-то про Купалу. Вспомнилось только, что это как-то связано с кострами, прыжками через огонь и девичьими венками. — Подожди… Купала — это же праздник? А Морок — это еще кто? Я вообще ничего не понимаю.

— Неудивительно! Вы, мальчишки, всегда глупеете, когда мы рядом. Мне мама так и говорит, — Аня звонко рассмеялась. — Слушай: на Купалу все ищут суженых, а я вместо этого угодила на Леший остров. Ну, тот, что между Змеиным и нашим берегом, слева. Маленький такой, весь в корягах. Рыбаки там еще вечно сети сушат и лодки латают, место открытое, удобное… — Погоди ты про сети! — перебил её Игорь. — При чем тут коряги и я?

— Да дослушай ты, торопыга! Поплыли мы, в общем, на Змеиный — с подружками и пацанами. Дураки были, чего уж там... Но доплыть не смогли: лодку будто по кругу водило. В итоге решили к Лешему пристать, размяться. Я на берег спрыгнула, побрела по камням ноги помочить. Жара стояла страшная, хотя солнце уже за горизонт заваливалось, и сумрак ждал своего часа. Я как-то отвлеклась, задумалась… и вдруг вокруг всё побелело. Такой густой туман навалился — в шаге ничего не видать, только молоко это липкое. Испугалась, бросилась назад, споткнулась об корягу — и темнота.

— И что дальше?

— А дальше — то ли сон, то ли бред, — голос Ани стал тише. — Светлячки кругом, а в черном небе сразу три луны. И туман странный: он будто неба боялся, к самой земле прижимался, стелился под ногами. Я замерла, и тут увидела тебя.

— Как это — меня? Где?

— Прямо там, в тумане! Ты будто из песка золотистого собирался. Сидел в какой-то повозке чудной, блестящей, а рядом люди… Но твоё лицо прямо перед глазами стояло. Вот пустота, а в следующую секунду — раз! — и посыпались искорки голубые, соткались в очертания, в фигуры. Сложно словами объяснить, извини. Но я тебя на всю жизнь запомнила. У тебя тогда такое лицо было смешное, растерянное… А потом всё растворилось, ушло куда-то вглубь тумана. Я рванулась следом, и тут меня Морок за ноги сцапал!

Она передернула плечами и сморщила личико, её передернуло от отвращения.

— Как я завизжала! У него лапы такие мерзкие, склизкие, холодные… бр-р-р! До сих пор мурашки, как вспомню. И тут будто костер в ночи полыхнул — такая волна пламени мимо пронеслась! Морока вмиг сдуло, только копоть осталась. Я побежать хотела, но меня с ног сбило, ударилась головой — и всё, очнулась уже на берегу, у причалов. Ох и шуму тогда было…

Она опустила глаза и тише добавила: — Я ведь одна тогда из воды вышла. Остальных Морок ещё раньше утащил. Сначала Ильку, потом Шоха…

Договорить она не успела — тихий, до боли знакомый голос оборвал её рассказ: — Игорь, вот ты где! Что, прохлаждаемся?

Над ними внезапно выросла тень. Игорь отвел взгляд от Ани и посмотрел вверх. — Учитель?

Над ними навис Фрол. Как обычно, он был плотно укутан в плащ и хитро щурился. Губы его оставались неподвижны, и, если бы не сетка морщинок-лучиков вокруг глаз, понять его эмоции было бы невозможно. Но глаза, как известно, не врут.

— Бездельник, я тебя по всему селу ищу, а ты тут лясы точишь да девчонке голову морочишь, — голос Фрола звучал сухо, но в карих глазах плясали весёлые чертики. — Лежишь тут, как барчук на перине. Нечисть сама себя не поймает, знаешь ли. Хватит баклуши бить!

Игорь дернулся, пытаясь вскочить, но Аня не спешила убирать руки. Запнувшись о её колени, он едва не рухнул обратно в траву. Жар стыда мгновенно залил щеки. Парень замер, чувствуя себя полным идиотом и не зная, куда деть руки.

— Я... мы... это... — бессвязно забормотал он.

— Вот она, мудрость житейская: у мужика во всём баба виновата, а у бабы... кхм, не важно, в общем, — Фрол мгновенно сменил шутливый тон на привычный монотонный бас. Обветренное лицо разгладилось, стирая все эмоции, будто их и не было. — Аня, а ну не порть мне ученика! Тоже нашла себе игрушку. Беги давай, и выкинь из головы фантазии про суженого. Его я тебе сейчас не отдам. Пока что. Может, позже и сцапаешь, но точно не сегодня.

— Ой, всё! Какие таинственные, — Аня легкомысленно отмахнулась. — Ничего, я подожду, он никуда не убежит, правда, Игорь?

Она посмотрела на него так серьёзно, будто он и впрямь уже стоял у алтаря, но тут же расплылась в улыбке, и её лицо снова стало обычным, подростковым и задорным.

— Ладно тебе, не смотри так. Просто знай: если другие девки будут виться вокруг — можешь меня звать смело, я им растолкую. А так я буду ждать. Захочешь отдохнуть — тут встретимся, я буду тебя всегда ждать.

Аня легко поднялась на ноги, отряхнула подол и посмотрела на Фрола с видом заговорщика. — Вы моего суженого-то поберегите, дядя Фрол.

— Вот и вторая житейская мудрость: нас никто обычно и не спрашивает, — хмыкнул Фрол, — так что считай…

— Дядя Фрол! — возмущённо пискнула Аня.

— Что? Скажи ещё, не прав, — Фрол покачал головой, но глаза его смеялись. — Ладно, беги. А ты, — он посмотрел на покрасневшего ученика, — со мной. Отдохнул — и будет. Иди хватай свою палку или что там у тебя — копьё, и дуй за мной.

Игорь, всё ещё не находя слов, лишь кивнул, избегая смотреть на Аню. Он чувствовал её взгляд на себе — любопытный, лукавый и совсем не смущённый.

— До встречи, Игоша! — бросила она ему на прощание, и её голосок звенел, как колокольчик. — Расскажешь потом, про Изнанку!

— А ну! Я дам тебе ща́с как! Сказано тебе: забудь про Изнанку и то, что видела, и не болтай!

Но она уже и не слушала. Весело хохоча и развернувшись, Аня побежала вниз по склону к селу. Её серый платок с алыми нитями мелькнул среди зелени и через мгновение скрылся за первыми плетнями.

Фрол хмыкнул, развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от яблони на холме в сторону берега. Игорю ничего не оставалось, как в последний раз бросить взгляд на пустой пригорок и припустить вслед за широкой спиной наставника. Мысли путались: смутное тепло от недавней близости спорило с предчувствием тяжелой тренировки, а в ушах всё ещё звенел насмешливый голос: «До встречи, Игоша».

На причале Фрол уверенно направился к парусной лодке, знакомой Игорю по прошлому рейду. Узкое судёнышко воя мерно покачивалось на волнах. После полудня озеро разволновалось, а ветер крепчал, нагоняя тучи — к ночи явно собиралась гроза. Игорь посмотрел вдаль: там, за водой, проступали неясные очертания заснеженных гор, чьи каменные зубья вонзались в небо. А на востоке, со стороны океана, тянулся сизый след — грозовой фронт.

«Значит, гроза всё-таки, — подумал Игорь. — Но если сейчас весна, а сезон дождей только летом, то чего ждать сейчас? Просто ветра и пустых раскатов грома?» Игорь всё ещё пытался соотнести местную метеорологию со своими знаниями: три луны, десять месяцев в году... Наверняка из-за другой планетарной модели и гравитации лун механика здесь работала иначе, и привычные циклы летели к чертям.

Пока он размышлял о небесной механике, Фрол отвязал канат, запрыгнул в лодку и кивнул на мачту. Опять возиться с такелажем! Игорь взвыл про себя: здесь даже дети знали снасти, а он был как белая ворона. Спорить он не решился. Фролу, похоже, и в голову бы не пришло спросить, знает ли Игорь, как ставить парус и править лодкой.

«Странно, почему они не удивляются, что матушка пропала одна, а потом вдруг раз — и со мной вернулась, через двадцать лет?..»

Этот вопрос не давал покоя, но, как и с лодкой, он боялся задавать его Фролу. На самом деле, он вообще не понимал местный менталитет. Спасало только психологическое отчуждение: Игорь договорился воспринимать всё как игровой элемент. Он в игре, а это просто НПС. Главное — вжиться в роль, подумаешь, больно и можно умереть. Главное — не выдать себя и маму. Кстати, как там она?

Мысль его прервал тычок в плечо. Учитель недовольно кивнул на такелаж. Игорь, чертыхаясь про себя, начал разматывать парус, лихорадочно припоминая наставления деда, у которого было проще выведать информацию, прикинувшись дурачком. С Фролом же ему на практике предстояло понять, насколько снасти этого судна сложнее дедовой рыбацкой лодки. Улыбаясь и делая вид, что всё в порядке и сейчас всё будет в лучшем виде, он дёргал так и сяк незнакомые узлы, чем всё больше злил Фрола. Лодку тем временем ощутимо подбрасывало — озеро сегодня бушевало сильнее обычного.

— Дай сюда, — вконец потеряв терпение, Фрол забрал верёвки и сам взялся за дело. Он махнул Игорю рукой, чтобы тот сел ближе к носу.

Игорь был этому только рад. Умостившись на узкой дощатой лавке, он внимательно стал смотреть и запоминать, как тот управляется с парусом.

— Учитель, а весной дожди идут? Или только летом, в сезон? — спросил Игорь, когда Фрол закончил и уселся на корму у рулевого весла.

— Дожди? — Фрол прищурился, глядя на темнеющий горизонт. — Бывают. И нормальные, и даже сильные, с грозами. А к чему вопрос? Хотя не отвечай, у вас на Изнанке всё не как у людей... Нет, тут такого не будет. Дождь встанет стеной только летом, когда Белая и её младшая сестра Красная сойдутся в зените и замрут. Вот тогда месяц будем плавать. А сейчас — так, баловство.

Фрол замолчал, сосредоточившись на рулевом весле. Игорь же невольно посмотрел в небо, хотя лун днем не было видно. Он уже знал из рассказов деда, что местный календарь завязан на пляске небесных тел.

«Дикая система», — подумал он, пытаясь выстроить в голове хотя бы примерную схему.

Обычный месяц здесь — это просто цикл смены лун. Крупная Белая луна, размером значительно превосходящая земной спутник, двигалась по эклиптике привычно, с запада на восток. А вот её младшая сестра, Красная, вела себя странно: сколько Игорь ни наблюдал, она всегда висела под углом сорок пять градусов к горизонту и металась вдоль него. По размерам она походила на привычную Луну, но её траектория не поддавалась логике.

И только летом, когда становилось душно от зноя, обе они встречались в зените и на две недели буквально застывали над головой. Игорь так и не понял из путаных объяснений местных, как им удавалось разглядеть луны сквозь плотные тучи и бесконечный ливень. Зимой же в эту пляску вмешивалась третья — Госпожа Стужа, или Гибельная госпожа. Этот небесный феномен напоминал чёрную дыру: вечно скрытый затмением диск, окружённый зловещим зелёным ореолом.

Для местных всё это было естественным порядком, привычным «укладом». Но для Игоря такая конфигурация выглядела чудовищным нарушением всех законов небесной механики. Как они не сталкиваются? Может, они находятся на одной линии, одна за другой? Но тогда почему нет видимых отклонений орбит? Какая гравитация удерживает их и почему она ещё не разорвала планету в клочья? Всё-таки обитаемые миры — не газовые гиганты со сверхмассой, они хрупкие.

Ответа не было, и это в очередной раз напоминало, что он здесь — чужак.

— Всё же тут не Изнанка, — прервал его мысли Фрол. — Мир плотнее, материальная основа стабильнее, а потому и законы жёстче.

— Законы?

— Законы Мира. То, как живёт всё вокруг: от ветра и камня до воды и нас с тобой.

— А, понял. Физические законы… — Игорь тут же прикусил язык, поймав на себе странный взгляд Фрола. — Ну… так там говорили. На Изнанке.

— То есть вы были там не одни? — Фрол медленно повернул к нему голову, и в этом движении чувствовалась внезапная настороженность.

— Ну да, много кто был. А что, мама не рассказывала?

— Да как-то не расспрашивал, — Фрол помрачнел. — Обычно на Изнанке и одному-то не выжить… То, что вы там вдвоём уцелели — уже чудо. А чтобы там люди целыми поселениями жили — такого я не припомню. Не должно там быть никакой жизни.

— А куда мы сейчас? — Игорь решил сменить тему, пока не сболтнул лишнего.

— К третьему острову, самому крупному. Ты карту озера знаешь? Хотя откуда тебе… На Изнанке его ведь нет.

Игорь лишь кивнул и поерзал на лавке, пытаясь устроиться поудобнее.

— Смотри, — Фрол указал рукой вдаль. — Мы сейчас у восточного берега. Еще восточнее идет Торговый тракт, он тянется от самых гор к Китежу. На тракте стоят два городка: шахтерский в предгорьях и наш Плёс.

— А Плёс выходит к морю или он на берегу озера? — перебил Игорь. — А то я запутался, пока с дедом обсуждал. Он говорил что-то про канал, но если мы на восточном берегу, то где он?

— Понятно… — Фрол вздохнул. — Да, с Изнанкой тут всё по-другому. Каналом у нас называют широкий рукав, которым Князь соединил озеро с океаном.

— А зачем? — Игорь искренне удивился. — Вода в озере ведь пресная, а в океане — солёная. Это же… ну, экологии повредит. Рыба вся вымрет, баланс нарушится.

— Не знаю, кто такая эта твоя «экология», — Фрол хмыкнул, — но вода не смешивается. Будешь на мосту через рукав — сам увидишь. Серая вода озера Светлояр и белая пенистая вода Беломорья стоят стеной и не перемешиваются, будто их невидимая преграда держит.

— С Беломорьем понятно — там вода белая, — кивнул Игорь. — А почему Светлояр, если вода серая?

— Да как-то повелось... — Фрол недовольно дернул плечом. — Откуда я знаю? Смотри лучше под нос, тут на отмель налететь — раз плюнуть.

Вой замолчал. Разговор затух, а ветер тем временем крепчал, подгоняя суденышко вперед. Лодку ощутимо кидало из стороны в сторону, она то взлетала на гребень, то срывалась вниз, обдавая путников холодной пылью брызг.

Остров и правда оказался огромным. Поднявшись по каменистому склону наверх, Игорь огляделся. За спиной шумела серая озерная гладь, покрытая пенистыми бурунами. Слева теснилась небольшая чаща: ивы, березы и какие-то хитрые деревья с корявыми ветвями, которых он никогда раньше не видел. Справа между валунами вилась тропка, уходя вглубь суши.

Впереди горизонта не было видно из-за крон, но Игорь догадывался: там тоже Светлояр. Оставалось только понять, сколько придется идти, чтобы увидеть другой край острова и западный берег. Если его вообще будет видно — дед говорил, что озеро такое огромное, что вдоль берега на лодке нужно плыть не один день.

— Иди за мной и смотри под ноги, — бросил Фрол. — Тут можно как на змей наткнуться, так и навернуться так, что голову проломишь. Ступай внимательно.

Он зашагал быстрым шагом, петляя между камней по узкой тропе. Игорь огляделся и рванул следом, уставившись под ноги. Через полчаса быстрого хода по каменистой неровной местности, когда ноги уже готовы были отвалиться, Фрол вывел Игоря на ровное плато, окруженное естественной каменной стеной с двух сторон. Ветер здесь значительно стих благодаря этому барьеру.

И без того редкие деревья расступились, уступая место кустарнику, траве, мху и лишайникам, в которых утопал дол. Почти у самого края плато, прижавшись к каменистой стене, стоял дом — низенький, в ирландском или фарерском стиле, с живой крышей из дёрна. Каменный домик с игрушечными окнами и низеньким забором, выложенным серыми валунами, поросшими лишайником, как и всё, что можно было охватить здесь взглядом.

Удивлённо оглядев этот странный пейзаж, Игорь устремился за учителем, который уже открывал дверь.

Войти внутрь вой ему не дал: из приоткрытого проёма в руки Игорю сразу прилетела тяжёлая бадья на тугой верёвке. — Набери воды, — просто сказал Фрол.

— Так я не знаю где... — Игорь замялся, удерживая увесистое ведро из цельного дерева.

— Поверни налево и иди вдоль забора по тропинке, потом вниз к стене. Там пройдёшь до конца, и направо, в расщелине, будет ручей. Вот там и набери. Как натаскаешь — найдёшь меня либо в доме, либо за ним, там сарайка есть, увидишь. А теперь ступай. Считай это первым уроком. Вторую бадью возьми у двери.

— А куда выливать?

— За домом бочка, туда и таскай.

Игорь обошёл дом и замер. Трудно было назвать «бочкой» сооружение размером три на три метра. Он взобрался по приставленной к стенке лестнице на самый верх. Люк был плотно закрыт деревянной крышкой, которую он с трудом потянул на себя. Заглянув внутрь, он удивился: поверхность была абсолютно сухой. В нос ударил густой древесный аромат — это амбре было настолько сильным, что голова пошла кругом.

— Учитель, что это? Пахнет как... — начал было Игорь.

— Это хиль, — отозвался Фрол откуда-то из глубины двора. — Он бережёт воду. Наполни бочку, она мне понадобится.

— Но зачем столько?

— Делай, что сказано. Все вопросы потом. Управься до сумерек — после ещё дела будут.

Игорь стоял с бадьей в руках, глядя на бочку и ощущая не то издевку, не то сарказм — «Наполнить это? До сумерек?». Мысли о пригорке, зеленых глазах и смеющемся голосе Ани растворились, вытесненные суровой физикой предстоящей задачи. Бадья, выдолбленная из цельного ствола, уже сейчас немилосердно оттягивала руки.

Но сдаваться он не собирался. Это был вопрос выживания. До зимы оставалось всего семь месяцев, а с наступлением холодов Пелена — невидимый барьер между мирами — будет разорвана, и твари начнут охоту. Никто лучше воя не мог научить его сражаться с нечистью. Он должен был научиться. Должен был защитить мать. И Аню, ее звонкий смех и лукавый взгляд, которую он теперь тоже считал своей ответственностью.

У двери он подобрал вторую — такую же тяжелую — и там же ухватил деревянную жердь-коромысло. Сглотнув, Игорь повернул налево и зашагал вдоль невысокого каменного забора. Тропинка, едва набитая в дерне, вилась меж замшелых валунов и колючих кустов ирги, усыпанных сизыми ягодами. Воздух здесь уже не напоминал озерный: он был густым, напоенным запахом хвои, влажного камня и сладковато-терпким дурманом трав. Они стелились и колыхались на склоне, залитом весенним солнцем — ярким, жарким, но всё еще мягким.

Дойдя до каменной стены, он свернул направо, в расщелину. Там, в полумраке меж сомкнувшихся скал, журчал и поблескивал ручей. Вода была ледяной и прозрачной, как горное стекло. Игорь с трудом присел, зачерпнул первую бадью. Веревка натянулась, превращая тяжелое ведро в неповоротливый маятник.

Обратный путь стал откровением о законах рычага и несовершенстве собственных мышц. Коромысло врезалось в плечи, бадьи норовили биться о камни, а вода расплескивалась, ледяными брызгами залетая за ворот. Корни ивы, переплетавшиеся на тропе, словно нарочно цеплялись за ноги. Через сотню шагов предплечья горели огнём, а между лопаток заныла тупая ломота.

Первую порцию он выплеснул в бочку почти торжественно. Вода с глухим стуком ударила по сухому дну, и аромат хиля вспыхнул с новой силой — теперь это был густой запах мокрого кедра, смолы и старого мёда. На дне бочки почти ничего не прибавилось. Игорь тяжело вздохнул и побрёл обратно к ручью.

К пятому рейсу ритм родился сам собой: тяжелые, волочащие шаги к ручью; короткая передышка на камне, когда можно было смотреть, как вода крутит в бадье случайную травинку; и затем долгий, мучительный подъём обратно. Каждый камень на тропе стал врагом, а каждая сэкономленная капля — маленькой победой. Плечи под коромыслом сначала ныли, потом онемели. Игорь елозил под тяжестью ведер, пытаясь хоть как-то перераспределить нагрузку. Дышал он теперь только ртом, и густая смесь запахов — хвои, трав, собственного пота и сырого камня — заполняла лёгкие до отказа.

К десятому рейсу мир сузился до краев тропки и жгучей боли в спине. Рубашка намертво прилипла к лопаткам. Мысли упростились до животного счета: «Ещё одна. Ещё одна». На спуске к ручью он всё же споткнулся о тот самый корень, который уже обходил десяток раз, и грохнулся на колени. Холодная грязь мгновенно пропитала штанину. Бадья с глухим звоном покатилась по склону, выплеснув остатки воды. Игорь замер, сидя на корточках и чувствуя, как по щекам — от злости ли, от бессилия — катятся горячие слезы. Он зло размазал их грязным рукавом, оставив на лице мазню из пыли и пота.

«Мы вернёмся. Я найду отца и брата и приведу их к матери», — эта мысль была тверже любого камня. Игорь был уверен: только там, в Изнанке, куда он сможет попасть лишь благодаря Фролу и его суровой науке, они смогут воссоединиться.

Эта уверенность придавала сил. Он даже улыбнулся сквозь слезы, представляя, как будет хвастаться перед братом своими шрамами и мозолями, как скупо, но гордо похвалит его отец за волю — за то, что не бросил мать и нашел путь назад. Это была его главная миссия, и учеба была для Игоря лишь необходимой ступенью на этом пути. Ступенью, которую он обязан преодолеть.

«До сумерек», — прозвучал в голове голос Фрола, сухой и не терпящий возражений.

Игорь поднялся. Снова зачерпнул воду. В его движениях теперь появилась не просто покорность, а упрямая, сжатая в кулак ярость. Ярость на корень, на тяжесть бадьи, на собственную слабость, на этот остров и на самого учителя.

Солнце сдвинулось и начало клониться к вершинам сосен, отбрасывая длинные ломаные тени. В бочке, наконец, заплескалось громче — уровень воды поднялся едва ли на четверть. Игорь прислонился к прохладной деревянной стенке, жадно глотая воздух. Руки била мелкая дрожь. Но что-то изменилось. Тело, пройдя через точку отчаяния, нашло второе дыхание. Боль в мышцах из острой превратилась в глухой фоновый шум.

Неожиданно он начал замечать детали: как лишайники на камнях светятся в косых лучах тусклой медью; как остро пахнет нагретая за день полынь у забора; как проворно шныряет в кустах ящерица с изумрудной полосой на спине. Он научился ставить ногу так, чтобы меньше скользить на мху, нашел более устойчивый хват. Это перестало быть просто каторгой. Это стала задача на оптимизацию, которую одновременно решали его измученное тело и холодный разум.

Когда сумерки начали сгущаться, синеватым маревом заполняя расщелину у ручья, Игорь сделал последний бросок. Ноги были ватными, каждая мышца кричала от напряжения, но бочка была почти полна. Последнюю бадью он принес уже в глубоких сумерках, почти на ощупь. Вода с тихим плеском слилась с темной гладью в недрах огромного короба. Он стоял, опираясь на край, не в силах пошевелиться. Ладони горели, спина была мокрой от пота, а в ушах стучало собственное сердце.

Из темноты за домом вышел Фрол. Молча подошел к бочке, заглянул внутрь. Потом кивнул. — Хватит. Молодец. Не сломался.

Эти простые слова отозвались в Игоре чем-то теплым и твердым, как разогретый камень у очага. Он не просто наполнил бочку. Он довел дело до конца. Преодолел. И это преодоление было осязаемым — в дрожащих руках, в ноющей спине, в этом тихом плеске воды в гигантском сосуде.

— А теперь, — голос Фрола прозвучал в темноте, — иди умойся к ручью. И приходи.

Игорь кивнул, хотя учитель, наверное, не видел этого в темноте. И побрел к ручью, чувствуя, как усталость и странная, горькая гордость сплелись в нем в один крепкий, неразрывный узел. Был ли это урок, или урок только предстоял, ему надо было это понять.

Но перед этим он легко спустился к расщелине и пружинящим шагом почти влетел в источник. Скинув одежду, он выжал из рубахи всю влагу, что смог. Холодные струи обожгли натруженные плечи, когда он встал под небольшим водопадом. Он уже и не помнил, когда последний раз вот так мог принять душ.

Душ... Он вспомнил квартиру и школу. Как это было давно. Он всё реже вспоминал прошлый мир. Лица одноклассников, быт и уют их старой, но просторной казенной квартиры, которую отцу дали за вклад в науку.

Он вздрогнул, почувствовав, как тело сотрясает дрожь. Выскочив из-под струи воды, трясясь от холода, он схватил в охапку одежду и, нагой, бросился босиком наверх к дому. К костру, к очагу — к любому источнику огня, где можно было обсохнуть и согреться. Еще не хватало заболеть.

Глава 27

Пока Игорь рыбачил с дедом и уплывал с Фролом на остров, его мать погрузилась в медитацию, которой её обучила Хельга. «Контроль и только контроль», — твердила та, и Полина, понимая серьезность положения, молча следовала указаниям: сидела на коленях, вглядываясь в горизонт до онемения. И лишь утром нового дня Хельга наконец позвала её в дом.

Зайдя внутрь, Полина в полумраке лампадок увидела Хельгу. Та укрывала теплым шерстяным пледом подростка, скрюченного, точно сухая ветка. Её движения были медленными, точными, лишёнными суеты. Затем она подошла к окну, за которым клубился молочный туман, и задумчиво провела ладонью по стеклу — прозрачному, словно сошедшему с конвейера завода двадцатого столетия, а не выплавленному в местной кузне. Впрочем, стекло вполне могло быть магическим. От прикосновения Хельги остался призрачный инеевый узор, быстро тающий в тепле горницы.

— Доброе утро. Ты хорошо постаралась, у тебя крепкая воля и терпение, — сказала она Полине, зашедшей следом. В голосе хозяйки прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Хотя, наверное, не могло быть иначе для той, кто смог так долго выживать в Изнанке. Знаешь, я, пожалуй, не буду спрашивать, как ты сумела зачать и выносить там ребенка. Да, лучше не буду. Давай поступим иначе — придумаем тебе легенду.

Видишь ли, до сих пор считалось, что долгое пребывание на Изнанке ломает тело. К примеру, тот подросток — он пробыл там всего пять месяцев, но он уже «пустой». У него нет осколка, а значит, ни о какой огранке речи быть не может. Но ты... Тебе могло повезти, и ты уже тогда попала с осколком за Вуаль. Но твой сын... Я точно знаю: в утробе осколка в теле нет, он появляется через десять зим. Обычно это сопровождается сильной лихорадкой, грудь распухает, ребенку сложно дышать. Симптомы всегда одни и срок точный — десять лет. А тут: родить в Изнанке живого, да еще дотянуть до... сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать? Ну вот, совсем замечательно.

И смотри, не перебивай! — Хельга резким жестом пресекла попытку Полины вставить слово. — Не трать моё время. Я не Кузьма. Твоему деду достаточно было увидеть в тебе внучку, чтобы сразу проникнуться твоей историей. Но люди Князя такие же, как и я. Они сразу почуют подвох.

— И как быть? — Надо придумать легенду. Желательно правдивую. — Но какую? Ведь я правда там была и оттуда пришла. — Вот видишь, уже лучше. «Ты там была и оттуда пришла» — значит, ты пробыла там не все двадцать лет, что числилась пропавшей. — Ну... — Полина отвернулась, теребя передник платья. — Да, не всегда. — Не стоит скрывать от меня такие вещи, душенька. Не поверишь, но от меня лучше вообще ничего не скрывать. Я твой наставник, ты — моя ученица. Теперь я в ответе за тебя, — Хельга замолчала, поправляя пучки трав, развешанные на веревке, затем продолжила: — Правило простое: учитель обучает ученика, и когда тот готов, он должен либо победить наставника в бою, либо продержаться отведенное время. Только тогда учитель признает его новым Воем и позволит самому взять ученика. Но это всё дела минувших дней. — У вас был ученик? — Был, как не быть. При старом Князе у каждого Воя обязательно должен был быть Отрок. — И где он?.. — хотела спросить Полина, но Хельга перебила её. — Это не важно. Важно то, что сегодня вечером я представлю монохромную легенду, а ты вплетешь в неё цвета истины. Она обретет краску, наполнится жизнью и станет правдой для людей Князя — или для него самого. Уяснила? — Да, учитель. — Хорошо. Пожалуй, ты не безнадежна.

Хельга прошла мимо Полины в сени. Идя по коридору, она касалась пальцами ткани длинного гобелена. На нем была изображена чудная роща, где лежал при смерти ящер, похожий на дракона. Человек добивал зверя, отсекая от его плоти по кусочку. Огромный и дряхлый, дракон уже не мог сопротивляться — он просто лежал и ждал своей участи. — Как тебе гобелен? — неожиданно спросила Хельга. — Впечатляет. — Правда? — Хозяйка дома свернула в светлицу. — Что ты знаешь о Бытии? — Бытие... это окружающий нас мир, который существует независимо от нас. — Тьфу ты, какая чушь! — вздохнула Хельга и опустилась в плетеное кресло у очага. — Присаживайся. Никогда, прошу тебя, никогда больше не повторяй эту ересь. — Но...

Хельга посмотрела на неё так грозно, что Полина осеклась. Холод сковал горло, воздух стал ледяным и обжёг ноздри. Она невольно отшатнулась. — Никогда не перебивай меня. Если я что-то говорю — это истина в последней инстанции, и иного тебе знать не положено. Уяснишь это — и, может быть, сама когда-нибудь станешь Воем... если выживешь.

— А это испытание... оно для всех Воев? То есть Фрол тоже будет биться с Игорем? — Да. Тебя это беспокоит сильнее, чем наша с тобой учеба? — Простите, учитель, я правда... я переживаю. — Ты не веришь, что собственное чадо способно к развитию? Что это тогда за дефективный ребенок, которому мать не доверяет? — Я не это имела в виду... — Ты не наседка. Вскормила, одела, обула, научила не ходить под себя — всё. Теперь это новый член общества, дай ему расти. — Но... — Я всё сказала. А теперь продолжим, или ты хочешь повторить утренний урок? — Нет-нет, я всё поняла. Могу ли я позже проведать Игоря? — Нет. Точнее так: пока Фрол не посчитает нужным, парень будет с ним. Тебе туда ходу нет, пока не подтвердишь, что стала Воем. А как это сделать, ты знаешь — победи меня. — Хорошо, учитель. Простите. — Главное, чтобы ты не просто извинялась, а училась на ошибках. Иначе простым «прости» не отделаешься. А теперь заткнись и слушай.

Хельга заговорила тише, и голос её обрел иную силу: — Бытие есть бесконечное истечение духовного и преображение его в материальное — для того, чтобы вновь воплотиться в духе, замыкая круг сущего. Запомни: за грудиной у тебя искра, неограненный осколок, сосуд — не важно, как называть. Это твой дух, исток всего. Он формируется и откликается на твои решения, действия и волю. Воля — это воздух, резонирующий в гортани и превращающий звуки в речь, понятную человеку и всякой твари. И вот речь уже материальна. Понимаешь? Дух, душа и материя. Дух — это первооснова, искра пламени, исток.

Хельга замолчала, вглядываясь в потухающие угли очага, словно ища в них подтверждение своим словам. Потом подняла глаза на Полину: — Выйдем.

Она поднялась и, не оглядываясь, вышла в сени, а оттуда — в сырой, пропахший дождем и землей двор. Полина покорно последовала за ней. Хельга остановилась у старого глиняного горшка, стоявшего на дубовой колоде. Вода в нем переливалась через края после недавнего ливня.

— Смотри, — сказала Хельга тихо, и в её голосе не было прежней язвительности, только глубокая, древняя убежденность. Она указала на капли, бегущие по краю горшка. — Вот оно, Бытие, перед тобой. Небесный исток рождает тучи, тучи — дождь, дождь изливается в мир. Влага питает земную твердь, а затем, набравшись её соков, испаряется, чтобы стать новой тучей. Вечный круг. Но всмотрись. Видишь, как вода, переполнив сосуд, ищет путь? Как последняя капля дробится о край? Одна стекает стремительно вниз, другая цепляется за шероховатость глины, третья замирает, впитывая в себя пыль — обретая плоть и вес. Они ветвятся, рисуя узор, которого не было вчера. Каждое их движение, малейший поворот — это выбор, рождающий новую тропу в древе возможностей.

И заметь: две струйки, прошедшие разными путями, могут слиться в одну, становясь сильнее. А в самом низу, напитавшись опытом пути, влага снова улетучится, возвращаясь к истоку, чтобы завтра пролиться новым дождем. Это и есть вселенная сущего. Ручеек образует множество самых невероятных потоков которые формирую из ручья пока не соберутся в крупную артерию реки. И твоя жизнь, твой дух — такая же капля в этом потоке. Это все существует и всё существует одномоментно просто рядом друг с другом но разветвляясь или собираясь обратно если судьба пересекается в конкретной точки. Ты попала в Изнанку? При этом существует тоненькая струйка которая отклонилась огибая камешек и вот другая ты осталась здесь с родителями. Родила? В твое течение влился новый исток. И теперь вам предстоит течь дальше, набирая опыт. Потом позже он отделится и станет самостоятельным руслом. Вот о чем ты должна думать. А не о том, что мир существует без тебя. Ты — часть его вечного движения. Теперь поняла?

Хельга повела Полину обратно в светлицу, затем свернула за очаг и спустилась по голбецу в маленькую, тесную комнату. Здесь пахло талой водой и стылой землей. Не было никаких трав, склянок или книг. Прямо на земляном полу лежал толстый, неестественно белоснежный ковер из шерсти с геометрическим узором. Красная нить, казалось, была пропитана живой кровью. В центре ковра был вырезан ровный круг, края которого прихватили той же алой нитью, а узор вокруг сплетался в причудливые завитки, похожие на неведомый алфавит. Вышитые синей нитью символы цеплялись за края, свисая, словно узелки. В самом центре, в земляной пустоте, лежал круг из гладких, отполированных камней — черных ониксов. Они были настолько темными, что, казалось, поглощали свет разожженного Хельгой костра.

— Садись, — указала Хельга на край ковра. — Замри, чтобы не отвлекаться, и смотри на огонь. Слушай и чувствуй.

Полина послушно опустилась на колени. Прохлада ковра через ткань штанов дошла до кожи. Она закрыла глаза, и мир сузился до звуков: равномерное потрескивание дерева в странном костре, монотонный бой капель, скрип земли, собственное дыхание, лёгкий шелест одежды.

— Искру, свой сосуд, ты его видела тогда, в межмирье? Род тебе его показал, — голос наставницы звучал прямо перед ней, тихо и чётко, как удар капель по льду. — Не важно, как он выглядел, главное, что он пуст и дыряв, как сито.

— Он не пуст, там клубилось...

— Опять перебиваешь! — Полина вздрогнула от хлесткого удара прутом по ладони.

— Прости, учитель.

— Не зацикливайся на теле, на материи — это не твой путь. Редко, но всё же встречаются такие, как мы. Плоть, кости, кровь следуют за духом, но не являются первоосновой. Важно помнить, что внутри — пустота, которую предстоит наполнить. Запомни, как она ощущается. Эта мера позволит тебе вовремя остановиться, когда ты скажешь своё слово. Хотя нет, скорее, свой первый звук. Вспомни своего сына, который только учился говорить, попав в этот мир. Ты сейчас такой же ребенок. Твой первый звук... в общем, ты это увидишь.

Но прежде чем мы приступим к этому и станем учиться наполнять сосуд, или, по-простому, разжигать искру, надо понять, как не затушить её в процессе. Запомни сразу: сила, исток сущего, Бытие формируется по принципу: Вера, Воля, Намерение.

Вера. Нет, это не про богов, хотя и звучит логично. Это про саму возможность. Ты должна не просто знать, что можешь влиять на что-то. Ты должна верить в это так же непоколебимо, как в то, что солнце взойдёт завтра. Сомнение — это сквозняк, который затушит искру и не даст ей разгореться в пламенный костер.

— Я… Я верю, — неуверенно прошептала Полина.

— Нет, не веришь. Ты знаешь, что это случалось. Знание — для ума. Вера — бессознательное. Не мудрствуй, просто делай, что должно, и разожги её. Может, поможет... вспомни тот миг на крыльце с Волхвом. Что ты чувствовала тогда? Гнев? Ярость? Страх? Вспомни момент, когда его рука поднялась для удара. Какие эмоции захлестнули тебя?

Полина замерла, пытаясь вызвать в памяти тот момент. От костра исходил жар. Ног она уже не чувствовала, а тело казалось неестественно легким. В какой-то момент она осознала, что забыла, как дышать. Хотела сделать вдох, но не могла вспомнить — как? Паника, было зародившаяся в груди, неожиданно утихла: Полина не чувствовала потребности в воздухе и не задыхалась.

Зато она ощущала тепло. Нет, нестерпимый жар. Вскоре пришло понимание: это был не тот огонь, что горел перед ней. Жар от настоящего костра она лишь воспроизводила в воображении по привычке. Как только Полина отрешилась от этой памяти, глубоко укоренившейся в сознании, ощущение сместилось. Теперь казалось, будто она держит у груди маленький тлеющий уголек. Она хотела коснуться его, но поняла, что не может пошевелиться. Попыталась ощутить его не руками, а всем своим естеством, но тщетно.

Сознание заполнил гул — оглушительный стук сердца. Он бил по перепонкам медным гонгом, сбивая с важной мысли. Зачем она здесь? Зачем назвалась дочерью этих несчастных людей, ведь они ей даже не родители? Почему не поправила их, не отнекивалась? А Игорь? Зачем она так рискует сыном? Им нужно искать Артёма и Тихона...

Как только она подумала о младшем сыне, в груди всё сжалось. И тут наступила тишина. Замершее сердце больше не шумело, и Полина почувствовала нечто иное. Течение. Горячая лава змеей скользила по венам, обжигая и одновременно охлаждая. Сосредоточившись, Полина выдохнула. В это мгновение ей показалось, что тело больше не важно. Важно лишь то, что зияет внутри, за грудиной, клубится и прячется.

Она вдохнула — медленно, осторожно. Этот вдох всколыхнул внутренний туман. Опьяненная успехом, Полина начала выдыхать, и воздух стал выталкивать туман наружу. Ей показалось, что всё получается: в глубине блеснула крохотная искорка, маленький уголек... Но туман вновь сомкнулся, скрывая всё.

Разочарованно застонав, она ощутила, как вернулось движение. Сердце забилось еще сильнее, еще злее. Полина открыла глаза.

— Я… хотела, чтобы его не было, — вырвалось у неё. — Чтобы он исчез, отступил.

— Хорошо, — кивнула Хельга.

Полина вновь закрыла глаза. Ей не терпелось вернуться в то состояние невесомости и отрешённости. Ощутить, как движение воздуха омывает искру и вымывает туман, напитывая её стремлением, желанием и волей.

— Второй ключ, — услышала она сквозь дрему голос учителя. — Вера — это твоя возможность. Но Воля — это направление и сила. Ты захотела ранить, и реальность откликнулась. Но твое желание было бесформенным, потому что ты не понимала третьего ключа — структуры, материальности, сущности. Дух, Душа, Материя. Открой глаза.

Полина подчинилась. Перед ней мерцала глыба льда. Полина коснулась её, и в месте соприкосновения лед оплавился, поплыл. Только теперь она по-настоящему почувствовала стылую, мокрую субстанцию, холодившую руку.

— Материя — это всегда результат, итог, — Хельга качнула льдиной легким движением кисти. — Она ограничена, хрупка, подвержена болезням и старению. Душа — это воздух. Ощущения, эмоции, вожделение. То, что разжигает искру.

Хельга аккуратно подула на глыбу. Вода начала замерзать заново, потеки кристаллизовались, и вот перед ними снова был цельный прозрачный кристалл.

— Дух — это искра, — голос наставницы перешел в шёпот. — То, что остаётся, когда тело обращается в прах, а ветер души сдувает тлен. Суть. Исток. У Воя это воплощается через оружие, технику боя, пламя или, реже, стужу. У Ведов — через образ. У тебя… образ был неясным?

— Я просто не знаю... Наверное, хотела проучить его, наказать. Как-то так.

— Ну вот. Твой Дух воспрял, и тот жар, что он породил, ты воплотила волей через образ. Вера сделала его материальным — то есть придала смысл и карающую силу. Ты хотела защититься? Пожалуйста. На одной чаше весов было пламя твоей искры. На другой — Закон Бытия, а именно: источник Волхва и даже частичка силы Велеса, которую он бросил в топку своей искры. Но ты своей волей «продавила» реальность, заявив свои права. Вот поэтому у Волхва и началось гниение. Материя послушалась сильнейшего.

Полина смотрела на Хельгу и на кристалл льда. — Значит… это не просто физическая сила? Она должна пройти своего рода арбитражный суд Вселенной?

— Ну и ляпнула же ты... — Хельга протяжно выдохнула. — Вечно ты открываешь рот и несешь какую-то ахинею. Ты должна доказать Вселенной, что ты в своем праве. Какой еще суд? Вселенной не знакомы понятия добра и зла.

Хельга встала и направилась к выходу. Полина последовала за ней на задний двор, в оранжерею. Наставница замерла у полок с причудливыми растениями и взяла глиняный горшок. В нем чахло небольшое деревце с мясистыми листьями — толстянка. Полина узнала её с первого взгляда.

— Вот. Только не загуби. Попробуй почувствовать его. — Как? — растерянно спросила Полина. — Бери, сиди и придумай — как. Даю тебе время до обеда. Потом поможешь мне и заодно расскажешь о своих успехах. После обеда — час отдыха, и продолжишь. А там посмотрим.

Полина ушла в светлицу. Села на рундук, поставила деревце на подоконник. Она долго разглядывала ствол и ветви, потом не выдержала и снова взяла горшок в руки. Коснулась пальцем прохладной влажной земли, понюхала пальцы, покрутила горшок. Вздохнула. Она пыталась «хотеть» и «верить», но в голове крутились скептические мысли: «Во что верить? Что растение меня слышит?». Все попытки сосредоточиться рушились о волны сомнения и сарказма, порожденного её материалистическим умом.

— Твои мысли — шум, — неожиданно раздался над ухом тихий голос Хельги. — Отгони их. Сосредоточься, как тогда в круге. Попробуй дышать.

От неожиданности Полина вздрогнула и едва не выронила горшок. — Ой! Простите, учитель... Я испугалась, не заметила, как вы подошли. — Продолжай. И меньше думай.

Шли часы. Полина чувствовала лишь онемение в пальцах и стыд за свою неудачу. Но где-то на периферии чувств она начала улавливать едва заметное ощущение — ускользающую вибрацию, идущую от корней сквозь землю в её ладони. Тягучую, медленную, похожую на тяжёлые капли ртути, которые тянутся к центру, собираясь в единое целое, и снова разлетаются волнами, подобно кругам на воде.

— Я… что-то чувствую, — выдохнула она. — Не разговаривай. Я вижу, что ты уловила. Попробуй не терять это ощущение. Изучи его, пойми, как работает этот древний механизм под названием «жизнь».

Полина сосредоточилась. Вибрация то затухала, то возникала вновь, но она заметила: чем сильнее она старалась, тем хуже шел процесс. В одном из стеблей после её попытки «надавить» вибрация ослабла, а пульсация почти затухла. Тогда Полина отступила. Она стала просто наблюдать, стараясь подстроиться под ритм растения, и вдруг ощутила нестерпимую потребность вдохнуть.

— Хо, вижу, у тебя и правда стало получаться! — Хельга хихикнула и неожиданно хлопнула её по плечу, вырвав из медитативного транса. — Достаточно. Собери мне еду и накрой на стол. Покормлю пациентов, а потом и сами отобедаем.

За хлопотами прошло время. Вечерело. Полина вышла на крыльцо, держа в руках горшок. Одна из веток толстянки изменилась: стебель странным образом выкрутило, а листья опали. Полина направила внимание на поврежденный отросток. «Болезнь? Или это я сделала?» — пронеслось в голове. Она попыталась нащупать вибрацию, но эта часть растения замерла.

Испугавшись, Полина захотела всё исправить. Ей стало жалко деревце. Чувство горечи обожгло грудь и всколыхнуло внутренний туман. Заметив это, она легонько «подула» волей на застой. Когда в тумане возник слабый желтоватый отблеск, она обрадовалась. Вспомнив, как раньше ухаживала за цветами, Полина начала шептать, уговаривать веточку ожить. Она не думала о том, как глупо выглядит. Она просто хотела помочь.

В тот же миг в центре груди вспыхнул жар. По венам потекла невидимая «ртуть», больно продавливая сосуды, добираясь до кончиков пальцев. Коснувшись ветки, эта сила заставила её встрепенуться. Стебель медленно, вяло начал разворачиваться в нормальное положение. Полина почувствовала щекочущее ощущение перемены и отдернула руки, как от огня. Она смотрела на ладони, ожидая увидеть следы ожогов, но кожа была чистой.

— Получилось? — Что получилось? — рядом оказалась Хельга. Она взяла горшок и внимательно осмотрела растение. — Как интересно. Сама погубила и сама исправила. Ты сделала это осознанно? Направив волю? Расскажи всё: что чувствовала, что предприняла и почему. Запомни каждый шаг. Но помни: любое твое действие — это прежде всего ответственность. Хорошо, что ты исправила свою первую ошибку.

— Спасибо, учитель. Я постараюсь, — слабо улыбнулась Полина.

Внезапно на неё накатила такая слабость, что ноги подкосились. Полина рухнула бы, если бы не Хельга, которая подхватила её, будто пушинку. — Тебе надо поспать. Ты перенапрягла искру. — Хорошо, я чуть-чуть...

Дойдя до лежанки, укрытой сшитыми шкурами и подушкой из лебяжьего пуха, Полина едва коснулась головой льна и тут же провалилась в глубокий сон без сновидений.

Так начался новый ритм жизни, строго подчиненный суровому распорядку Хельги. Утро начиналось не с завтрака, а с осмотра пациентов. Затем — узвар, и к восходу солнца — медитация. Полина училась входить в состояние внутренней тишины, отсекая шум мыслей, чтобы услышать тонкую музыку жизни: биение сердца мыши под полом, пульсацию соков в липе во дворе, даже медленное, потрескивающее «дыхание» огня в очаге. Хельга называла это «духовным резонансом».

— Твоя любимая латынь, — усмехалась она. — Не всё же тебе умничать, мы тоже люди ученые.

Затем шли лекции о духе и душе растений. Сама Хельга магические фокусы почти не показывала, ссылаясь на «иной аспект силы». Но и то малое, что она творила с водой, заставляло Полину восхищаться с почти детским трепетом.

— Твой сосуд пуст, — повторяла Хельга как мантру, наблюдая за её мучениями. — Ты пытаешься черпать воду из пустого колодца. Разожги уголек, пусть в груди бушует пожар. Укрепи свой дух, учись дышать, а затем черпай, а не скреби по пустым стенкам. Терпение. Наберись терпения, и тогда маленький, но устойчивый ручеёк превратится в бурный поток, сносящий всё на своём пути.

Иногда Хельга меняла тактику. Она приносила дохлую рыбу.

— А теперь скажи, что думаешь про это, — говорила она, и её голос становился холодным. — Ощути разницу.

Прикосновение к холодной, безжизненной плоти вызывало у Полины сложные чувства. Если бы она готовила эту рыбу, то ничего бы не заметила, но, окунувшись в иную область познания одного и того же явления, она осознала отвращение, с которым воспринимала мертвую плоть. Сквозь эту сложную гамму чувств она начала улавливать нечто такое, что раньше не могла бы никогда додуматься ощутить — полную, свершившуюся тишину. Там, где её внутреннее «я» ожидало уловить легкую вибрацию, она наблюдала пустоту и шелест крупинок песка, который, подхваченный ветром, вот-вот улетит в бесконечное путешествие, затерявшись в бескрайней вселенной. Она чувствовала неумолимое шествие процесса распада. Её сила отзывалась на это иначе — не щекочущим потоком жизни, а тихим, холодным голодом. Это пугало её больше всего.

Однажды вечером, когда Полина особенно отчаянно пыталась заставить побег ивы пустить корни в стакане с водой, у неё не выдержали нервы.

— Что я делаю, зачем мне эта ива в горшке! — зашипела она, отшвырнув стакан. Вода пролилась на пол. — Это бессмысленно! Как это поможет мне защититься или победить тебя? Как это спасёт нас от Ловцов или Кощея? Ты специально тянешь учебу, ожидая, что я вечно буду прислугой в твоем доме!

Хельга, штопавшая у печи старый платок, не подняла глаз.

— Глупости, девочка. Всё, что ты делаешь, делаешь ради себя. А сила? Сила ради силы — путь тварей Изнанки. Они жрут кристаллы и друг друга, чтобы стать больше, злее. И что? Они сильны? Да. И также глупы, предсказуемы и в конечном итоге — побеждены. Ты хочешь такой силы?

Она отложила шитьё и посмотрела на Полину. В её голубых глазах не было ни упрёка, ни сочувствия. Был только холодный, ясный расчёт.

— Ты боишься. Страх — плохое топливо. Он даёт вспышку, а затем оставляет пепел. Ты хочешь защитить сына, или твоё обостренное чувство прикоснулось к истокам времени, и это обожгло тебя? Время — не то, с чем стоит пытаться играть, откажись от этого. Нельзя играть со временем.

— Что ты понимаешь! — Губы Полины исказились в хищном оскале. — Ты всё время говоришь про контроль и силу, но вместо этого я мерзну каждое утро на холодной земле, стоя на коленях, или ухаживаю за твоими больными, или играю с растениями, будто я не бросила чёртову аспирантуру!

— О чём ты, дитя? Всё, что ты делаешь, — это лишь маленькие шаги несмышлёного ребенка. Ты видела, как ребенок злится на свои первые шаги? Нет? Наверное, он смеется и радуется этому мигу. Ты сделала свой первый шаг.

— Я боюсь!

— Понимаю. И говорю тебе: страх — это нормально, если ты не раб страха. Твой враг — это сама смерть, небытие, которое хочет всё поглотить, чтобы слепить новое. Но всё старое боится нового — так и ты боишься метаморфоза. Не борись с неизбежным, со смертью, со временем. Иди навстречу, созидая, а лучше — возглавь. Понимание жизни и смерти — это основа, фундамент, без которого нет ни развития, ни восхождения. Только прервав цикл, можно возвыситься, а не пересобираясь бесконечно в поисках идеальной формы и суждений о лучшем. Нет идеального развития. Механика метафизики не безупречна и требует от нас одного — воли и действия. Либо вернуться к старту и начать всё сначала.

— Да, учитель, — тихо проронила Полина, но тут же получила ощутимый удар, который швырнул её к стенке.

— Однако твои вопросы и поведение требуют нововведения. Думаю, пара тумаков пойдёт тебе на пользу.

Полина удивлённо попыталась подняться, но её вновь швырнуло уже к двери во двор.

— Подожди, учитель, я всё поняла, не надо...

— Надо, надо, деточка. У тебя слишком много сил и энергии заниматься ненужными думами, и я это поправлю.

Во дворе Полина поняла, что значит настоящее избиение. Когда она позже доползла до кровати и уронила непослушное тело, каждая клеточка протестовала от боли.

Прошла неделя. Однажды ночью Полина проснулась от странного чувства. Не шума, а именно чувства — острого, колющего присутствия за стеной. Что-то чужеродное, холодное и голодное пыталось просочиться сквозь защиту. Она вскочила и бросилась к окну. В лунном свете, на границе тумана, металась тень — неясная, бесформенная, больше похожая на спрута с парой горящих точек-глаз. Полина бросилась в сенцы. Хельга уже стояла в дверях, закутавшись в плащ. В её руке не было оружия, лишь лёгкий иней покрывал её пальцы.

— Подойди, — коротко бросила она. — Смотри и учись.

Она вышла на крыльцо, оставив дверь открытой. Тварь, наконец пробив дыру в барьере, радостно забулькала и, почуяв живую душу, ринулась к крыльцу, издавая шипяще-скрежещущий звук. Хельга, спустившись с крыльца на землю, замерла, смотря вперед и слегка подняв правую руку в странном жесте с хитро сложенными пальцами.

Воздух вокруг поднятой руки колыхнулся, сжался и заискрился инеем. Морозный узор побежал по траве, превращая её в хрустальные иглы. Тварь, влетев в это внезапно возникшее поле стужи, попыталась всеми своими конечностями затормозить. Однако её беспорядочные движения замедлились, словно в густой смоле, и в последний миг она мягко ткнулась в раскрытую ладонь Хельги.

Издав тонкий, визгливый звук, тварь застыла, начала покрываться изморозью, трескаться. Через несколько секунд это был просто неподвижный, причудливый ледяной памятник, медленно таявший в уже тёплом ночном воздухе.

Хельга вернулась в дом, отряхивая с руки кристаллики льда. — Что скажешь? — спросила она у потрясённой Полины. — Ловко? Думаешь, это просто холод? Нет. Это — покой. Я взяла её собственное стремление к хаосу, к поглощению, и наложила на него противоположную идею — абсолютный порядок. Её дух не выдержал противоречия и застыл. Так выглядит сила Закона.

Хельга поднялась на крыльцо и взялась за ручку двери, показывая Полине, что стоит войти внутрь. — Вот к этому я хочу, чтобы ты, мой ученик, стремилась. — Хорошо, учитель. А что такое сила Закона? — Обычно мы плывем по течению Вселенной, каждый раз совершая цикл: зарождаясь в искре или срастаясь с ней, мы обретаем плоть и душу, которая жаждет познания через материю, а затем и дух. В какой-то момент мы понимаем, что мы лишь заложники течения. Но если ты выйдешь из него — оборвётся цикл. — И что тогда? — Тогда ты вознесешься. — А что это значит? — Это значит, что ты станешь в каком-то смысле богом... — Богом? Разве это возможно? — Полина удивлённо присела на край ещё тёплой перины. — Ну конечно, ты же не думаешь, что твоя жизнь — лишь путь к старению, — злорадно хихикнула Хельга. — Хотя, что уж скрывать, многие так и думают. Вот что я тебе скажу: хочешь знать больше — выйди из потока. — Вы уже вышли из потока? — Осторожно спросила она учителя. — Нет, деточка. Мне ещё нужно побарахтаться. Но я уже вижу берег. Возможно, остался последний рывок, и я выйду. А может, это обман или иллюзия, и поток подхватит меня у самого берега, затащив в пучину вод, и я утону, обессилев, и уйду на перерождение в новом цикле. Кто знает. Но надо двигаться. Плыви или умри. А теперь иди спать, я ещё должна продумать твою историю. Завтра можешь сходить домой, хотя большая часть опричников ушла в Плёс. Тут всё ещё дьяк работает с документами, да пара ловчих болтается с вороньём. Так что надо бы подготовиться.

В ту ночь Полина долго не могла уснуть. Она смотрела на свои руки. В ней больше не было страха перед собственной силой. Был трепет. И понимание. Она стояла в стылой воде потока Вселенной, который охватывал и тянул её куда-то вдаль. Она больше не боялась времени, к которому прикоснулась, почувствовав поток. В груди тускло тлел уголёк, и туман уже не обволакивал его, как раньше, скрывая, а пугливо отступал. Путь к берегу был долог, опасен и требовал не грубой силы, а тонкого расчёта сил и техники преодоления. Но где-то там, далеко у горизонта, виднелся берег, где точно были ответы. Как выстоять в этом странном, жестоком и прекрасном мире и собраться все вместе. Семьей.

Глава 28

Водопад из ледяных игл обрушился на Игоря, когда он выскочил из ручья. Воздух, казавшийся у ручья прохладным, на открытом склоне ударил в разгорячённую кожу тысячей острых ножей. Тело покрылось мурашками, зубы выстукали дробную, неконтролируемую дрожь. Он бежал вверх по тропе, спотыкаясь о камни, которые впивались в босые подошвы, не чувствуя боли — её заглушал всепоглощающий, животный холод. Впереди, сквозь сумеречную дымку, маячил тёплый квадрат окна дома Фрола. Этот свет стал единственной мыслью, единственной целью в промёрзшем до костей мире.

Он ворвался в сени, хлопнув дверью, и замер на пороге светлицы, не в силах сделать шаг. Тепло от натопленной печи обволокло его, как физическая субстанция, густая и почти осязаемая. Он стоял, обхватив себя руками, и мелкая дрожь била по телу судорогами, выбивая из груди прерывистые, хриплые звуки.

Фрол, сидевший на табурете и помешивавший деревянной ложкой варево в чугунке на плите, даже не обернулся. — Вблизи от Изнанки погода ведёт себя странно, особенно это ощущается по ночам. Наверное, помнишь, что твари почти всегда прорываются зимой. Но это обсудить можно и позже, а теперь обсохни, — закончил он, не отрывая взгляда от котелка. — Новое исподнее возьми на лавке. Портянки на гвозде — ноги должны быть в тепле.

Игорь, не разжимая челюстей, поплёлся к стене, где на грубом деревянном колышке висела грубая серая ткань. Под ней на лавке была сложена сухая крепкая рубаха, почти точь-в-точь как та, что была всё это время на нём. Он с трудом натянул её на влажное тело. Ткань, прогретая теплом комнаты, прилипла к коже, и это первое, слабое утешение заставило его чуть разжать зубы. Он подобрал с пола свою одежду, мокрую от пота и с противным едким запахом, который, казалось, въелся в ткань. Фрол, сидевший напротив очага, хмыкнул.

— Закинь в чан в сенях, завтра, если силы будут, постираешь. Сделав это скорее на автомате, Игорь опустился на пол прямо на шкуру напротив жерла печи, где бесновалось пламя, протянув к огню закоченевшие, побелевшие пальцы. Жар обжигал кожу, но он не отдергивал рук, жадно впитывая тепло, которое, казалось, просачивалось внутрь, размораживая закостеневшие мышцы и кости.

Пахло дымом, варёной дичью, травами и влажной шерстью. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев да редкое бульканье похлёбки в котелке. Фрол был краток и сосредоточен на деле. Он достал две деревянные миски, разлил по ним густой бульон, в котором плавали куски тёмного мяса, коренья и что-то зелёное. Потом отломил от лепёшки, лежавшей на столе, два больших куска. Без лишних слов протянул одну миску с плавающей ложкой и лепёшку Игорю, сам грузно сел на скрипнувший жалобно табурет.

Игорь взял ложку. Она была грубо вырезана из цельного куска дерева и была чуть тёплой. Пар от похлёбки обжигал лицо. Руки всё ещё тряслись, и он сжал её изо всех сил, чтобы не выронить. Первая ложка обожгла губы, но он не почувствовал вкуса — только желанное, почти болезненное тепло, разливающееся по пищеводу. Он ел жадно, быстро, не глядя по сторонам, поглощая похлёбку и хлеб, не задумываясь о том, что именно он ест. Еда была просто топливом, лекарством от холода и истощения. Солидный кусок мяса он разгрыз почти не жуя, почувствовав, как силы, капля за каплей, возвращаются в тело. Дрожь постепенно утихла, сменившись тяжёлой, приятной истомой. Веки налились свинцом.

Фрол доел свою порцию не спеша, вытер миску хлебом дочиста. Потом посмотрел на Игоря, который сидел, склонившись над пустой посудой, взгляд его был стеклянным и отсутствующим. — Забирайся на печку, прогрейся, — сказал Фрол, и в его голосе чувствовалось тепло и забота. Он забрал из совсем ослабевших рук парня миску и ложку и помог подняться. Игорь пошатнулся. Он просто сделал пару неуверенных шагов туда, куда Фрол указал. Забравшись, цепляясь руками и ногами, на четвереньках по деревянной лестниц<u>е</u> он уткнулся в расстеленную шкуру и свернулся калачиком. Глубокий, тяжёлый вздох вырвался из его груди, и сознание отключилось, как перерезанная струна. Не было ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний. Была только чёрная, беззвёздная, абсолютная пустота, в которой не существовало ни боли, ни страха, ни тяжёлого труда.

Фрол ещё какое-то время сидел у печи, смотря в её огненную утробу, неподвижный, как изваяние. Потом поднялся и отодвинул в сторону крупные огарки поленьев от тлеющих углей, убедившись, что пламя спало. Ушёл в глубь дома, где за шкурой виднелась толстая доска его спального места, укрытого шкурами. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным, прерывистым храпом спящего отрока и тихим потрескиванием дров.

Ночь полноправной хозяйкой опустилась на землю, приняв в свои объятия остров, окутав его хладом. По чёрному, усыпанному звёздами небу величественно плыли луны — Белая и Красная, отбрасывая призрачное, переливающееся сияние на неподвижную гладь Светлояра и скалистые бока острова. Туман, чувствуя ночную свободу и близость межмирья, стлался по низинам, молочно-белыми клубами выползая из расщелин и окутывая подножия скал. В этой ледяной тишине дом с тлеющим очагом внутри казался единственной точкой тепла и жизни во всём застывшем мире. А внутри неё мальчик, сражённый усталостью, спал мёртвым сном.

Его разбудил болезненный толчок в бок. Было раннее утро. Где-то высоко в расщелине скал мерцала бледная полоска неба, и предрассветная мгла жадно поглощалась молочным туманом, стелющимся по каменистым склонам.

— Вставай. — Голос Фрола был ровным, лишённым даже оттенка нетерпения. Просто констатация.

Игорь попытался открыть глаза. Веки слиплись, будто их засыпали песком. Когда ему удалось разлепить их, мир предстал в виде мутного пятна темноты и лёгкого света лучины где-то внизу. В доме было тепло от остывающей печи, но через створки ставней и дверь пугливо прорывалась сырость в виде ползучей туманной дымки. Рассвет ещё не зарделся — до него оставался, возможно, час. Но туман, судя по молочной мути за окном, вовсю пожирал остров.

Каждое движение отзывалось в теле отдельным аккордом боли. Плечи, на которые вчера врезалось коромысло, ныли тупой, глубокой ломотой. Спина между лопатками была одним сплошным горячим узлом. Бёдра и икры горели от бесконечных подъёмов и спусков. Даже пальцы на руках, сведённые судорогой от хватания мокрых бадей, плохо разгибались.

— Я… не могу, — прохрипел Игорь, выдавливая воздух из пересохшего горла.

— Можешь, — парировал Фрол. В его голосе не было ни жалости, ни ободрения. Он просто схватил его за щиколотку и потащил брыкающегося вниз. — Не дёргайся, а то хуже будет.

Игорь беспомощно дёрнулся, но, больно ударившись о деревянную лесенку, застонал. Он попробовал удержать равновесие, стоя на полу, но мир качнулся. Голова закружилась. Где-то внутри, под грудой боли и усталости, он ощущал странное, ничем не объяснимое лёгкое тепло. Сжав челюсти, он помотал головой, отгоняя сонный паралич, и вновь попытался выпрямиться, убрав руку с тёплой поверхности печи. Его пошатнуло, но он всё же встал во весь рост перед Фролом. В глазах плясали мушки. В груди стало теплее.

Наставник молча смерил его взглядом — взглядом, который, казалось, видел сквозь него. Удовлетворения в этом взгляде не было. Была лишь холодная оценка материала. — Ну вот, а говорил «не могу». Шустрей, идём.

Фрол развернулся и вышел в предрассветный холод. Игорь, не раздумывая, сунул ноги в сапоги у двери и поплёлся следом, на ходу натягивая свой потрёпанный дублет, который так и лежал на лавке у печи. Если сейчас задуматься и остановиться — рухнешь и уже не встанешь. Эта мысль, единственная, что билась в его окутанном дрёмой мозгу.

Снаружи мир был соткан из ледяного молока. Туман, густой и влажный, обволакивал всё, стирая границы. Каменистые склоны плато тонули в нём, превращаясь в призрачные серые тени. Воздух обжигал лёгкие ледяной сыростью, и каждый вдох заставлял кашлять. Неожиданно Игорь понял, что холод был спасением — он пробивал мышечную оглушённость, заставлял тело инстинктивно напрягаться и гнать кровь.

Фрол уже зашагал вверх по едва читаемой тропе, его тёмная фигура то появлялась, то растворялась в белесой мгле, как призрак. Игорь сосредоточился на одном: поставить ногу туда, где только что была нога наставника. Это стало единственной задачей, единственной точкой опоры в качающемся мире. Шаг. Зацепиться за камень. Шаг. Почувствовать, как горит икра. Шаг. Преодолеть головокружение. Боль из конкретной точки в каждой мышце превратилась в общий, гулкий фон, в белый шум существования. Он не бежал за знанием или силой. Он просто выжимал из себя движение, шаг за шагом, следуя за тёмной точкой впереди, которая вела его куда-то вверх, в холодную, непроглядную белизну.

На возвышенности воздух казался более ледяным и влажным. Туман обволакивал всё, превращая очертания скал и деревьев в призрачные силуэты. Фрол остановился на небольшой площадке у края обрыва, откуда открывался вид на озеро, непривычно белое, скрытое пеленой тумана. Не сказав ни слова, он начал плавные движения: медленные полуприседания, наклоны и выпады ног сменяли вращения корпуса или резкие, размашистые взмахи рук. Движения были лишены суеты, наполнены какой-то внутренней силой и точностью. Он танцевал, плавно кружась, обтекаемый туманом, который нехотя отступал, потревоженный его изящными па. — Повторяй! — просто сказал он.

Игорь попытался. Его тело откликалось с чудовищным скрипом. Наклоняясь, он чувствовал, как спина вот-вот сломается пополам. Вращая руками, ловил судороги в плечах. Но выбора особо не было, и он делал. Сквозь боль, тошноту и желание сдаться. Можно было всё бросить, забиться в угол и прожить никчёмную жизнь деревенского дурочка, при условии что его не разберут на органы или опыты — какая там весёлая участь ждала Неогранённых.

Фрол не поправлял его, лишь изредка бросал бесстрастный взгляд. Это было не обучение, а испытание на прочность. Игорь прошёл его, удержавшись на ногах, когда солнце, наконец, пробившись сквозь туман, осветило вершины скал.

На лёгкий завтрак — горсть сморщенных орехов и щепотку сушёных ягод, терпких и сладко-кислых — сил хватило. Эти скудные дары острова поглотил он быстро, почти не задерживаясь во рту, лишь слегка отогнав прочь чувство пустоты под рёбрами. Всё ещё чувствуя себя разбитой куклой, но теперь боль была чёткой, почти знакомой картой на теле — вот здесь тянет связка, здесь ноют мышцы, здесь отзывается вчерашний ушиб о камень. Эта ясность, странным образом, была лучше туманного мучения при пробуждении.

Фрол не дал ни минуты на раскачку. Он лишь кивнул в сторону дома и зашагал обратно. Когда они спустились вниз и подошли к сеням дома, Фрол неожиданно прошёл их мимо, обойдя дом и толкнув неприметную дверь, которая была утоплена в вьющемся плюще прямо в камне. Игорь, ожидавший увидеть груды дров или ржавый инструмент, замер на пороге, глаза его расширились от неожиданности и удивления.

Воздух внутри, густой и насыщенный, был странным букетом запахов: горьковатой пылью, сладковато-прелым, резковато-спиртуозным и даже с металлическим оттенком крови. Перед ним была почти обычная лаборатория.

Свет, пробивавшийся через закопчённое слюдяное окошко, выхватывал знакомые, но дико неожиданные здесь силуэты. На грубо сколоченных полках рядами стояли стеклянные колбы, реторты с длинными носиками, медные чаши весов. На столе лежали ступки с пестиками, пучки сухих трав, связанные бечёвкой, и небольшие керамические горшки с вощёными крышками. В углу, под трубой из плитняка, тлела небольшая печь, а над ней на кованой подставке висел тёмный, потрескавшийся от жара алембик, к которому тянулся медный змеевик, свёрнутый в бочонке с холодной водой. Игорь узнал установку для дистилляции — нечто подобное он видел на кафедре, куда его водил отец, когда приходилось брать его к себе на работу.

— Заходи, — голос Фрола прозвучал из глубины помещения. Он стоял у стола, просматривая на каменной поставке странную на вид книгу, листы которой были отлиты из меди, а буквы вырезаны насквозь изящной письменностью, при этом держа в руке ступку, в которой пестиком что-то перетирал. — Не видел, небось, такого?

Игорь переступил порог, ощущая лёгкий диссонанс. Этот грубый, молчаливый воин, с виду больше похожий на скалу, чем на человека, среди алхимической утвари выглядел... естественно. Как мастер в своей мастерской.

— Путь Воя — не в одном лишь умении крошить черепа, — начал Фрол, не отрываясь от работы. Его движения были такими же точными и экономичными, как утренние «танцы» в тумане. — Это путь познания. Мир — не просто декорация для драк. Он — материал. Со своими законами, связями, свойствами. Игнорируешь их — проиграешь, даже будучи сильнее. Понимаешь — превращаешь в союзника.

Он отставил ступку, взял с полки сухой, скрученный корень, похожий на корявую палку. — К примеру, — кивнул он на стенку, где висела шкура зверя, похожего на енота-переростка, только морда была вытянутая, как у крысы, с большими и острыми зубами. — Есть твари, которым плевать на железку в твоих руках, а область вокруг них образуется совершенно чуждая нам. И вот для таких случаев, — он взял со стола склянку, в которой была серая жижа, — пригодится Ревень. Видишь, — поставил склянку обратно, взял в руки траву, — змеевик. Растёт в расщелинах на северном склоне. Корень сушится только на закатном солнце, а затем перетирается с горящими угольками смолистого древня, после чего полученный порошок заливается Бузиной. Если ошибёшься или не так сделаешь хоть на чуть-чуть, отойдёшь от рецепта или высушишь неверно, тебя пронесёт прямо на поле боя.

Он положил корень и взял пучок невзрачной травы с мелкими жёлтыми цветками. — А это — плакун-трава. Толчёшь до однородной кашицы. Если рана — наносишь или втираешь. Прекрасно уберёт гной и заразу. Но попади в рот или в глаза — будет чесаться и жжётся так, будто горит.

Фрол говорил, будто рассказывал сказку, увлечённо и со вкусом, а в каждом его слове чувствовалась не теоретическая, а суровая практическая мудрость, добытая многолетним опытом. Пролетело несколько часов, за которые он показывал Игорю различия между похожими листьями, объяснял, как по запаху отличить целебный гриб от ядовитого, как время сбора меняет свойство растения.

— Знание — это тоже сила, — заключил он, очищая ножом какой-то корешок. — И часто — более надёжная. Тепло в твоей груди, — он ткнул ножом в направлении Игоря, — это уголёк, который можно как зажечь, так и потушить. Этот не простой кусочек света многое может дать, если с ним быть в гармонии. А для этого нужен сильный сосуд — твоё тело. Увы, тело наше хрупкое и его легко повредить, особенно там, на Изнанке. Яды, болезни — хотя взамен бесконечный источник питательной силы для твоего уголька, сиди себе и дуй на него, пока не разгорится.

— Дуть? — заворожённый ученик встрепенулся. — То есть дуть?

— Да не в прямом смысле, — усмехнулся Фрол. — На Изнанке, если найти определённое место, мы его называем местом силы, и там провести время в упражнении и созерцании себя, можно хорошо повлиять на своё развитие. Или ненароком перепутать место силы с некрополем и надышаться гнилью. И чёрта с два тебе тогда, что поможет, разве что Род вступится. Но он не охотно делится, как и любой другой бог.

— Делится? Чем? А что такое некрополь — кладбище?

— Нет, что ты, какое кладбище, это, скажем так, узел, через который скреплены миры, через него идёт поток душ, и ты, находясь там, пропускаешь через себя поток, так как души тянутся к живому. А живое плюс мёртвое — это всегда одно: гниль и распад. А делиться чем? Да всё тем же — эфиром.

— Эфир? Это компонент какой-то? Антидот?

— Эфир — это эфир, он неосязаем прямо так, хотя и иногда проявляется свечением, — крякнул Фрол от вопроса ученика. — Ну, ты скажешь тоже, и где на Изнанке таких слов нахватался? Забытые книги читал?

— Почему забытые? Но да, там много книжек.

— Тогда понятно, откуда такие странные знания у вас. Вы там в поселении каком-то жили? Много вас было?

— Да... Ну, так, да, много, — понуро ответил, глядя в глаза учителю, Игорь и отвернулся.

— Не буду выпрашивать, захочешь — сам расскажешь. Это дело такое, Изнанка не любит, когда о ней говорят много, и тебе не советую болтать, особенно с непосвящёнными, ясно?

— Ага, — кивнул он. — А зачем так много воды? На одного человека такая бочка...

— Вода? Ну как же, это очевидно, вся алхимия строится на ней. Думаешь, без неё я смогу много сделать? Да и не обычная то вода, и нужно её много. Из такой бочки эссенция хлада получается не больше литра, а ты говоришь «много».

Игорь слушал, открыв рот, забыв о ноющих мышцах. Перед ним раскрывали не только мироустройство или тайны вселенной вот так, пустяково, у стола с чудной медной книгой. То была не просто магия, а искусство, облачённое в прикладную науку и выживание, и Фрол охотно делился её тайнами.

— Эссенция? Получается, вы так зависите от настоек, а как же ваша сила, разве... — Игорь смутно чувствовал нестыковку, — учитель, вы же Вой. Разве ваша искра не Огонь, а травы?

Фрол на мгновение замер, затем положил пестик на стол, следом и ступку. Он отвернулся от Игоря и подозвал ученика к книге, которую Игорь с жадностью рассматривал с самого начала.

— Ты прав, Огонь — моя стихия, и вполне возможно, что через него я смогу постичь Закон и даже вознестись. Но я уже говорил, что глупо отказываться от шанса на выживание, впадая в ярость битвы. Бой — это спор с самой судьбой, и толика шанса никогда не повредит, стремись к пониманию. Что касается эссенции, я позже расскажу тебе базовые принципы, но вот она — краеугольный камень всех реакций, где требуется подготовить плоть твари к реакции. Без неё, увы, ты не сможешь сохранить свойства ни крови чудовищного Василиска, ни глаза Мулены, ни хобота Гнуса. Для всего тебе нужна будет она. Ну а для большинства реагентов нашего мира достаточно крепкого алкоголя, ну или на крайний случай вина.

— Но это же просто вода...

— Не просто, — сказал он тихо. — Это вода, что очень близка к вуали, к Межмирью, эфир, что её напитал, сделал её особенной.

— Всё же, учитель, почему алхимия, почему не огонь? Дед говорил, что вы сожгли целый остров... — он вспомнил про случай со щукой и посмотрел на учителя, а затем опять на книгу. — А что это за книга?

— Думал, уже не спросишь. — Он приподнял медный лист и перевернул. — Потрогай, чувствуешь узор? Эту книгу читают только так, глазами её не прочесть — «Пракосмогонион». Естественно, копия. Такую можно купить либо у безумного торговца мусором в палисаде города, это если найдёшь его среди нищих, или в башне на десятом этаже. Что касается острова... опять Кузьма болтает? Неважно. Забудь об этом, это был прорыв, когда я открыл новую грань, такая трата эфира — несусветная глупость.

— Но...

— Если учитель тебе говорит «забудь», ты так и делаешь, уяснил? — Фрол закрыл книгу и подошёл к столу. — Так почему же не Огонь? Ты ведь переживаешь, потому что сам дружишь с ним. Но что он такое, отрок? — Фрол повернулся к ученику в ожидании ответа. Пауза затянулась, Игорь не спешил с ответом.

Фрол подошёл к печи, где под алембиком горкой лежали угли. — Огонь — это не просто жар и свет, — заметил он, поправляя скобу маленькой кочергой и, сделав чудный пас, воспламенил угольки, заставив сначала покраснеть, а потом вовсе побелеть. — Это — преображение. Это сила, что разделяет, очищает, изменяет. Дрова становятся теплом и пеплом. Руда — металлом. Вода в этом змеевике, — он провёл рукой по холодной меди, — превращается в пар, а потом, пройдя через преобразователь Таркова, в мёртвую воду, чтобы, попав в камеру Шнорка, стать эссенцией. Наш Огонь, а точнее, ещё только искорка в груди начинающего отрока-Воя — такой же. Он не способен жечь, ты его скорее потушишь или сам себя спалишь.

Игорь кивал, внимательно вникая в новую суть вещей, которую он даже не представлял себе.

— Если договориться с искрой, будет тебе и огонь, и пламя. Но начни с того, чтобы преображать. Искру. Себя. Своё понимание. Мир вокруг.

Он пошёл к выходу. Возле двери была открытая бочка, из которой торчали какие-то палки. Взяв одну, Фрол придирчиво осмотрел и, кивнув каким-то своим внутренним ориентирам, вышел вон. Со двора послышалось: — Иди за мной, — сказал он, и Игорь вышел следом за учителем. — Когда ты наносишь удар, то вкладывай не просто силу, а вкладывай понимание, желание и ярость, облачённую в волю, напитай ею искру. Когда ты это почувствуешь, твоё намерение обретёт смысл и результат.

Фрол сделал резкий выпад деревянным кривоватым посохом, который вместо того, чтобы разлететься в щепки при соприкосновении с валуном, банально разрезал его на две равные доли аккурат посередине, будто болгаркой прошелся.

— О... — вытаращил глаза на учителя он, воздух застрял где-то на выходе, поэтому это было всё, что он смог из себя выдавить.

— Да, это впечатляет, я тоже себя помню ещё отроком, который впервые взял в руки палку. Мне также учитель показал намерение и результат.

Игорь стоял, поражённый. Метафизика мира, которую он думал, что начал понимать и ощущать через гримуар и Стелу, летела в тартарары, и вместо гордого понимания иное знание обретало странную, суровую поэзию, облечённую в слова учителя. Это не было высокопарным мистицизмом. Это была жёсткая, практическая философия: познай мир и познай себя, обретя основу, обрети понимание, а с ним и всегда бок о бок — смысл, обречённый на результат.

— Я... не знаю, что сказать... но кажется, я смогу попытаться понять, — честно сказал Игорь.

— Хорошо, — Фрол кивнул, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Пока слов на сегодня достаточно. Говоришь, готов пытаться? Что ж, покажи, что понял из утреннего урока.

Взяв из бочки новую палку, такую же длинную, как его посох, и кинул Игорю, который так и остался стоять там, где только что так красноречиво продемонстрировал возможности Фрол. — Держи. Защищайся.

Игорь осторожно взял посох. Древко легло в его ладонь. Он принял обычную свою стойку.

Фрол скептически смотрел куда-то вниз, и Игорь сделал резкий выпад.

— А ты не размениваешься на расшаркивания, — усмехнулся он, ловко уходя из-под удара.

Но ученик удивил совершенно неожиданно, развернув рассекающую воздух палку и из неудобного положения сделав новый выпад. На его лице была довольная ухмылка и блеск азарта в глазах. Конец палки устремился прямо к груди учителя.

Фрол не отпрыгнул и даже не парировал. Он сделал шаг вперёд, под острый угол линии атаки. Собственный посох в его руке ожил, описав короткую дугу. Его конец не встретил древко Игоря с силой, а коснулся его, почти ласково, чуть ниже острия, и отвел в сторону. Инерция выпада потащила Игоря вперёд, раскрыв его корпус. В тот же миг другой конец посоха, будто плеть, коротко и жёстко ударил его по рёбрам.

Тук!

Воздух с хрипом вырвался из лёгких Игоря. Боль, острая и сконцентрированная, пронзила бок. Он споткнулся, едва удерживаясь на ногах, и отшатнулся, инстинктивно пытаясь восстановить дистанцию, замахав древком перед собой для защиты.

— Долго думаешь, как ударить, — прозвучал над ним голос Фрола. Воин стоял на прежнем месте, посох снова был опущен. — Ноги — это какой-то отдельный ужас, беременная Божья коровка и то шустрее двигается. Я тебе просто так утром тащил, вспоминай, как двигаться. Давай, давай, — он больно ткнул кончиком прямо под копчик, вызвав вой ученика и протест.

Скрипя зубами от унижения, ученик наконец принял подобие стойки, что он видел утром на вершине. Он вспомнил чувство от утренних движений — плавность. Почему-то вспомнились языки пламени костра, так же пляшущие в кострище. Сделал оборот, увернувшись от двух выпадов и даже почти пропустив пинок, он сделал короткий, резкий тычок, не в полный выпад, пытаясь быть непредсказуемым. Результат был тем же, только поражение наступило быстрее. Фрол сдвинулся, и остриё прошло мимо. Посох снова коснулся древка и на этот раз как бы прилип к нему на мгновение. Не ожидавший этого Игорь инстинктивно потянул оружие на себя. Равновесие, с таким трудом полученное, нарушилось, и буквально на секунду он переступил с ноги на ногу, пытаясь не упасть, как лёгкий удар древком пришёлся ему под колено.

Игоря подкосило, и он рухнул на одно колено.

— У тебя тело живёт какой-то своей собственной нелепой жизнью. Хватит думать, как ходить, — сказал Фрол, не приближаясь. — Начни бороться с собственными привычками. Тебе нужно просто позволить движению случиться. Направь свою силу на результат.

Третий, четвёртый, пятый раз... Сценарий повторялся с жестоким постоянством. Игорь пытался быть быстрее, хитрее, сильнее. Фрол был не быстрее и не сильнее в обычном понимании. Он был точнее. Каждое его движение было выверено, экономично и являлось не отдельным действием, а частью единого, непрерывного потока. Он не атаковал — он использовал импульс Игоря против него самого. Он не защищался — он просто не находился там, куда было направлено оружие. Игорь дрался, пыхтел, злился. Фрол не сдвинулся с пятачка, на котором стоял, ни на дюйм.

После десятого, особенно болезненного падения, когда древко выпало из ослабевших рук, а сам он лежал, хватая ртом колючий воздух, Фрол воткнул свой посох в землю.

— Достаточно. Я понял твою беду. Ты слишком сосредоточен на процессе, забывая, что тебе в общем-то надо победить. Разница — в намерении, а твоё слишком расплывчато. — Он указал на козлы с кругляшом сваленного бревна. — Забирайся и учись бегать по бревну, не падая. Начинай.

Бег был только на словах. Забравшись на бревно, он упал, не успев толком вытянуться, так как бревно со скрипом прокрутилось в крестовинах конструкции. Проверив прочность усадки бревна, Игорь залез вновь и вновь упал, когда сделал шаг, нога подвернулась на сучке. И вновь он лезет на бревно, и так он развлекался несколько часов.

Фрол выходил из лаборатории и иногда молча наблюдал за его потугами пробежаться. Его лицо ничего не выражало. — Уже полдень. Иди, погуляй. Собери кореньев на обед. Может, что есть у ручья, в низине.

— Каких? – хрипло спросил Игорь, опуская гарпун и чувствуя, как дрожь тут же разливается по измождённым мышцам.

— Сам поймёшь, – ответил Фрол, и в уголке его глаза дрогнула едва заметная усмешка. – Доверься интуиции. Или просто попробуй на зуб. А вдруг отравлено? Шутка.

Игорь побрёл к ручью, чувствуя себя выжатым и одновременно странно пустым. Мысли были вязкими. «Сам поймёшь» – что это вообще значит? Он присел на корточки у зарослей папоротников и каких-то широколиственных растений с мясистыми корнями. Вспомнил утреннюю лекцию в сарае. Одно растение пахло, как дикий лук. Выкопал корешок — белый, сочный. Другое, с резными листьями, имело горьковатый запах. Вспомнил: «Горький вкус часто – признак яда или сильного лекарства». Отложил в сторону. Нашёл корешки, похожие на морковь, но фиолетового цвета. Понюхал — сладковатый, землистый аромат. Решил, что сойдёт. Его интуиция, если она и была, сводилась к простому принципу: похоже на съедобное и не пахнет явной смертью.

Связка кореньев болталась у него за поясом, когда он уже собирался возвращаться. Именно тогда он заметил их.

Зайцы. Размером с крупную кошку, плотные, мускулистые, с длинными задними лапами, которые казались непропорционально мощными. Их шерсть была бурой с рыжими подпалинами, идеально маскирующей среди камней и пожухлой травы. Всего было трое зверьков. Они не убежали, заслышав его. Они замерли, наблюдая. Умные, почти наглые чёрные глазки-бусины изучали его без тени страха. Один даже сделал несколько прыжков в его сторону, остановился и начал что-то жевать, не сводя с него взгляда.

Игоря это почему-то взбесило. Может, от усталости, от накопленного унижения, от чувства собственной беспомощности, которую он таскал на себе, как ту самую бочку. Этим тварям было всё равно, и в их спокойном присутствии была какая-то издёвка.

Он, не раздумывая, схватил из-под ног камень и швырнул в ближайшего. Промахнулся. Зайцы метнулись в стороны, но не убежали далеко. Один, самый крупный, сделал широкий круг и снова оказался перед ним, теперь уже без травинки в зубах. Его поза сменилась — уши прижались, тело напряглось.

Идиотский, чисто животный вызов пронзил Игоря. Он опустил руку, нащупав своё копьё-гарпун, который предусмотрительно взял с собой. Он сделал выпад. Медленный, скорее неуклюжий, но он был уже значительно лучше после первой тренировки. Зверёк не стал ждать и явно был другого мнения насчёт сохранности собственной шкуры. Он рванул с места с такой невероятной, взрывной скоростью, что Игорь лишь мельком увидел размытое бурое пятно. Мощные задние лапы с толстыми когтями ударили его в голень, точнее, в щиколотку.

— Ай!

Нога предательски подогнулась от неожиданной атаки. Игорь закричал, больше от ярости, чем от боли, и махнул копьём. Только заяц уже был в двух метрах и снова замер, будто оценивая. Второй заяц, сбоку, воспользовался моментом. Он проскочил, как торпеда, и его задние лапы, работая как поршни, нанесли Игорю серию коротких, болезненных ударов по бедру. Игорь, вооружённый стальным наконечником, оказался беспомощен против двух футболистов в меховых шкурах, обладавших скоростью, тактикой и полным отсутствием страха. Они не кусались — они бились. Отскакивали, используя валуны как трамплины, меняли направление в прыжке, их удары были точными и ужасно сильными для их размера. Один удар пришёлся Игорю под ребра, вырвав стон. Другой — по колену сбоку, заставив его осесть.

Ярость сменилась холодным, животным осознанием: его бьют. И всерьёз. Мысли о тренировке, о воле, о духе испарились. Остался только инстинкт и знание оружия в руках. Он перестал бездумно махать копьём. Он начал следить за ними, покрепче сжав копьё. Прекратив бесполезные широкие взмахи. Прижался спиной к большому камню, ограничив направление атак. Держал копьё коротко, близко к острию, делая им быстрые, короткие тычки, не в полную силу, а на опережение.

И это сработало. Когда третий заяц попытался сделать свой разгонный прыжок сбоку, Игорь не стал уворачиваться. Он встретил его остриём. Короткий, резкий тычок, вложенный всем отчаянием и накопленной болью.

Скрип!

Сталь вошла во что-то плотное. Раздался тонкий, визгливый звук, непохожий ни на что. Заяц дёрнулся, кувыркнулся и затих. Остальные двое отскочили, но ненадолго. Ярость, казалось, только возросла. Они набросились с удвоенной свирепостью. Теперь Игорь был в своей стихии — защита узкого пространства. Второй заяц, прыгнувший прямо на него, был пронзён почти в воздухе, когда Игорь инстинктивно выставил копьё вперёд, используя импульс самой твари. Третий, самый осторожный, получил древком по голове, когда попытался подобраться с другой стороны, и с писком ретировался в кусты.

Внезапно наступила тишина. Игорь стоял, тяжело дыша, прислонившись к камню. Перед ним лежали два бурых, уже недвижимых тела. Его собственное тело было одним большим синяком: щиколотка горела, рёбра ныли, на бедре и голени проступали багровые пятна. Он был разбит, унижен и... странным образом, более жив, чем за последние несколько дней. Адреналин стучал в висках, смешиваясь с болью. Он только что убил. Не тварь из Изнанки, а местных, вполне материальных зверей, которые сами пытались его убить. И он выжил. Не благодаря высоким материям о духе и воле, а благодаря грязному, примитивному умению подставить остриё под удар.

Он медленно вытер наконечник гарпуна о траву, подобрал свою драгоценную связку кореньев и, прихрамывая, потащил две тушки за задние лапы обратно к хижине. Вид у него был жалкий и победоносный одновременно. «Пособие для неудачников», — мрачно подумал он, чувствуя, как каждая мышца ноет в такт шагам. Но в глубине души что-то ухмылялось. Сегодняшний обед будет с мясом. Его мясом. Добытым в бою.

Обед — густая похлёбка с его кореньями и щедрыми кусками зайчатины — оказался на удивление съедобным. Фрол, расчленяя тушку ловкими движениями ножа, кивнул на фиолетовые корешки: — Козелец. Верно. Можно есть сырым, в похлёбке сластит. Выбрал не худшее. А вот этот, — он ткнул ножом в отложенный горький корешок, — пижма-горчанка. Отвар из него пьют от глистов. Самому жевать — печень прошибёт насквозь.

Похвала была скупой, но Игорь почувствовал странное удовлетворение. Он не просто натыкал в земле что попало — он выбрал, и выбор оказался верным. Это маленькое, практическое знание грело почти так же, как похлёбка.

Заячье мясо было тёмным, плотным, с диким, чуть сладковатым привкусом, но после утренних мытарств казалось пищей богов. Пока они ели, Фрол бросил короткий взгляд на синеющие пятна на ногах Игоря. — Пинаются больно? — спросил он без особого сочувствия. — Как черти, — буркнул Игорь, набивая рот. — Зато научили. Иногда лучший учитель — тот, кто бьёт по ногам, а не по ушам мудрёными речами. Усвоил урок? Не всякая добыча согласна быть добычей.

Игорь кивнул, вспоминая взрывную скорость и точные удары. Да, урок был усвоен на уровне костей и синяков.

После еды его тянуло рухнуть на ту же шкуру и провалиться в забытье, но тело, подкреплённое пищей, уже не так отчаянно кричало о сне. Фрол, кажется, чувствовал эту грань между необходимой перегрузкой и полным сломом. Он не отправил Игоря спать. Он повёл его к водопаду, где он брал вчера воду. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные тени. Они остановились возле знакомого прудика.

— Искра, — сказал Фрол, остановившись посредине. — Пора тебе подумать о ней. Это на самом деле проще, чем ты думаешь.

Он постучал костяшками пальцев в центр своей груди, где, Игорь знал, должен был находиться его собственный сосуд. — И что делать? — растерялся Игорь. — Что значит «что»? Забирайся в воду. Только сними одежду, переодеть тебя не во что. — Шум падающей воды почти заглушил спокойный тихий голос учителя. Ученик, трясущийся под ледяными струями, внимательно вслушивался в инструкции. — Боишься замерзнуть? Страх переохлаждения? Да. Тогда где твоя ярость? Возможно. Ты считаешь, что тебя ждёт тёплый очаг и ты хочешь к огоньку прижать ледяные руки? Желание. Желание, чтобы не было хлада. Чтобы угроза исчезла. Чтобы согреться. Собери в кулак её. Твоя воля, твой дух должен кричать «Гори!» миру. Чувствуй энергию преображения. — Он подошёл к краю водопада и протянул руку, опустив её в воду. От воды пошёл густой пар. — Вот так выглядит моё желание. Попробуй теперь ты. Покажи, что ты этого хочешь. Не просто представь. Поверь, что это единственное возможное. Или умри от холода.

Игорь удивлённо смотрел то на воду, то на учителя, который сделал пассы руками, отрезая его барьером от спасительной тёплой полянки, запирая в этой чертовски холодной луже. Он чувствовал себя идиотом. Всё это звучало как бред. Но… он ведь уже видел, как работает этот мир. Видел Стелу, видел силу Хельги и рану Богдана. Его собственный гримуар говорил о «Пламени». Он попытался испарить воду, начал пыхтеть, даже закрыл глаза. Оказалось, просто «захотеть» значительно сложнее, чем он думал. В голове крутились образы: всё, что угодно, но ничего, что помогло бы ему согреться. Пока он дёргался и прыгал с одной ноги на другую, ничего не происходило.

— Зачем тебе воображение, — услышал он вновь голос учителя. — Это для Ведов. Твой путь — не через образ, а через желание. Через намерение. Не ищи искру. Она уже есть. Тебе надо просто её раздуть.

Игорь открыл глаза, раздосадованный. «Будто это так просто, взял и захотел». Что за чепуха? Он решил. И ничего. Вода обжигала спину. Отчаяние начало подкрадываться снова. — Не получается, — хмуро сказал он. — Потому что не веришь, — отрезал Фрол. — Вера — не для молитв. Вера — это знание на уровне костей, что мир устроен так, а не иначе. Ты до сих пор внутри себя сомневаешься. Думаешь: «А вдруг это всё чушь?» Пока эта мысль жива — твоя искра будет спать.

Он помолчал, глядя, как Игорь бессильно сжимает кулаки. — Ладно. Похоже, я слишком поспешил. — В его голосе снова проскользнуло разочарование. — Выходи, я обсушу тебя.

Игорь выбрался на полянку под ласковые лучи солнца и замер, вбирая в себя любой доступный источник тепла. Учитель и правда слегка подсушил его, и он смог одеться, чтобы получить новое задание.

— Видишь тот сырой, замшелый валун? — Фрол кивнул на огромный камень, покрытый толстым слоем влажного мха. — Высуши его. Согрей.

Игорь вздохнул. Согревшись и чувствуя себя в большей безопасности, чем в ледяной воде, он подошёл к камню. Это задание казалось немногим конкретнее. Скептически разглядывая сочную зелень, он поднял ладони. Закрыл глаза. Солнышко припекало шею, на которую капала оставшаяся на мокрых волосах влага.

Прошло пять минут. Десять. Руки затекли. Мох оставался холодным и влажным. Игорь уже готов был отступить, когда Фрол неожиданно сказал: — Хватит. Ты упрямый лошак, который бьёт копытом в запор, тогда как рядом открыты ворота. На сегодня достаточно.

Игорь опустил руки, чувствуя глупое разочарование. — Не смотри так, — Фрол грубо потрепал его по волосам. — У всех получается по-разному. Многие Искру раздувают и раскаляют годами. Ты сегодня сделал больше, чем кажется: не сломался утром, не отравился в полдень, не дал себя загнобить к вечеру. И даже зайцев принёс. Для первого дня после водовоза — не так уж плохо. А теперь отдыхай. По-настоящему. До самого вечера.

На этот раз приказ звучал как милость. Игорь почти побежал к дому, к желанной шкуре. На этот раз, едва коснувшись её головой, он провалился не в чёрную пустоту, а в глубокий, безмятежный сон, где не было ни тысячи ударов, ни дерзких зайцев, только тихий шелест ветра в расщелинах скал.

Глава 29

Кабинет Дмитрия Фёдоровича, Плёс.

Воздух, наполненный солнечным светом и парящими частичками пыльцы, был насыщен запахом воска, сандала и слабым, но въедливым духом пота. Лучи, подобно тугим канатам, пронизывали кабинет, устланный коврами, и зависли будто в безвременье, выхватывая из полумрака массивный дубовый стол. Он был завален свитками, чашами и серебряным кубком, в котором дымилось недопитое вино. Стены, ярко освещённые светом, были облицованы молочно-белой плиткой и резными дубовыми панелями, разделёнными по горизонтали золотым поребриком. Выше, от карниза и до самого потолка, пространство тонуло в полумраке, укутанное тёмно-бордовым бархатом. На этой тёмной плоскости висели гобелены с псовой охотой на оленя и портреты суровых предков в золочёных рамах.

Но доминировал над всем — прямо за спиной барина, над его креслом-троном с резными львиными головами на подлокотниках — огромный парный портрет. На нём Великий Князь Лад Кощей, неподвижный и ледяной, смотрел прямо в комнату. Его пронзительные глаза, написанные с таким мастерством, что казалось, они следят за каждым, заставляли любого вошедшего невольно ёжиться и опускать взгляд.

Сам Дмитрий Фёдорович был воплощением разъярённого, загнанного в угол кабана. Его тучное тело, облачённое в парчовый кафтан, расписанный золотыми нитями, заполнило кресло, громко скрипящее под его весом. Лысина, покрытая испариной, блестела в свете ламп. Короткие, толстые пальцы-сосиски, унизанные массивными перстнями с рубинами и обсидианом, барабанили по столешнице. Его лицо, багровое от ярости и возлияний, было искажено гримасой. Маленькие, почти чёрные, острые глазки метались между двумя стоящими перед столом фигурами, а в красных, как сырое мясо, белках полыхали яркие прожилки крови. Он тяжело дышал, и каждый выдох пахнул перегаром и страхом.

Перед ним, подобравшись, стояли приказчик Тит Демьянович, тощий и жёлтый, как пергамент, с вечно поджатыми губами, и капитан стражи, Артур Курьянов, бородатый детина по прозвищу Душный, в потёртой, но добротной кольчуге.

– Повтори, – просипел барин, и его голос, низкий и хриплый, был полон такой угрозы, что Тит непроизвольно задрожал. – Медленно. Чтобы я понял. Где. Она?

Тит, глотая слюну, залепетал, сверкая испуганными глазами: – Дмитрий Фёдорович… Мы всё обыскали... Свидетели, окрестности — она как в воду канула. Словно испарилась.

– Испарилась?! – Голос Дмитрия Фёдоровича взлетел до визгливой ноты. Он схватил массивную пепельницу и швырнул в голову приказчика, который, впрочем, зная характер барина, успел увернуться. – Как может испариться молодая мать, да ещё и с детьми, няньками и прислугой?! – ревел он, как раненый зверь.

В голове его, словно разбитый горшок с ядовитыми осами, жужжали и бились яростные, бессильные мысли.

«Чёртова одарённая!.. Вот знал же, связываться с этой ведьмой — последнее дело! Купился на ведьмины прелести, обрадовался вдали от супруги погрешить захотел... А она, тоже, сука, ведьма, взяла и принесла приплод. И нет бы просто дуру, так нет же — одарённую!»

Он взвыл внутренне, но поток не остановить. Мысли, острые и липкие, впивались в сознание.

«Всё ей дал! Всё! Спрятал от ловцов, от чужих глаз, в шелках укутал… а она? Сбежала! Сука, сбежала! А ведь я просил-то — сущую малость! Пустяк! Что её стоило стать цепью для жадного увальня Гаврилы. Всего-то и нужно было — папочку, слушать — озолотилась бы сама да папе копеечку бы принесла. И вся благодарность…»

Челюсти его сжались так, что раздался скрежет зубов. Приказчик и капитан невольно вздрогнули. А в голове, будто сорвавшись с цепи, неслась дальше чёрная, ясная логика краха.

«А план-то был гениален! И как прост! Она и так держала того влюблённого дурачка на крючке. Это было видно, ещё на той ярмарке, куда Гаврила с Кузьмой явились. Такой подарок судьбы — мимо не пройти! Как ловко я их тогда свел… Кузьма, старый чёрт, был слишком правильный, слишком честно вел дела Князя. Но и у него нашлась ахиллесова пята — слепое доверие к Гавриле. И вот она, игра! Весь княжеский посёлок — в моих руках! Все налоги через него — идут в тройном размере! В мой карман!»

Ярость сменилась ледяной, тошнотворной горечью.

«А теперь что? Отберут Плёс? Отнимут всё, что с таким трудом выгрызал?.. Нет… Не-ет, не бывать этому! Я зубами вцеплюсь, но не отдам. Этот сучий выскочка, Тур Яров… Какой наглец! Уже лапы к моему месту протягивает! Чёртов Гаврила… Почему ты сдох, тварь бестолковая?! Почему именно сейчас?!»

Он вскочил, и кресло с грохотом отъехало назад, ударившись о стену под строгим взглядом портрета Кощея. Дмитрий Фёдорович не обратил на это внимания. Он грузно зашагал вдоль стола, будто медведь в тесной клетке.

– Чёртовы вороньи отродья! – выдохнул он, и каждый слог был как удар топора. – Как они посмели под него копать!.. Гаврила... Он точно сдох? Это не утка дьяка?

– Нет... – проскулил приказчик, съёжившись в ожидании новой вспышки. Но барин, лишь резко кивнув, продолжил свою тяжёлую поступь.

Шаги замерли. Дмитрий Фёдорович упёрся кулаками в край стола, его массивное тело наклонилось вперёд.

– Зосим Шкода... этот сухой червь... Он хочет сунуть руку в мой архив. В мои бумаги. – Голос стал тише, но от этого только страшнее. Он медленно поднял взгляд и пригвоздил им приказчика. – Не мешай ему.

Тит почувствовал, как холодеет в животе. – Но, светлейший...

– Молчи! – Барин выпрямился, сделав глубокий, шумный вдох. – Ты услышал. Не препятствуй. Наоборот — дай ему всё, что попросит. Каждую бумажонку. Но... – Он протянул толстый палец с тяжелым перстнем. – Ты будешь там. Слушать. Смотреть. И прощупывать. Узнай, куда ветер дует. Что именно ищет эта гнида. Подсуетись, подкинь ему «свидетеля»… кого-нибудь особо болтливого. Посмотрим, за что уцепится. Понял? И чтобы ни одной бумаги без моего ведома! Ты за каждый листок отвечаешь головой.

– А может, ну его… и просто кончим их? – рискнул предложить Душный, понизив голос до хриплого шёпота. – Как прошлых ухарей, что от Князя в прошлый год нагрянули. Мы ж тогда знатно отбрехались – на лошака всё спихнули. Повезло, что Фрол голову той твари через нас отправил… Может?

– Душный, ты дурак? Какой к чёрту «кончим»? Тебя так кончат — кол из брюха, неделю кишки наматывать будет! Это опричники, мать твою, а не сыскарь козначейский с тремя отроками!

– Но...

– Заткни пасть! Ещё раз услышу крамолу — сам лично сдам тебя как особо опасного смутьяна. Понял? Ты лучше скажи, кто прикончил Гаврилу? Нашёл, тятя? – Барин схватился за голову. – Вот как он теперь может ответить за меня, если он, сука, мертвец?! Чёртова распоротая свинья! Кто его порешил, Душный, я тебя спрашиваю?! Кто?! Он должен был взять всё на себя! Всё! А теперь он лежит холодный, и они идут... ко мне! Ко мне!

Прекратив орать он вперился взглядом в капитана. Тот был неподвижен, как скала, но в его глазах читалась настороженность и крысиная решимость защитить свою шкуру — или хотя бы дорого продать её.

– Не знаем. Слишком чисто. Ни улик, ни свидетелей. Ловцы тоже в тупике...

– Плевать мне на ловцов! Ты — я тебе за что столько плачу? Чтобы ты оправдывался? Сейчас же найди, кто это сотворил! Понял?

– Понял, как не понять... – угрюмо буркнул Душный, делая шаг назад.

– Тит! А что там с кораблями в порту?! – вопрос Дмитрий Фёдорович застал приказчика врасплох. – Почему тогда, когда по округе рыскают опричники, два, сука, целых два корабля стоят у причала?!

– Трюмы пусты, Дмитрий Фёдорович! Вы сами предложили потянуть погрузку, чтобы ценник на Пыль и Чапат взлетел, да и островитян заставить сгрузить металл, который они везли в Китеж...

– Ты дурак?! Это было до опричников, кусок идиота! На что вытаращил глаза?! Где товар?! Где?! – заорал он вновь, и слюна брызнула на стол. – Чтобы ночью корабли ушли с глаз моих, а трюмы чтобы ломились! Понял?!

Тит, дрожа и вибрируя всем телом, пропищал сорвавшимся голосом: – А металл? – Металл?! – Дмитрий Фёдорович захохотал, и это был страшный, надрывный звук. – Ты, Тит... — он вдруг замолчал и грузно рухнул в кресло. Посмотрев на кубок, он положил руки на столешницу и застучал всеми пальцами, отбивая нервный ритм. – А это... да... Как хорошо же я придумал... — он захихикал противным гортанным смешком, схватил кубок и опрокинул в себя дорогое заморское вино, что поставляли ему с юга, из-за гор. – Прекрасно. Металл сгрузи в третий и четвёртый док. Пусть складируют как попало, а затем... подпали. Но чтобы всё было случайно. Понял?

Он вновь поднялся, и кресло протяжно застонало. Его взгляд упал на портрет над ним. Холодные глаза Князя, казалось, впились именно в него, в его потную, трясущуюся от ярости и страха тушу.

– Князюшка, не серчай... — хрюкнул барин уже тише. – Найди мне внука, слышишь, Душный? Из-под земли. Хоть гориллу свою страшную вытаскивай на свет божий, но он должен быть здесь. Понял?

Он сжал кулаки так, что перстни впились в жирную кожу. – Всё рушится, Тит. Всё. Из-за одной пропавшей бабы и протухшего куска идиота. — Он поднял на приказчика свой кроваво-красный, безумный взгляд. – Не разочаруйте меня. Иначе... — Он бросил взгляд на портрет. – Иначе... а впрочем, вы не доживёте до встречи с ним. Об этом уже я позабочусь. Прочь.

Тит икнул — ему вдруг стало дурно. Душный лишь мрачно кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под кольчугой. Он не помнил, как вышел вон и как глубоко, с наслаждением вдохнул стылый воздух огромного коридора, который прорезал всё крыло самого большого здания в Плёсе. Рядом сипло дышал Тит.

– Боцманы сейчас в «Отрыжке Огра» пьют который день, – бросил Душный Титу. Тот благодарно кивнул и повернул к лестнице на первый этаж.

– Ты правда хочешь выпустить ту амбразину? – Подумаю, — сказал Душный через плечо, направляясь в другое крыло, где узкий проход вёл в башенку с тяжёлой, обитой металлом дверью и скрипучей лестницей. Она тянулась вниз — во двор, а дальше в подвал и казематы. Тёмный, мрачный мир с запахом застоявшейся мочи и дерьма, вперемешку с металлическим ароматом крови, ржавчины и сладковатой плесени.

Лучина в руке Душного вспыхнула и заплясала, обнажая жуткий пейзаж. Влажный холод каземата пробирал до костей, просачиваясь сквозь кожу и кольчугу, словно сам воздух был пропитан сыростью и отчаянием. Под ногами чавкала полужидкая жижа — смесь земли, блевотины, очередного провинившегося стражника и сгнившей соломы.

По обеим сторонам низкого сводчатого коридора зияли решётки, за которыми копошились или неподвижно лежали тени. Их стоны и бессвязный бред сливались в однотонный, давящий гул, эхом отдававшийся в сырых камнях. Стража — двое угрюмых детин в потёртых кожах, с серыми, осунувшимися лицами и мутными, как грязная лужа, глазами, пропитыми дешёвой портовой сивухой — стояла у входа, стараясь не смотреть вглубь. Их лица были каменными масками отрешённости, но в затуманенных зрачках читалось одно: тупая, выгоревшая ненависть, граничащая с животным страхом перед этим подземельем и всем, что в нём дышало. Узники были для них не людьми, а расходным материалом, причиной их грязной, вечной службы. И чем тише этот «материал» себя вёл, тем лучше было всем.

В конце коридора, за самой массивной, окованной чёрным, прогнившим от сырости железом дверью, находилась особая камера. Её не чистили никогда. Здесь воздух был гуще и тяжелее, пах медвежьей берлогой, застарелым потом, экскрементами и чем-то диким, звериным. Стены были исчерчены глубокими царапинами, местами — бурыми подтёками.

И в центре этого каменного мешка, на коленях, сидела фигура. Она была прикована не просто цепями — она была впутана в них, как в паутину. Массивный ошейник из чёрной стали, намертво приклёпанный к стене, сдавливал её шею. От него расходились толстые, в палец шириной, звенья, обвивавшие торс, руки по локоть, ноги по бедро, сходясь на спине в тяжёлый замок. Всё это ржавое, мёртвое железо удерживало её в полусидячей позе, не давая выпрямиться или упасть.

Существо было покрыто спутанной, свалявшейся в колтуны гривой волос, сквозь которую проглядывали лишь дико блеснувшие в темноте глаза. Борода, сливаясь с волосами на груди, превратилась в единую грязную массу, кишащую паразитами. Из-под неё проступали невероятно широкие, покрытые старыми шрамами плечи и мощные, узловатые, как корни дуба, руки. Даже в таком положении в нём чувствовалась сжатая, чудовищная мощь.

Он был живой легендой в узких кругах и воплощённым кошмаром для всей стражи. Прозвище «Горилла» ему дал один южанин-оружейник, впервые узрев, для кого пришлось изготавливать столь причудливое и немыслимо дорогое узилище из такого количества стали. Стражники же, переиначив на свой лад, стали произносить это имя — «Гарила» — шёпотом, с суеверным, леденящим душу ужасом.

Слухи о нём, щедро распускаемые стражниками, росли как плесень в этом подземелье. Говорили, его не брали ни мечи, ни копья. В пьяных, захлёбывающихся байках они клялись, что он голыми руками, с рёвом, заглушавшим крики, крушил черепа, отрывал конечности в латах. А в других, самых невероятных историях… одним ударом кулака в грудь он проламывал насквозь дубовый щит, пробивал доспех и грудную клетку самого Воя Князя, если не легендарного Фрола, что одно время охотился на него в заброшенных шахтах.

Для многих в Плёсе он перестал быть человеком. Он был стихией, заключённой в облик гоминида; существом, на которое лишь издали, да в сивушном угаре, можно было подумать, если бы его выскоблили, отмыли и облачили в одежды. Но здесь, в этой каменной утробе, он был лишь первобытным ужасом, скованным тоннами ржавого железа.

Дверь, не открывавшаяся полтора года, с леденящим душу скрипом подалась внутрь.

Свет лучины, дрогнув, ворвался в камеру, осветив клубящуюся пыль и эту сгорбленную, закованную фигуру.

Волосы Гарилы колыхнулись, будто от ветра, которого здесь не было. Цепи, звеня глухим, тоскливым перезвоном, шевельнулись, тяжёлые звенья проскребли по каменному полу.

Тишина, наступившая в камере, была гулкой и живой. Давящей. Двое стражников у входа в коридор замерли, не дыша. Душный, сжимая древко лучины так, что пальцы побелели, сделал шаг вперёд. Запах — звериный, нечеловеческий — ударил ему в лицо.

Из-под свалявшейся гривы медленно поднялся взгляд. Два горящих угля, лишённых всякого разума, кроме древней, неутолённой ярости, уставились на вошедшего. В них не было вопроса, не было надежды. Только бездонная, первозданная ненависть.

Цепи зазвенели снова. Глубже. Громче. Существо на коленях медленно, с трудом, превозмогая тонну ржавого металла, подало массивную голову вперёд.

И каменный мешок содрогнулся от низкого, хриплого рычания, похожего на скрежет камней в глубине земли.

– Похоже, ретивости не убавилось, – хмыкнул Душный, его голос прозвучал громко и цинично в гнетущей тишине камеры. – Что ж, посмотрим, как справляется ошейник.

Он неспеша достал из мешочка на поясе осколок. Это был кусок мутного кварца, внутри которого пульсировала и клубилась ядовито-зелёная, с оттенком сизой черноты, энергия. Осторожно, но с отточенным движением, капитан вставил осколок в небольшое гнездо на затылочной части ошейника.

В тот же миг тело Гарилы взметнулось в судороге. Мышцы, подобно канатам под непосильной нагрузкой, напряглись до предела, ржавые цепи взвыли от натяжения. Существо рванулось вперёд, когтистые пальцы скрючились, пытаясь дотянуться до Душного, но он уже аккуратно отступил, оставаясь в зоне, недоступной даже для этого взрыва ярости.

– Не дергайся, ублюдина, – сквозь зубы процедил капитан, наблюдая, как по телу узника пробегают волны конвульсий. – Будешь отрабатывать харчи. Должная же быть от тебя какая-то польза светлейшему.

– Пошел… сука… на… кха… кха-кха! – Голос, прорвавшийся наружу, был отвратителен. Хриплый, скрипучий, будто его выдавливали сквозь ржавую трубу. Сам факт речи был неслыханной дерзостью для того, кого считали животным. Но долгие годы молчания взяли своё – спазм сдавил гортань, и судорожный, лающий кашель заглушил остатки ругательства.

– О-о-о, и говорить вздумал! – Душный фальшиво удивился, и в его глазах вспыхнула холодная, жестоковая усмешка. – Опять будешь про свою «невинность» вещать, тварь? Забудь. Ты жив только потому, что на тебе ошейник, мерзкая тварь и тебя можно использовать легко управляя. – Он помолчал, глядя на бьющееся в цепях существо, и мысленно добавил: «Во всяком случае, так наплел сраный южанин, который содрал за этот ошейник сотню бочек лучшего "чапата"… Надеюсь, он не врал».

Рычание в камере постепенно сменилось тяжёлым, хриплым дыханием, когда действие ошейника ослабело. Гарила обмяк в цепях, но его взгляд, полный немой, кипящей ненависти, не отрывался от Душного.

– Вот и поумнел, – удовлетворённо отметил капитан. – Теперь слушай, и слушай в оба, потому что повторять не буду. Твоя гнилая жизнь сегодня обрела смысл. Нужно найти одну... особу. И её щенка.

Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в сознание существа, затуманенное болью и годами тьмы.

– Мать – неогранённая одарённая. Дитя ведьмы с юга. Сбежала недавно, утащив с собой отпрыска. Мальчишка, одарённый, с хорошим потенциалом... – Душный прищурился. – Мальчишка – твоя цель. Надеюсь, нюх твой под стать внешности – как у зверя.

Капитан снова полез в мешочек, но на этот раз действовал с преувеличенной осторожностью, будто доставая что-то хрупкое или опасное. Он извлёк небольшой свёрток из вощёной кожи, развернул его. Внутри лежала потрёпанная, выцветшая от многочисленных стирок тряпичная кукла-зайчик, с одной оторванной пуговицей-глазом.

– Вот, – Душный бросил тряпку на пол перед Гарилой, туда, куда тот мог дотянуться, если бы не цепи. – Её вещь. Щенок с ней не расставался, пока был маленький. Пахнет им. Пахнет ею.

– Вы идиоты... Ты идиот, – гортанно, с хриплым кхеканьем прорвался голос из груды грязных волос. – Я человек! А не собака, сам, сука, нюхай и беги по запаху...

– Да мне плевать! – Душный с размаху ударил того ладонью по голов, и тут же отдернул руку убаюкивая ее. – По запаху, по звуку, из-под земли, из-под пинка – но ты вылезешь отсюда и найдёшь их. Потому что если нет... – он сделал паузу, и в тишине камеры его следующая фраза прозвучала леденяще спокойно, – я буду делать с тобой очень, очень нехорошие вещи. Веришь?

Он пристально смотрел, как ноздри существа, виднеющиеся в гуще свалявшейся шерсти, судорожно задрожали, всё же втягивая воздух.

– Ищи мальца. В первую очередь – мальца. Он важнее. Найдешь его – найдёшь и её. А как найдешь... – Голос Душного стал тише, но каждое слово било, как молот. – Приведи. Живыми. Цельными. Ни царапины. Понял? Светлейшему они нужны в полном здравии. Возможно, тогда... – в его глазах мелькнуло что-то похожее на холодное любопытство, – я даже захочу выслушать твою историю. Про группу выживших. Или какую ахинею ты нёс тогда в шахтах.

Душный выпрямился, смотря сверху вниз на сгорбленную, но более внимательную теперь фигуру. Он сделал шаг назад, к двери, но не сводил глаз с Гарилы. – Тебя выпустят. Будь готов. И помни – приведи в целости. И даже не думай убежать. Ошейник найдёт. И приведёт обратно. Но в каком виде... хе-хе... боюсь, ты себе представить не захочешь.

о. Светлояр

Для Игоря прошла неделя. Ровно седмицу назад они причалили к острову. Быт на острове обрёл свой суровый, циклический ритм, неумолимый, как приливы.

Утро начиналось затемно, с толчка Фрола в бок и странного танца на вершине в молоке туманна. В полдень Игорь не просто стоял под струёй, сжавшись в комок от холода. Он встречал её, заставляя дыхание стать ровным и глубоким, концентрируясь на точке тепла под грудной клеткой. Оно пока что было смутным, похожим больше на воспоминание о тепле, чем на реальный жар, но оно было. Если в первый день это было подобно попытке зажечь сырые дрова, то теперь он хоть чувствовал искру, спрятанную глубоко внутри. Он не пытался её «вызвать» — эта попытка всегда оборачивалась неудачей и разочарованием. Вместо этого он учился её чувствовать, как ощущаешь биение сердца в полной тишине. И с каждым днём это ощущение становилось чуть отчётливее.

Затем упражнение с длинной палкой заменившей копье на тренировке. Движения, которые раньше отзывались дикой болью, теперь стали просто очень трудными. Мышцы, привыкшие к нагрузке, перестали отказывать, научились растягиваться и работать согласованно. Его тело начало запоминать геометрию усилия, экономию движения. Бег по крутящемуся бревну из ежесекундного унижения превратился в сложную, но решаемую задачу. Он всё ещё падал, но теперь мог сделать десяток шагов подряд, а падения стали осознанными — не просто кувырком на землю, а попыткой удержать равновесие до последнего, контролируемым сбросом.

После обед, а за ним время теории и алхимии в каменной лаборатории. Игорь начал различать запахи не просто как «горький» или «сладкий», а как указатели: этот аромат означает снотворное действие, этот — жаропонижающее, а вон тот, с металлическими нотками, — признак яда. Он научился правильно сушить корни на плоском камне под особым углом к заходящему солнцу и перетирать листья в ступке до нужной консистенции. Фрол больше не спрашивал, заполнена ли гигантская бочка с водой. Он просто давал задания: «Принеси три меры воды, сегодня будем настаивать чепрак». И Игорь шёл, и его плечи уже не горели огнём после третьего рейса, а лишь упрямо ныли, выполняя работу.

Но главным испытанием, ежедневным и безжалостным, стала охота. Вернее, не охота, а война на уничтожение с бурыми прыгунами. Зайцы-убийцы, как мысленно окрестил их Игорь, оказались умны, злопамятны и смертельно опасны в своём упорстве. Они словно запомнили его запах и теперь патрулировали окрестности ручья, выходя на тропу при его приближении. Их атаки не ослабели — напротив, они стали хитрее. Они заманивали его на скользкие камни, нападали с двух сторон, один отвлекал, пока другой бил с тыла. Они не боялись ни копья, ни криков. Единственным языком, который они понимали, была сила и скорость.

Рубаха, в которой он ходил, через три дня превратилась в лохмотья. Продольные разрывы от когтей, дыры от укусов (оказывается, они и кусались, если попадалось), въевшиеся пятна крови и грязи. Вместо того чтобы надевать вторую, чистую, Игорь, поколебавшись, просто снял её. Солнце припекало кожу, подрумянила её до розового цвета за пару дней. Холодный ветер с озера обжигал, но закалял. И каждый удар задних лап теперь оставлял на его теле чёткий, багровый след. Его торс, спина и бёдра быстро покрылись паутиной синяков, царапин и ссадин — картой ежедневных сражений. Боль стала привычным спутником, как усталость в мышцах. Он научился её игнорировать в пылу схватки, откладывая на потом, для вечерней обработки плакун-травой под присмотром Фрола.

Именно в этих стычках, на грани боли и ярости, к нему стало приходить первое, смутное понимание Пламени. Не во время медитаций у камня, а в миг, когда надо было успеть, когда древко копья в его руке становилось продолжением воли, а цель — единственной точкой во всём мире.

Впервые это случилось на четвёртый день. Заяц, самый крупный и старый, с шрамом через морду, зашёл сбоку и рванул в прыжке прямо на его оголённый бок. Игорь, уже научившийся предугадывать эту тактику, сделал не широкий замах, а короткий, резкий тычок навстречу. В этот миг, когда всё его существо сжалось в единый порыв, кончик копья на миг вспыхнул. Не ярким факелом, а коротким, оранжевым росчерком, похожим на искру, вырвавшуюся из костра. Она прочертила в воздухе тонкую линию и погасла, не успев даже коснуться шерсти зверя.

Но эффект был. Заяц, уже находившийся в прыжке, дёрнулся от волны сжатого, следующего за пламенем измененного сжатого в волну воздуха и кувырком отлетел в сторону, оглушённый и испуганный. Атака сорвалась. Игорь стоял, потрясённый, глядя на конец своего гарпуна. От него валил лёгкий, едва заметный дымок, и пахло горелым воздухом и озоном.

Фрол, наблюдавший с порога лаборатории, ничего не сказал. Но когда Игорь, всё ещё под впечатлением, принёс добычу, учитель лишь бросил короткий взгляд на слегка обугленный наконечник копья и кивнул: «Неплохо. Положи тушку в холодный погреб».

С тех пор это случалось ещё несколько раз. Всегда в пылу реальной схватки, когда мысль отключалась, а действовали рефлексы, ярость и та самая «вера на уровне костей», о которой говорил Фрол. Пламя было неуправляемым, мимолётным, больше похожим на удачу, чем на умение. Но это уже не была случайность. Игорь начал улавливать связь: определённое состояние духа, сжатая в кулак воля, направленная в остриё копья, и… вспышка. Пока что слабая и недолгая, но уже его.

К концу недели зайцы, которых он приносил, уже реже были исполосованы ударами копья. Чаще на их шкурках оставался один-два точных колотых следа и… странные, небольшие опалины на шерсти вокруг раны. Игорь учился. И мир, суровый и щедрый, начинал откликаться ему.

Вечера были временем тишины, боли и странного, заслуженного покоя. Он сидел у очага, втирая в свежие синяки горьковатую мазь, слушая, как Фрол что-то бормочет над своими склянками, или просто глядел в огонь, чувствуя, как тепло от поленьев резонирует с тем тихим, тлеющим угольком у него внутри. Он был избит, исцарапан, смертельно устав. Но он не был сломлен. В его движениях появилась новая уверенность, а в глазах — упрямый, жёсткий огонёк, которого не было прежде.

Он ещё не стал Войем. Но он перестал быть просто мальчиком с Изнанки. Он стал учеником, выдерживающим испытание камнем, водой, сталью и когтями. И с каждым днём тлеющая внутри искра разгоралась чуть ярче, отвечая на вызов этого сурового мира.

Фрол поднял голову от склянки и посмотрел на притихшего, задумчивого ученика.

– Похоже, у тебя есть некий успех, – произнёс он, и в его голосе прозвучало редкое одобрение. – Перед тем как я отправлю тебя к деду на берег, а сам двинусь по делам, тебе стоит освоить ещё одно упражнение. Но для начала… покажи свой лучший выпад. Ты же умеешь его делать?

Игорь кивнул. Как копейщик, выпад он умел делать.

Они вышли из каменной прохлады лаборатории на залитую косыми вечерними лучами площадку между домом и склоном по которому каждое утро они взбирались наверх по узкой вьющейся тропке.

– Покажи, – сказал Фрол, указывая на расчищенный пятачок земли. – Свой лучший выпад.

Игорь принял привычную стойку — левая нога впереди, корпус развёрнут, древко гарпуна сжато в ладонях. В глазах вспыхнула сосредоточенность. Он сделал короткий замах и резко, всем телом, выбросил оружие вперёд, в пустое пространство. Движение было чётким, быстрым, отработанным до автоматизма за неделю бесконечных повторений. Копьё просвистело в воздухе и замерло, вытянутое в линию.

Фрол, наблюдавший с края площадки, молчал секунду, а затем шагнул вперёд. – Сила есть, – произнёс он. – Скорость – тоже. Но то как ты это делаешь оставит тебя без оружия в руках, особенно если так ударить Тварь. Ты толкаешь железо, чтобы проткнуть плоть. Для мяса и кожи – годится. Для того, что впереди – нет. Для чешуи, для хитина, для проклятой брони, что обрастает тварей в глубине Пелены. Тупой силой не возьмёшь.

Он подошёл к краю поляны, где стояла высохшая сосна, поражённая молнией. Её ствол был твёрдым, смолистым, испещрённым глубокими трещинами. – Видишь? Это не мясо. Это дерево. Но оно похоже на то, с чем столкнёшься. Ты должен пробить его. Не вонзить кончик, а прожечь насквозь. Чтобы копьё не застряло и ты смог вернуть себе свое оружие.

Фрол взял у Игоря гарпун. Его движение было обманчиво медленным. Он не принял стойку, а просто стоял, держа древко почти небрежно. Затем – едва заметный толчок от бедра, короткий вздох. И копьё в его руке не полетело, а исчезло.

Раздался не глухой удар, а резкий, сухой хруст, похожий на ломающуюся кость. Игорь даже не успел увидеть траекторию. В стволе сосны, на уровне груди, зияла чистая, почти круглая дыра размером с яблоко. Края её были не рваными, а обугленными, будто выжженными изнутри бешеным жаром. С обратной стороны дерева, в десяти шагах, торчал наконечник гарпуна. Он не просто пробил дерево – он прошёл сквозь него, как стрела через паутину.

Фрол спокойно вытянул копьё-гарупн обратно. Дымок тонкой струйкой поднялся от обугленных краёв. – Не толкай, – сказал он, возвращая гарпун Игорю. Его голос был ровным, поясняющим. – Направь пламя и намерение. – Фрол ткнул себя пальцем в грудь, чуть ниже ключицы. – Почувствуй искру, растопи её и направь этот жар.

Он указал на сосну. – Пока меня не будет найди дерево и тренируйся.

Потом Фрол отложил копьё в сторону и сел на плоский камень, глядя на зарево над озером. – Завтра я отлучусь, – сказал он негромко. – На несколько дней. Дела. Ты не готов следовать, да и незачем.

Игорь почувствовал, как что-то ёкнуло внутри – смесь разочарования и внезапной, щемящей свободы. – Ты отправишься в Лужму, к деду. Поможешь ему с делами. И… – Фрол посмотрел на него прямо, – возможно, встретишься с матерью. У Хельги, я думаю, её обучение идёт своим чередом. Потренируешься там.

Сердце Игоря затрепетало от внезапной, яркой радости. Увидеть маму! Помочь деду! Не на безлюдном острове, а среди людей, пусть и в этой не очень гостеприимной Лужме! – А нас не будут... искать? – спросил он, пытаясь скрыть восторг под маской серьёзности.

– Не будут, ты ученик, – Фрол хищно улыбнулся. – Пусть попробуют. – Его лицо оставалось суровым, но в уголках глаз будто смягчилось. – Ты не тот мальчик, что приплыл сюда неделю назад. Но помни: хоть в селе больше нет опричников, а они уехали все в Плес, но люди барина могут рыть землю ища виноватых. Держись подальше от них и еще от волхва. Хотя от него не должно уже быть проблем, но всё же. Работай, тренируйся, будь с семьёй. И если что… – он потянулся к поясу и снял небольшой, тусклый камешек на кожаном шнурке, – возьми это. Одень и не снимай. Если будет настоящая беда – сожми в кулаке он распылиться и я почую.

Он протянул кристалл. Игорь взял его. Камень был удивительно тёплым, почти живым.

Вечером Игорь собирал свои нехитрые пожитки: единственную целую рубаху, гарпун, на шее висел тускло блестя кристаллик. Он снова и снова представлял, как увидит маму, как расскажет ей про искру и про опалённых зайцев, как поможет деду Кузьме таскать сети или чинить лодку. Остров, бывший тюрьмой и школой, теперь казался ему тихой пристанью, из которой он выплывал окрепшим, готовым к новому берегу. А в груди, там, где Фрол указал пальцем, тихо теплилась та самая искра – уже не случайная вспышка, а его собственный, маленький, но настоящий огонь.

Глава 30

Покой и размеренная жизнь в Лужме, столь непривычные после суровых будней на острове, оказались обманчивой идиллией. Дни Игоря обрели свой новый ритм, отличный от островной дисциплины, но не менее насыщенный. Рано утром, когда туман ещё цеплялся за камыши, он выбегал из дома и мчался вдоль берега, заставляя привыкшие к нагрузкам мышцы работать в новом темпе, затем — всё тот же странный танец и купание в прохладной воде озера. Затем завтрак и трудовые часы с дедом. Обычно тот привлекал его только к самому выходу на лодке. Рыбалка стала привычным занятием, впрочем, она всё ещё приносила удовольствие и азарт. Дед Кузьма, наблюдая за ним, только хмыкал и качал головой, но в его взгляде читалась скуповатая гордость.

Послеобеденные часы стали временем тишины и… Ани. Она появлялась всегда неожиданно, словно солнечный зайчик, с улыбкой, способной разогнать любую хмарь. Иногда они просто сидели у воды, молча, плечом к плечу, слушая плеск волн. Порой она укладывала его голову себе на колени и нежно перебирала пальцами его грубо остриженные волосы, а он, закрыв глаза, ощущал странное спокойствие, которого не знал даже в глубоком сне после изнурительных тренировок. Она рассказывала о своей жизни — о подругах, о досаде на пропавшую пряжку от пояса, о смешных случаях в школе. Но иногда, чаще в сумерки, её голос становился тише, а взгляд устремлялся куда-то за горизонт, на восток. Она говорила о родителях-купцах, ушедших прошлым летом на корабле куда то далеко на юг и так и не вернувшихся. Обещали привезти ей серёжки из красного опала — «как застывшие капли крови», — говорил отец. В такие моменты в её глазах стояла недетская тоска, и Игорь, сам того не планируя, обнимал её за плечи, а она, вздыхая, прижималась к нему, и им обоим не нужны были слова.

Маму он так и не увидел. Хельга, по словам деда, держит её в своих владениях, где обучение шло «без лишних глаз». Опричники и Ловцы к всеобщему облегчению покинули село, отбыв в Плёс. Село выдохнуло, но напряжение под кожей осталось. Волхв Богдан пару раз пытался завести с Игорем «случайную» беседу, но натыкался на стену вежливого, но твёрдого молчания. Игорь, прошедший школу XXI века, не имел пиетета по отношению к слуге божьему и спокойно общался, чуточку отстранённо, не боясь его пронизывающего взгляда и скрытых угроз. Он видел перед собой просто человека — измождённого, вечно нервного и, как ни странно, одинокого. Богдан, почувствовав это равнодушие, отступал, бросая исподволь колкие, но уже бессильные фразы.

Однажды Игорь проходил мимо необычного для села строения — просторного одноэтажного дома с большими окнами и несколькими печными трубами. Оттуда с шумом и гамом высыпала ватага детей всех возрастов с котомками за спинами. «Школа», — сообразил он. Волхв учил их грамоте и счёту. Эта мысль вызвала в Игоре странную грусть: он, выросший в мире, где образование было обязательным и обыденным, здесь видел в этом почти чудо.

Свои личные тренировки он не забрасывал. В укромном месте, вдалеке от жилых изб, чуть в стороне от Лужмы, в неприметной низине, где колосились свежие, незнакомые, сочные травинки с плотными метёлками зеленоватых зерен. Там, на небольшом холме с крупным молодым деревцем и менее удачным, полусухим обугленным братцем, он часами отрабатывал выпады и стойку, пытаясь воспроизвести то самое ощущение направленного жара, которое показал Фрол. Пока получалось плохо — лишь изредка кончик гарпуна вспыхивал короткой искрой, оставляя на стволе осины чёрную точку, а не прожжённую дыру. Но прогресс был. И гримуар, верный спутник, откликался на его усилия. Он появлялся неожиданно — то в кармане, то за пазухой, стоило только о нём подумать. Пометки в нём множились и менялись, что одновременно радовало и смущало. «Уровень: Двухгранный (прогресс: 17%)». «Дар: Пламя (прогресс: 7%)». «Магия тела: Стиль Скорпиона (прогресс: 55%)». «Осваивается „Росчерк“ (прогресс: 25%)». Мир упорно пытался уложиться в какие-то странные игровые рамки, но Игорь, ощущая реальность каждой царапины, каждого усталого мускула, всё чаще старался просто не думать об этом. Это было. И этого было достаточно.

Весь этот мираж летнего лагеря, выстроенный за неделю, рухнул в один вечер.

Солнце уже почти скрылось за чернеющей где-то там на горизонте узкой лентой леса, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. Облака над далёкими снежными вершинами стали похожи на раскалённые перья гигантской птицы. Вода в озере была зеркально-спокойной, лишь лёгкая рябь нарушала её свинцовую гладь. Игорь брёл по пустынной улочке, ведущей к дальним закромам и причалам, бессознательно ища взглядом знакомую фигурку в сером платке с алыми нитями. Ани не было видно весь день, что было странно и тревожно.

Он прошёл мимо дома старосты — того самого, где хозяйничали опричники. Теперь он стоял тёмный и нелюдимый, но от него, казалось, всё ещё веяло холодом и чуждостью. Беспокойство, тихий назойливый червь, начало точить Игоря изнутри. Он ускорил шаг.

И в этот момент, когда первые звёзды только начали проступать в темнеющей синеве, воздух разорвал звук. Высокий, пронзительный, полный такого чистого, животного ужаса, что кровь стыла в жилах. Женский визг. Вернее — девичий.

В голове у Игоря не родилось ни одной мысли. Пронеслось, врезалось, выжгло всё остальное одно-единственное, страшное в своей ясности слово: «Аня».

Время спрессовалось. Он уже бежал. Ноги, натренированные неделями испытаний, сами понесли его на звук — в глубь причальной зоны, туда, где ряды лодок сменялись складами из тёмного, намокшего от сырости дерева. Сердце колотилось, выбивая яростный ритм, заглушая всё. В руке сам собой оказался гарпун, который он по привычке не выпускал далеко даже на прогулке.

Игорь влетел в открытый двор дома старосты, сердце выпрыгивало из груди от яростной скачки. Воздух резал лёгкие. Всё его существо было натянуто как струна, и эта струна лопнула, когда он увидел картину у дальнего хлева.

Дверь в хлев — грубые доски, скреплённые железными полосами — была не просто открыта. Она была выломана. Не с петель сорвана, а именно выломана: одна створка висела криво, другая валялась на земле, и в проёме зияла тёмная дыра.

На пороге, прислонившись к уцелевшему косяку, стояла Аня. Лицо её было белее свежего снега, глаза — два огромных тёмных круга, полных такого чистого, немого ужаса, что Игоря от него передёрнуло. Она смотрела не на него, а внутрь хлева и вся дрожала мелкой, частой дрожью.

Перед ней, заполняя собой почти весь проём, вырисовывалась лохматая приземистая фигура. Это было нечто среднее между огромным обезображенным человеком и гориллой. Существо лохматое, покрытое спутанной, свалявшейся в колтуны шерстью, сквозь которую проглядывали невероятной ширины плечи и руки, узловатые, как корни столетнего дуба. Оно было приземистым, мощным, и от него исходил тяжёлый звериный запах, который пробивал даже до Игоря, стоявшего от него почти в тридцати шагах. На его шее плотно сидел массивный ошейник из чёрного, тускло поблескивающего металла.

Существо застыло спиной к Игорю, слегка наклонив косматую голову, и смотрело на Аню. Его низкий, хриплый голос, словно у переболевшего ангиной, проскрипел, разрывая тишину двора: — Ты… тут что...? Знаешь хозяйку? Дети… где?

Оно сделало тяжёлый шаг вперёд, сокращая и без того крохотное расстояние. Аня вжалась в косяк, её губы шевельнулись, но не издали ни звука. Только короткий всхлип вырвался наружу. Ужас сковал её горло. — Ну! — скорее прорычало существо, чем сказало, а затем замерло, чтобы сразу же резко повернуться в его сторону.

В этот миг их взгляды встретились — глаза, полные тоски и обречённости, и полные гнева и страха за Аню глаза Игоря. И этого мгновения Игорю хватило. Мысли спрессовались в одну точку. «Спасти», «отвлечь». «Принять удар. Увести».

Он даже не крикнул. Воздух с силой вырвался из его лёгких вместе с низким гортанным звуком, призванным не напугать, а переключить внимание. Всё его тело уже было в движении — не прямо на чудовище, а в сторону. Он подхватил на бегу ведро и, сделав пол-оборота, швырнул его в стену хлева рядом с её головой.

Грохот железа о дерево прокатился по двору, гулкий и резкий. Косматая голова даже не дёрнулась. Существо уставилось на Игоря, замершего в десяти шагах с гарпуном наготове. Горилла медленно, очень медленно подняла свои лапы, сжав их в кулаки, и в мгновение бросила своё массивное тело вперёд на Игоря, оставив Аню позади.

Всё внутри Игоря сжалось в тугой холодный узел. Страх за девушку, ясное понимание чудовищной силы противника, отчаянное желание бежать — всё смешалось и в следующее мгновение испарилось, оставив лишь чистую, обжигающую решимость. Он не думал. Он действовал.

«Росчерк!» — мысль была криком, приказом самому себе, кличем к той самой Искре, которую в нём разжигал учитель.

Ноги, натренированные изнурительными пробежками и странными танцами, оттолкнулись от земли с силой, которой он сам в себе не знал. Тело отозвалось мгновенно, но не так, как он ожидал. Не плавным движением, которое он планировал, а резким инстинктивным рывком в сторону. Вместо атаки — уворот. Это спасло ему жизнь.

Горилла не бежала. Она налетела. Её тело, казавшееся неуклюжим, за долю секунды преодолело расстояние. Кулак просвистел в воздухе там, где только что находилось лицо Игоря. Ветер от удара хлестнул по щеке, холодный и свирепый. Игорь откатился по липкой жиже, отпрыгнул назад, едва удерживая равновесие, и гарпун в его руке заплясал в поисках удачной линии атаки.

Но все удары прошли в молоко. Игорь бил на отскоке, на шаге, пытаясь найти щель — быстрый тычок в живот, резкий взмах к лицу. Чудовище ловко уходило от атак копья-гарпуна, то отводя корпус, то отклоняя древко шершавой ладонью. Промахнувшись первым ударом, оно даже не пошатнулось. Напротив, грациозно разорвав дистанцию, противник, так похожий на гориллу, вновь ринулся в атаку, и теперь уже гарпун не казался грозным оружием. Под грузным, неумолимым напором он вдруг стал смехотворно хрупким. Существо плавно давило, отодвигая Игоря назад.

Раздался тонкий, сдавленный звук — Аня наконец смогла вдохнуть. — Беги! — выкрикнул Игорь, не отрывая взгляда от противника. — Найди моего деда! Но девушка, казалось, окаменела. Её ноги не слушались.

Горилла снова двинулась. На этот раз не рывком, а тяжёлой неумолимой поступью, отсекая Игорю путь к отступлению, загоняя его к глухому забору. Существо дышало ровно, с лёгким хрипом. В его движениях не было звериной ярости — лишь холодная расчётливая эффективность. Оно не спешило. Оно контролировало.

«Он сильнее. Невероятно сильнее. Лобовой удар — смерть. Оружие почти бесполезно...»

Мысли метались, но тело, впитавшее ритм немногословных уроков и повторявшее движения учителя, работало на автомате. Игорь отступал, сохраняя дистанцию; ноги скользили по влажной земле, находя точки опоры. В голове звучал его спокойный голос: «Не сопротивляйся и не принуждай, разожги, вдохни в Искру свое желание и она откликнется».

Горилла сделала длинный шаг и занесла руку для мощного, сокрушительного удара сверху, способного раздробить плечо и ключицу. Игорь не стал отскакивать. Вместо этого он, пригнувшись, сделал короткий резкий шаг внутрь, прямо под летящую руку. Кулак пролетел над его головой, едва не содрав скальп.

Не останавливаясь, Игорь крутанулся на пятке, мгновенно перехватив копьё ближе к наконечнику придавая ему и себе ускорение, чтобы затем слегка разжать пальцы. Древко, смазанное потом, заскользило в его ладони, которая послужила своеобразной направляющей. Тяжёлый наконечник рванулся вперёд по инерции разворота, дотягиваясь до противника, который уже отпрыгивал назад.

В тот же миг на кончике гарпуна вспыхнуло оранжевое марево. «Росчерк» наконец проявился. Коснувшись лишь предплечья, он не сумел поразить противника как планировал — слишком ловким было существо, — но и этот удар оказался существенным, достигнув своей цели. Скорее даже не физической, а психологической. Вязкий, парализующий страх, что нависал над Игорем, дрогнул и дал трещину. Теперь перед ним был не неуязвимое нечто, а просто сильный и ловкий противник. Запах жжёной плоти стал своеобразным сигналом: цель достигнута, рана нанесена.

Глаза существа расширились на миг, в них мелькнуло не боль, а удивление, а затем — ярость. Огромным, пружинящим скачком, невероятным для его массы, оно разорвало дистанцию, отлетев на пять метров назад. Этого мгновения Игорю хватило, чтобы перевести дух и вложить в следующий рывок всё — и страх, и ярость, и то самое ощущение Пламени, которое жгло изнутри, в груди, требуя выхода. Почему-то он знал: сейчас должно получиться, главное — продолжить и попасть. Но удара не вышло. Существо отмахнулось, отведя остриё, нацеленное точно в глаз, словно в замедленной съёмке. Игорь в последнее мгновение изменил траекторию, успев отскочить, но кончики волосатых пальцев задели его грудь. Удар казался лёгким, почти небрежным, но парня отбросило на три шага. Воздух вырвался из лёгких с болезненным «бух». В ушах зазвенело. Рёбра обожгло болью.

«Одно касание… Одно неловкое движение, и кости превратятся в щепки», — пронеслось в голове.

Горилла выпрямилась, потрясла рукой, словно стряхивая онемение. На предплечье зияла рваная борозда с потемневшими, слегка обугленными краями, и следами запекшейся, тёмной, почти чёрной крови. Существо снова посмотрело на Игоря. Теперь его взгляд был внимательным, оценивающим, лишённым прежней снисходительности.

Со стороны хлева донёсся шорох. Аня наконец сдвинулась с места, убегая вон со двора.

Горилла бросила на неё быстрый взгляд, и Игорь почувствовал ледяной укол паники. Он не может позволить ей снова переключиться на неё. — Эй, косматый! — сипло крикнул Игорь, откашливаясь. — Я тебя покромсаю!

Он, превозмогая боль в рёбрах, рванулся вперёд, делая не столько выпады, сколько яростные, отвлекающие тычки — не чтобы попасть, а чтобы вернуть на себя взгляд чудовища. Это сработало. Массивная голова повернулась к нему, прямо в тот миг, когда яркий свет двух лун осветил раскрасневшееся и мокрое от пота лицо Игоря, и в глазах существа вспыхнуло удивление, смешанное с недоумением и узнаванием.

– И...Игорь?! — шепча будто увидел мираж. — Парень ты ли это?!

Готовившийся к прыжку, он замер, не понимая, уловка это или... Он сместил гарпун и посмотрел на гориллу, которая уселась на землю, скрестив ноги и руки на груди. — Мы знакомы? — Это правда ты? Игорь? — Не веря собственным глазам, горилла ущипнула себя за руку. А затем безумно захохотала.

Смех Глеба был не смехом радости. Он был хриплым, надрывным, похожим на рыдания. В нём слышалось всё: боль и отчаяние человека, которому уже не на что надеяться, и дикое, почти сумасшедшее облегчение. — Правда... правда ты, это я Глеб! — Он перестал смеяться, утирая ладонью мокрые от слёз глаза, оставляя на грязной шкуре полосы чистой кожи. — Лицо... Боже, парень, я думал, вас всех... тогда всех... или я уже тронулся окончательно и галлюцинирую.

Он сглотнул ком в горле. Его массивное тело обмякло. Он просто сидел на земле, смотря на Игоря как на призрак, на спасительную иллюзию в своём безумии. Игорь всё ещё не понимал. Знакомое имя, пробившееся сквозь хриплый рёв... но это? Заросшее, изувеченное чудовище с ошейником раба? — Глеб? — наконец выдавил он, опуская гарпун. — Глеб Андреевич? Это... вы? Но как?..

— Как? — Глеб фыркнул, и этот звук был полон такой горькой, десятилетней усталости, что Игоря передёрнуло. — Для тебя — «как». Для меня, парень, с момента вспышки... прошло пять лет. Пять, сука, лет. Ты для меня прошлое. А я для себя... — он снова посмотрел на свои огромные, волосатые лапы, — я уже и не знаю кто.

Тишина, наступившая во дворе после этих слов, была звонкой. Игорь почувствовал, как у него похолодело в груди. Пять лет. Парадокс времени ударил его с неожиданной стороны. — Пять... — начал он, но не смог договорить. В голове крутилась одна мысль: «А папа? Тихон? Для них тоже прошло столько?»

— Это и правда ты, — просто сказал Глеб, вглядываясь в его лицо. Он снова закашлялся знакомым надсадным кашлем, от которого содрогнулось всё его тело. — Ты, верно, думаешь про своих? Вижу, что думал. Отца и мать не видел, не знаю, а Тихон и Герда были со мной. Мы попали в пещеру, похожую на ту, что с собакоголовыми зачистили. Там же мы потерялись. Что с ними — прости, не знаю: в одну из ночей часть пещеры обрушилась, я смог выйти на поверхность, но они так и не вышли. Я ждал их, ждал столько, сколько мог. Это был остров посреди бушующего моря. Там я два года провел почти в одиночестве, остров был большой. Чувствовал себя Робинзоном. Правда, корабли останавливались за водой, мы пересекались, но брать меня наотрез отказывались, бегали от меня, будто я чумной. Иностранцы, мать их. Хотя некоторые позже травы и рыбу у меня стали брать, если я корзины оставлял на берегу, а в обмен мне клали соль, специи и крупу. Сам уплыть не мог — воды боюсь, шлюпки или корабля, чтобы отплыть, не было, получается, так и жил два года, заодно и тренировался. А потом... — Его голос стал тише, выжженным шёпотом. — Потом меня схватили люди барина. Сначала узнали, что неогранённый, и хотели сдать неким ловцам. Потом передумали, да и оказалось, что я вполне огранённый. Затем подвал. Позже мерзкий южанин принёс этот чёртов ошейник. Думал, сдохну. Охота. Меня кидали на тварей как... собаку, я выживал как мог.

Он поднял взгляд на Игоря, и в этих диких глазах, среди безумия и отчаяния, теплилась та самая робкая надежда — последний якорь в шторме его рассудка. — Герда? С Тишкой? — голос Игоря сорвался. В голове будто что-то ёкнуло. Ещё живы? Пропали? Ждали? Это была ниточка — тонкая, оборванная, но живая. — Где? Где этот остров? — Не помню... Море… кажется, это было на море, — проскрипел Глеб, тыча пальцем куда-то на восток, за горизонт. — Мы плыли три дня на корабле до большого моста, за которым были причалы Плёса.

Он затих, кашлянул. Казалось, этот короткий рассказ вытянул из него последние силы. Его глаза, такие же выгоревшие, как и голос, снова стали скатываться в туман отстранённости, будто реальность снова наливалась свинцом. В это время с грохотом и топотом в ворота двора ввалились мужики Лужмы. Человек десять, с топорами, вилами и одной старой бердышом в руках у Кузьмы. Дед шёл впереди, его лицо было суровым и каменным. За ним, бледная, но уже не окаменевшая, прижимаясь к отцовской спине, шла Аня. — Стоять! — рявкнул Кузьма, окидывая взглядом картину: Игорь стоял цел, а лохматое чудовище сидело на земле, не проявляя агрессии. — Дед, стой! Всё нормально! — Игорь шагнул навстречу, поднимая руки. — Это не тварь! Это человек! Мой… знакомый! Он сбился с пути, долго был один. Испугал Аню по ошибке, услышал плач, думал — беда! — Человек? — кто-то из мужиков недоверчиво буркнул. — На гориллу больше смахивает. — Его зовут Глеб, — твёрдо сказал Игорь, поворачиваясь к сидящей фигуре. — Глеб, можешь встать? Медленно.

Глеб медленно, с трудом поднялся. Его движения были тяжелы, но в них теперь не было угрозы, только усталая покорность и настороженность. Он стоял, опустив голову, пряча взгляд под космами волос, но всем своим видом показывая, что не собирается нападать. Только лёгкая дрожь в огромных руках выдавала внутреннее напряжение. — Видали? Говорит, — надавил Игорь, обращаясь к Кузьме. — Он из далёких краёв. Попал в беду. Его мучили, держали в цепях. Он сам — жертва.

Кузьма прищурился, его взгляд внимательно изучал Глеба, задерживаясь на чёрном ошейнике, на шрамах, на человеческих, хоть и диких, глазах. — Плакала, говоришь, Анька? — обратился он к ней, не отводя взгляда от гостя. — П-плакала, — тихо отозвалась Аня. — От испугу… А потом он дверь выломал… спросил про хозяйку… я от страха слова вымолвить не смогла. — А потом? — Игорь прибежал… и они… они сцепились, а Игорь, он кричит к деду беги… а тот в друг… сел и заплакал, — выпалила девушка.

«Заплакал». Это слово, видимо, больше всего подействовало на мужиков. На тварь могут злиться, её могут бояться. Но тварь не плачет. Люди — плачут. Кузьма тяжело вздохнул, опустил бердыш, уперев древко в землю. — Ладно. Раз Игорь поручится… и раз человек, а не зверь, хоть и вид… — он бросил взгляд на своих односельчан. Те переглянулись, кто-то пожал плечами. Опасность, казалось, миновала. — Но ночевать в селе с таким видом… народ опять переполошится. — Он может у нас, — быстро сказал Игорь. — В сенях к примеру. Он… он не опасен. Я знаю его.

Глеб, услышав это, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Игоря. В нём не было благодарности — была тяжёлая, невысказанная надежда, что этот якорь не исчезнет, не окажется миражем. — Про… простите, — хрипло, с трудом выдавил он, обращаясь больше к Ане и Кузьме. — Не… хотел страху нагнать. Долго… один. Забыл… как с людьми.

Его речь была обрывистой, слова будто продирались через ржавые ворота, давно не отпиравшиеся. Кузьма кивнул, уже более мягко. — Видно, что не со зла. Ладно, разобрались. Ступай с Игорем. А вам, — он обвёл мужиков взглядом, — спасибо, что откликнулись.

Мужики, ворча и покачивая головами, но уже без прежней агрессии, начали расходиться. Аня посмотрела на Глеба ещё раз, уже не со страхом, а с любопытством и какой-то жалостью, потом кивнула Игорю и скрылась в доме вслед за отцом. Игорь подошёл к Глебу. — Пошли. Я покажу дом.

Глава 31

— Всё время забываю, что для тебя время прошло всего ничего, как был импульсивным, так и остался, — ворчал Глеб, но на душе у него было тепло и даже чуточку спокойнее, когда рядом с ним шагал этот вечно позитивный юнец, с которым они были знакомы ещё с Плёса. Того Плёса на Изнанке. Теперь уже казалось, что это было так давно. Правда, эти ощущения были скорее его, чем его спутника, который до сих пор не мог понять: как так — для них и месяца не прошло, а его затянуло на пять лет.

— Вот ты всегда такой разве был ворчун, или это твоя новая фишка? — Игорь оглянулся на берег, который давно уже скрылся, а лодка с неумолимой скоростью вот-вот должна была ткнуться носом в берег Змеиного острова. — Мы же быстро, глянем и обратно, никто и не хватится...

— Ох и огребешь ты, чую, огребешь...

— Ну хватит пугать-то, не маленький. Ты ни разу не был тут, а нас уже водил Фрол и Хельга. Я только покажу и обратно, сам на Изнанку не попрусь, сказал же...

— Ну-ну, рули давай, указатель. Посмотрим твой остров. Если они бежали, то точно здесь сгинули, я их вообще не чувствую.

— А что значит «чувствуешь»? Как собака, по запаху?

— Дурак, что ли? Какая я тебе собака... совсем сбрендили: то горилла, то собака. — Глеб досадливо отмахнулся рукой, похожей на корягу. — Нет. Я просто получил на одной из граней возможность видеть. Не знаю даже, как это по-академически, но, скажем так, свет на вещах, которые были важны для человека.

— Ауру?

— Может, и её. Не знаю. Учителей на острове, как ты понимаешь, не было, сам как-то постигал всё.

— Блин, круто! Как ты так смог всё сам? Я вот чуть головой не тронулся, когда мне всё это объясняли с искрой, гранями и прочим...

— Ну, может, просто такие метафоры и образы не для тебя? Попробуй сам себе нарисовать то, что чуешь в себе... и дальше само как-то.

— Звучит проще. Но думаю, было бы всё так просто, все бы были огранёнными.

— Думаю, в этом ты прав. — Глеб на мгновение замолчал, вглядываясь в приближающийся берег. — Кажется, мы прибыли.

— Так что тебе даёт это свечение и откуда у тебя были предметы этой тётки?

— Бастрючки? Да откуда? Батя её и дал. Сказал: найдёшь — ошейник снимет. Но чую, брешет падаль. Брешет, как и каждый год до этого, когда меня на тварей зимы пускали, будто расходный материал.

— Ого! Ты и в зиму сражался?

— Давай в другой раз это расскажу. Лучше покажи, куда дальше, на твою Изнанку...

Игорь кивнул и выпрыгнул из лодки в белоснежный, как парное молоко, туман. Ноги встретил твердый, каменистый берег — Змеиный остров встретил их по-хозяйски. Туман ласково ткнулся ему в руку и, будто щенок, лизнул ладонь. Впрочем, он её даже не отдернул, а встретил, словно родную. И конечно же, сразу ему захотелось сделать шаг. Он сделал. И другой. И третий. С каждым шагом камень под ногами сменялся чем-то мягким, пружинящим, но Игорь не замечал этого — его вел туман. Может быть, и больше, но тут его дёрнуло — сильно, резко, за руку.

— Ох, молодой человек, ну и горазд ты сигать так быстро. Я же просил показать, а не сбежать. Да и куда ты так рванул? Хорошо, что вижу твой свет в этом треклятом тумане, хоть догнал.

— В смысле? Я никуда... просто на берег вышел? — Игорь удивлённо встряхнул головой, отгоняя странный дурман, и огляделся.

Туман расступился. Под ногами твёрдая почва каменистого острова сменилась мягкой подложкой с обильным грибным мицелием. Жужжание и стон древесины, и мягкий, знакомый зловещий свет. Игорь огляделся — туман остался за спиной, и вновь знакомый лес высился над головой.

— Навь? — уточнил Глеб, озираясь.

— Она самая... я даже и не понял, когда мы прорвались через вуаль.

— Вот говорил тебе: не лезь со мной. Что я твоей мамке скажу?

— Ой, ну хватит уже... ну получилось так, что теперь. Давай лучше искать боярский, пока не набежало тут. — Игорь крепче сжал копьё и осторожно ступил на подложку, ориентируясь на едва заметную просеку.

Глеб не ответил. Его взгляд вдруг стал отсутствующим и будто блуждал сквозь предметы, но следом за Игорем он двинулся бесшумно, несмотря на свою грузную фигуру.

Лес дышал. И остался всё тем же, что покинул в своё время Игорь, уходя победителем в бою с гигантской многоножкой. Знакомые звуки: шорох собственных шагов по мягкому, пружинящему ковру из мха и перегнивших листьев отдавался в ушах гулким эхом. Воздух — влажный и пьянящий, насыщенный ароматами грибов, цветов и прелым, неуловимо сладковатым, приторным дурманом гнили, от которого у Игоря непроизвольно сжимались челюсти. Это был чёртов лес Нави.

Они шли молча. Каждый думал о своём, но мысли их, как ни странно, текли в одном русле: о времени, о разрывах, о тех, кто остался по ту сторону клубящейся мглы. Для Игоря отец всё ещё был там, в Плёсе на Изнанке, в их общей, недавней жизни. А брат уже точно спустился в мрачный и холодный каменный лабиринт пещер, в царство гноллов. То, что брат жив, Игорь не сомневался: с ним была Герда, и они друг друга точно вытянут за уши из любых передряг. Вот бы встретиться. Он покосился на Глеба — может, если удастся избавиться от ошейника, Глеб покажет остров, откуда они спустятся вниз, в вечную ночь подземного мира. И там смогут найти их?

Для Глеба же они стали воспоминанием, от которого отделяли пять лет одиночества, боли и борьбы. И сейчас, ступая по этой земле, он впервые за долгое время позволил себе надежду — робкую, болезненную, как прикосновение к застарелому ожогу. В этом теле, закованном в шкуру собственных мускулов и шрамов, жила теперь не только память о человеке, но и повадки зверя, натренированные годами выживания. Ноздри раздувались, втягивая воздух, глаза сканировали пространство, выхватывая из сумрака малейшее движение. Ошейник на его шее тускло поблёскивал в фосфорическом свете гнилушек, и при каждом шаге казалось, что это не металл, а сама тьма сжимает его горло.

— Нам туда, — Глеб протянул руку, указывая в сторону, где колонны огромных исполинов-деревьев, будто молчаливые воины, нёсшие караул, формировали коридор почёта, а светящиеся шляпки грибов приклонялись перед смелостью путников.

— Уверен? Тут наверняка ориентироваться сложно. Я так далеко не заходил, лишь краешком. Мы почти у самого леса попали, а тут явно чуть ли не самая сердцевина.

— Уверен. Я же говорю, что вижу, как ты её назвал — ауру. Вот сейчас, когда мы отошли от фонящей вуали, я чётко вижу ниточку, по которой мы выйдем на наших беглецов.

— Ух ты! — почти заворожённо воскликнул Игорь, подавив желание захлопать в ладоши и выронить копьё. Наоборот, он сжал его сильнее: восхищение сменилось сосредоточенностью. Ему показалось, что из куста, сплетения лиан и мицелия на него смотрят. — Что-то не нравится мне это, Глеб Андреевич, давайте поспешим.

— Что такое? Ты что-то увидел? — Глеб за озирался, сильнее втягивая влажный воздух, выискивая объект тревоги своего юного спутника. Он махнул рукой и они осторожно двинулись вперед. Чем дальше они углублялись, тем гуще становился сумрак, тем плотнее сплетался мицелий над головой закрывая и так далекие кроны над головой. Тусклый свет биолюминесценции было единственным что освещал их путь. Мягкая подстилка сменялась колючим кустарником и жёстким папоротником, и так по кругу, папоротник — колючие заросли, норовившими вцепиться в одежду, и каждый шаг давался с усилием, будто сам лес не хотел пускать их дальше.

Глеб шедший первым, прокладывал дорог будто не замечал острой листвы или колючек. Его огромное тело двигалось с неожиданной грацией — он раздвигал ветви, пригибался под низкими сводами, переступал через гнилые стволы, и ни одна сухая ветка не хрустнула под его ногой. Игорь старался не отставать, но его шаги звучали громче, неуклюжее, и каждый раз он ловил себя на мысли, что выдаёт их присутствие всему лесу.

— Долго ещё? — спросил он шёпотом, когда они остановились перевести дух у огромного, замшелого валуна, поросшего светящимися лишайниками.

Глеб прикрыл глаза, вслушиваясь во что-то внутри себя. Его ноздри подрагивали, пальцы рук непроизвольно сжимались и разжимались.

— Близко, — ответил он наконец. — Ниточка стала толще. Они где-то там, — он махнул рукой в сторону, где лес изгибался образуя чашу. Небо над этим место все также было скрыто сплетением мицелия и гигантских крон, но стволы деревьев удивительным образом изгибалось образуя чашу. — Запах дыма. И ещё… кровь разит и псиной.

Игорь почувствовал, как его ощутимо передернуло. Он ничего не чувствовал, но постарался сосредоточится на пламени в груди, ну как пламени, все той же искорки, а потому просто кивнул и двинулся следом.

Они дошли до края откуда деревья начинали свою причудливое искривления и увидели чуть ниже, затеренной в низине из плюща, мицелия и прочей флоры странные рукотворные останки перед ними открылись неожиданно развалины — то ли некой усадьбы безумца отшельника, то ли сторожевой башни, давно поглощённой временем и мхом. Остовы стен, поросшие плющом, кое-где обрушенные, кое-где ещё державшие форму, образовывали замкнутое пространство, похожее на внутренний двор. И там, у груды битого камня, притулившись к уцелевшей стене, тлел костёр.

Пламя было маленьким, скупым — его явно старались не раздувать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но в сумеречном свете Нави даже этот слабый огонёк казался ярким, живым, тёплым пятном в безнадёжной серости пейзажа.

Глеб остановился на опушке, втянул воздух и вдруг весь подобрался, будто готовый к прыжку зверь.

— Там люди, — тихо сказал он. — Пятеро живых. И один… мёртвый.

— Свои? — спросил Игорь, сжимая копьё.

— Не знаю. Но ниточка ведёт туда.

Они двинулись вперёд, стараясь ступать как можно тише. Игорь заметил их первым: две фигуры у входа в развалины, застывшие в напряжённых позах. Воины — по доспехам, по оружию, по тому, как держали короткие мечи, готовые к бою. Лиц не было видно под масками, но в их позах читалась не просто настороженность — отчаяние загнанных в угол зверей.

— Стоять! — рявкнул один из них, когда Игорь и Глеб приблизились на десяток шагов. — Чего надо? Идите прочь, тут вам не рады.

Глеб остановился, подняв руки в примирительном жесте.

— Не гони лошадей воин, — сказал он хрипло. — Не видишь. Люди мы. Ищем тут коего кого — молодую женщину с детьми. И что-то мне подсказывает, что она здесь?

Воины переглянулись. На мгновение в их позах мелькнуло что-то похожее на надежду, но почти сразу сменилось прежней настороженностью.

— Чьих будешь? — спросил второй, повыше ростом, с грубым, исполосованным шрамами лицом. — Сами или послал кто?

— Барин, — коротко ответил Глеб. — Дмитрий Фёдорович. Сказал найти и доставить в безопасное место.

Лицо первого воина дёрнулось, исказилось гримасой, в которой смешались ярость и… страх?

— Барин ли? — хмыкнул он, и продолжил вызывающи. — А может вы Ловцы?! Или работаете на них? Небось продаете людей как скот! А нам — голову морочишь?! Убирайтесь! Тут нет того что ищите — да даже если бы и была, мы бы не отдали!

Игорь открыл рот, чтобы возразить, объяснить, что они не за тем пришли, но воины уже не слушали. Мечи взметнулись вверх, и в следующий миг они бросились вперёд с диким, отчаянным криком.

Время спрессовалось в один удар сердца.

Глеб не двинулся с места — он просто ждал, оценивая расстояние и скорость. Первый воин, тот, что был выше, налетел на него с замахом, целя в голову. Глеб ушёл в сторону так легко, будто не его огромное тело, а тень скользнула прочь. Меч просвистел впустую. А в следующее мгновение рука Глеба, похожая на корягу, сомкнулась на запястье воина, и хруст костей прозвучал отвратительно громко в тишине поляны. Воин закричал, выронил оружие и рухнул на колени, но Глеб уже не смотрел на него — он разворачивался кo второму.

Тот бил иначе — короткими, злыми тычками, целя в корпус, в ноги, пытаясь достать неуклюжего с виду противника. Но Глеб не был неуклюжим. Он двигался так, будто предвидел каждый удар за секунду до того, как тот наносился. Уклонился, шагнул вперёд, и его кулак — тяжёлый, как кувалда — врезался воину в грудину. Тот отлетел на несколько шагов, ударился спиной о каменную стену и сполз по ней, оставляя на камнях тёмный, маслянистый след.

Первый не смотря на боль и поврежденную руку выхватил длинный нож из сапога и кинулся Глебу на спину целясь в шею. Звонкий удар метала о метал и нож соскальзывает с ошейника. Удар с разворота и голова нападавшего лопается как перезрелый арбуз.

Игорь стоял, не в силах пошевелиться. Копьё в его руках дрожало, но он не мог заставить себя сделать хоть что-то — ни помочь, ни остановить Глеба. Мысли метались в голове, натыкаясь на стену непонимания: «Они же люди… За что? Почему сразу напали? Мы же не враги…»

Хруст. Ещё один вскрик, оборвавшийся на полуслове. Глеб добил второго, уже не глядя, просто добил, как добивают раненого зверя, чтобы не мучился.

— Сто-ой! — Игорь наконец нашёл голос, но было поздно. Глеб уже выпрямился, тяжело дыша, и в его глазах, мутных от прилива звериной ярости, медленно возвращалось человеческое выражение.

— Убей, — сказал он хрипло, вытирая окровавленную руку о мох. — Или умри. Ты же видел, я не нападал и давал им шанс.

Игорь сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он смотрел на тела, на неестественно вывернутые руки, на тёмную кровь, пропитывающую мох, и не мог вымолвить ни слова.

— Да, но… — начал он, но не договорил.

Игорь сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он смотрел на тела, на неестественно вывернутые руки, на тёмную кровь, пропитывающую мох, и не мог вымолвить ни слова.

— Да, но… — начал он, но не договорил.

Потому что из-за камней, из-за того самого костра, появилась она. Екатерина Дмитриевна.

Игорь узнал её сразу, хотя сейчас она мало напоминала ту холёную, надменную женщину, что неделю назад трясла жемчужной поднизью перед толпой. Платье — некогда богатое, узорчатое — превратилось в грязные лохмотья. Кика сбилась набок, волосы, которыми она так гордилась, висели спутанными, тусклыми патлами. Лицо, осунувшееся до синевы, с лихорадочно горящими глазами, было перепачкано сажей и грязью. В одной руке она судорожно сжимала свёрток — маленький, завёрнутый в тряпьё, из которого выглядывала белобрысая макушка спящего ребёнка. Рядом с ней, заслоняя её собой, замер тощий, как жердь, подросток с хищным, заострившимся от голода лицом — Борис. В руке он сжимал коротки клинок, и в его глазах, маленьких и злых, как у крысы, плескался самый настоящий, животный ужас, смешанный с готовностью убивать.

А дальше, прислонившись спиной к обрушенной стене, сидел ещё один. Мёртвый. Якун, младший сын Гаврилы. Тело его, неестественно опавшее, обескровленное, напоминало пустой мешок. Лицо, когда-то багровое от жира и злости, теперь было белым, как пергамент, с застывшей гримасой ужаса.

— Не подходите! — взвизгнула Екатерина, пятясь назад и сильнее прижимая к груди ребёнка. — Не подходите, я сказала! Ловцы? Проклятое отродье, вы хуже тварей! Скажите князю — он не получит моих детей! Никогда! Лучше я сама их… лучше сама…

Голос её сорвался на истерический всхлип. Она пятилась, пока не упёрлась спиной в стену, и там замерла, глядя на них безумными, вытаращенными глазами.

Игорь шагнул к ней, подняв руки в примирительном жесте.

— Тише, тише, мы не враги! Мы не ловцы, не опричники! Мы от вашего отца, от Дмитрия Фёдоровича! Он прислал нас, чтобы найти вас и увести в безопасное место! Ловцы ушли, понимаете? Ушли! Их больше нет в Лужме! Все в Плёсе!

— Врёшь! — выкрикнула Екатерина. — Всё врёшь! Я видела, как они приходили! Видела! Это отец убил Гаврилу! Это он навёл их на нас! Предатель! Он всегда хотел от меня избавиться, всегда мечтал, чтобы я сгинула! А теперь прислал вас… убийц в чёрном! — Она перевела взгляд на Глеба, на его окровавленные руки, и по её лицу пробежала судорога. — Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь!

Борис неожиданно, будто его подстегнул крик матери, рванулся вперёд. Игорь даже не успел среагировать как тощая фигура метнулась к нему и в следующее мгновение меч целится в его горло.

— А-а-а! — крик Бориса был диким, полным боли и ярости, и в этом крике, в этом замахе было столько отчаяния, что Игорь просто замер, не в силах ни защищаться, ни нападать.

Лезвие просвистело в волосах. Игорь отшатнулся, едва увернувшись, и тут же получил второй удар — снизу, в корпус. Он парировал древком копья, но удар был таким сильным, что руку пронзило болью. Борис бился как одержимый, вкладывая в каждый удар всю свою злость, весь страх, всё отчаяние этих дней. Игорь уходил, блокировал, но не отвечал — не мог, видел перед собой не врага, а такого же потерянного, как он сам, пацана.

А потом случилось то, чего Игорь никак не ожидал.

Лицо Бориса, искажённое гримасой ярости, вдруг начало меняться. Черты его поплыли, вытягиваясь, скулы заострились, нос удлинился, превращаясь в звериную морду. Изо рта, растянувшегося в хищном оскале, брызнула слюна. Кожа потемнела, покрываясь короткой, серой шерстью, проступившей прямо на глазах. Борис зарычал — по-настоящему, по-звериному, и в этом рыке не осталось ничего человеческого.

Игорь отшатнулся, выставляя копьё, но оборотень — а это был уже почти оборотень — не дал ему опомниться. Новый удар, бешеный, неудержимый, выбил копьё из рук растерявшегося от метаморфоза юноши. Следующий мог стать смертельным, но в этот миг сзади на Бориса обрушилась огромная тень.

В бой вступил Глеб. Обхватил обезумевшее существо своими ручищами, прижал к себе и резко, но расчётливо ударил ребром ладони по затылку. Оборотень дёрнулся, затих, обмяк и кулём рухнул на землю.

Буквально несколько секунд боя — и растерянность чуть не оборвала жизнь. Игорь мрачно смотрел, как лежащий ничком юноша обратно приобретает человеческий облик. На траве, среди мха и камней, лежал Борис — тощий, бледный, с мокрым от пота лицом.

Екатерина закричала. Пронзительно, отчаянно, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить ребёнка. Она металась у стены, не в силах ни убежать, ни приблизиться, и только сильнее сжимала свой драгоценный свёрток.

— Заткнись! — рявкнул Глеб, и от его голоса, низкого, звериного, женщина вздрогнула и замерла. — Цирк устроила! — Он перевёл дух, оглядывая поле боя, тела воинов, Бориса без сознания, мёртвого Якуна у стены. — Если бы не напали, были бы живы. Все. Слышишь? — Он шагнул к Екатерине, навис над ней, но в его глазах, мутных от усталости, не было угрозы. — Мы не убийцы. Мы не ловцы, не опричники. Мы пришли забрать вас отсюда. В Лужму. Ловцов там нет, опричников нет. Ушли все. Твоего отца скорей всего уже арестовали. Ведут расследование. Слышишь? Не князь, не ловцы — твой отец послал нас. Дмитрий Фёдорович. Он хочет, чтобы вы были в безопасности.

Екатерина смотрела на него, не мигая. В её глазах, огромных, сухих, металась паника, смешанная с недоверием.

— Отец? — переспросила она, и голос её был тих, как шорох листвы. — Он… не убивал Гаврилу?

— Не знаю, — честно ответил Глеб. — Но ловцы сейчас в Плёсе, ищут, кто это сделал. Твоего отца держат под стражей. Он просил найти вас и спрятать, пока всё не утихнет.

Она молчала долго. Так долго, что Игорю показалось — она сейчас снова сорвётся в истерику. Но вместо этого женщина вдруг обмякла, присела на корточки, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза.

— Пить, — прошептала она. — Дайте пить.

Глеб кивнул Игорю. Тот метнулся к котомке, достал флягу, протянул женщине. Екатерина пила жадно, захлёбываясь, проливая воду на грудь, и когда фляга опустела, откинула голову назад, прикрыла глаза.

— Она, — прошептала мать, не разжимая век. — Моя Аля. Она не просыпается. Она побежала в этот туман когда мы плыли на лодках на юг. Я боюсь… Мы остановились когда перед лодкой неожиданно возникла земля в тумане, а она возьми и побеги, — всхлипнула Екатерина.

— В Лужме есть знахарка, — сказал Игорь. — Хельга. Она может посмотреть, такое бывает при переходе через межмирье.

Екатерина не ответила. Её дыхание стало ровным, глубоким — она провалилась в сон, не переставая, впрочем, сжимать свёрток с ребёнком. Маленький белобрысый затылок Али чуть заметно шевельнулся во сне.

Глеб тяжело поднялся, оглядел развалины.

— Костер погас, — сказал он. — Разожги заново. Я пока уберу тела. Запах привлечёт тварей.

— Уберёшь? — Игорь посмотрел на трупы воинов, на неестественно вывернутые конечности, на тёмную кровь, впитавшуюся в мох. — Куда?

— В овраг. Подальше. — Глеб уже тащил первого, волоча за ногу по земле. — И смотри внимательно за Борисом. Очухается — не дай ему снова сбрендить.

Игорь медленно поплелся к костру. Сучья прогорели, но угли ещё тлели. Он подкинул сухого мха, раздул, добавил веток. Пламя занялось не сразу, но через минуту уже весело потрескивало, отбрасывая пляшущие тени на стены руин.

Глеб управился быстро. Когда он вернулся, оттирая руки от крови мхом и листьями, Борис уже пришёл в себя. Он сидел у костра, подобрав ноги к подбородку, и смотрел на огонь остановившимся, невидящим взглядом. Игорь сидел напротив сжимая копье готовясь в любой момент встретить лобовую атаку, не зная, что сказать.

Глеб опустился на камень напротив, уставился на Бориса. Тот вздрогнул, перевёл взгляд, и в его глазах мелькнул страх.

— Очухался? — коротко бросил Глеб.

Борис молчал исподлобья смотрел то на одного то на второго исподлобья.

— Ну и как ты докатился до такого, — спросил как ни в чем не бывало Глеб. — Как до сюда дошли, почему такие потрепанные? Кто напал?

Борис сглотнул, облизнул пересохшие губы.

— Что рассказывать, сами ведь от него... Дед продаст нас... так маменька говорит. Она и уходить велела. А что они, — кивнул на трупы он, — с нами ушли, они Клятвиники.

— Надо же Клятвиники, — хмыкнул Глеб. — И что дальше?

— Плыли на юг, у мамы там тетка вроде в горах живет, вот там хотели схоронится, — голос Бориса стал тише, в нём появились визгливые, истерические нотки. — Аля взяла и побежала. Ну вот зачем она из лодки вылезла... Мы за ней, а потом этот лес, чтобы ему не ладно... А потом, потом... — он сглотнул, — Волколюды, с коричневой шерстью. Их было трое. Они убили Якуна, — он кивнул в сторону, где у стены сидел мёртвый брат. — Убили, а я… я не помню. Просто всё поплыло, так пусто стало и грустно и злость такая, — он взял свой ворот и сжал, — будто душило и дышать хотелось и потом я будто выплыл и вдохнул и тогда как бросился на них. А потом очнулся — они лежат уже мёртвые погрызенные, а Тихон и Дорофей все помятые, держат меня. Я испугался и отключился. Мать сказала, истощился источник.

Глеб слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах, мутных от усталости, мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли сочувствие.

— Истощился, значит, — повторил он. — Бывает. Ты неогранённый, искра нестабильна. Когда злишься — выплёскивается наружу. Потом — откат. Я сам через это проходил.

Борис поднял на него глаза — в них, сквозь страх, пробивался робкий, отчаянный интерес.

— А вы… вы тоже так можете? Превращаться?

Глеб усмехнулся. Коротко, невесело.

— Я — нет. Я просто человек, которого жизнь превратила в зверя, хотя сходство какое ни какое все же есть. Но ты… ты другое. Твоя искра — истинно звериная.

— А я стану как вы Воем? Может возьмете в ученики? Тогда ловцы нас не тронут, — выдохнул Борис, и в его голосе зазвенела такая отчаянная надежда, что у Игоря защемило сердце.

Глеб покачал головой. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Не могу, парень. Видишь? — Он тронул рукой ошейник на своей шее. Чёрный металл тускло блеснул в свете костра. — Я сам пленник. Пока эта гадюка на мне — я ничей не учитель. Самому бы выжить.

Борис посмотрел на ошейник, и в его глазах мелькнуло понимание — не детское, не наивное, а какое-то взрослое, тяжёлое понимание того, что мир несправедлив и чудес не бывает.

— А если снять? — тихо спросил он.

Глеб пожал плечами.

— Если сниму — поговорим. А пока — будем просто выбираться отсюда. Все вместе. Идёт?

Борис кивнул. В его глазах, на дне отчаяния, затеплилась маленькая, робкая искорка надежды.

Игорь сидел у костра, глядя на огонь, и думал о том, как странно устроен этот мир. Ещё недавно Борис был для него просто наглым сынком старосты, мечтающим стать учеником Фрола. А теперь — сидит здесь, такой же потерянный и испуганный, как и все они. Еще и с талантом перевертыша. Чёрт возьми, оборотень.

Неожиданно Глеб подорвался с места и бросился вон из руин, его шаги резко затихли, и Игорь удивлённо посмотрел на проход. Прошла буквально минута — и Игорь осторожно подошёл к выходу. Чуть выше, ближе к стволам, замер его старший товарищ; щурясь от света ярких грибов, он всматривался куда-то вперёд.

— Что там? — тихо спросил Игорь, подходя ближе и вглядываясь в сумрак.

Глеб не ответил. Он стоял неподвижно, огромный, как каменное изваяние, и только ноздри его раздувались, жадно втягивая воздух.

Глава 32

Игорь, застывший у выхода из развалин, смотрел на старшего товарища и вслушивался в тишину, чувствуя, как по спине ползёт липкий холодок. Глеб стоял неподвижно, вглядываясь в темноту леса, где светящиеся грибы на стволах секвой бросали призрачные, мертвенно-зелёные отблески на сплетения мицелия.

Не увидел, а почувствовал. Повернул голову чуть левее — и чуть выше по склону чащи, там, где исполинская секвойя, оплетённая грибницей, вздымала свою крону в непроглядную тьму, у замшелого валуна он разглядел фигуру. Она возникла словно из ниоткуда — материализовалась, сотканная множеством чёрных лоскутов и перьев, которые до этого казались просто игрой теней.

На первый взгляд она была закутана в плащ, сшитый из ткани всех оттенков зелёного и серого — от болотного до пепельного, с редкими вкраплениями синевы, как предгрозовое небо. Глубокий капюшон скрывал голову, но из-под него, будто из самой преисподней, выглядывала маска — длинный, хищный клюв ворона, вырезанный из тёмного металла. В провалах глазниц алело оранжевое, тусклое пламя, мерцающее в такт дыханию. Оно будто освещало клюв изнутри жутковатым, пульсирующим светом. В левой руке Ловец сжимал нечто, напоминающее жезл. По блеску можно было посчитать, что выполнен он из металла, окутанный, почему-то по ощущению отталкивающим, слабым фосфоресцирующим сиянием, которое струилось вдоль древка, будто пар от жидкого азота. А через секунду, мигнув, втягивалось, по каплям, как ртуть, в сердцевину кристалла на навершии. И, если бы не пульсация сияния, Игорь даже не обратил бы внимания на странное завершение жезла, окутанное этим мертвенным светом.

Ловец, как понял для себя Игорь, стоял вполоборота, слегка присев у камня, и смотрел прямо на них. Хотя, возможно, и на костёр, мерцавший за их спинами в развалинах. Его глаза-провалы будто отражали пламя двумя дрожащими точками.

Он медленно, почти лениво, протянул руку к стволу секвойи, сорвал один из светящихся грибов и просто сжал в кулаке. Шляпка хрустнула, рассыпалась трухой, и Ловец ещё пару мгновений шевелил пальцами, стряхивая крошку. Затем отвернул от них голову, разворачиваясь к двум теням, материализовавшимся за его спиной. Они качнулись, расплылись и исчезли, растворившись в сумраке, словно их и не было.

Крутанув жезл в руке, оставляя довольно яркую, демаскирующую вспышку, он выпрямился, явив неприлично большой рост — под два метра, и двинулся к ним вниз. Медленно, неспешно, будто прогуливаясь. Его шаги не издавали ни звука — ноги ступали по мху и мицелию, не оставляя следов, не ломая ни одной веточки. Жезл всё ещё мерцал чуть ярче, чем первоначально показалось Игорю, отбрасывая зелёные блики на замшелые камни.

Глеб шагнул ему навстречу, заслоняя собой проход в развалины. Его массивное тело не выдавало никаких сигналов, и если тот и готовился к схватке, то ни единым мускулом не показывал этого, готовый стать абсолютно неожиданным сюрпризом для противника.

Ловец остановился в десяти шагах. Поднял жезл над головой, освещая им проход руин, будто факелом, чтобы затем произнести короткое слово. Жезл в его руке потёк, превращаясь в массивный посох, который тот воткнул в землю, опёрся на него обеими руками и склонил голову набок, словно разглядывая диковинных зверей.

— Какие люди, Глеб Андреевич, собственной персоной, — произнёс он, и голос его был сухим и каркающим, будто он во всём подражал воронью. — Мы значит, ищем, ищем, а нашу цель нашли дилетанты. Как неловко, однако. А что вы, собственно, тут делаете? Неужто папеньке этой дурочки стала вдруг небезразлична судьба внуков?

— Вороньё... — сплюнул Глеб под ноги и растёр босой когтистой ступнёй. — Не надоело вам срамить небеса своим существованием? Мы сюда пришли первыми и лишь отдыхаем. Тут вам нечего искать. К тому же, вы и так знаете, кто я, а значит, ко мне вопросов не должно быть. — Голос Глеба прозвучал хрипло, низко, а его пальцы в последний момент указали на тускло поблёскивающий металл ошейника.

— Кто ж тебя не знает, — усмехнулся Ловец. — Как там тебя обозвали кметы? Живая легенда. Правда, теперь уже не та легенда, а так... — он повёл плечом, — ошейник портит всё впечатление.

— Ну и? — отрезал Глеб. — Не любезничать чай заглянул. Если дела нет, так иди прочь. Не мастит мне общаться с вороньём.

— Ой, тоже верно. Что же я не обратил внимания, что ты с отроком, — Ловец перевёл взгляд на Игоря, и огоньки в провалах маски ощутимо скользнули по его фигуре. — Запах. Неогранённый...

Игорь сжал копьё, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я... — он посмотрел в сторону Глеба.

— Со мной он. Тебе что нужно? Не видишь, ученик он. — закрывая Игоря, прорычал Глеб.

— Ах вот как, — Ловец слегка наклонил голову. — Страшный сон Барина свободно прогуливается по Изнанке, хотя, казалось бы, должен гнить в темнице. Но нет же! Да ещё и таскает щенка неогранённого. — Он покачал головой, и в его голосе послышалось нечто похожее на укоризну. — А Фрол знает, где его ученик? Ах, похоже, нет. Как неловко. Что ж, не буду обещать, что сохраню твой секрет.

— А... — начал было Игорь, но Ловец поднял руку, и тот замолк, будто ему перекрыли горло.

— Не оправдывайся. Раз ученик Воя — веди себя соответственно. Но благодарить тебя всё же стоит: такой подарок вы нам сделали. Князю доложу, вот Фрол обрадуется. А с тобой, — он повернулся к Глебу, — у нас отдельный разговор. Только щенок пусть не мешает.

Он вскинул ладонь, будто отгоняя назойливую муху — «кши, кши!», и Игорь почувствовал, как его грудь будто ощутила сильный толчок, заставивший отлететь на добрых пару метров вглубь руин.

Поднявшись с пятой точки, на которую он приземлился после странной магии Ловца, Игоря захлестнула досада. Горячая, обжигающая, как то пламя, что он учился вызывать в груди. Он помогал своему другу, какой к чёрту закон он мог нарушить! Вновь этот устав или уклад? Они рисковали жизнью, чтобы найти людей, спасти их, а теперь какой-то клювастый в капюшоне хочет перечеркнуть все их старания? Его бесила сама мысль что из-за его действий может прилететь учителю.

Он отряхнулся и поднял упавшее копьё-гарпун, на автомате проверяя, не сбился ли баланс, не треснуло ли от удара древко. Его рука сама собой сделала резкий замах, и наконечник, замерев на мгновение в верхней точке, вспыхнул и устремился вниз. В это движение он неосознанно вложил всю свою злость на ситуацию, всю накопившуюся обиду, всю усталость этого бесконечного дня.

И стремящийся в нижнюю точку наконечник, дымящийся и окутанный алым пламенем, ярко вспыхнул, раскаляясь добела. Воздух по ходу движения уплотнился, образуя марево. Яркий, белоснежный росчерк пламени прочертил в воздухе дугу, оставляя за собой шлейф искр и запах гари. Простое, обыденное, выверенное движение — превратившееся в некий жест досады на собственную незначимость для окружающих.

Произошедшее дальше было сродни фокусу: вот перед ним пустое пространство, и тут же будто его копьё сбрасывает покрывало, раскрывая крадущуюся тень, застывшую в шаге в нелепой позе, вскинув руки, которые аккурат срезаны и не защитили тело неудачливого убийцы. Какие-то мгновенья — и его тело выгнулось и с тихим, шипящим стоном вывалилось из сумрака. Человек — или то, что было человеком — в серо-зелёных лохмотьях, с такой же вороньей маской, рухнул на колени, приподняв обрубки рук. А сквозь оплавившиеся, тлеющие края одеяния хлестала тёмная кровь, смешанная с какой-то светящейся жижей. Раны были идеально ровными, будто он попал под плазменный резак, а их края дымились, испуская тошнотворный запах палёного мяса.

Ловец поднял голову, будто пытаясь запомнить Игоря. Но затем повернул голову к проходу, где виднелась спина Глеба, за которым виднелась фигура, опирающаяся на посох.

— Ты, — прохрипел калека. — Нео...

Ловец завалился набок, замер, уставившись в небо невидящими, быстро тускнеющими глазами. Из-под маски вытекла тонкая струйка крови.

Игорь отшатнулся, глядя на свои руки, на копьё, на дымящийся наконечник. Он не хотел. Он просто... просто...

— Игорь! — Глеб обернулся на звук, когда застывшее в моменте время рвануло вскачь, будто его подстегнула эта красная, приторно пахнущая жижа.

Руины будто отмерли, заполняясь хаотично плещущими тенями, которые выглядывали из каждого сполоха костра — у стены, у колонны, у камня, у пенька. Они будто почковались, вываливаясь из каждого ствола, из-за каждого камня, из каждой стены, что до этого казалась просто игрой света и тени. Теперь всё пространство было заполнено одинаково одетыми фигурами с разным оружием в руках. Дюжина. Ловцы в птичьих масках окружали их плотным кольцом, двигаясь бесшумно, слаженно, как единый механизм.

Глеб зарычал — по-настоящему, по-звериному, и его тело будто налилось новой силой.

— Борис! — крикнул Игорь, оборачиваясь. — Борис, сейчас, возможно, лучшее время! Сможешь обратиться?!

Но Борис не мог. Причём не то, что обратиться — даже двигаться. Он стоял на краю развалин, скованный по рукам и ногам странными, полупрозрачными цепями, похожими на застывшую ртуть. Они оплели его тело, сжали грудь, и юноша, дёрнувшись, рухнул на колени, не в силах даже вскрикнуть — зелёная аура, пульсирующая вокруг него, сдавила горло.

Екатерина, так и не пришедшая в себя, лежала там же, у стены, всё так же судорожно сжимая в руках свёрток с ребёнком. Её опутали те же чары — она даже не шелохнулась, только дыхание стало ещё тише, ещё незаметнее.

— Глеб! — Игорь оглянулся лишь на секунду, как один из ловцов ловко выбросил вперёд тяжёлый металлический шар с жалами шипов, который всего в полуметре промахнулся и с гулким «бух» врезался в землю. Но Игорь не стоял на месте — уже нёсся к нему, целясь в руку, сжимающую цепь.

— Защищай детей! — рявкнул Глеб. — Руины на тебе! Я постараюсь не дать им всем разом туда проникнуть!

Он бросился вперёд — огромный, страшный, как разъярённый медведь. Первый нападавший, попытавшийся преградить ему путь, отлетел в сторону, сбитый с ног ударом, от которого хрустнули рёбра. Второй, третий — Глеб крушил их, как кегли, не замечая ударов мечей, которые скользили по его дубовой коже, оставляя лишь неглубокие царапины.

— Твоё время прошло, Горилла! — заорал кто-то. — Мы наконец сочтёмся за все твои преступления!

И в тот же миг короткий арбалетный болт впился Глебу в бок. Он дёрнулся, вырвал его одним движением, из раны хлынула кровь — тёмная, густая, заливая мох. Булькнуло, выплеснулось, и тут же кожа стянулась, оставляя очередной шрам. Глеб зарычал ещё громче, яростнее, и его глаза налились бешенством. Он больше не сдерживался. Он стал тем, кем его сделали эти пять лет — зверем, машиной для убийства.

Его кулак, тяжёлый, как кувалда, обрушился на голову ближайшего врага. Тот рухнул замертво, даже не вскрикнув.

Пока Глеб отбивался, Игорь уворачивался. Его удар попал в цель, заставив уронить цепь, но попытка обезоружить противника, наивно предполагая, что таким образом он покинет руины, оставив бой за Игорем, оборвалась, когда здоровой рукой тот вынул из-за спины изогнутый клинок в полфута длиной.

Очередного ловца тем временем Глеб поймал за ногу, раскрутил и швырнул как живой снаряд. Тело, пролетев несколько метров, аккурат попало в проход, где стоял спиной, не видя снаряда, раненый Игорем Ловец. Получив в спину сильнейший удар телом собственного же товарища, они кубарем покатились по обломкам кладки, собирая камни, сучья и пыль, при этом задев по инерции не успевшего убрать ногу Игоря, из-за чего его крутануло на месте, и он со всего маху приложился о землю.

Удар головой был сильным. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, но сквозь этот звон, сквозь боль и муть пробилась одна-единственная, ясная, как молния, мысль: «Если я продолжу уворачиваться и не начну бить в ответ — устану и умру. И мама умрёт. И Глеб умрёт. Почему я жалею их больше, чем себя и своих родных? Они сами виноваты, что напали».

Гуманизм, сомнения, страхи — всё это вышибло одним ударом. Осталась только цель. Только воля. Только та самая Искра, которую он учился разжигать в груди.

Он перекатился, уходя от удара клинка пришедшего в себя ловца, вскочил на ноги и, даже не глядя, ткнул копьём вперёд, в тень, что метнулась к нему справа.

Ловец охнул, не веряще глядя на торчащее из груди древко копья. Маска поднялась, и Игорь вновь, который раз за сегодня, встретился с этими нечеловеческими огоньками глаз. Ловец вздрогнул и как-то не по-человечески — тонко, пронзительно, как подстреленная птица, то ли застонал, то ли закричал. И рассыпался. Прямо на глазах у Игоря его фигура деформировалась и распалась на множество чёрных лоскутов, которые, кружась, будто листья, взметнулись вверх, превращаясь в небе в стаю воронов. Чёрные птицы с красными, горящими глазами присоединились к довольно разросшейся стае, уже кружащейся над поляной, оглашая лес недовольным, злым карканьем:

— Каар! Каар! Каар!

Их крики резали слух, вбивались в мозг раскалёнными иглами.

Игорь стоял, тяжело дыша, глядя на исчезнувшего врага, и не верил своим глазам. Что это сейчас было? Он убил... или не убил? Это вообще человек? Он не знал. Но одно он знал точно — он жив. Думать и рефлексировать не было времени: другой ловец, что ранее служил снарядом, влетевшим после ловкого броска Глеба, уже кидался на Игоря, занося над головой кривую саблю.

Припав на колено, уворот с подскоком и выброс копья, опять уворот и росчерк — пламя послушно отзывалось, вырисовывая огненным болидом след, будто от снаряда в руках факира. И снова в молоко. Больно опытный попался Ловец. Или Игорь уже выдохся. Он ощутил, что дышать стало труднее, а руки стали ватными. Он смотрел, как Глеб отбивается сразу от трёх бойцов, пытаясь прорваться к главарю, который даже не дёрнулся, так и оставшись стоять на том месте, где и был в момент начала всей этой свары.

Его жезл, превратившийся в посох, так и остался воткнутым в землю. Он стоял всё это время поодаль, наблюдая за побоищем с холодным, отстранённым интересом. Он не вмешивался, не помогал своим. Он просто смотрел, и в его оранжевых глазах плясали отблески огня и крови.

И вот, когда очередной ворон взмыл в небо, и главарь, задрав клюв к небу, долго провожал его полёт, он отреагировал на бросок, уходя от пятерни когтистой лапищи Глеба невероятным по акробатичности и пластичности прогибом назад, чтобы одним неуловимым движением раскрытой ладони в грудь Глеба отправить того в полёт. А затем просто выпрямился, отряхнулся и, обхватив ладонью посох, поднял его над головой, выдернув из земли. Медленно, торжественно, будто совершая священный ритуал, он обвёл им руины. Вокруг навершия начала клубиться зеленоватая, ядовитая энергия — она струилась, переливалась, сгущалась в плотный, светящийся шар.

Главарь ударил посохом о землю. Шар лопнул, и ударной волной света и воздуха устремился к руинам.

Земля под ногами Игоря вздыбилась, качнулась, и в тот же миг на него и Глеба обрушилась неведомая, чудовищная сила. Она прижала их к земле, распластала по мху, по камням, не давая пошевелиться. Игорь попытался вдохнуть — и не смог. Грудь сдавило так, будто на неё наступился мамонт. Перед глазами поплыли радужные круги.

Краем глаза он видел Глеба — тот ещё пытался подняться, упирался руками в землю, рычал, скрёб когтями мох, но сила была сильнее. Она придавила и его, вдавила в лесную подстилку, заставив затихнуть.

Бой был проигран.

Последнее, что увидел Игорь перед тем, как сознание померкло — склонённую над ним фигуру в вороньей маске, оранжевые огоньки в пустых глазницах и длинный клюв, поблёскивающий в мертвенном свете грибов.

А потом — тишина. И тьма.

Глава 33

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола по стволу сосны. Глеб слышал сквозь ватную пелену чьи-то голоса, шарканье ног по каменному полу, далёкий стук дверных запоров. Тело было чужим, тяжёлым, налитым свинцовой усталостью. Пытался открыть глаза — веки плохо слушались. Только тонкая полоска света, пробивающаяся сквозь ресницы, и запах — сырости, воска и сухих трав. Наконец, после долгих уговоров, веки повиновались, и он открыл широко глаза.

Каменный мешок, куда его заточили, мало чем отличался от того подвала в Плёсе, где он провёл последние годы. Разве что здесь было чуть просторнее, а на стенах — не плесень, а факелы в кованых держателях. Неожиданно, хоть и закованный, но все же комфортно усажен был на большой деревянный стул с удобной спинкой и ручками — хотя бы не на корточках и не прислонившись спиной к холодной стене. Он поднял глаза и мрачно посмотрел на посетителя.

Тот стоял напротив, заложив руки за спину. Одет он был в зауженный, шерстяной тёмный кафтан, его лицо было серьезным и даже слегка отстраненным. Взгляд усталых, опутанных сетью лопнувших капилляров глаз внимательно смотрел на него. А большие, видавшие виды мешки под глазами говорили о нелегких трудовых буднях опричника. Один лишь холодный, скрипучий голос вывел его из анализа задумчивости.

— Очнулся? — спокойно спросил он, пододвинув табурет так, чтобы свет падал и позволял вести вполне светскую беседу. Если бы не цепи... — Хорошо. Поговорим.

Глеб сплюнул на пол. Густая слюна смешалась с кровью — видимо, во время боя всё-таки зацепили покрепче, чем он думал.

— С какой стати мне с тобой разговаривать? — прорычал он, не меняя позы. — Ты тоже из этих, воронья морда? Странно, раньше не видел вашего брата без маски. А знаешь... хочешь пытать — валяй. Мне плевать.

— Драматизма у тебя, Глеб Андреевич, как у девицы на выданье, — поморщился Зосим. Он наклонился ближе, впрочем, сохраняя безопасное расстояние. — Я не Ловец. Я — следователь. Дьяк княжеского приказа, Зосим Бориславович Шкода. И, как ты верно подметил, у меня к тебе вопросы.

— Вопросы? — Глеб недоверчиво прищурился. — Зосим Бориславович, какие могут быть вопросы, если ваши люди, или, как вы говорите, Ловцы, на нас напали? Чуть не убили. Прикажете отдать на откуп свою жизнь всяким сомнительным личностям на Изнанке?

— Ну что вы! Я прекрасно все понимаю, кроме одного. — Зосим прикрыл глаза и откинулся назад, скрестив пальцы на груди. — По моим сведениям, напали-то как раз вы первыми. И если уже совсем быть точным, нападавший был не кто иной, как ученик Фрола — Игорь.

— Это еще доказать надо! Кто подкрадывался невидимым? С какой целью? — упрямо заявил Глеб.

— Они выполняли приказ: найти и задержать беглецов с Изнанки, подозреваемых в убийстве старосты Гаврилы. И, между прочим, — он поднял палец, — по укладу вы обязаны были подчиняться и должны были знать, что вреда они вам причинить не могли, только запросить сотрудничество. А ты, насколько мне известно, двоих положил.

— Так-то вроде больше, — осклабился он.

— Все же нет, большая часть, что там была, — лишь морок, специально отвлекающий собственно от Ловцов.

— О, это хорошо, надо малому сказать, он переживает сильно, раньше он людей... ну...

— Ну да, одного он точнёхонько приговорил, аккуратно так расчленил прямо. И как он его в скрыте приметил? Для двухгранки — очень даже. Но не суть, ему всё скажем. В свое время, как придет в себя.

— Он еще не пришел?

— Ну а как ты хотел? Это у тебя семь граней, у мальца вторая еле оформилась, только-только, можно сказать, проклюнулась, а он полной грудью и миазмы, и споры, и прочую дрянь вдыхал. Ты тоже мне нашел, куда его тащить.

— Эй, полегче, я его не планировал туда вообще брать! Он обещал меня высадить на Змеиный и обратно в Лужму к деду.

— Конечно... и ты ему поверил? Ты точно раньше с ним был знаком?

— Ну был, тебе откуда знать?

— Так дед его сюда примчался, говорит, мать его рвет и мечет, снесла полдома старосты...

— Оно как, интересно. Сильна стала. Раньше-то, вроде, борщи варила...

— Так и вправду их знаешь?

— Знаю, как не знать, давно не виделись только...

— Хм, и что скажешь про Полину Кузьминичну?

— Про кого? — удивленно уставился на дьяка Глеб.

— Про мать Игоря. Приложили что ли слишком? Давай волхва позову, он аккурат к Игорю должен был заскочить.

— Не надо мне никого, нормально все с башкой. Просто для меня она Полина, я отчество не сразу вспомнил... вот. — «Какая к черту Кузьминична, она же Михайловной была, дурдом какой-то, надо будет узнать у Игоря».

Глеб молчал. Зосим переваривал информацию — тоже молчал.

— Ладно, это пока опустим. Тут дело такое, — после паузы вздохнул и поднялся с табурета он. — Дело в том, что мне интересно, кто тебя заковал. Кто надел на тебя этот... — он кивнул на ошейник, — артефакт.

— Так знамо кто — Дмитрий Фёдорович, — ощерился Глеб. — Или забыл уже, кто у вас в Плёсе главный?

— Не забыл, — спокойно ответил дьяк. — Только вот проблема в том, что почитай как три сотни лет рабство под строгим запретом. И вторая проблема, пожирнее будет, сам барин то, вот незадача: Дмитрий Фёдорович-то отрицает все и от всего отпирается. Говорит, знать ничего не знает, ведать не ведает. Что, мол, это его люди злые оклеветали. В подвалах он не бывает и уверен, что преступников как и преступлений в вотчине его чай уже десяток лет не было, а стало быть тебя как то сами, без спросу, в подвал заточили и ошейником наградили. И вообще, он про тебя слышать не слышал, только то, что в наемниках ходил, платили тебе за истребление тварей всяких, а потом якобы пропал ты из Плёса. Еще слышал, будто на тракт ты сам напросился — напал на людей, значитца.

— Брешет, псина.

— Знамо дело, что брешет. Ему сейчас ты как кость в горле. Я-то его — по факту его самоуправства и казнокрадства. И ему крайне невыгодно, если еще и тут сильно накопаю. У него и так все плохо. Приказ у меня: наследил он сильно, да так, что запашок пошел. Настолько сильный, что и в Китеж потянуло, а Князь не любит смрада, ой как не любит. А тут еще выясняется, что барин-то еще и людей в подземельях на ошейниках держит.

— А ежели преступника?

— Да окстись! Преступников забирают опричники. В темнице в ином случае — не больше недели, и то, если задержались из приказа, а так — аккурат приехали, забрали и в Китеж. Там уже суд да дело, и вот тогда либо пан, либо пропал. А если не передал опричникам — то самоуправство, а это наказуемо. И что самое хорошее для преступника, если это, конечно, преступник — такая ситуация гарантированное освобождение, еще и приплатят.

— Сука, — выдохнул Глеб. — Есть табачку?

— Это ты точно подметил. И нет, извини, нету, это только у южан, — усмехнулся Зосим. — Эх, хитрый нам зверь попался, да? Документы подчистил, свидетелей прижал, а тех двух, что могли бы дать показания, — он помедлил, — вчера нашли в порту с перерезанными глотками. Совпадение?

Глеб молчал. В голове медленно, но верно вырисовывалась картина. Дмитрий Фёдорович пытается уйти от ответа, топя всех, кто мог бы его сдать.

— И что теперь? — спросил он наконец.

— А теперь, Глеб Андреевич, — Зосим остановился прямо перед ним, — я хочу услышать твою версию. Без утайки. Как ты попал в Плёс, почему тебя на ошейник приковали и как ты оказался в Лужме, когда встретил Игоря, ну и что случилось на Изнанке. Всё. И послушай, если скажешь все как надо и честно — у барина будут большие проблемы. А ты, возможно, получишь шанс на нормальную жизнь. Поэтому не кочевряжься, а давай все как на духу — вперед и с песней.

— Шанс, — горько усмехнулся Глеб, проведя рукой по ошейнику. — С этой штукой?

Зосим развёл руками.

— Снять не могу. Не знаю как. Артефакт сложный, заказной, делал его, говорят, один южанин. Прохвост.

— Южанин?

— Да нет, в том смысле заказчик прохвост, так обстряпать. А заказчик кто? Верно барин Дмитрий Фёдорович собственной персоной, ежели конечно он сам лично на заказ договаривался. В чем теперь я сомневаюсь. Южане просто так такие артефакты не делают, все серьезно. Тут в любом случае связи, и ресурсы. Опять же — откаты большие. И это всё нам надо надо вытащить на свет. Понимаешь, да?

— Как-то не очень. Слушай, я простой солдат, не говори загадками, скажи прямо, и дело пойдет лучше, а?

— Хорошо. Южанин этот пропал. Приехал, попал на таможню, по документам он в Плёсе был, а затем — бац! — и убыл. А вот документов, на какой корабль его приняли, записей уже и нема. Чуешь? Сейчас его ищут, но боюсь, что если он живой, то в горы ушел, в Торжок. Еще и барин, который приглашение на его имя выписывал, чуть ли не каждый месяц на попятную идет: не знает его и всё тут, не он писал, не его почерк, скотина такая. — Он скривился, будто от зубной боли. — И что самое дурацкое — не можем реально подтвердить подлинность писем, вот так вот.

Глеб слушал, и где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась искра человеческого, начинало зарождаться что-то похожее на надежду. Он отогнал её сразу — слишком часто надежда била его по лицу, чтобы верить ей снова.

— Допустим, — сказал он глухо. — Допустим, расскажу. Допустим, даже с письмами помогу. И что дальше?

— Даже так? Ну что же, а дальше, — Зосим вновь сел на табурет и уже без опаски придвинулся ближе, — дальше я постараюсь найти способ снять эту гадость. И да, — он выдержал паузу, — никакой охоты на тебя князь не объявлял. Ладу Кощею плевать на ограненных, за вами нет слежек или каких-то иных инсинуаций. У него других забот хватает. Это барин тебя прятал, барин тобой пользовался, барин же и боялся, что ты вырвешься и всё расскажешь. Так что, Глеб Андреевич, мы с тобой по одну сторону баррикад.

— Баррикад? — переспросил Глеб.

— Неважно, — отмахнулся дьяк. — Рассказывай.

Глеб помолчал, собираясь с мыслями. Потом, откашлявшись, начал. Начал он с моря: как потерпел крушение его корабль, на котором он отплыл в качестве наемника сопровождения. Как потерял память при крушении (охотно пересказав историю Робинзона Крузо). Как его отказывались брать на корабль. Как наконец на него вышли люди, когда он уже почти сошёл с ума, и как они обещали его доставить на берег, к людям. Как его схватили люди барина, как пытали, как надели ошейник, как гоняли на тварей зимой, словно собаку.

Зосим слушал молча, не перебивая, только изредка хмурился да покусывал губу. Когда Глеб закончил, дьяк поднялся и отряхнул колени.

— Верю, — сказал он коротко. — Ладно, отдыхай пока. Ты небось голодный, попрошу накрыть тебе поесть чего-нибудь. А пока потерпи, с тебя цепи снимут. Сам понимаешь — безопасность. А насчет этого, — он кивнул на ошейник, — не знаю, как скоро смогу сказать, что ошейник мы снимем, но я уже начал в эту сторону шаги. Сейчас должен прийти волхв. Пока потрапезничай. А там, может, он что подскажет.

Он вышел, и тяжёлая дверь с лязгом захлопнулась, оставляя Глеба одного с его мыслями и тусклым светом факела.

Тем временем Игорь очнулся этажом выше совершенно в другом помещении. Светлая горница, чистое бельё, в высоком узком окне — синее небо. Он попытался сесть, и тут же закашлялся — из груди вырвался противный, сиплый звук.

— Лежи, лежи, отрок, — раздался старческий голос. — Споры из лёгких сами не выйдут, надобно время.

Игорь повернул голову. У изголовья, в тяжёлом дубовом кресле, сидел старик в длинной рясе, расшитой рунами. Лысая голова его поблёскивала в свете свечей, а глубоко посаженные глаза смотрели цепко и, как показалось Игорю, пронзительно — до самого дна.

— Я Мирон Борисович Юрасов, — представился старик. — Волхв Велеса, смотритель Плёса.

— Игорь, — скромно начал он, а затем осторожно добавил: — Отрок, ученик Фрола.

— Даже так. Ну что же, значит, есть кому тебя ругать. — Сказал он и задумался.

Игорь молчал, легкие болели будто от удара, горло было сухое и по ощущением он не пил уже не делю а еще бежал стометровку или даже больше и теперь воздух с сипом выходил из легки и так же громко и натужно всасывался через нос, издавая этот странный звук где то в районе горла.

— Легко отделался. Хочу тебе сказать, — продолжил внезапно старик. — Я как мог очистил тебя от миазмов. Изнанка — она просто так не отпускает. Если ты ограненный, относительно безопасно там быть, если у тебя граней пять, а лучше больше, но не как у тебя. Сколько там? Один, два? Эх, с таким количеством дрянь еще надолго в теле останется. Наверно я тебя еще на два сеанса оставлю тут, пока все не выведу.

— Вы лекарь? Как волхв Лужмы? Тот так себе лекарь. Фрол говорил, что с Изнанкой справиться не мог, моя мать помогала.

— Отец Богдан, наслышан. Он писал, что была оказия. Надеюсь, ничего страшного и все разрешилось мирно?

— Да так-то он с ма...

Игорь хотел еще что-то сказать и поблагодарить, но слова застряли в горле. Волхв смотрел на него — и с каждой секундой этот взгляд становился всё тяжелее, всё плотнее, будто в голову Игоря залезали чьи-то чужие, холодные пальцы.

— Хороший ученик у Фрола, — задумчиво произнёс Мирон. — Смелый. И мать у тебя... необычная. Расскажи эту историю, — продолжил волхв, его голос укачивал и убаюкивал. — Где была твоя мать, как вы попали на Изнанку, как вернулись, о чем говорила твоя мать с отцом Богданом? И как он смог пораниться в процессе лечения хвори?

В голове у Игоря начало что-то шевелиться, ворочаться, будто тяжёлые жернова. Мысли путались, перед глазами поплыли круги. Он попытался отвести взгляд — не смог. Глаза волхва держали, втягивали, выворачивали душу наизнанку.

И в тот же миг на груди у Игоря, под рубахой, вспыхнуло жаром. Амулет, подаренный Фролом, нагрелся так сильно, что, казалось, сейчас прожжёт кожу. Это привело его в чувство, и он отвернулся от волхва, который посерел лицом и больше похож был теперь на Палпатина, чем на доброго старичка.

— Зачем вы это делаете? — слабым голосом спросил Игорь.

— Не смей перечить! — прорычал Мирон. — В твоих интересах поведать мне всё. Или хочешь, чтобы твоя мать пострадала?

— Только тронь мою мать! — Тело обдало жаром, Игорь начал приподниматься, чувствуя, как его искры разгораются, выжигая споры и прочую дрянь, что обещал вылечить волхв.

— Ах ты мелкий пакостник, идешь против церкви? — В голову Игоря будто воткнули ледяной прут, сильнейшая боль сдавила виски. Амулет по ощущениям был раскален донельзя и вот-вот должен был оставить ожог. Как вдруг давление и боль прекратились.

— А ну, прекрати! — рявкнули от двери.

Мирон отдернулся, будто от удара, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на испуг. В палаты ворвался Фрол. Не вошёл — именно ворвался, сбив с петель дверь, которая жалобно скрипнула и повисла на одной петле. Его глаза горели бешенством, в руке, сжатой в кулак, пульсировал яркий, ослепительный свет.

— А ну, пошёл вон, старый хрыч! — рявкнул он, и ладонь его полыхнула таким жаром, что воздух в комнате задрожал. — Руки прочь от моего ученика!

Мирон попятился, заслоняясь рукавом от слепящего света. Его лицо, сморщенное в уродские бледные складки, будто оплавленная парафиновая свеча, такое неестественно холодное и отстраненное, теперь выражало смесь страха и злости.

— Ты забываешься, Фрол! — прошипел он, пятясь к выходу. — Нельзя идти против церкви! Я волхв! Я...

— Заткнись! — рявкнул воин, и пламя в его руке взметнулось до потолка, заставляя волхва вжаться в косяк. — Ещё раз сунешься к нему — самолично спалю тебя и твою церковь со всеми причиндалами! Пшёл вон!

Мирон не стал испытывать судьбу. Выскользнул за дверь быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста, и только эхо торопливых шагов прозвучало в коридоре. Фрол проводил его взглядом, затем повернулся к Игорю. Жар в его руке погас так же быстро, как и вспыхнул.

— Ты как? — спросил он без предисловий. — Извини, что так долго, тварь больно чудная попалась. Только недавно узнал от Полины, что ты пропал, а потом вроде как в Плёсе оказался, так я сразу же сюда. Как подъезжать стал — амулет сработал, думал, не успею. Что этой старческой мошонке от тебя нужно было?

Игорь, всё ещё не пришедший в себя после допроса волхва и этого яркого света, лишь покачал головой.

— Не знаю... я только очнулся, а он... про мать, про церковь что-то говорил.

Фрол подошёл ближе, осмотрел его, потрогал лоб, заглянул в глаза.

— Ясно, — буркнул он. — Сволочь старая. Хорошо, что я вовремя.

Он сел на край постели, и Игорь впервые заметил, как устало выглядит его наставник. Глубокие морщины пролегли у губ, под глазами — тени.

— Рассказывай, — коротко бросил Фрол. — Всё. С самого начала.

Игорь рассказывал. Про то, как они встретились с Глебом, как тот ему рассказал про Изнанку и остров. Как отправились на Змеиный, как провалились в Изнанку, как нашли Екатерину с детьми, как напали Ловцы, как он впервые убил человека. Фрол слушал молча, не перебивая, только иногда кивал. Когда рассказ закончился, он тяжело вздохнул.

— Дурак ты, — сказал он без злости, скорее устало. — Дурак, каких свет не видывал. Но — живой. И Глеба вытащил. И детей. Так что... не всё потеряно.

Он поднялся.

— Отдыхай. Силы копи. Завтра будет трудный день. А сейчас... — он направился к двери, — пойду к Зосиме. Разбираться с этой кашей.

— Учитель, — окликнул его Игорь. — Амулет... он сильно грелся?

Фрол обернулся. Его лицо было непроницаемо.

— Достаточно, — ответил он. — Старый лис пытал тебя, пока говорил. Хорошо, что камень у тебя. Плохо, что ты такой доверчивый.

Он вышел, оставив Игоря одного. В комнате снова стало тихо, только за окном кричали чайки да где-то далеко, на пристани, стучали молотки — Плёс жил своей жизнью, не ведая, какие страсти кипят за его стенами. Игорь прикрыл глаза. Амулет на груди всё ещё хранил тепло — ровное, успокаивающее. Рядом, в руке, сжимавшей край одеяла, всё ещё дрожала мелкая нервная дрожь.

Глава 34

Игорь лежал в кровати, тело сковала слабость после общения с волхвом. Ему не давала покоя ситуация с церковью: что они имели против них и зачем этому сморщенному старику понадобилось копаться в его голове? Он думал, думал, вспоминая в мельчайших подробностях всё, что случилось на Изнанке. Даже прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Лес, тусклый свет и вороны, множество перьев и воронов — кар, кар, кар...

Он вздрогнул, но слабость была сильнее. Его тело стало тяжелее, он ощущал, как проваливается... Дыхание тревожным свистом вырвалось из груди. Вдох, выдох — хрипы сменились слабым свистом, а затем резкий звук сгладился, переходя в ровное, поверхностное дыхание. Тело перестало дёргаться, выпрямилось и расслабленно откинулось на мягкий остов подушки, унося Игоря в далёкое царство Морфея. Он провалился в сон без сновидений, где ждала его спасительная тьма без намёка на осуждение первого проступка. А был ли человек?

В другом крыле, в это же самое время, у лестницы, облокотившись о стену, стоял тот, кого Игорь запомнил на Изнанке лучше всего. Укутанный в тёмный плащ всех оттенков зелёного, серого и синего, с глубоким капюшоном, из-под которого выглядывала жуткая маска с выпирающим клювом. Ворон нервно постукивал жезлом о ладонь в перчатке. Потеряв в глупейшей стычке троих бойцов, он с трудом дотащил через Изнанку и озеро в Плёс тела погибших, на что потратил огромное количество резерва и, самое главное, нервов и терпения. И теперь он жаждал одного: встретить дьяка — то ничтожество, которое стояло между ним и добычей. Добычей, доставшейся Ворону с таким трудом.

Ворон кипел. Самый молодой, близкий и самый доверенный ловец Князя не славился терпением и покладистым характером. А сейчас так вообще готов был в любой момент сорваться. Единственное, что его останавливало — опричники и Зосим. Ну и ещё этот сладкий аромат искры, который он ощущал даже тут, на другом конце здания, от места, где валялся юнец с его... с его осколком.

Ворон облизнулся под маской. Нет, он не был голоден в обычном смысле. Он жаждал иного — его манил осколок, искра, что трепещет где-то там, в груди перевертыша, а может даже в теле отрока, юнца, что так легко убил его человека.

Ворон вздрогнул. Из дум его выдернул стук засова. В коридоре, тускло освещённом горящими лампами, появился дьяк — как всегда серый, спокойный, невозмутимый. Зосим увидел Ворона, и на его лице мелькнула тень — губы чуть скривились, будто он заранее знал, что разговор будет неприятным. Ворон молча сделал приглашающий жест, направляясь в одну из комнат для переговоров.

Зосим Шкода не спеша прошёл следом. Дьяк двигался с ленцой, но цепкий взгляд его светлых глаз уже отмечал каждую мелочь: сбившуюся складку на плаще ловца, позу и ладонь в перчатке, вцепившуюся в подлокотники кресла. Всё говорило о том, что птичка в бешенстве.

— Нервный ты какой-то, а? — с сарказмом отметил Зосим, усаживаясь напротив и водружая на стол локти. — Ты что-то не спешил с докладом. Если так устал, может выходной возьмёшь? Бойцы твои, кстати, почему отстали?

Ворон медленно повернул голову, и оранжевые огоньки в прорезях маски вспыхнули ярче. Пальцы, сжимающие подлокотники, скрипнули по дереву — он явно сдерживался из последних сил.

— Выходной? — голос его звучал низко, с вибрацией, от которой, казалось, дрожал воздух. — Ты предлагаешь мне выходной, дьяк?

Он резко подался вперёд, и пламя ламп колыхнулось, будто от сквозняка, хотя все окна и двери были закрыты.

— Мои бойцы не отстали. Они мертвы.

Слово «мертвы» он выплюнул, будто оно жгло ему клюв.

— Двоих разорвал Глеб. Одного порубил юнец. А он... — его голос дрогнул, и сложно было понять — от горечи или от сожаления, — он был вовсе недавно оперившийся. Можно сказать, только вылупился. Первый выход. Первый взмах крыльев. И какой итог?

Зосим слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Что ты мне на эмоции давишь?

— Я всё в рапорте написал, тебе его Михаил должен был передать... — отвернулся Ворон, смотря куда-то в окно, задёрнутое занавеской.

— Что ты мне лепишь, ты написал бред, который не то что Князю, в архив не сдашь — засмеют. Я что должен в игры твои играть? Собери пазл?

— Тебя и не просил... слушай, отдай мне Гориллу и мальца, а?

— Иди ты к черту! — рявкнул дьяк!

— Стоило попытаться...

— Игрок чертов, — сказал он уже спокойным голосом и продолжил, с прищуром смотря на собеседника. — Потеря бойцов — это конечно же всегда тяжело, и это не только твои бойцы... Весь ваш отряд в моем подчинении — это и мои бойцы. А ты меня пока не убедил, почему я не должен тебя вздернуть или заковать за потерю боевых единиц! Может, просветишь уже своего начальника: с какого перепугу твои люди вообще напали на отрока и на огранённого, чей статус... э-э-э... не был оспорен?

— Они не поняли мой приказ! — клюв Ворона щёлкнул, издав резкий звук. — Мы нашли беглецов! Они были в руинах, когда мы на них вышли... мы задержались: на нас вышла дюжина волколаков.

— Так, так, так... подробнее, вы вступили в бой с волколаками?

— Да... небольшая помеха, там потом еще выяснилось... — он не договорил, приподнял маску, горящими глазами проследив, как Зосим протянул руку к графину, откупорил пробку и налил рубиновую жидкость в стакан.

— Продолжай, — делая глоток, махнул рукой дьяк.

— Что продолжай? Разделались и бросились вперед к свидетелям твоим, думали, одни трупы увидим, а там эти... — из-под маски послышался звук, больше похожий на скрип металла по стеклу. — Мелкий ублюдок...

— То есть вы полезли к ним, когда они вероятно были максимально мобилизованы и готовы отстаивать свои жизни любой ценой, — поморщился Зосим. — Волколаки же от них двигались или к ним?

— От них... Получается, что так... — Ворон тоже потянулся к графину, но дьяк остановил его взглядом и отодвинул графин подальше.

— Так кто приказ отдал? Зачем людей в скрыте отправил?

— Осторожней, дьяк... мне не нравятся твои намеки... — Он угрожающе наставил жезл на дьяка.

— А то, что? — бровь Зосимы приподнялась. — Угрожать вздумал, хочешь на виселицу?

— Я не угрожаю, просто... сказал, что мне не нравится.

— Это больше похоже на угрозу, — отмахнулся рукой от жезла Зосим, будто говоря «кыш, кыш». Ворон медленно убрал его вниз.

— Тебе показалось. Так может, отдашь мне? Я с них спрошу... много спрошу, зачем тебе тратить на них время?

— Глеб — ключевой свидетель. А юнец нужен, чтобы его лояльность была существенно выше, чем могла бы быть, не будь он рядом.

— Ублюдка... юнца, отдай его после своих подковёрных игр... Он мне живым нужен, а что, если с ним что случится: простудится там или супом подавится...

— Если с ним что-то случится... ты первый, на кого я укажу пальцем, тебе ясно?

Ворон наконец закрепил свой жезл и поднял руку в примирительном жесте. — Всё, всё я понял намек. Буду смотреть в оба и волосок с головы обоих не упадет... пока тебе они нужны, а потом...

— Забудь про «потом», я сказал.

— Ни слова больше, я всё понял, — замахал Ворон руками.

— Рад, что голос разума у тебя еще не заткнулся в голове. Как ты их вообще один тащил...

— Как, как? Вот так, угробил полрезерва, никогда не любил глифы — пришлось вспоминать, повезло еще, что лес отпустил.

— Повезло... — дьяк подался вперёд, тыча пальцем в грудь Ворону. — Ты всё же поясни, ну на кой черт ты полез к ним? Не мог сопроводить до Плёса? Они что, убегали, хоронились на Изнанке? Что за дичь вы там устроили? Как мне объяснить, что утеряны трое бойцов особого подразделения? Ты что ли отчитываться собрался?

Ворон дёрнулся, когда палец дьяка упёрся ему в грудь — в этом жесте, в этом прикосновении сквозь ткань плаща чувствовалось что-то почти оскорбительное.

— Самодеятельность, — выдавил он сквозь зубы. — Чистая самодеятельность. Молодые, горячие. После боя слишком разгорячённые, увидели цель, хотели нахрапом взять, отличиться, не знаю. Я им приказал периметр занять и следить, чтобы не убежали, а оно вон как получилось. — Ворон сплюнул на пол — густая, тёмная слюна с едва заметным фосфоресцирующим отливом. — Думаешь, я себя не корю, что не вбил в них дисциплины?

— Нда, дерьмово получилось... — покачал головой Зосим. — А откуда ты знал, что Глеб будет на Изнанке? Что он ищет бастарку? Виктор? Виктор стучит тебе?

Ворона передёрнуло.

— Хорошая попытка, Зосим, но я не настолько туп, чтобы выдавать информатора. Просто... — он отвёл взгляд, и это, наверное, был первый раз за весь разговор, когда Ворон не смотрел собеседнику в глаза. — Эта информация вообще была получена путем обычного слуха. Я удачно встал — и вот весь секрет...

— Прекращай паясничать. Вечно у тебя всё просто: слухи, бойци... Лучше бы у тебя так просто рапорт получился... Ты подумал, как предоставить рапорт по погибшим бойцам? Самый расхваленный ловец, которого скит когда-либо представлял Князю, и так обосрался. — Хмурый Зосим неожиданно в сердцах стукнул ладонью по столу, и звук гулким эхом разнёсся по комнате. — Такой позор! И всё из-за самонадеянных действий и неразумных решений, результат который получил — это только твоя вина. Если скажешь, что ловцы без приказа так нарвались — ты сам себя как командир отряда зачеркнёшь навек, ты надеюсь это понимаешь?

Ворон замолчал. Оранжевые огоньки в его глазах на миг погасли, чтобы тут же вспыхнуть с новой силой — но теперь это был не просто гнев, а что-то другое. Уязвлённое самолюбие пополам с осознанием правоты.

— Ты прав, — выдавил он, и слова давались ему с трудом, будто он выдавливал их сквозь сломанное горло. — Во всём прав. Я обосрался.

Он откинулся на спинку кресла, и его пальцы наконец разжались.

— Но знаешь, что самое поганое, Зосим Бориславович? — голос его вдруг стал тихим, почти человеческим. — Я уже ничего не мог поделать, все будто с цепи сорвались и поскакало вскачь.

— Вскачь у него время понеслось, не мог окрикнуть бойцов? Остановить?

— Не мог... ублюдок моего просто покрамсал прямо так, в скрыте, я только и смотрел, как его тело кусками валится в мох.

Зосим нахмурился.

— Мне показалось или ты сказал, что твой боец был в скрыте?

Ворон медленно кивнул.

— Полный скрыт, дьяк. Не просто морок, Ид шёл под благословением Чернобога. Его невозможно было увидеть, услышать, почуять. А тот — раз. Отмахнулся, будто муху прихлопнул.

— Очень странно... — Зосим сплел пальцы перед лицом и задумчиво посмотрел пустым взглядом куда-то в сторону. Минуты текли бесконечно долго; наконец, когда тишина стала уже совсем невыносимой и Ворон уже собирался что-то сказать, дьяк вздрогнул и заговорил. — Ты собрался это отразить в рапорте Князю? — Зосим подался вперёд.

— В целом думал, а что?

— Хочешь, чтобы тебя отправили к мозгоправу? Кто в здравом уме поверит, что какому-то двухгранку плевать на благословение?

Ворона передёрнуло.

— Зосим Бориславович, думаете, я не понимаю? Если я скажу, что двухгранковый щенок разодрал скрыт как гнилую тряпку... меня залечат... И это в лучшем случае, — он передернул плечами, — а о худшем варианте даже думать не хочу.

— И не думай, а лучше вообще забудь. Если пойдёт слух, что появились люди, как княжна, способные игнорировать божье благословение... ты знаешь, как на это Лад отреагирует... Пришлёт сюда весь Китеж. С ног на голову перевернут, но найдут этого мальчишку. И тогда уже никто не спросит ни тебя, ни Фрола, ни меня.

Ворон, слушая дьяка, встал, подошёл к стене, упёрся клювом в камень — стоял так несколько долгих секунд, тяжело дыша.

— Я... — наконец произнёс он глухо. — Я не могу врать в отчете... Князю.

— А я тебя и не прошу врать! — Зосим зло посмотрел на него, так, что Ворон даже почувствовал спиной этот взгляд.

— Князю врать даже не смей! — закончил дьяк, стукнув пустым стаканом о стол.

— Тогда... А что, если я просто опишу нападение перевёртышей, а затем наш бой, в котором погибли мои люди, но опущу между этими событиями кусок, не вдаваясь в детали?

— Мол, цель достигнута? Свидетели спасены и доставлены в Плёс? — одобрительно кивнул дьяк.

— Да. И это будет правда. Просто не вся...

Он резко обернулся.

— Прикроешь?

Зосим кивнул, принимая условия.

— Будешь должен. — хмыкнул дьяк, сложив руки на груди. — А теперь по делу. Что со свидетелями? Разве детей было не трое? Где младший сын?

Ворон дёрнулся.

— Мёртв. Волколаки задрали. Хорошо поработали. Я даже не стал трогать тело — сложил их вместе с моими прям там в руинах. Кости да ошмётки.

— Значит, тот, что сейчас в отключке — это Борис? Тощий такой?

— Ага. — Ворон вернулся к столу, сел. — А еще он не огранённый. Предполагаю аспект искры — звериный. Спонтанное преобразование тканей, слишком импульсивен и необученный, опасный для себя в первую очередь.

Зосим задумчиво постучал пальцем по столу.

— Возьмём его в скит? Слабоват, конечно, но отмеченные Велесом...

— Вот всегда так, куда не сунься — отметка Велеса... везет опричникам.

— Ой не ной, а... вы, ловцы, исходно с золотой ложкой во рту, пока мы прогрызаемся наверх.

Ворон откинулся на спинку и поправил маску.

— Вот почему отметку Велеса так легко получить?

— Тебе в церковь с такими вопросами...

— А что, если Велес тут ни при чём? Вдруг это другое. Злость. Страх. Желание выжить любой ценой? Вот какой у тебя аспект?

— Слишком много вопросов, — отмахнулся Зосима. — Ты так хочешь взять его себе в личные ученики?

— А что, если да? Будешь против, а, Зосим Бориславович? Против?

— А бери, посмотрю, как ты со скитом бодаться будешь. Хоть какое веселье.

— Вот умеешь ты горьким чаем напоить. — В голосе Ворона появились саркастичные нотки. — Что мне скит. Я Князя попрошу. Либо он станет моим, либо — проблемой. Научить контролировать зверя я смогу, но вот захочет ли он... А так , что случится — мне же потом его и ловить.

Он протянул руку.

— Если этот парень выживет — он будет моим. Моим учеником, моим бойцом, моей тенью. Опричники и даже ты не будете дёргать его по своим делам, не будешь использовать как пешку в своих играх. Он будет принадлежать мне и только мне. Идёт?

Зосим усмехнулся.

— Отмеченные Велесом всегда были опричниками. Только дети Перуна, отмеченные Чернобогом, шли в ловцы. Думаешь, Князь позволит тебе это сломать?

Ворон каркающе рассмеялся.

— Да хоть Велес — я всё сказал, он будет моим.

Он указал на себя.

— То, что Чернобог дарит нам грань морока, не значит, что мы пустые и другие грани силы нам не доступны.

Зосим пожал плечами.

— Переубедить тебя не получится, — сказал он, глядя в тлеющие глаза Ворона. — Хочешь, пусть будет, главное — Князя убеди, мне то всё равно... — Он замолчал, затем будто вспомнил , заговорил уже другим, более бодрым голосом. — И да, будет лучше, если отрок, Игорь то есть, не узнает, что он убил человека. Пускай это будет морок. Знаю, что просьба странная, но он почему-то болезненно воспринял это. Глеб говорит, что он только тварей бил, а человека... не смотри так, но такой у парня взгляд.

Ворон склонил голову.

— Странный ты, Зосим Бориславович. Учишь меня эмоции убирать, а сам... — он махнул рукой. — Ладно. Морок так морок. Скажу своим, что того ловца разорвали перевёртыши. Будет этому щенку спокойнее спать.

— И ещё, раз уж ты мне должен, — продолжил дьяк. — Его мать, Полина. Кажется, рвётся в Плёс к сыну. Баба мощная, странная... в общем, надо бы проследить, чтобы церковь с ней не сцепилась.

Ворона заметно передёрнуло.

— Я её видел мельком... опасная. Очень опасная. У неё взгляд такой... будто она прожечь может. А еще эта Хельга... Что церкви от неё надо? Я бы трижды подумал, прежде чем связываться с той, кого сама Поленица учит.

— Затем и прошу присмотреть, — отрезал Зосим. — И ещё. Раз ты без подчинённых. Возьми двух моих отроков, что поступили на службу. Они не огранённые, но смышлёные и сильные до одури — подковы гнут. Близнецы. Поначалу путать будешь, но потом привыкнешь. Зовут — Отто и Тотто. Они у конюшни. Встретишь, скажешь, что я приказал.

Оранжевые огоньки в его глазах заплясали новыми всполохами.

— Отто и Тотто? — в его голосе появилось что-то похожее на растерянность. — Ты серьёзно? Ты даёшь мне двух... неогранённых? Что мне с ними делать? — Он издал скрежещущий звук, от которого у дьяка свело скулы.

— Что не нравится-то? Потренируешь, железяку в руки дашь, авось сгодятся, они парни шустрые и довольно умелые как следопыты...

— Деревенские следопыты... Ммм, мечта прямо ...

— Разберёшься, других нет! — зло перебил его Зосим. — А теперь мне нужно, чтобы кто-то отправился в Лужму, в след нашим героям. Заодно разузнай. Там по слухам странная трава выросла, целое поле. Хотя какое там поле — кметы говорят: сплошное болото там, низина, вечно топится участок. А теперь до горизонта будто спахали. У поля видели нашу Полину... Даже не раз, свидетель утверждает, что последний раз совсем недавно и, когда увидела растение — она смеялась. Надо понять почему и что такое «рис» — свидетель утверждает, что слышал от неё это слово. Выясни. Учитывая, что она ученица Хельги — кто этих ведьм знает, пакость задумала какую. Потом Князь ещё спросит. А он и так бесится, что Хельга сбежала после исчезновения Княжны и не возвращается никак.

Ворон медленно кивнул, переваривая информацию.

— А может ты про Хельгу напишешь? — протянул он. — Совсем, что ли, дурной? Где я и где Хельга.

— Да что не так-то, почему с ней так все носятся.

— Потому, что она была учителем князя и его сестры и, по слухам, взгревала она его ого-го, а ты сам знаешь, какой сильный Князь, так что получается, насколько же тогда сильна поленница? Поэтому отставить Хельгу, займись лучше этим чертовым — "Рис". Вдруг — ядовитое или дурман-трава.

Он поднялся, одёрнул плащ.

— Значит: беру твоих близнецов, слежу в Плёсе за церковниками, чтобы не лезли к Полине, пока она навещает Игоря, затем еду в Лужму, разбираюсь с таинственным рисом. А ты пока держишь Бориса в Плёсе, чтобы я знал, куда возвращаться за своим будущим учеником. Договорились?

Зосим кивнул.

Дверь за ним закрылась, и в комнате остался только запах — сырости, воска и едва уловимый, душноватый аромат перьев.

Зосим подошёл к узкому окну, отодвинул слюдяную пластину и вдохнул сырой, пахнущий водорослями, рыбой и дешёвым портовым пойлом воздух. Где-то там, в темноте, россыпью дрожали огни Плёса — далёкие, равнодушные, погружённые в свои заботы.

Глава 35

Дилижанс подпрыгнул на очередной колдобине, но Полина даже не заметила этого. За время в пути она уже привыкла к тряске, а мысли её блуждали где-то далеко.

Она запретила себе думать о Тихоне. Надо было убедиться. Сначала проверить старшего — цел ли, невредим ли, потом Глеб, она должна услышать всё сама. Сердце предательски сжалось. Она опустила взгляд с мутного окна, за которым вяло проплывали пригорки, лес и поля, к деревянной дверце, которая натужно скрипела всю дорогу, раздражая. Напротив неё, привалившись к обитой козьей шкурой стенке, дремал дед Кузьма. Дорога вымотала старика — он был из тех, кто, только усевшись, сразу и засыпает в этой нещадной болтанке.

Ещё вчера Хельга отпустила Полину проведать сына — после серьёзных тренировок и медитации учитель посчитала, что ей требуется отвлечься и переключиться. «Не напрягай сильно сосуды, — сказала Хельга, — они ещё не до конца оправились после такой нагрузки. Ты делаешь успехи и уже достигла трёх граней, но спешка может лишь навредить, дай отдых телу».

Услышав от Кузьмы, что ночью Игорь убыл с неким странным типом... — Полину охватил испуг, она порывалась броситься вслед, но её остановил неожиданно явившийся Фрол. После задания он прибыл, чтобы забрать обратно на остров Игоря. Расспросив Кузьму, тот остановил Полину, пообещав решить вопрос с пропажей. Полина не находила себе места ровно до сегодняшнего утра, когда наконец от Фрола пришла новость, что Игорь у дьяка. Она бросилась в Плёс — благо от села шёл дилижанс, который её и подобрал. Дед, который и подсказал ей, где искать теперь дьяка, одну её не отпустил. Сославшись на нужды села и нужду закупить соли, масла и тканей — он с котомкой, кошелём и коротким массивным ножом на поясе запрыгнул на кожаную тумбу следом за ней.

— Яблочко, матушка, — прошамкал Кузьма, не открывая глаз. — Хороший урожай... Котлетка щучья...

Полина улыбнулась, дед Кузьма был хорошим человеком. Она отвернулась и посмотрела в мутное стекло. Впереди блестели на солнце металлические щиты на одинокой башенке Плёса, которая высилась чуть дальше низенькой стены, выложенной камнем, и довольно хлипких ворот, в которые упиралась их дорога. Уже внутри она осмотрелась — отсюда, с севера, ещё не было видно гавани, однако с востока дул свежий, морской и влажный воздух, который ни с чем нельзя было спутать.

У ворот сиротливо на валуне нежился в тёплых лучах утреннего солнца одинокий стражник. Один, в потертом кожаном доспехе с круглым металлическим диском на груди, долго вчитывался в бумагу, которую протянул Кузьма, косился на Полину, но махнул рукой — проезжайте.

Дилижанс покатил по мостовой, а Полина вдруг поняла, что боится. Глупо, но боится. Сейчас увидит Глеба — и что скажет? А что, если это правда и прошло столько лет? Её младший сын, ему теперь что, больше лет, чем старшему? А Игорь, как он... Подумав о старшем, она разозлилась. Ну вот почему он такой безрассудный? Она поняла, что очень хочет обнять сына и хорошенько его отругать.

Дилижанс остановился на небольшой площадке. Тут в пыли стояли повозки и дилижансы. У корыт пили воду животные, некоторые жевали, опустив голову в торбы, приделанные хитрым способом к шеям. Их встречал Фрол.

— Быстро вы, — по его лицу было сложно понять эмоции, но глаза, пронзительные и добрые, лучились внутренним теплом и смотрели на Полину с нескрываемым интересом. — Игорь у дьяка гостит, это в кремле, что раньше за барином был. А теперь барин почивать изволит в казематах. Голодные? Как добрались?

— Хорошо, — сухо сказала Полина. Она не знала, как вести себя с этим человеком, ей было неловко рядом с ним, хотя он много добра для них сделал. Мысли сразу улетали куда-то туда, где, возможно, был её муж, туда, где младший сын. Она сжала кулаки и отошла в сторону, глядя, как Кузьма расплачивается. Дед засуетился, вытащил пару блестящих медных кружков, всучил рябому мужичку на козлах, перехватил котомку и двинулся следом за ними.

— В Кремль так в Кремль, давненько не бывал там, — крякнул дед, по-простому перекидывая скарб через плечо.

Кремль. Открытая беседка стояла на сваях у самой воды. Низенькая стенка из обработанного дуба огибала это место, за ним высился детинец основного крыла, с которого по лестнице можно было сразу выйти к берегу — наверняка тут барин любил завтракать или потчевать чаем с блинами гостей. Вот и сейчас, глядя на канал, который в этом месте был крайне широк и хорошо просматривался вплоть до фарватера, Игорь смотрел, как вдалеке идут ладьи, бриги и когги, а волны тихо плещутся в берег. На столе дымился большой пузатый самовар, стояло несколько свечей в стеклянных колпаках, между ними — тарелки со всякой снедью. Игорь сидел молча, глядя вдаль. Напротив — крупный и широкоплечий, с копной седых волос, Глеб что-то увлечённо рассказывал, отхлёбывая из аккуратной резной фарфоровой чашечки.

Полина спускалась по прямой парадной лестнице, куда их провёл человек дьяка, немногословный опричник в кольчужной рубахе. Доски скрипнули.

Игорь обернулся мгновенно. На миг его лицо застыло — губы растянулись в улыбке, а в глазах, таких родных и добрых, вспыхнули озорные огоньки, которые так были ей знакомы, — и от этого на сердце Полины потеплело.

— Мама!

Он вскочил, опрокинув лавку, и через мгновение уже обнял её, крепко прижав к груди. Она улыбалась. Живой. Целый. Её мальчик.

— Мам... — он чуть отстранился, всматриваясь в её лицо. — Как ты? А я, представляешь, кстати Глеб... — Игорь замолчал, не зная, как продолжить. Мать отодвинулась, посмотрела в его глаза, повернулась к Глебу. Тот поднялся с табурета.

— Глеб... — наконец выдохнула она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Это правда ты?

— Я... — осторожно и тихо произнёс он, глядя в её лицо.

Это было странно, время, пролетевшее для него, для них... Она вглядывалась в него, цепко, пытаясь что-то понять.

— Мам, — Игорь потянул её в беседку. — Дедушка, — он кивнул Кузьме на табурет, пожимая его большую, тёплую и шершавую ладонь. — Вы только из Лужмы? Как добрались?

— Да как, — пожал тот плечами, — потрясло, ехать — не ходить, добрались быстро, дорога хороша, дождя-то не было.

Они шагнули внутрь и наконец расселись.

Глеб продолжал рассматривать Полину, глядя на неё почему-то виновато.

Она же, не зная, как реагировать, просто улыбалась. И хотя из рассказа деда и было понятно кое-что, но увидеть самой: Глеб изменился. Сильно. И сравнение с гориллой уже не было такой странной. Он постарел. Сильно постарел. Он был уже не тот, что там, когда она увидела его впервые, с группой, которую привёл её муж.

Седые, всклокоченные, огромной гривой свисали пряди волос, большие, но глубоко посаженные глаза с явными морщинами в уголках, он был одновременно и осунувшийся, и будто какой-то нечеловеческий... обезьяний лик.

— Здравствуй, Полина, — голос у Глеба тоже изменился — стал глубже, будто он забыл, как говорить.

— Глеб... — она кивнула ему.

Глеб улыбнулся, как-то грустно и неуверенно, а затем вовсе виновато отвернулся.

— Я думал, не увижу никого из вас больше... — выдохнул он. — Сначала Игорь, теперь ты...

— Я тоже, — Полина вздохнула. Ей не верилось, как изменился соратник её мужа и их невольный товарищ по несчастью.

— Я ... — Глеб так и не смог найти в себе сил посмотреть в её глаза. — Тихон... он...

Полина молчала, для Глеба эта секунда длилась вечность.

— Расскажи, — сказала она наконец.

Глеб вздохнул. Протяжно, сипло, как обречённый перед петлёй, дёрнул косматой головой и повторил рассказ, который не раз уже слышал Игорь.

Пока неторопливо Глеб вёл свой рассказ, старик, кряхтя, налил себе и Полине чаю, она же, не замечая, слушала молча, не обращая внимания. Затем рассказ Глеба плавно перетёк в историю с Игорем и их походе на Изнанку, поиск беглецов, встречу, бой с людьми Ворона и плен.

— ...а потом я очнулся уже тут, — закончил за Глеба Игорь. — Дьяк этот, Зосим, мужик вроде не вредный и даже извинился. Ну вот как-то так...

— Ну и история у тебя, Глеб... слов нет, хоррор, а не история, — она наконец обратила внимание на чай и сделала глоток. — Потом ещё про остров расскажешь? — Тот кивнул. Полина повернулась к сыну. — Так, а что от тебя хотел волхв, сын?

— Мам, он... — с набитым ртом начал Игорь, но Полина перебила:

— Прожуй, — она строго посмотрела на сына. — А где вообще этот дьяк Зосим?

— Сегодня его не видел, — проглотив блин и отпив чай, пожал плечами Игорь и посмотрел на Глеба. — Глеб Андреевич?

Тот пожал плечами и взял блин.

— Тут ещё дело в том, мам. — Игорь подался вперёд. — Глебу этот дьяк помочь обещал. С ошейником. Видишь, на шее? Вроде как волхв знает, как снять. Только вот после вчерашнего...

Полина посмотрела на Глеба. Тот сидел понуро, за прядями волос было видно, как блестит на его шее металл.

— Дай посмотрю, — она поднялась, подошла к Глебу.

Тонкие пальцы коснулись холодного металла. Глеб вздрогнул, но не отстранился. Полина водила руками по ошейнику, словно пытаясь нащупать что-то невидимое.

— Ощущения мерзкие, и как ты ещё терпишь это, — передёрнула плечами она.

— Угу. Был бы замок — к кузнецу бы давно сходил, а тут волхв нужен, — Глеб криво усмехнулся. — Колдовство мерзкое, южное, — сплюнул он. — Да и механика: замок хитрый, не всяк кузнец справится. А теперь уже вообще неясно — волхв-то после Игоря сбежал, похоже. И где другого искать — не знаю. Придётся, видно, так и ходить.

— Ну, насчёт механики — могу и я попробовать? — неожиданно подал голос Игорь.

Все обернулись к нему.

— Ну, замки — не арбалет... справишься? — Полина приподняла бровь.

— Почему нет... — Игорь пожал плечами. — Сама знаешь, для меня эти механизмы — раз плюнуть. Если я разберусь, как этот ошейник устроен, думаю, смогу открыть, только колдовство смущает.

Полина вновь прикоснулась к металлу, задерживая касание в этот раз подольше. Справится ли...

— В тебе я не сомневаюсь, а вот колдовство? — подал голос Глеб. — Тут же не только замок, тут...

— Я помогу, — перебила Полина. — Если Игорь справится с механикой, колдовскую составляющую я возьму на себя.

— Ого, ты теперь такое умеешь? — Игорь просиял.

— Умею. Но сначала...

Она не договорила. К ним спустился новый человек — жилистый, сухой, в серой льняной робе и тёмных штанах, опоясанных ремнём, с которого свисал внушительных размеров кинжал и странные мешочки разного размера, с цепким взглядом ледяных глаз.

— Прошу прощения, что прерываю, — голос у незнакомца был спокойный, даже вкрадчивый. — Я Зосим. — Он слегка поклонился Полине. — А вы, я так понимаю, Полина, мать Игоря?

Полина поднялась навстречу.

— Да.

— Рад познакомиться, — дьяк шагнул навстречу, окинул взглядом стол, самовар, притихшего Кузьму. — Случайно услышал, что вы говорили, будто колдовство южан можете подавить? А Игорь механизм сломает?

— Допустим? — холодно ответила Полина.

— Ну что вы так, я же за общее дело ратую, — дьяк по-хозяйски налил себе чай, положил ложкой густо икры на блин, свернул его трубочкой и откусил, отпив глоток чая. — Глеб — важный свидетель, и если я могу ему чем-то помочь... Однако ваш сын... Может, дождёмся, когда приедет механик из Китежа?

Он перевёл взгляд на Игоря, окинул его снисходительным взглядом.

— Конечно, твой сын молодец. Но механика — это не...

Игорь скривился, открыл рот, чтобы возразить, но Полина опередила его.

— Мой сын знает, что говорит, — сказала она твёрдо. — У вас, боюсь, даже близко нет такого мастера, как мой сын, и если он говорит — значит, справится.

Зосим приподнял бровь, но ответить не успел.

— Как интересно, а ты, похоже, полон сюрпризов, парень. Все скрыт, механизмы крутишь.

Все обернулись на голос. Чуть поодаль от стен детинца стоял, прислонившись к дереву, Ворон. Он возник так бесшумно, что никто не заметил его приближения.

— Вот незадача, механика-то — полбеды, — продолжил он. — Колдовская составляющая питается от Глеба. От его же сил. Если просто взломать замок, можно и убить свидетеля...

Он шагнул вперёд, замер и наклонил голову, по-птичьи, набок, разглядывая собравшихся.

— Моя мама может это изменить...

— Неужто? Так-так-так, а не ты ли та самая ученица Хельги?

— Тебе какое дело? — Полина с вызовом посмотрела в горящие глаза за маской.

— Мне? — Ворон издал звук, похожий на каркающий смех. — Мне, положим, дело есть. Но чёрт с ним, с ошейником, будь моя воля — вздёрнул бы владельца блестяшки, но не об этом сейчас... извиняться пришёл.

Дьяк кашлянул, качая головой, — по его взгляду было понятно, что в планах была совсем иная обстановка для извинений и Ворон явно переигрывал.

— Что? — Полина удивлённо переглянулась с сыном.

Ворон пожал плечами.

— За моих людей. За то недоразумение с вашим сыном... — он запнулся, подбирая слова. — Ситуация вышла из-под контроля. Чтобы не было недопонимания — приказа нападать не было. Мне жаль.

— Жаль? — аура холода полыхнула от Полины в его сторону. — Что за чушь ты несёшь?

— Мам, — покачал головой Игорь. — Там правда случайно так вышло.

Все повернулись к Игорю, тот поёжился от взглядов, вздохнул и продолжил.

— Я просто...

— Помолчи, — оборвала его Полина, не сводя глаз с Ворона. — Ты, — она шагнула к нему, и Ворон, кажется, чуть отступил. — Тебя сейчас спасает одно: что сын цел и я не хочу ссориться с Князем.

Ворон молчал.

— Зосим? — повернулся Ворон. Но тот махнул рукой — ситуация была неподходящей, и Ворон, как обычно, сделал всё наперекосяк, политик из него был никакой.

— Вернёмся к ошейнику, — хмурясь, кивнул Зосим. — Могу я чем помочь?

Игорь задумался, собираясь с мыслями, потом повернулся к Глебу.

— Можно сделать так. Я вникну в механику, изучу замок, подготовлю инструмент.

— А я тогда попробую подобрать ритуал, чтобы остановить колдовскую составляющую и не дать ей сработать.

Глеб смотрел на них с надеждой, которую даже не пытался скрыть.

— Правда? Сможешь?

— Смогу, — твёрдо сказала Полина.

Она шагнула к нему, протянула руку к ошейнику. Пальцы коснулись металла — и в ту же секунду ошейник мелко завибрировал, издал низкий гул. Глеб поморщился, дёрнулся, но Полина не убрала руку. Она стояла с закрытыми глазами, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Гул стих так же внезапно, как начался. Полина открыла глаза и убрала руку.

— Да, — сказала она. — Я смогу его подавить. Ненадолго, но на то время, что нужно Игорю, хватит.

Глеб смотрел на неё так, словно боялся поверить. А потом вдруг встал, шагнул к ней и обнял — крепко, уткнувшись лицом в плечо. Глеб плакал.

— Тихо, тихо... — она гладила его по седым волосам. — Снимем мы твою железку. Обязательно снимем.

Игорь подошёл с другой стороны, хлопнул Глеба по широченной спине. Тот всхлипнул, засмеялся сквозь слёзы, отстранился, вытирая лицо рукавом.

— Простите... — пробормотал он. — Что-то совсем расклеился.

— Ничего, — Полина улыбнулась.

Дьяк Зосим молчал, не мешая. Дав им достаточно времени, он поднялся.

— Ну что, — сказал он. — Раз решили — действуйте. Кузница у меня есть, инструмент хороший. Прямо сейчас пойдём?

Полина переглянулась с Игорем. Тот кивнул.

— Пошли, мам. Чем быстрее — тем лучше.

— Тогда пошли.

Они поднялись, отряхивая крошки. Кузьма же остался — сказал, что посидит, отдохнёт, а потом пойдёт прогуляется по охотному ряду, закупится: ведь надо же что-то в Лужму обратно привезти.

Дьяк повёл их через дворы к длинному низкому строению, откуда доносился запах гари и металла.

Кузница вовсю гудела. Двое молотобойцев гремели железом, подмастерье раздувал мехи. При появлении дьяка все замерли, но Зосим махнул рукой — работайте.

— Вот, — он указал на свободный верстак у стены. — Инструмент любой просите. В общем, берите что нужно. Если надо что-то особенное — скажите, найдём.

Игорь уже не слушал. Он подошёл к верстаку, провёл рукой по разложенным инструментам — напильники, надфили, зубила, какие-то хитрые щипцы. Хороший инструмент, сразу видно. Не современный, конечно, но для ручной работы — отличный.

— Глеб, садись, — он указал на табурет у верстака. — Давай сюда свою шею.

Глеб послушно сел, запрокинул голову, подставляя ошейник под свет масляной лампы. Игорь склонился над ним, разглядывая механизм.

Ошейник был массивный, из тёмного металла, шириной в два пальца. Снаружи — никаких швов, никаких замочных скважин, гладкий, будто цельным куском литой. Но Игорь уже заметил тонкую линию — едва различимый стык, который шёл не по кругу, а по спирали, три витка.

— Хитро, — пробормотал он. — Очень хитро.

— Что там? — спросила Полина, подходя ближе.

— Замок не снаружи, а внутри. Спиральный стык. Чтобы открыть, нужно провернуть одну половину относительно другой, но не просто так, а по определённому закону. Видишь? — он показал на едва заметные риски на металле. — Это не просто так. Шаг за шагом, с определённым усилием...

Он замолчал, погружаясь в изучение. Полина отошла, не мешая. Встала за спиной Глеба, положила руки ему на плечи — просто так, для поддержки.

Игорь взял тонкий напильник, начал осторожно водить по стыку, счищая многолетнюю грязь. Потом достал лупу — откуда она у него взялась, Полина не поняла, но спрашивать не стала — и принялся разглядывать насечки.

— Тут семь позиций, — сказал он наконец. — Семь шагов. Каждый шаг — поворот на определённый угол. И если ошибиться хоть на полградуса — может случиться сюрприз. Заблокирует или сработает что-то похуже.

— Откуда ты знаешь? — подал голос Ворон. Он стоял в дверях кузницы, наблюдая за процессом.

— Логика, — коротко ответил Игорь. — Если бы я делал такой замок, я бы сделал именно так.

Он выпрямился, потёр поясницу.

— Мне нужен стетоскоп. Мам, ты как?

— Готова, — отозвалась Полина. — Начинай.

Игорь взял кусок мягкого металла — кажется, латуни — и принялся за работу. Скатав из тонкой пластины трубку, он прокалил её, соединяя шов, затем взялся за напильник. Тот в его руках двигался уверенно, быстро, словно он всю жизнь только тем и занимался. Полина смотрела на сына и видела в нём ту самую сосредоточенность, которая всегда появлялась, когда он занимался чем-то важным.

Через несколько часов стетоскоп был готов: изогнутая трубка с раструбом на одном конце и тонким наконечником с деревянным наушником на другом. Мембрану Игорь смастерил из куска сухожилия, туго натянутого на раструб и закреплённого суровой ниткой. Получилось грубовато, но вполне работоспособно.

Игорь повертел его в руках, вдев в ухо деревянную часть, он направил мембрану на столешницу и слегка постучал с обратной стороны. Работало.

— Ну-ка, — он подошёл к Глебу, приложил самодельный стетоскоп к ошейнику. Принялся водить по металлу, прислушиваясь, слегка постукивая ногтем в разных местах. А затем принялся поворачивать часть механизма. Глеб замер, боясь дышать.

Минута, другая. Игорь нахмурился, вслушиваясь в стуки и шелест механизма. Потом кивнул сам себе.

— Понял принцип. Там внутри — шарнирная система с несколькими шестеренками и кучей подпружиненных штифтов. Каждая шестеренка работает индивидуально, но при этом все семь штук связаны общим планетарным механизмом. Вращая, нужно закрепить его так, чтобы центральный стержень встал и зафиксировался при повороте. Когда весь механизм правильно встанет, можно повернуть и зафиксировать штифт. Собрав все семь, механизм откроется. Если хоть один не совпадёт — пружина может лопнуть и заблокирует механизм намертво. А может вообще эта пружина задействует что-то посерьёзнее. Ядовитая игла, например.

Глеб сглотнул, дотронувшись до металла, и провел рукой, пытаясь оттянуть железяку подальше, но та сидела довольно плотно к шее.

— Очень оптимистично... Но ты же сделаешь как надо? Да?

— Конечно! — Игорь повернулся к матери. — Мам, давай начнем. Пока он не передумал.

Полина кивнула. Она подготовила в углу кузни круг, используя масло и порошок, который ей принес помощник дьяка по её просьбе. Она отвела Глеба и усадила его в центре. Сама села напротив, держа в руках камешки — один светлый, другой чёрный. Попросила, чтобы Глеб расслабился, положил на её ладони с камешками свои ладони поверх и закрыл глаза.

Игорь смотрел, как мать замерла — и воздух вокруг неё колыхнулся, будто марево окутало её тело. Круг на полу слегка засветился, и этот свет потянулся к Глебу, окутал его, а затем будто дрогнул и разошёлся кругами, столкнулся с барьером из масла и вернулся обратно, устремившись в руки, где лежали камни. Они завибрировали: светлый засиял ярче, а чёрный, наоборот, стал чернее, втягивая свет первого. Ошейник жалобно зазвенел и затих.

Игорь сразу прислонил стетоскоп. Воздух вокруг них словно уплотнился, стал тягучим. Глеб не шевелился — ошейник перестал гудеть и издавать звуки.

— Давай, — одними губами произнесла Полина.

Но Игорь и без того уже вовсю вращал механизм, вслушиваясь в шелест механизмов. Гладкий металл вращался легко, будто только что был смазан. Крайнее кольцо, которое Игорь обозначил для себя первым, пошло на пол-оборота, затем третье кольцо сместилось почти на сто восемьдесят градусов вокруг своей оси, и наконец шестое — он только дёрнул, как почувствовал: механизм состыковался, кольца встали намертво, кроме одного, которое ощутимо дернулось. Седьмое кольцо легко повернулось, толкая механизм иначе. Что-то тяжёлое медленно стало подтягиваться, фиксируя первый штифт. Щелчок. Игорь почувствовал, как планетарный механизм внутри вернулся в исходное положение с лёгким жужжанием шестерёнок, освобождая следующую комбинацию. Кольца вновь легко вращались, теперь нужно было повторить.

Пальцы забегали по металлу — первое кольцо на четверть, пятое на пол-оборота, второе чуть довернуть. Механизм внутри щёлкнул, принимая новую конфигурацию, и шестое кольцо податливо провернулось, толкая второй штифт.

Щелчок — и он встал на своё место. Снова планетарный механизм перестроился, кольца послушно выстроились в новую комбинацию, подключая пятое кольцо. Щелчок. Потом ещё и ещё раз. Каждый раз одна и та же последовательность: кольца выстраивались в новом порядке, планетарный механизм замыкался, нужное кольцо получало связь со штифтом, позволяя его поднять вращением этого кольца — щелчок возвещал, что ещё одна ступень пройдена.

Осталось последнее — оно же первое кольцо.

Игорь замер на мгновение, восстанавливая в голове комбинацию. Пальцы легли на кольца — крайнее на треть, пятое в обратную сторону, четвёртое довернуть до упора...

Механизм внутри дрогнул, принимая положение.

Игорь взялся за первое кольцо. Оно не поддавалось. Он надавил сильнее — ноль реакции. Тогда, повинуясь наитию, чуть ослабив хват, он изменил направление, начав вращать кольцо в обратную сторону. Вместо тяжести штифта он почувствовал и услышал, как длинный стержень планетарного механизма, теперь не фиксируемый штифтами, свободно стал двигаться вдоль всего механизма, пока наконец не упёрся осью.

Щелчок. Самый громкий из всех.

Ошейник распался.

Не раскрылся, не разъединился по шву — именно распался на две аккуратные половинки, которые со звоном упали на каменный пол кузницы.

Глеб схватился за шею руками, ощупывая чистое, свободное место. Дышал он часто-часто, почти всхлипывая.

— Сняли... — прохрипел он. — Боги, сняли...

Полина покачнулась — Игорь едва успел подхватить её. Лицо у матери было бледное, губы дрожали.

— Мам, ты как?

— Ничего, — она выпрямилась, улыбнулась устало. — Всё хорошо. Главное — получилось.

Глеб вдруг засмеялся — громко, радостно, на всю кузницу. Схватил Игоря, стиснул в объятиях, потом Полину — обоих сразу.

— Спасибо... — бормотал он. — Спасибо вам...

Ворон, пнув бадью, вышел вон из кузни — кажется, он был раздосадован, ему не верилось, что Глеб всё же будет освобождён. Всё же он совершенно точно рассчитывал на иной исход. Дьяк Зосим облегчённо выдохнул и покачал головой:

— Ну надо же.

— Это мой сын, — Полина высвободилась из объятий Глеба, поправила волосы. — Я же сказала — он знает, что делает.

Игорь улыбнулся матери. Уши предательски горели.

— Что ж, — Зосим подошёл ближе, поднимая половинки ошейника с пола. — С этим разобрались. Теперь нам нужно ещё один вопрос решить.

— Кому это — нам? — Полина приподняла бровь.

— Пройдёмте пообедаем, — безапелляционно заявил дьяк, не терпящим возражений тоном. — А то наверняка все проголодались. У меня, между прочим, отличный повар.

Он развернулся и направился к выходу из кузницы, даже не оглядываясь — уверенный, что за ним последуют.

Полина переглянулась с Игоре. Он пожал плечами:

— Я бы поел, если честно. С утра только блинами и перекусил.

— И я, — прогудел Глеб, согласно кивнув, потирая освобождённую шею. — Не отказался бы. Легче стало, будто гора с плеч, аж жрать захотелось.

— Ну раз так... — Полина вздохнула и направилась следом за дьяком.

Обед накрыли всё в той же беседке. Длинный дубовый стол ломился от яств: янтарная уха в глубоком чугунке, пареные корнеплоды, жирно сдобренные сливочным маслом, огромное блюдо с запечённым поросёнком, соленья, грибы в сметане, свежий ржаной хлеб и кувшины с напитками. Тут тебе и ягодный морс, и узвар, и даже пенное.

Зосим уселся во главе стола, жестом приглашая остальных рассаживаться. Полина села напротив, Игорь рядом с ней, Глеб занял место с краю — всё ещё не веря, что может сидеть без давящего металла на шее. Фрол пристроился рядом с Игорем, а Кузьма, вовремя вернувшийся с охотных рядов, довольно потирая ладони, уселся справа от дьяка.

Какое-то время ели молча — сказывалась и усталость, и напряжение последних часов. Слышался только стук ложек да редкие просьбы передать то или иное блюдо.

— Хорош у тебя повар, — нарушил тишину Глеб, отправляя в рот очередной кусок поросёнка. — Давно такого не ел.

— Прошло Барина. Посадский из Зеленца, — довольно отозвался Зосим, подкладывая себе грибов. — Как узнал, что барина в колодки упекли, так ко мне на поклон, мол, свободы хочу. Я, если честно, опешил: хитрый барин его в такую кабалу загнал, раб не раб, а подневольный с пожизненным ярмом. Вот теперь на нового барина работать будет. Домой-то уже и не тянет, почитай с отрочества тут.

— А ты, значит, пользуешься, — усмехнулась Полина, отпивая морс.

— А почему бы и нет? — дьяк развёл руками. — Добру не пропадать. Да и мне приятно, и ему всяко знакомое дело.

Разговор постепенно перетёк на новости. Житие Князя и двора сменилось слухами про цены на соль и рыбу. Кузьма, довольный, отметил, что дела в Лужме теперь налаживаются. Ещё бы разобраться, что за диво новое Полина показала — рис. Зосим при этом встрепенулся и посмотрел на Полину. Он отодвинул пустую тарелку, промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Лицо его из расслабленно-сытого стало серьёзным.

— Рис?

— Да, Полина целое поле — ни пахать, ни сеять, рукой махнула, и...

— Ну зачем, не махала я руками. Там место благоприятное, низина, воды много, вот и выросло. Я просто узнала — и всё.

— Прям всё? Просто узнала? Так просто?

— А что сложного — узнать? Сложно теперь это собрать, народ обучить надо, как работать с урожаем.

— Так, раз сложно, может, ну его? Или что, полезный прям такой? Питательный?

— Рис? Да полезный, и питательней ржи будет, урожай лучше и проще в работе с ним, особенно на затопленных участках, а их вокруг Лужмы полно.

— Диво какое. — Налил пенного в кружку дьяк и отпил. — А что раньше ничего такого никто не слышал, я уж точно. Кузьма, слышал что про это? Выращивали?

— Да как-то вроде нет, — замялся дед. — Оно вроде как и знакомо, токмо не едал его ни разу, да и вроде как те, что я видел, помельче были.

— Ну так я заговорила, вот и сказ весь. Теперь, если сохраните семена и засеете, то получаться будут такие вот крупные.

— Ох, балуешь, внученька, ей-богу, балуешь. Ежели хлебца будет на чём экономить и зиму пережить — вообще красота. А как убрать — управимся, не переживай, главное, что есть что есть, а то Гаврила делов-то наделал.

— Ну, звучит и правда очень даже. Наверно, раз уже все поели... — Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на Полине. — Закроем продовольственную тему и перейдём к менее приятному разговору.

Полина положила ложку, выпрямилась, готовясь слушать.

— О чём речь? — спросила она спокойно, но в голосе уже чувствовалась та самая сталь, что появлялась у неё в минуты опасности.

— О церкви. О синоде. И о вас, Полина, — Зосим помрачнел. — Ночью я получил письмо из Китежа. Не думал, что вот так его передам, но суть в том, что вас ожидает синод.

Тишина повисла над столом. Даже Кузьма перестал жевать, уставившись на дьяка.

— Меня? — Полина приподняла бровь, внешне оставаясь спокойной, но пальцы её, лежащие на столе, чуть заметно сжались.

— Вас. Обидели вы их, — дьяк вздохнул. — Волхвы крайне злы. То, что случилось... Они представили это князю как оскорбление церкви, синода и самого Велеса.

— Что за чушь, — Игорь даже жевать перестал, отодвинул тарелку. — Этот сморщенный старик сам ко мне полез в голову! Я не просил его...

— Боюсь, что дело не в этом, — перебил Зосим устало. — Полина, вы ведь пересекались ранее со служителем Велеса? Им всё не даёт покоя ваша сила, а добиться от Игоря внятной информации они по понятной причине не смогли. Фрол, спасибо, что вмешался. А так как для них вы — неожиданная угроза. Для вас будет лучше, если вы обратитесь к Хельге и немедленно выдвинетесь в Китеж, чтобы решить ситуацию мирно.

— А если нет? — тихо спросила Полина, и в этой тишине послышалось то, от чего у присутствующих мурашки по коже пошли.

Зосим помедлил, подбирая слова. Взял кубок с морсом, отпил глоток, словно оттягивая неизбежное.

— Если нет... ко мне пришлют приказ иного характера. И я не смогу ослушаться. Мне придётся доставить вас в Китеж уже в ином виде.

Игорь вскочил, едва не опрокинув стул. Глаза его горели гневом:

— Вы что, угрожаете?! Моя мать ни в чём не виновата! Этот старик...

— Игорь, — Полина положила руку ему на плечо, и одного этого прикосновения хватило, чтобы он замер, но не успокоился. Дышал тяжело, сжимая кулаки.

— Сядь, — тихо, но твёрдо сказала она. Игорь медленно опустился на место, не сводя с дьяка тяжёлого взгляда.

Глеб тоже подобрался, расправил плечи — несмотря на возраст и пережитую слабость, в нём чувствовалась сила.

— Не всё так просто, — подал голос Фрол, до этого молчавший и только переводивший взгляд с одного говорящего на другого. Он отставил кружку со сбитнем, покачал головой. — Нельзя просто силой решить. Синод — это серьёзно. Там не один волхв, там их десятки, и за каждым — церковь, вера, люди. Если пойти напролом, только хуже сделаем.

— И что ты предлагаешь? — резко спросил Игорь.

— Я предлагаю не горячиться, — Фрол оставался спокоен. — Нужно выложить все карты на стол. Показать, что вы не угроза, что всё вышло случайно. Возможно, князь сможет вмешаться, если увидит правду. Но для этого нужно ехать в Китеж и говорить. Спокойно, с расстановкой.

— А они захотят слушать? — Глеб сжал кулачище.

— Почему нет, — Фрол развёл руками. — Большая часть довольно нейтральны.

Полина молчала, обдумывая услышанное. Лицо её было непроницаемо.

— Я поеду, — сказала она наконец.

— Мам, нет! — Игорь снова дёрнулся.

— Я сказала, — оборвала она. — Я хотела попросить тебя с Глебом и Фролом поискать Тихона. Это важнее.

— Полина, — Зосим подался вперёд. — В синоде не шутят. Одной вам там делать нечего.

— А с вами? — усмехнулась она. — Сам сказал: пришлют приказ — и повезёшь в ином виде. Так какой мне смысл тебе верить?

— Такой, — дьяк выдержал её взгляд. — Что, пока вы едете добровольно, я считай, на вашей стороне. Ссориться с вами мне не с руки, да и Кузьму я давно знаю, как и Фрола. Поэтому предупреди Хельгу — возможно, она согласится выйти из затворничества и присоединиться к вам. С ней у церкви разговор будет другой.

Полина задумалась. Упоминание учительницы явно изменило её настрой.

— Хельга... — протянула она.

— Да. Если она поедет с вами, синод дважды подумает, прежде чем делать резкие движения. Сами знаете, кто она для князя.

— Знаю, — Полина помолчала. — Хорошо. Я подумаю.

— Думайте, — Зосим откинулся на спинку. — Но недолго.

Кузьма, до этого молчавший, подал голос:

— Так завтра в Лужму возвращаться обратно, да и работники ко мне прибились. Повстречал в рядах близнецов. Как их, — он задумался, потом хлопнул себя по коленке, — точно, Отто и Тотто. Они помогут мне с грузом, стар я стал тягать тяжести такие.

Полина посмотрела на старика, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Так я в любом случае к Хельге, так что с тобой поеду.

— А мы тогда что? На юг? — Повернулся к матери Игорь. — У нас ни денег, ничего. Туда же на корабле плыть.

— Вот, — дед кинул Игорю кожаный кошель, который звонко упал тому в руки. — Хватит и на корабль, и на снаряжение.

— Деньги это хорошо, — протянул руку Фрол забирая кашель у ученика. — И снаряжение Игорю купим и корабль присмотрим. Жаль, он не успел с алхимией освоиться.

— Учитель, — виновато улыбнулся Игорь. — Я не очень люблю эту алхимию, я больше с механикой... вы же видели... вот мой брат — да, он любит, и папа... — Игорь грустно вздохнул. Полина тоже.

— Так, отставить печали, — поднялся Глеб. — Если всё сложится, через месяц встретимся тут, в Плёсе.

— Через месяц, — эхом отозвалась Полина. — «Может, даже с Тихоном. Нет, точно с Тихоном. Как я по нему скучаю». — От этих мыслей защипало глаза. Увидев глаза матери, Игорь подошёл к ней и обнял.

— Обещаю, мы найдём их, — твёрдо сказал Игорь.

Зосим поднял кубок:

— Ну что ж. За удачу. За то, чтобы все вернулись.

— За удачу, — отозвались остальные.

За окнами светлицы темнело. Где-то в порту готовился к отплытию когг на юг, где-то на конюшне запрягали дилижанс на север. А за столом сидели люди, которые через несколько часов разойдутся в разные стороны, чтобы встретиться снова — или не встретиться никогда.

Но об этом старались не думать.

Утро следующего дня встретило Плёс серым небом и туманом. Полина стояла на той самой парковке, где вчера их высадили. Всё та же площадка, животные, и даже звуки казались те же. Кутаясь в плащ, она смотрела, как грузят дилижанс.

Кузьма суетился рядом, пересчитывая тюки с тканью, бочонки с маслом, мешки с солью. Покупки вышли знатные — на всё село хватит. Да ещё и останется. Детины сноровисто грузили в телегу, прицепленную к дилижансу, бочки и мешки. Близнецы пришлись деду как нельзя кстати, и тот их охотно нагружал задачами. Полина открыла дверцу и прыгнула внутрь. Через пару часов её ждал непростой разговор с учителем.

Глава 36

Солнце клонилось к закату, когда дилижанс, пропахший застарелым потом лошадей, уставших и прокопчённых дорожной пылью, свернул с тракта в сторону озера на берегу которого растянулась Лужма. После более менее ровной поверхности дороги главное тракта, обычная грунтовая колея стала тем еще испытанием. Трясло знатно. Правда Полина уже не обращала на это внимания. За мутным, забрызганным дорожной грязью окном затянутой обработанной кишкой какой то твари, тянулись яркие пейзажи: редкие перелески сменялись полями, поля — садами, сады — пастбищами, где щипали сочную траву козы. Она прикрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Мысли о младшем сыне, о том, что он сгинуть мог где-то там, в пещерах, в вечной тьме подземного мира, накатывали волнами, и каждая такая волна оставляла после себя горький привкус во рту и тупую боль где-то под рёбрами.

«Они справятся. Они должны справиться. Обязаны».

Напротив, укутавшись в старый тулуп, мерно посапывал дед Кузьма. Старик, несмотря на свою кажущуюся немощность, обладал удивительной способностью засыпать в любом положении и просыпаться ровно в тот момент, когда происходило нечто важное. Сейчас он спал, и Полина смотрела на его морщинистое лицо, на густую седую бровь, нависающую над глубокой глазницей, и чувствовала странную, почти детскую благодарность. Он принял её. Не спрашивая, не требуя доказательств. Просто принял — как свою. Как дочь, что вернулась из небытия.

«А ведь я не его дочь. Никогда ею не была. Но он этого не знает. Или знает, но молчит?»

Полина вздохнула. Хотя она отгоняла эту мысль, семейные отношения тут были странными. Более того, она почти не видела беременных, однако дети были, в том числе совершенно не похожие на родителей. И никто ничего не замечал и не задавался вопросом. Что это за место, куда они попали вот уже второй раз? Рок? Шутка? Течение, о котором так любила говорить Хельга. Кузьма и Матрёна, эти старые, натруженные люди, стали для неё реально кем-то близким, больше, чем она могла себе представить. И эта связь пугала её почти так же сильно, как и перспектива поездки в Китеж, в Синод.

«Синод...»

Полина поморщилась, словно от зубной боли. Она вспомнила лицо того волхва — да что он к ней пристал вообще. Вспомнила, как он хотел её ударить. И как она ударила в ответ.

— Правильно, — прошептала она одними губами. — Я всё сделала правильно. Ни перед кем оправдываться ни за себя, ни за своих детей.

Пальцы её, лежащие на коленях, чуть заметно шевельнулись. Где-то глубоко в груди, там, где жила теперь её Искра, шевельнулось что-то тёплое, откликнулось на этот беззвучный крик. И сразу же пришло успокоение — тягучее, густое, как сироп.

«Контроль. Только контроль. Хельга права: страх — плохое топливо».

Она перевела взгляд на свои руки. Худые, жилистые, с длинными пальцами профессионального олимпийского стрелка где-то там в прошлом, до попадания сюда, до попадания на Изнанку с семьей, до института, до травмы, которая перечеркнула её путь чемпиона. Слишком много абсурдных поворотов в жизнь простой женщины. В её жизни. И это «слишком много» пугало её больше, чем любая угроза со стороны Синода.

«Ты — не угроза. Ты — женщина, которая хочет защитить свою семью. И ты сделаешь это. Любой ценой».

Мысли о семье неизбежно привели её к мужу. Артём. Как он там, скучает, переживает, ищет их? Он так изменился: из рассеянного учёного, профессора, стремительно превратился в сильного, властного лидера. Сыновья пошли в него — оба. Игорь — его копия, такой же подвижный, увлекающийся, с той же безбашенной тягой к познанию всего, до чего могут дотянуться руки. Тихон — более спокойный, вдумчивый, с её глазами и её же упрямством.

«Где вы?»

Этот вопрос был самым страшным. Потому что ответа на него не знал никто. Глеб говорил об острове, о пещерах, об обвале. Но он не видел, что случилось потом. Он не знает, выбрались ли они. Или остались там, в темноте, без надежды на свет.

— Не думай об этом, — сказала она себе вслух, и звук собственного голоса, глухой и хриплый, показался ей чужим. — Игорь найдёт их. Фрол и Глеб поможет.

Она повторила это несколько раз, как мантру, и боль под рёбрами отступила. Но не исчезла — затаилась, свернувшись тугим, горячим комком, готовая развернуться в любой момент.

Дилижанс накренился, выбираясь из глубокой колеи, и Полина, машинально схватившись за поручень, открыла глаза. За окном уже виднелись знакомые очертания — избы, крытые щепой, длинные жерди сушил, на которых трепалась на ветру сеть, и, наконец, широкая, тёмная гладь озера, уходящая в серую дымку горизонта.

Лужма.

— Приехали, — сказал возница, слезая с козел.

Кузьма проснулся мгновенно. Старик протёр глаза, крякнул, пошевелил затёкшими ногами, затем повернулся к Полине.

— Добрались. — В его голосе слышалась спокойная, неторопливая радость. — Сейчас выгрузимся — и домой. Матрёна, небось, заждалась. А где эти охломоны?

Полина улыбнулась, принимая протянутую руку возникшего у двери детины. Кажется, это был Отто. Она приняла руку и ступила на деревянный настил площадки. Ноги тут же встретила привычная зыбкость — доски ходили ходуном, прогибаясь под тяжестью. Запах рыбы, тины и мокрой древесины ударил в ноздри, и на миг ей показалось, что она никогда и не уезжала отсюда.

Но это было не так. В обычное время село затихало: мужики возвращались с вечерней рыбалки, бабы хлопотали у печей, ребятня гоняла кур и коз с улиц, загоняя во двор. Однако сейчас навстречу им то и дело попадались группки людей — с корзинками, перешёптываясь, они целенаправленно шли на запад от центра деревни. Некоторые шли даже с детьми, которые весело гогоча тащили деревянные салазки на бечевке. Шли туда, где за поворотом, который они недавно миновали, въезжая в село, начиналась вечно затопленная низина.

— Ба, — Кузьма тронул её за локоть, указывая на околицу. — Похоже, поле-то наше. Твоё, то есть. Уже притянуло всяк люд.

Полина улыбнулась и пошла следом за народом, пока не добралась до места, где она ещё недавно уговаривала чахлые стебли выпрямиться и пойти в рост. Теперь оно представляло собой сплошное золотистое море. Высокие, в пояс, метёлки риса колыхались на ветру, и этот ветер, пробегая по ним, поднимал целые облака пыльцы, которая в лучах пробивающегося из-за туч солнца казалась золотой.

— А я не верил Петьке то, — выдохнул кто-то из мужиков, подошедших поближе. — Думал, врёт, собака.

— Ишь ты, и я думала, что брешут бабоньки, а оно вон как, — отозвалась дородная женщина, прижимая ладонь к лицу. — Выходит, Олимпия и правду кашу сварила с этого и хлеб какой-никакой сделала.

— Потравились небось? — перебил её голос, резкий, молодой. — Тут ведьмовство чистое. Что тогда? Нельзя это есть, надо токмо сжечь!

— У Олимпии никто! — веско заметила всё та же дородная дама.

Шёпоток прокатился по толпе. Неожиданно головы повернулись как по команде, обратив внимание на нежданную гостью. Полина почувствовала, как к ней обращается множество взглядов, — покачала головой и, выпрямившись, вышла чуть вперёд. Но дед её опередил.

— Всё брехня, — спокойно сказал он. Кузьма пошёл в самую гущу, и толпа расступилась. Выбрав кочку повыше, он встал на неё, будучи высоким, теперь он почти на голову возвышался над людом, и своим твёрдым голосом перекрыл перешёптывания. — Внучка моя, ученица Хельги, в травах ведает — верный сказ. Так же как и верно то, что не ведьмовство сие, а дар. Вы, бабы, не шумите и не говорите напраслину своим скудным умишком, смущая прочий честный люд.

Сказав, Кузьма неспешно направился обратно к дилижансу. Он хотел взять под руки Полину, но та осталась стоять. Махнув рукой, он не стал мешать, лишь крикнул:

— Отто! Тотто! Айда разгружайте соль и масло. Матрёна, покажи куда. А я тут с внучкой постою.

Матрёна, которая вышла их встречать, и теперь сама шла с поля, была в простом суконном сарафане с корзиной, в которой были аккуратно уложены метёлки риса. Она улыбнулась Полине и, кивнув Кузьме, пошла к дилижансу, где крутились получившие задания детины.

Однако не так-то просто было убедить бабьи домыслы, особенно когда досужие сплетни и «чистое ведьмовство», казалось бы, были самой простой истиной. И, возможно, к этому приложил руку странный человек, который тенью крутился у самого края низины. Солнце и одежда скрывали от его образ, и узнать в этой размытой тени недоброжелателя было сложно. Однако Ворон, а это был он, прибывший сюда значительно раньше Кузьмы и её внучки, успел провести ряд изысканий и смутить умы рядовых кметов. Любой на их месте задумался бы, если ловцы ходят и спрашивают про ведьмовство и Полину.

А Полина спустилась в низину и придирчиво осматривала стебель и метёлку, вспоминая свои студенческие годы. Она подняла голову, осмотрела поле, золотые метёлки, колышущиеся на ветру, и её захлестнули чувства гордости и радости. Рис рос. Он был жив. И это было её маленькое чудо — первое настоящее чудо, которое она сотворила в этом мире.

— Баба Полина, — окликнула её молодайка в выцветшем сарафане. — А правда, что это колдунство против Велеса?

— Ни против кого, ни уж тем более против Велеса или Рода, — покачала головой Полина. — Я увидела возможность и ваш голод. Всё остальное сделала для меня природа. — Она улыбнулась, глядя на сомневающиеся простые лица, которые боязливо трогали, нюхали и дрожали от каждого шороха или звука, ожидая подвоха. — Поймите же. Это просто удача. Тут место благодатное, вода, солнце.

— Ну насмешила, место благодатное, — прокряхтел кто-то из стариков.

— Вот-вот, гниль да болото, отродясь ничего не росло, кроме дрянной травы да камыша, — вторила ему баба.

— Просто нужно было знать, что тут может расти.

— А вы, стало быть, знали? — Молодайка смотрела на неё с открытым, детским любопытством.

— А не проклятая ли это трава с Изнанки? — пискнула худая и высокая как жердь бабёнка, в которой Полина узнала одну из подпевал бастрючки.

— Точно! Наверняка притащила что-то оттуда, — многие сплюнули, начали было переворачивать корзины, в которые до этого клали рис. Кто-то даже начал топтать в пыльную землю, чертыхаясь и моля Велеса, чтобы отвадил от них проклятье.

— Да вы белены объелись! — воскликнул Кузьма. — Она ко мне с Изнанки в одном по сути исподнем вышла, Матрёна свидетель, да и Волхв с ней дело имел опосля.

— Она моего сына спасла от хвори с Изнанки!

— Дуры, что творите! — Раздался хлесткий удар, и где-то в стороне началась драка: мужик сцепился со своей бабой, таскал её за волосы и стегал кнутом, та охала и пыталась отоварить его ведром, которое сжимала в руке. Растащить пару никто не порывался, лишь смотрели, качали головами, а мужики поглядывали на своих баб, тянулись за вожжами и прутьями, у кого что имелось под рукой. Те сразу притихли и начали собирать с дорожной пыли опрокинутый ранее рис.

— Да успокойтесь уже! Никто не заставляет брать! Поле Кузьмы, он будет распоряжаться, кто захочет — может обменять у него.

— Так это что получается, ещё и обменять надобно?

— Да, Кузьма нажиться на соседях удумал?

— Он всегда за одно с Гаврилой был, — тьфу, сплюнула баба, — попьёт теперь нашей крови со своей внучкой.

— Да заткнись, дура, — толкнул ту в бок мужик. — Лучше спроси, по чём сторговаться.

— Вот соберём тогда и скажем, — Кузьма кивнул Полине, понимая по-своему её задумку, и замахал руками, говоря народу: кыш, кыш. — Собрались дармоеды, не своё, а хают.

— А что с этим делать? — бабы кивнули на корзины с зёрнами и салазки. — Мы не отдадим, сами собирали, весь день корячились! Раньше надо было говорить, а не уматывать в Плёс.

— Да полно, всё что насобирали можете забрать домой, но больше чтобы никто к рису не шастал!

В толпе прошелестел шёпоток: как такового страха уже не было — жадность, да, сожаление, что собрали мало, да, но не страх.

— Бабоньки, — подскочила с корзинкой новенькое лицо, растрёпанная и румяная, — а что тут у вас вообще? — спросила она, вызывая смех.

— Ох, Дуня, ну ты как обычно, проспишь же всё. Траву вот собрали лисовую, будем кашеварить, но тепереча она за Кузьмой.

— Да внучка его поле взрастила, говорят, сторгуются опосля.

— Лисовую? — недоуменно переспросила Дуня, ничуть не обидевшись на смех. Она осторожно, словно боясь обжечься, трогала метёлки в корзинах у других баб. — Так в канавах что-то похожее растёт. Это ж не жито? Не пшеница? Зачем такой Вече собрали ради этого?

— Это рис, — вздохнув, сказала Полина, подходя ближе. — То, что у дорог растёт, — другое. Это зерно намного более питательное и полезное.

— Ещё и растёт на заболоченных землях, где хлеб не выживет, — вторила ей старушка, которая умудрилась набрать целые салазки риса, ещё и сверху внучат посадить — пухлых, веснушчатых, с копной рыжих волос, которые молча грызли яблоки и не смущались, что их тащит посуху старушка.

— Риз, — повторила женщина, пробуя слово на вкус. — Рис? А его как готовить-то?

— Уже Олимпия у вас кашеварила, разберётесь, ничего сложного, — Полина взяла в руки из ближайшей корзины метёлку, повертела, показывая. — Как с хлебом: обмолотить и от шелухи отделить. Затем сушить и дробить можно, а там от помола кто на кашу, кто на муку. Из муки — лепёшки печь можно, да и не только их. Главное — приноровиться.

— А ежели потравимся и с животом сляжем? — спросил кто-то из мужиков.

— Не должны, — честно призналась Полина. — И дело не в том, что рис опасен, просто если кто переест или ещё как неправильно употребит — будет ли моя вина в этом или риса?

— Верно говорит, — кивнули старики. — Сами не дураки, надобно понемногу пробовать.

— Если это все вопросы, прошу разойтись и передайте прочим, что поле не общее, за рисом к Кузьме пусть стучатся, — сказала устало Полина. — Пойдём, деда.

Отходя, она обернулась. Она видела — тёмная фигура у самой кромки удалялась на запад.

«Кто за мной следит? Синод?»

Полина продолжила идти.

Кузьма шёл рядом. Его взгляд был прикован к работе Отто, который вытащил давно весь их скарб и теперь грузил на салазки, куда впрягли осла. Животное меланхолично жевало разбросанный на дороге стебель риса, отмахиваясь от мух своим хвостом.

— Добрая ты у нас, — сказал Кузьма негромко. — А ведь какой мы странный люд. Ты им хлеб бесплатно даёшь, а они на тебя как на чудище смотрят. А как забрала и цену предположила — сразу кланяться и спасибо шепчут. Вот и как это?

— Как есть, вот такая она психол..., — Полина запнулась, понимая, что слово не здешнее и не ко времени, может быть не так понято. — Привыкли так, разуметь по-другому не могут уже.

— Да, не поправляйся, — хмыкнул старик. — Мы думаешь не видим? Мудрая ты, хорошо тебя Хельга научила, любо.

— Да, учитель хорошо учит, — уклончиво ответила Полина.

Полина кивала идущим соседям, которые здоровались. Слухи о том, что это она, Полина, «изжила» Гаврилу и его семью, что пили их кровь непомерной данью, давно гуляли по селу. И эти слухи, как ни странно, закрепили за ней у одних звание ведьмы, а у прочих — освободительницы.

«Если бы они знали правду», — подумала Полина с горечью. И тут же одёрнула себя: «А какая разница? Гаврила мёртв, доказывать, что не от моей руки, бесполезно — никто не поверит, а наоборот, ещё начнут больше сомневаться. И они ведь даже не знают, что Екатерина с детьми в Плёсе, под присмотром дьяка».

От дум отвлекла вновь эта тень. Посмотрев на запад, туда, где низина упиралась в глинистый илистый склон, отделявший болото от озера, она не смогла рассмотреть фигуру — та окончательно растворилась в сумраке.

«Ушёл».

Интерлюдия

Ворон давно отделился от шумевшей толпы и стоял возле озера, глядя на море зелени и золота, у которого собирался люд. Он бесшумно стоял у края поля. В травах он не понимал ни бельмеса. Не найдя ничего лучше, чем просто выдернуть с корнями стебель, а также собрать пару метёлок и отдельно зёрна, — всё это бережно упаковать в разные стеклянные пробирки с притёртой крышкой, которые он сразу убрал в специальные кармашки на груди. Зёрна мягко стукнулись о стекло, последняя пробирка, закупоренная, была упакована в кожаный карман, где крепко зафиксированная будет ждать своего часа в Синоде.

«То же мне нашли травника. Отдам в руки — пусть сами разбираются. Хотя... — он задумался, разглядывая зёрна на ладони, — не похоже на что-то опасное. Зерно как зерно». Он не сильно в этом разбирался. В походе он ел обычно мясо и реже грибы, ещё реже рыбу. В этом он разбирался. Лепешки всегда лежали у него в подсумке на поясе. А готовку он лучше возложит на бабу или повара, но вникать в эти дебри, когда и так есть о чем покумекать...

Он уже хотел вернуться к слежке, но взгляд зацепился за странное пятно на глинистом склоне, что отделял низину от озера. Солнце, почти скрывшееся за кромкой далёкого леса, уже почти село, но последние лучи падали точно на этот участок, высвечивая его, как театральную сцену.

Ворон подошёл ближе, присел на корточки.

Следы. Человеческие. Слегка под углом. Пятка почти не продавилась, а вот носок, наоборот, был значительно выдавлен. Кто-то крался, очевидно ступая на носки, это был обычный шаг следопыта, привыкшего ходить по лесу. Но тут нет леса, да и зачем так идти кмету? Ворон провёл рукой, ощупывая глину и ил. След был старый, но тёплый от солнца. Возможно, только из-за этого он сохранился. Ворон поднял голову. Следы уходили на запад, вдоль берега, теряясь за поворотом береговой линии.

Ворон засмеялся — ну как, он скорее прокаркал, ещё и протяжно, его оранжевые огоньки в глазах заметались. С одной стороны — странная ведьма, за которой велено наблюдать. С другой — ниточка, которая могла привести к убийце Гаврилы. К тому, кто ускользнул от других ловцов, от опричников дьяка.

«Чёрт, — выругался он про себя. — Чёрт, чёрт, чёрт!»

Он обернулся. В последних лучах солнца он видел фигуру Полины, и ему даже показалось, что она смотрит аккурат на него. Толпа вокруг неё редела, но она оставалась в центре внимания. Сейчас она никуда не денется. А следы — кто знает, к чему или кому они приведут. Он понимал, что одно дело рапорт о потерях, другое дело — если к нему будет "преамбула" в виде сложно ситуации и в конечном итоге поимки особо опасного убийцы в скрыте, что улизнул от опричников и не мог быть пойман прочими ловцами, и был пойман им. Отличный будет рапорт!

Ворон принял решение. Развернулся и, не оглядываясь, зашагал на запад, вдоль берега, по следам.

Конец интерлюдии.

Исчез. Полина, вздохнув, отвернулась.

— Мне пора, деда, — сказала она, коснувшись его плеча.

— Ступай, — кивнул Кузьма. — К вечеру ждём?

— Я сегодня вряд ли приду, надо многое рассказать учителю и обдумать, — покачала головой Полина и, поправив волосы, направилась прочь, туда, где за косой, в туманном облаке морока, стоял дом учителя.

Дом Хельги, позднее:

— Никуда завтра ты не поедешь.

Голос учителя, обычно спокойный, даже чуть ленивый, сейчас звучал твёрдо и холодно. Она стояла у окна, за которым клубился вечерний туман, и смотрела на Полину, и в этом взгляде было что-то, отчего у той засосало под ложечкой.

— Но, учитель...

— Я сказала: нет. Это ловушка, Полина. Синод — это игрушка в руках Князя. Игрушка, которую он создал, взрастил и использует, когда хочет добиться чего-то, что в противном случае может поднять много неудобных вопросов у черни.

— Но Зосим сказал...

— Зосим? — Хельга усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Полина вздрогнула. — Зосим — хороший дьяк. Умный, честный, насколько это вообще возможно для человека, который служит Князю. Но он не видит дальше своего носа. Или не хочет видеть. Потому что если бы он видел, он понял бы: то, что они затеяли...

— Ну что им тогда надо? Зачем им я нужна?

— Ну как тебе сказать... — Хельга отвернулась от окна, подошла к столу, взяла сухой корень, повертела в руках, отложила. — Страх. Любопытство. Князь боится того, чего не понимает. А твоя сила — это то, чего он не понимает. Или, наоборот, он знает то, что не знаю я и уж тем более ты.

— Но что я в масштабе Князя? Я не претендую на город, на геройство, на власть. Я хочу безопасность себе и своим близким, ну и найти тех, кого потеряла...

— Масштаб... слово-то какое, — Хельга посмотрела на неё, в её глазах читался вопрос, откуда такие слова знает деревенская потеряшка. — У Князя давняя... скажем так, забава. В своё время, как наша Княжна, его сестра, нас покинула, он ищет огранённых...

— Покинула? — бровь Полины невольно изогнулась. — Княжна. Она была... огранённой? Как это связано: Княжна, огранённые, поиск таких, как мы?

— Она была больше, чем огранённой. Она была — столпом, что мог поднять нас к небу. Её дар... она видела события и играла с ними. Но одно событие она упустила. То ли не предвидела, то ли ещё по какой причине...

— А что она упустила, по вашему мнению, учитель?

Хельга замолчала, и в тишине, повисшей в комнате, слышно было только потрескивание лучины.

— Что же... — Хельга опустилась на лавку, провела рукой по столу, стирая невидимую пыль. — Присядь, не мельтеши. Давно это было. Ещё при старом Князе, отце Лада. У князя было два ребенка: Лад и Арина. Арина младше брата на семь лет. Резвая, непоседливая девочка, она всегда влезала в разные передряги, но, что всех удивляло, — вылизала сухой из воды без единой царапины. Никто не понимал, как она это делает, но отец, старый Князь, быстро смекнул, какой талант в ней скрыт. И вот уже старший сын был задвинут на задний план, а точнее, отправлен на заставу в Торжок, а младшая при дворе уже вертит послами и выправляет, казалось бы, невозможные ситуации в благоприятное для Китежа русло.

— Сверхразум? Предвидение? Что это за сила?

— Никто толком и не понял. Одно я поняла: что она могла скрывать себя от богов, и те не видели её путь, а значит, не могли вмешаться.

— Боги вмешиваются? Зачем?

— Конечно вмешиваются! Что за вопрос? Зачем им плодить других богов? Конечно, они будут особо ретивым подрезать крылья, чтобы небеса навеки были заперты. Ты думаешь, просто так Князья выбирают себе покровителя? Богу выгодно вмешиваться и иметь опору тут, на земле. Тому же Ладу, чтобы свергнуть отца, пришлось заручиться поддержкой тогда никому ещё не известного и молодого бога Велеса. Только так он смог уйти от влияния Рода, а значит, и победить отца.

— И всё же почему Княжна так важна?

— Она могла выбрать путь игнорируя вмешательство богов и вознестись вопреки. Её дар был странным. Не укладывался в привычные рамки. Волхвы не понимали, башни молчали. Обычные наставники — тем более. И тогда её отдали мне. Я была молода, только что получила титул Поленицы, и мне казалось, что я могу всё. Что я научу её, направлю, помогу раскрыться.

— И что? Получилось?

Губы Хельги скривились то ли в усмешке, то ли в оскале, и в этом было столько боли, что Полина вздрогнула.

— Чему я могла научить ту, что предначертано было стать вознесённой? В любом случае я упустила главное.

— Главное?

— Осторожность. Сила — не имеет разума, она подчинена твоей воле. Она не делает тебя свободной и непобедимой, а, наоборот, сделает тебя ещё более уязвимой.

Хельга подняла голову, и Полина увидела в её глазах столько льда и ненависти, что ощутимо сжалась.

— Арина была слишком уверена в себе. Но когда человек за всю свою жизнь ни разу не ошибался... одна единственная ошибка станет фатальной.

— Её убили? — тихо спросила Полина.

— Она исчезла, — глухо сказала Хельга. — Когда Лад убил в Торжке отца и вернулся с армией опричников в Китеж, то не смог её найти.

— А вы? Где были в этот момент вы?

— Я? — Хельга горько усмехнулась. — Меня Арина отправила с несколькими бойцами на запад. Пришла весть о страшной твари, что кошмарила округу, и я должна была решить проблему.

— И что вы сделали, когда узнали про это? Когда вернулись?

— Ничего, — просто сказала Хельга. — Я не вернулась. Попала в засаду и вместе с группой оказалась на Изнанке. Тварь оказались разумной хтонью, которая молилась собственному богу. Кто я, чтобы сопротивляться вмешательству Тартара? Эти нелюди заперли меня, перебив моих друзей. Я осталась одна там, за Вуалью, пока мне на помощь не пришёл Микула.

Она замолчала, и в тишине, повисшей в комнате, было слышно только, как за окном плещется вода озера.

— Он спас вас?

— Скорее, мы помогли друг другу выбраться. Вдвоём у нас была возможность. Он обрушил всю свою силу и даже сжёг грань, но преодолел проклятие бога, а я ударила уже в нелюдей. Так мы и выбрались. Наши пути разошлись на поверхности. Он ушёл на юг, а я на восток, спешила в Китеж, а по дороге узнала про Лада, про смерть Князя, про Арину, про ловчих... и передумала возвращаться. Встретила Фрола и осела тут.

— А Лад знает о вас, что вы живы? Что вернулись? Про нелюдей?

— Ему нет дела до хтони... Если я ему и нужна, лишь как свидетель, который последний видел Арину. Куда она делась, почему её никто не видел и не слышал с момента князеубийства? Нет, я не думаю, что мне стоит бередить раны и возвращаться к Князю. Кто я ему? Клятвы он с меня не брал, клялась я отцу его, и сейчас, не обременённая клятвами, живу как могу. Но буду ли я так жить, предстань перед Ладом? Захочет ли он отпустить меня, оставшись без Микулы, Фениста, Святогора?

— Вы не хотите терять свободу? — понимающе сказала Полина. — Но как же Арина? Вдруг она в плену?

— В плену? Зачем? Какая в этом ценностей. И даже если это так, что я могу против Князя? А боюсь ли я за свободу? — Хельга задумалась. — Нет, я боюсь веру в Рода. Нас стало слишком мало. Велес сильнее, чаша весов давно сместилась, и если Род как-никак ещё позволял подойти к возвышению огранённому, то Велес, известно, крайне негативно смотрит на это чаяние и пресекает любые попытки взглянуть на Небо.

— Тогда что делать? — Полина подошла к окну, встала рядом с учительницей. — Хотите чтобы я осталась, прячась тут?

— Я думаю об этом, — покачала головой Хельга. — Это могло бы помочь, но у тебя сын. Двое сыновей. И муж, которого ты ищешь. Они — твоя слабость. И твоя сила. Но именно через них тебя легче всего достать.

— Что же делать? — спросила она.

— Учиться, — ответила Хельга. — Твоя сила растёт быстрее, чем я предполагала. Не знаю, как вы смогли сохранить себя на Изнанке с такими силами и не измениться. Но повторно я бы не стала вас туда отправлять, но если вы сможете подняться хотя бы до пятой, а лучше до шестой огранки и выше, то...

— А нам дадут время на это? — Полина повернулась к учительнице. — Будет Синод просто ждать? Может, есть шанс, что Князю я вовсе не нужна и это просто формальность?

Хельга покачала головой.

— Тогда... я поеду. — Твердо сказала Полина. — Бессмысленно тянуть неизбежное. Вопрос лишь: пойдёте ли вы со мной?

Полина посмотрела на учительницу. На её бледное, острое, будто восковая маска, лицо, на глаза, в которых светился ледяной блеск вьюги.

— Хорошо, — сказала Хельга. — Но дай мне время до завтра все обдумать и подготовиться. Ты права, времени у нас может и не быть, об этом говорят отъезд Волхвов, что-то грядет.

Полина кивнула, и напряжение, сковавшее её плечи, чуть отпустило.

Она посмотрела в окно. За тонкой мембраной клубился туман, и в этом тумане, казалось, появились тени. И они заглядывают в окно, смотрят сквозь это мутное подобие стекла прямо на неё.

«Кто вы?» — беззвучно спросила она туман. — «И что вам нужно?»

Туман не ответил. Только плеснула у берега вода, да где-то далеко, за озером, прокричала ночная птица.

Полина вздохнула. Она ждала учителя, она ждала план, она мечтала получить ответы на вопросы, на которые пока не было ответов.

Глава 37

Новый день встретил Лужму, как, впрочем, и любое другое утро в этом сезоне, плотным туманом, стелющимся над водой молочной пеленой. Полина стояла на причале, кутаясь в дорожный плащ, и смотрела, как грузчики закатывают на когг тяжёлые бочки с рыбой. Деревянное судно, видавшее виды, но крепкое, с широкими обводами и одной мачтой, нетерпеливо поскрипывало у причала.

— Восемь бочек с щукой, двенадцать бочек — налима! — выкрикивал крепкий и высокий старпом с кудрявой рыжей шевелюрой и такой же бородой, свериваясь со свитком. — И три бочонка стерляди для Князя! Лед, сыпьте в бочки лед, сучьи дети, хоть одна рыбина протухнет — высеку!

Хельга появилась на причале неожиданно, впрочем как обычно. Лишь по потоку моряков, который расходился в сторону от закутанной в серый плащ с глубоким капюшоном фигуры, можно было понять, что в этот монотонный танец пришло изменение.

— А это тот паренек? — Полина кивнула на щуплого парня за её спиной.

— А, находка. Ценнейший актив в нашей авантюре, — Хельга усмехнулась уголком губ. — Помнишь паренька, что нахлебался воды в межмирье?

Полина помнила. Это был странный и незабываемый опыт, который кончился с одной стороны хорошо, с другой — она смогла настроить против себя церковь.

— Вот! Я искала нам неприметного помощника в городе. А этот, несомненно, прилежный ученик теперь хочет продолжить в городе учебу, но уже на писаря. — Полина одобрительно посмотрела на паренька, который заметно стушевался от столь высокой похвалы. — Утром его мать неожиданно предложила взять его с собой. Я подумала и с учетом всех его плюсов охотно согласилась.

Паренёк, которому на вид было не больше шестнадцати, поклонился и нырнул в трюм.

— А капитан согласился взять нас вот так до Плёса? — спросила Полина, когда они поднялись по сходням.

— Ну да, он мне немного задолжал, так что мимо Плёса и... дальше, — Хельга ловко увернулась от каната, который вырвало из рук матроса. — Когг идёт до Китежа. После расследования и всех этих коррупционных схем корабли с рыбой идут напрямую, минуя Плёс. Кузьма поговорил с капитаном, он согласился взять нас в качестве судовых врачей на время плавания, плюс сверху две бочки рисовых зерен для команды — хлеб у них испортился, а заходить в Плёс закупить новый время поджимает, вот Кузьма и предложил. По легенде мы знахарки, едем продать редкие травы и мази и отовариться нужным для лекарств. Если будут спрашивать — отвечаешь коротко: либо знахарка, либо торговка травами.

— Торговки, знахарки? — Полина удивленно приподняла бровь.

— А что? Вполне сносная легенда, да и Кузьма постарался: всё утро в доходном доме, где остановились офицеры и матросы с корабля, слухи пускал про нас, я попросила.

Они поднялись на палубу и прошли к центру, где вокруг жаровни пустовала скамья. Изогнутая, образуя два полукруга для сидящих, перед углями, над которыми стояла тренога с котелком, а в нем кипела вода. Хельга достала из-за пазухи небольшую коробочку, открыла, достала щепотку сушёной травы, зачерпнула стоящей рядом кружкой кипяток и бросила траву. — Будешь? — Она протянула кружку Полине.

— Спасибо. — Та взяла из рук дымящийся чай, делая маленький глоток. — Мёд бы.

— Иж, мёд ей, зачем такой напиток портить?

Полина промолчала, потягивая терпкий напиток.

Когг отчалил. Туман медленно рассеивался, открывая тёмную гладь озера. Берег Лужмы отдалялся, превращаясь в смутную полоску, и Полина смотрела на него, пока он не исчез совсем.

— Можешь подробнее всё же рассказать, какой у нас план? — сказала она, когда судно вышло на чистую воду и ветер наполнил парус. — Обязательно было так рано?

— За нами следили, Кузьма уверен, что детины, что к нам напросились на заработки, — люди дьяка. Плюс вчера пришел когг и сегодня уходит в Китеж, появится следующий не скоро, поэтому я разбудила старика и попросила провести, так скажем, подготовку...

— Так вот куда ты ночью ходила.

— Да, Кузьма хорошо поработал, доходный дом гудел как улей.

— А ничего, что они, мало того что после бессонной ночи, так еще и хорошо так напившись пенного?

— Ну, что ты как маленькая, — снисходительно вздохнула наставница. — Это матросы, для них алкоголь что для нас вода, здоровее и усерднее будут, тут главное кормчему не проглядеть.

— Так значит, мы прямо до Китежа?

— Да. Там нам нужно найти человека в доках.

— Кто он?

Хельга помолчала, глядя на воду.

— Старый знакомый. Он поможет затеряться в городе на время, собрать слухи, ну и найти подход к Синоду, так скажем, без лишней огласки. Если, конечно, всё ещё жив и не забыл старых долгов.

Полина ждала продолжения, но учительница молчала, и она не стала настаивать. Вместо этого она смотрела на проплывающие мимо берега — низкие, поросшие камышом, с редкими рыбацкими избушками, прижавшимися к самой воде.

— А если бы в Лужму не пришел когг? — спросила она через некоторое время. — Мы бы отплыли на лодке в Плёс и там бы пересели на когг?

— Тогда нужен был бы другой план, зачем гадать, если бы?

— Хотелось бы, чтобы был вариант... второй, на случай всякого...

— Такой вариант был бы еще хуже...

— Это почему?

— В Плёсе нас ждут, — спокойно ответила Хельга. — А так мы вроде в Лужме, и никто даже не догадывается, что мы уже в пути.

— Но наверняка эти двое, ну Отто с братом, не дураки?

— Хорошие отроки, но их командир начал иную игру, которая даст нам время, а Зосим, даже если получил приказ нас взять и доставить, не сразу поймет, что мы уже ушли.

— Но многие в Лужме видели, как мы грузимся. — Усомнилась Полина.

— Ну так Зосим пока пришлет людей, пока разберется, мы уже прибудем в гавань. Главное, что в городе мы никто. Торговое судно с грузом рыбы — кто обратит внимание на двух баб с травами? У нас есть время осмотреться, понять, кто нас встречает, и решить, как действовать.

— Учитель. Вы так не доверяете дьяку?

— Дело не в доверии, — Хельга прищурилась. — Он служивый, который связан клятвами. У нас разные полюса, мы либо притянемся, либо нас оттолкнет — нельзя полагаться на такую тонкую материю, как человечность, в отношении с зверем. А Зосим — звереныш Князя, в этом не стоит сомневаться. Вцепиться в горло, не дожидаясь приказа, лишь взгляд хозяина укажет на цель.

— Мне он показался другим...

— Зосим такой, какой есть. Честен и справедлив ровно настолько, насколько может быть честен человек, служащий Князю.

Полина вздохнула. В груди, там, где жила Искра, шевельнулось что-то тревожное, но она подавила это чувство.

— И всё же. План. Какой у нас план?

Хельга оглянулась — матросы были заняты своим делом, Ермил уснул, прижавшись спиной к бочкам в трюме, капитан правил с мостика. Никто не смотрел в их сторону.

— Первое: сходим с корзинами трав, за нами идет Ермил, с ним возьмем матроса, он будет тащить основной груз. Мы — обычные деревенские бабы, которые собирали и сушили травы, а теперь хотят их обменять на компоненты чудовищ и всякой хтони.

— И это не подозрительно?

— Для доков нет, для ярмарки? Да. Но мы-то туда не пойдем. Наша задача убраться с гавани в доки и там затеряться среди складов.

Полина понятливо кивнула.

— Второе: нужно найти моего человека. Его зовут Савватий. Он часто живет в небольшом доме там же, где работает. Жил. Так-то у него арендуют склады в доках, а на ярмарке у него прилавок с жемчугом и морскими гадами и их производными. Когда-то я спасла его жизнь, да и бизнесу помогла. Посмотрим, хорошо ли у него с памятью.

— Торговец... Думаешь, он поможет?

— Пока другие варианты еще хуже. Он хорош еще тем, что у него есть доступ в Верхний город, а там как раз Синод. Плюс, как торговец, он близко знаком не только с торговой гильдией, но и с теневой структурой города.

— Преступники?

Хельга усмехнулась.

— Ну, скажем так — мягкая оппозиция, с неплохим бизнесом по переделу капитала между разными слоями людей.

— Благородные цели с меркантильными задачами и денежными результатами?

— Естественно, — тема Хельгу веселила. — А ты хорошо понимаешь в политике.

— Как есть.

— Это меня в тебе и поражает: как может деревенская девочка, которая пропала на Изнанке, быть такой умной... и если прочие считают, что это мои наставления, то я-то знаю, чему тебя учу.

— Я не знаю, как объяснить... — Полина пожала плечами, разговор о её прошлом Хельга заводила не в первый раз, но Полина не знала, что стоит говорить, а что нет, и пока как могла уходила от темы.

Ночь прошла тревожно. Полина почти не спала — ей мешало всё: вой ветра, который гулял среди вант, скрежет бизани, шлепанье босых ног по палубе, чьи-то голоса, скрипы досок бортов. К утру, когда еще не взошло солнце и даже лучика на небе не было, а ночная мгла всё еще властвовала над водной гладью, лишь освещаемая светом жарких углей жаровень и ламп, всё стихло, и когда первые лучи солнца окрасили воду в розовое, когг, оказалось, пересек озеро и входил в канал, оставляя по правому борту Плёс.

С этой стороны канал оказался шире, чем она представляла. Два берега, укреплённые камнем, тянулись в обе стороны, то тут, то там виднелись высокие мачты, паруса, флажки, мимо них проходили суда, мигая лампами и разноцветными флажками, обозначая намерения, понятные лишь капитанам или кормчим. Когда солнце закрепилось на горизонте востока, там впереди, еле заметно, обозначилась полоска каменного моста — в ближайшем рассмотрении полоска оказалась массивным сооружением на трёх арках, через окна которых проплывали суда.

— Перешеек, — пояснила Хельга, показывая на мост. — Раньше тут был волок. Ладьи тащили посуху, чтобы выйти в море. А теперь — канал. Старый князь повелел прорыть, когда путь по озеру оказался удобнее, чем огибать полуостров и строить новую гавань.

Когг миновал мост, и перед ними открылось море. Полина перегнулась за борт, смотря, как белая вода озера сменяется темно-синим морским. Солнце только вставало, и вода переливалась золотом и серебром, заставляя щуриться.

— Вон там, — Хельга указала на север, куда вдаль убегала тонкая полоска берега. — Плывем туда. Через три дня будем в Китеже.

Три дня в море пролетели незаметно. Ветер был попутным, парус натянут, и когг летел по волнам, оставляя за кормой белую дорожку пены. Полина почти всё время проводила на носу, вглядываясь в горизонт, и думала о том, что ждёт их впереди. Искра в груди гудела ровно, спокойно, словно чувствуя приближение чего-то важного.

На третий день к полудню на горизонте показались башни.

Сначала Полина приняла их за скалы — тёмные, зубчатые, врезающиеся в небо. Но чем ближе подходил когг, тем яснее становилось: это не скалы. Это город. Город, выросший прямо из воды.

Китеж стоял на скалистом мысу, вдающемся в море. Его гигантские белокаменные стены, казалось, вырастали из воды, опоясывая холм, пряча за собой прочие строения. А над всем этим, на самой вершине, высился детинец — мощная крепость с алыми пиками остроконечных крыш, упирающихся в небо. Детинец опоясывали башни разных цветов и оттенков, одни были выше других, другие, напротив, еле виднелись из-за стены.

— Боги, — выдохнула Полина, не в силах отвести взгляд. — Какой же он... огромный.

— Это только начало, — сказала Хельга, встав рядом. — Внутри он ещё больше. Детинец. Княжеские Палати. Вечий двор. Малый двор. Сады. Верхний город. Водное кольцо и за ним Земство, затем Охотные ряды и Торговые кварталы с одной стороны и Ремесленный уезд с другой. За Ремесленным идет Нижний квартал и Рабочие Сараи, а за Торговым идут Посады, а за ними Верфи и Доки, ну и, собственно, Гавань. К одному из бесчисленных причалов мы сейчас и бросим швартовые.

Когг обогнул рифы, торчащие из воды чёрными зубами, и вошёл в гавань.

Гавань Китежа казалась отдельным миром. Сотни судов — от крошечных рыбацких лодок до огромных трёхмачтовых кораблей, каких Полина видела в прошлом только в фильмах, — теснились у причалов, образуя настоящий лес мачт. Здесь пахло солёной водой, рыбой, смолой, пряностями, углём и потом. Сновали грузчики с тюками, кричали торговцы — владельцы товаров, ругались матросы, где-то играла музыка, а над всем этим висела густая, осязаемая суета огромного торгового порта.

И над всем этим — огромная тень от гигантской стены. Белой, ослепительной, гладкой, будто из самого чистого мрамора, с бойницами и квадратами балконных площадок, на которых виднелись многочисленные группы стражи в зеленых мундирах.

— Символ Велеса, — пояснила Хельга, указывая на огромное полотно, которое свисало аккурат над воротами, к которым тянулась вереница телег, груженных товаром с кораблей, людей и животных. — Лад вывесил его в тот день, когда вошел в город.

Полина смотрела на полотно: на зеленом фоне золотой нитью был вышит бюст то ли зубра, то ли бизона с серебряными рогами и алыми, будто рубинами украшенными, блестящими на солнце глазами, которые следили за всяким, кто подходил к воротам.

Когг причалил к одному из причалов — обшарпанному, пахнущему рыбой и дёгтем. Матросы начали выгрузку, капитан ушёл к таможеннику оформлять бумаги, а Полина с Хельгой, захватив корзины с травами, сошли на берег. Следом за ними спустился Ермил и один из матросов, нанятый за медяк, тащивший на спине здоровенный тюк.

Ноги встретил камень — ровный, тёсаный, совсем не похожий на деревянные настилы Лужмы или Плёса. Полина сделала несколько шагов, привыкая, и подняла голову.

Стена нависала над ними, высокая, неприступная. Ворота, ведущие в Нижний город, были распахнуты, и в них, как в жерло печи, вливался и выливался людской поток. Торговцы, крестьяне, мастеровые, нищие, воины в кольчугах — все смешалось, закружилось, и Полина почувствовала, как её начинает мутить от этого водоворота.

— Держись рядом, — сказала Хельга, беря её под руку. — И молчи. Смотри, слушай, запоминай. Но не говори ничего.

Они не пошли. Наставница ловко маневрировала в потоке людей, утаскивая группу за собой. Затем, когда поток поворачивался в сторону гигантских ворот, Хельга свернула вправо, на широкую дорогу, которая прямой стрелой шла вдоль высоких строений, жавшихся по обе стороны к ней, но дальше она начинала змеиться, разветвляясь между скалами, которые были испещрены провалами искусственных и естественных пещер, обустроенными под различные нужды и склады, с узкими проходами между ними и лестницами на разные уровни, по которым сновали люди с грузом и без. И хотя здесь было меньше народу, но поток был существенным, и пахло едой, деревом, углем и даже пряностями, смолой, дёгтем и чем-то сладковато-гнилостным.

— Доки, — пояснила Хельга. — Район, где обитает не самый вежливый люд. Тут хранят товар, тут проворачивают сделки, тут даже живут и держат таверны. В общем, тут своя атмосфера.

— Ты бывала здесь раньше?

— Конечно. Я тут родилась.

Они шли между складами, лавируя между телегами и грузчиками. Ермил плёлся сзади, тараща глаза по сторонам, но помалкивал. Матрос, получивший указания идти до конца, не задавал вопросов — ему заплатили, и этого было достаточно.

— Стойте здесь, — Хельга остановилась у деревянной двери со вкусом покрашенными декоративными элементами в желтую краску, а часть была вовсе обита железом. Она взялась за тяжёлое кольцо и опустила на металлическую пластину — бум-буум. Эхом разнеслось где-то в недрах дома.

— Мест нет! — раздался грубый крик откуда-то из глубины. — Совсем нет! Понаехали, блин, со своим товаром. Даже в сарай не пущу. Проклятые дармоеды.

Она постучала вновь. За дверью затихли шаги.

— Я сказал: падите прочь, нет мест!

— А за золото? — ехидно уточнила Хельга, откинув капюшон.

— Твою же мать! Хельга, старая ты парусина! — Послышался от маленького окошка удивленный возглас, затем торопливые шаги и скрип засова, и на пороге появился человек.

Он был невысок, лысоват, с круглым, добродушным лицом и живыми, быстрыми глазами. На нём был простой, но добротный кафтан, а на поясе висела связка ключей. В руках он сжимал арбалет.

— Черт возьми, клянусь, я уже хотел стрелять.

— Старый стручок, как был параноиком, так и остался!

Человек замер, захохотал, отведя арбалет с заряженным болтом в сторону, а затем вовсе опустив, и, протянув свободную руку, шагнул в объятия подруги.

— Как я рад тебя видеть, заходи скорее, — торопливо произнес он, отстранившись, пропуская их внутрь. Закрыв плотно дверь, он повесил на стойку арбалет. — Кто твои попутчики? Мне стоит беспокоиться? Давно в Китеже? Я думал, ты знаешь, что...

— Ну вот не успел впустить и с места в карьер, — усмехнулась она.

— Прости, прости, — он повернулся к матросу. — Ты давай клади ношу сюда и можешь быть свободен.

— А... — начал было матрос, положив ношу.

— Вот, держи, — кинул он ему серебрушку. — Проходите скорее, расскажешь, как твои дела, сколько я тебя не видел? — Матрос, который при встрече с хозяином домика заметно побледнел, подобрал монету, пару раз поклонился и, дернув дверь, протиснулся в открывшуюся щель, ускользнул наружу, тут же растворившись в толпе таких же матросов и прочих оборванцев, прохожих и работяг.

Проводя взглядом матроса, он кивнул гостям и провёл их вглубь, где на стеллажах теснились ящики, бочонки и какие-то странные, обтянутые кожей тюки, в уютно обставленную комнатку-кабинет с высоким потолком и одним зарешеченным окном.

— Да уже и не помню, но надеюсь, на память твою время не сильно сказалось, — Хельга по-хозяйски расположилась в одном из глубоких и добротных кресел, что стояли вокруг массивного стола, заваленного бумагами и книгами. — Если кратко, мне нужна помощь.

Полина совершенно не узнавала наставницу в этом амплуа. Поведение, манера разговора — она поменялась вся, будто совершенно другой человек.

Савватий перевёл взгляд на Полину, на её лицо, на руки, потом снова на Хельгу.

— А это?

— Моя ученица. Больше, сам понимаешь, лучше не знать, а то кто этих ворон знает.

— Это верно, — он провёл рукой по лицу. — Давно тебя не было... тут так всё поменялось после... ну, с Ладом. Вы, кстати, ко мне на постой или есть где остановиться?

— Мы торговки травами, Савватий, — пожала плечами Хельга. — Прибыли с грузом рыбы из Лужмы. Так что откуда у кметов тут может быть постой? Затеряться нам бы надо. Вот молодой человек, — она кивнула на Ермила, — активно хочет поучаствовать, его можно гонять, а мы не будем светиться.

— Торговки, — он усмехнулся. — Хитро. Ты садись, садись, нечего стоять, — Савватий указал на второе кресло Полине, а сам прошел к столу, налил себе в серебряный бокал вина и повернулся. — Ну рассказывайте. Что вам нужно?

Хельга опустилась на лавку, жестом приглашая Полину сесть рядом.

— Если кратко. Нам нужно понять, что нужно Синоду. Что сейчас там творится, кто у них верховодит, оппозиция, и, конечно, расклад сил — какие волхвы и каким богам, кто с кем, так сказать.

Савватий присвистнул.

— Это невозможно. Кто меня в Синод-то пустит, а уж тем более на ушко расскажет секреты? Туда просто так не войти. И дело не в благословении...

— Поэтому мы и пришли к тебе, — перебила Хельга. — У тебя как, язык всё так же подвешен?

Савватий молчал, потягивая вино, не отводя взгляд от обоих гостей. Его лицо было непроницаемо.

— Ты просишь слишком много, Хельга, — сказал он наконец. — Что ты можешь мне предложить?

— Ты мне должен, Сав.

— Пф... это того не стоит. Могу вон сундук золота или, хочешь, отдам тебе небольшой бизнес на углу Сыромятной и Ковальной?

— Сав... — продолжала давить наставница.

Савватий перевёл взгляд на Полину.

— И зачем вы так стремитесь всё это узнать? — Он долго смотрел на неё.

Полина пожала плечами и продолжила молча смотреть ему в глаза.

— Хорошо... Кое-что я и так знаю и могу сказать просто так. Завтра утром в Синоде будет заседание. Обсуждать будут вроде нового бога хтони с запада. И богиню, что появилась на Изнанке, что, в принципе, нонсенс, всем известно, что боги не могут быть там. Относительно остального, Хельга, повторю вопрос: мне что?

— Интересно? — Хельга откинулась в кресле, сплетая пальцы рук. — Хтонь на западе... случаем не такие: лысые, серые и зубастые такие еще торчат?

— Ага, в точку прям.

— А звать их случаем не Бриты?

— Уже слышала?

— Пересеклась в свое время. — Уклончиво ответила Хельга, мельком посмотрев на Полину.

— Нда, а кто-то ведь торговать с ними пытался... — Он опрокинул бокал, допивая вино. — И ведь упрямые, аж до Синода дошли. Говорят, бог у них еще тот безумец, наш Велес просто душка.

— Крамолу говоришь... — усмехнулась Хельга. — Ты лучше скажи, что по поводу второй известно? Богиня? Давно я не слышала про них, если только где-то далеко на западе вроде поклоняются, но чтобы у нас...

— Ну, говорят, она довольно слаба, хотя с другой стороны у ней уже свой пророк, и она много чудес творит на юге. Её последователей у Торжка встречали, у них там какой-то культ образовался в горах на западе от города. Говорят на руинах обосновались и раскопки старой крепости ведут.

Полина слушала, затаив дыхание. Ей почему-то не давала покоя эта информация. Сав в тоже время поднялся и подошел к стене с гравюрой на которой изображен был полуостров омываемый с севера водами моря Белого, а с юга горами стеной отделявши княжество от материка. Хельга подошла к Саву.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне да криками с улицы и чаек. Полина чувствовала, как внутри неё что-то шевелится, откликаясь на слова Савватия — смутное, знакомое, будто она что-то забыла.

— На юге, говоришь, — Хельга, развернулась и села в кресло. Задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. — Похоже это руины той крепости, что до нашествия Могола была... В той части гор другой я и не припомню.

— Крепость Святогора, — кивнул Савватий налив себе ещё вина, жестом предлагая гостьям, но Хельга покачала головой. — Говорят, что пророк тамошний одержим ею. Иные — что под руинами запечатан новый вход на Изнанку.

— Что за чушь, давно известны все тонкие места, — отрезала Хельга. — Святогор не стал бы строить крепость...

Она резко замолчала, и Полина увидела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих подлокотник.

— Почему вы об этом говорите? Что это меняет для нас? — спросила Полина, переводя взгляд с учительницы на Савватия.

— Всё, — Хельга резко поднялась, прошлась по комнате, замерла у зарешеченного окна. — Новый бог — это всегда событие, а богиня — это сложное и, по слухам, капризное нечто, что еще никто из нас не встречал. Поэтому Китеж насторожен и затаился, узнав, что появилась новая богиня, да ещё и на южных рубежах княжества. Синод будет землю рыть, забудет о нас. Все их силы бросят на то, чтобы разобраться с этим.

— Или, — Савватий поднял палец, — они решат, что твоя ученица как-то с этим связана.

— Тоже верно, — Хельга усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Сав, а что за пророк? Кто он?

— О, это самое интересное. По слухам, только не падай, пророк — это ребенок. Девочка. Представляешь? Появляется с мужчиной и несколькими бабами прям из ниоткуда.

— Девочка? — Полина поперхнулась, прежде чем успела это обдумать. «Зоя? Неужели о ней речь... тогда богиня — это...» — Она ужаснулась мыслям и прикрыла рукой рот, делая вид, что закашлялась.

Савватий будто не заметил её удивления и вдохновенно продолжил:

— Да, понимаю. Пророк, да еще девочка. Хотя чего ожидать от богини, да? Кто знает, как у богинь.

Полина не слушала, она лишь как мантру повторяла имена почти шёпотом. Хельга, заметив её странное поведение, насторожилась.

— Что с тобой?

— Ничего, — Полина покачала головой, стараясь унять внезапно участившееся сердцебиение. — Просто... устала с дороги. И голова что-то разболелась.

Савватий замолчал, лишь барабанил пальцами по столу, поглядывая то на одну, то на другую.

— Ладно, с завтрашним заседанием... так что поможешь с информацией? Сможешь достать?

— Смогу, — Савватий кивнул, хитро прищурившись. — Но ты должна понимать, Хельга: услуга будет не меньше от тебя нужна.

— Что нужно, говори уже прямо, бес, — прошипела Хельга.

Савватий хмыкнул.

— Завтра в шестом часу утра. Я дам вам торбу. Вам надо будет с ней попасть в «Сады», особняк Марляда? Вот у этой муры надо будет оставить торбу, чтобы никто не заметил. Только не в «салуне», а прям в кабинете.

Он подошёл к столу, достал из потайного ящика торбу, которая была обвязана нитью с толстой сургучной пломбой, на которой красовался отпечаток затейливого перстня в виде куницы, кинжалов и игральных костей.

— Вот. Только есть еще один момент. Вероятно в кабинете есть, что-то что может быть не очень для здоровья... Не спрашивай, что это — не знаю, но это уже не первый месяц пьет мою кровушку убивая посыльных которых я отправлял с такими же тубусами.

— Если они мрут, зачем посылаешь?

— Ахаха, и правда зачем. Затем, что так надо. Это должно лежать у него на столе, и он должен это увидеть. Другой вопрос — чем этот пёс сутулый прикрывается, обитает там как в крепости вот уже какую неделю.

— А раньше, когда прочие носили, он что — не видел?

— Значит, не видел! Я бы узнал, что он получил послание. В общем, сделаешь? Считай, что информация у тебя.

— Что ж, хорошо, я согласна.

— И еще. Пойдешь с ученицей.

— Ты сдурел? Зачем она мне там нужна? Нет, я одна пойду.

— Нет, исключено. Там... особенность. Нужно, чтобы было двое.

— Не, ты совсем сбрендил. Либо объясняй, в чем дело, либо я тебе ща так... больно сделаю...

— Да объясню я, чего торопишься! — выругался он, с опаской поглядывая на хмурую Хельгу.

— Дело в том, что чтобы попасть в кабинет внутри дома, нужны два человека — иначе механизм не активировать. И аккурат два официанта заболели, и ресторатор, который будет обслуживать гостей в этот день, срочно ищет подмену.

— Конечно же, ты тут же предложишь наши варианты?

— Ну Хельга, ну какого ты обо мне мнения! Я вообще ничего делать не буду, вот твой паренек сбегает в ресторацию, отнесет письма от дам, которые очень уж хотят помочь в такую трудную минуту своим заболевшим подругам. Вас в лицо никто не знает. Искра у Полины горит так себе, ты свою скроешь. Прекрасно же?

— Да вообще отлично. Осталось понять, что за механизм? Который ты так вскользь упоминал, — Хельга прищурилась. — М?

— Да там ничего такого. Дурацкая система, требующая двух людей, чтобы открыть дверь в кабинет. Старая работа, ещё с тех времён, когда купцы боялись не столько воров, сколько ревизоров. Ставили её южане, уж не знаю, зачем. Но работает исправно: мои здорово помучились, пока разобрались.

— Даже так... и ты, конечно же, подробностей не знаешь?

— Ну... только слухи и то, что успели мои передать. Говорю же: там есть что-то, что ну мешает...

— И как тогда информация к тебе попала, если твои люди не вернулись?

— Ну, я совсем случайно наткнулся на одного пьяницу. За лишнюю кружку выболтал всё, что знал, а потом утонул в канале. Несчастный случай, — Савватий развёл руками. — Или не очень. Но факт остаётся фактом: вдвоём вы сможете войти, сделать дело и выйти. Поодиночке — нет.

Хельга замолчала, обдумывая услышанное. Полина чувствовала её сомнения, читала их в напряжённой спине, в том, как пальцы учительницы сжали подлокотник кресла.

— А что там, в этой торбе? — спросила наконец Хельга. — Что мы должны доставить?

— Того, что в торбе, не касайтесь, — голос Савватия стал жёстче. — Это не ваше дело. Ваше дело — войти, положить на видное место на столе и свалить оттуда.

— А если не справимся?

— Тогда, — Савватий отставил бокал, — меня завтра же найдут в канале. Как того южанина. А вас... вас никто не ищет, верно? Так что в ваших же интересах сделать всё чисто.

— Угрожаешь, Сав? — Хельга поднялась, и в комнате стало ощутимо холоднее.

— Констатирую факты, — он остался сидеть, но его лицо побледнело, а на лбу выступила испарина. — Я рискую не меньше вашего. Если Синод узнает, что это я внедрил людей... боюсь, канавой я не отделаюсь...

— Там минимум дыба... — Хельга кивнула, и холод отступил так же внезапно, как и появился. — Ладно. Завтра выходим в шестом часу утра.

— Вас встретят. Скажете, что вы от купца Дыдуля с Сыромятной. Вас проводят, дадут одежду. Дальше — сами.

— А если механизм будет заменён? — спросила Полина, и её голос прозвучал на удивление твёрдо.

Савватий посмотрел на неё с любопытством.

— Ну, тогда по ситуации. Информацию плачу за то, что торбу увидит адресат.

— Что? — Хельга нахмурилась.

— Ну а как ты хотела? Мне же надо перестраховаться... — он улыбнулся желтыми зубами и взял слегка дрожащими пальцами трубку с пепельницы, начал раскуривать. — Если хотите еще сверху звонкой монетой, то посмотрите, что у него на столе. Бумаги, записи. Это может пригодиться.

— Любишь же ты чужими руками жар загребать, — Хельга покачала головой.

— Ты знала, к кому шла, — оскалился Сав и выпустил струю сизого дыма. — Мы меняемся, мир меняется, хочешь жить — умей вертеться, — просто ответил Савватий.

Они замолчали. Полина переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что может связывать таких разных по сути людей.

— Договорились, — Хельга протянула руку, и Савватий, встав, крепко её пожал. — Завтра в шестом часу утра стартуете. А сейчас пройдемте, я покажу комнаты.

— Хорошее предложение, — Хельга усмехнулась, внимательно осматривая Сава. — Пойдём, Полина. Нам нужно отдохнуть перед завтрашним днём.

Сав разочарованно вздохнул, заметив взгляд и то, как Хельга взяла за руки Полину.

— Пойдём-те, пойдём-те, — заторопился он, пыхтя трубкой, открыл перед ними дверь и зашагал по коридору вглубь дома.

Хельга кивнула, и они вышли за ним в коридор.

— А парень? Ермил? — спросила Полина, крутя головой, не видя в коридоре и в многочисленных комнатах, заваленных ящиками и мешками, паренька. — Он с нами?

— Не переживай, его пристроит Дюк. У него своё место. А вот и ваши комнаты, располагайтесь. — Они поднялись по небольшой лесенке и попали в тупик. Небольшой коридор с маленьким окошком скудно освещал две массивные двери.

Они прошли в комнаты, которые Савватий выделил им на ночь. Полина устало опустилась на жёсткую, укрытую шкурой кровать. Простая деревянная широкая кровать, вместо матраса — набитый чем-то тюк, поверх которого кусок мягкой, но плотной шкуры, приятной на ощупь. Простыни не было. Тугой свёрток вместо подушки и шерстяной плед. Она оглядела комнату. Стол, два стула, небольшой шкаф с простой глиняной посудой, да бадья с водой, возле которой — вторая, пустая, и над ней — кусок мутного зеркала. Дверь неожиданно скрипнула, на пороге стояла наставница.

— Ты как? — тихо и спокойно, как дома, там в Лужме, спросила Хельга, присаживаясь на стул.

— Не очень, будто не в своей тарелке, — призналась Полина. — Но спасибо, учитель, вы многое мне показали за эти дни.

— Показала?

Полина молчала долго. Потом посмотрела наставнице в глаза.

— Я не ожидала увидеть вас в таком ракурсе. Понимаете, там, в Лужме, вы больше походили на... — Полина замолчала, пытаясь подобрать слово.

Хельга внимательно слушала её, давая возможность высказаться.

— Понимаете, вы тут будто ожили, и этот ваш друг Сав, вы с ним... и то, как говорите, и задание...

Полина говорила и говорила, а тело сползало всё ниже, пока не обмякло. Через мгновение её дыхание стало ровным.

— Уснула, — улыбнулась наставница укрывая ученицу шерстяным пледом.

Дверь скрипнула, пламя в светильнике дрогнуло затухая. Змейкой поднялся дымок. Щелкнул замок щеколды. Хельга вышла из комнаты. Завтра ждал их сложный день.

Глава 38

Каменные ступени, выбитые в скальном основании Китежа, вели наверх, прочь от Доков. Полина поднималась медленно, чувствуя, как с каждым десятком шагов всё меняется. Внизу, густой, пропитанный испарениями воды, угольной гарью, потом и дешёвым пойлом воздух, наверху становился почти невесомым и прозрачным, в котором проступали новые ароматы.

Сначала знакомый, терпкий, ни с чем не сравнимый аромат кофе. Он тянулся из распахнутых дверей рестораций, где за столиками у окон уже сидели первые посетители с газетами в руках, смешиваясь с ароматом выпечки. Свежая, ещё горячая, она обволакивала и заставляла урчать живот. Впрочем, дальше запахи уже наполнялись ароматом цветов и цветущих деревьев разной причудливой породы, которые росли вдоль мощёного проспекта.

— Впечатляет? — усмехнулась Хельга, заметив, как у Полины урчит живот. — Это ты ещё в верхнем городе не была.

— Надо было позавтракать, — смущённо призналась та. — А так... ожидаемо, что тут не там.

— В верхнем городе ресторации куда величественней, не в смысле интерьера или строения, а в части вкуса и запаха, — Хельга слегка прикрыла глаза, будто вспоминая давно позабытый образ. — А здесь — слабое подобие. Кривое копирование богатых и вульгарных толстосумов.

Проспект упирался в аналогично мощённую площадь. С разных сторон стояли красивые здания в едином стиле напоминающий Барокко, на которых висели вывески: «Адвокатура Самсона и Ко», «Биржа: Платья и Текстиль», «Биржа — Южный Айятолл», «Биржа Металлопроката». Пройдя почти насквозь, обойдя крупнейшее здание с вывеской «Банк купцов первой Гильдии», они вышли на улицу, по которой прошли ещё немного, пока не упёрлись в кованые ворота. За ними был разбит сад, в глубине которого виднелся особняк.

Здесь было ещё чище, ещё тише. Множество пролёток разместились на большой парковке поодаль, где висела окованная металлом деревянная вывеска с вычурной подписью «Салун Сады». Пройдя через привратника, показав письмо, они тут же окунулись в мир, полный кричащих нарядов, приглушённых разговоров и гуляющих пар, между которыми мелькали в ливреях лакеи с подносами, на которых громоздились искрящиеся бокалы.

Трёхэтажный особняк из красного кирпича с лепниной и пилястрами казался кричащим по сравнению со зданиями на площади — банка, адвокатской коллегии, мореходного офицерского общества. За ним сразу начиналась высокая четырёхсотметровая кирпичная стена, отделявшая район от Нижнего города. Проходя мимо праздно гуляющих дам и господ, ощущая всю эту дышавшую стабильностью и уверенным достатком атмосферу, Полина почувствовала себя замарашкой, случайно забредшей не туда.

— Богато, — заметила она.

— Безвкусно, — поправила Хельга, окинув взглядом лепные завитушки на фасаде. — Но нам не до критики или эстетики. Но видела бы ты верхний город, поняла бы, о чём я.

Они вошли в служебный вход, и их тут же подхватил водоворот.

Ресторатор — краснолицый, вспотевший, с нервно дёргающимся глазом — встретил их у порога, едва не налетев на Полину.

— Где вас носило?! — зашипел он, хватая её за рукав. — Опоздали! Все опаздывают! С ума сойти!

Он вцепился в Полину, развернул, подтолкнул к подсобке, одновременно пытаясь отдать распоряжение кому-то на кухне.

— Раздевайтесь, переодевайтесь, живо! Девки, ну почему вы такие неповоротливые?!

Полина не успела и слова сказать. Её плащ слетел с плеч, оказавшись в руках молодого парня, который тут же исчез с ним в глубине коридора. На голову водрузили накрахмаленный чепец, на плечи накинули передник, и ресторатор, уже переключившийся на Хельгу, продолжал шипеть, как раскалённая сковорода:

— Руки, руки куда?! Передайте своим сёстрам, что как они поправятся, я их сам убью, так и скажите, а теперь работаете — молча, быстро, не отсвечиваете! Ступайте на кухню!

Хельга, ловко перехватив инициативу, изобразила на лице такую простодушную, деревенскую растерянность, что отвлекшийся было ресторатор, обернувшись, чтобы выдать очередную ругань, на секунду замер, не зная, то ли продолжить дальше, то ли махнуть рукой.

— А мы... — начала она тоненьким голосом, — мы же первый раз. Сёстры нам только рассказывали...

— Молчать! — рявкнул ресторатор, но голос его дрогнул. — На кухню, живо!

Они прошли в святая святых — огромное, жаркое помещение, где десяток поваров колдовал над кастрюлями, а подмастерья носились с подносами. Полине всучили тяжёлый поднос с закусками, и она, стараясь не уронить, понесла его в зал, шевеля неожиданно ставшими деревянными ногами.

Здесь, среди мраморных столешниц и хрустальных люстр, её неуклюжесть стала ещё заметнее. Юбка путалась в ногах, передник норовил зацепиться за угол стола, а поднос, казалось, жил своей жизнью, норовя выскользнуть из рук. Хельга, тоже нагруженная посудой, двигалась рядом, и её игра была безупречна: она спотыкалась, ойкала, улыбалась, подмигивала усатым юношам, которые тут же получали болезненные щипки от своих дам, и при этом ни разу не уронила ни тарелки.

— Осторожнее! — прошипел пробегающий мимо официант, когда Полина чуть не врезалась в него. — Куда прёшь, деревенщина!

Полина стиснула зубы. Она чувствовала себя самозванкой, и это чувство только усиливалось от того, как ловко Хельга вжилась в роль. Её наставница, строгая и властная там, в Лужме, здесь превратилась в комок нервов и простодушия, и Полина не могла понять, где заканчивается игра и начинается что-то другое.

Чем дальше они носились, тем больше замечали, как зал начал наполняться. Появились новые гости — купцы в дорогих сюртуках, морские офицеры в строгих мундирах с кортиками и пистолями, дамы в шляпках с вуалями. Шум нарастал, смешиваясь со звоном посуды и музыкой, доносившейся из соседней комнаты. И чем больше становилось народу, тем чаще Полина спотыкалась, тем громче звучали замечания в её адрес.

— Это что за корова? — услышала она чей-то голос за спиной. — Разве так носят подносы?

— Деревня, — ответил другой, насмешливо. — Что с них взять.

Полина сжала кулаки, но смолчала. Хельга, оказавшаяся рядом, коснулась её локтя и едва заметно покачала головой: не сейчас.

Всё закончилось, когда Полина, неловко разворачиваясь, задела край скатерти на столе, за которым только что расположилась важная чета. Бокал с вином качнулся, и рубиновая жидкость плеснулась на белоснежную скатерть.

— Ах! — Дама в шляпке отшатнулась, в ужасе прикрывая лицо веером.

— Безобразие! — рявкнул её спутник.

Полина замерла, не зная, что делать. Поднос в её руках задрожал. В этот момент рядом возник ресторатор. Его лицо побагровело, глаз задергался с удвоенной силой.

— Вон! — прошипел он, хватая Полину за локоть. — Вон отсюда! Наверх! В игровую! Не смейте больше появляться в этом зале!

Он вытолкал её из зала, и Хельга, бросившаяся следом, попала под горячую руку.

— И вы туда же! — рявкнул ресторатор. — Обе! Наверх! Живо! И не попадайтесь гостям, займитесь с управляющим оформлением!

Они поднимались по широкой мраморной лестнице на второй этаж, и Полина чувствовала, как колотится сердце. Хельга шла сзади, и только когда они свернули в коридор, где уже не было ни гостей, ни прислуги, наставница тихо рассмеялась.

— Неплохо справилась, — сказала она, и в её голосе вновь появилась та, прежняя, стальная нотка. — У тебя талант, я даже поверила в твою растерянность, а как ты неуклюжесть играла...

Полина остановилась, обернулась, пытаясь понять, шутит ли она.

— Вы?..

— Пойдём скорее, — Хельга потянула её дальше. — Если бы не ты, ножка у бокала в руках той дамы лопнула бы, будучи такой хрупкой, тонкой и немного холодной.

Бровь Полины поползла вверх, услышав двусмысленное «холодное» в словах учителя, который ловко замораживал и не такое. Она хотела спросить ещё что-то, но Хельга уже распахнула двери, за которой угадывался просторный зал.

— Шустрей. У нас мало времени.

Игровая зона на втором этаже была пуста. Здесь, среди столов для карт и рулетки, царила тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом, доносившимся снизу. Тяжёлые портьеры из зелёного бархата были задвинуты, свет просачивался только сквозь щели, оставляя большую часть зала в сумраке. Пахло деревом, лаком и дорогими сигарами, которые лежали в шикарных, обитых красным бархатом шкатулках, разложенных то тут, то там на столах.

Хельга прошла к окну, выглянула.

— Осталось понять, как попасть выше. Надеюсь, ты и в этом преуспеешь. У тебя прям талант.

Полина скривила личико, будто съела лимон, понимая, что наставница серьёзно считает её поведение там, внизу, игрой, и огляделась. В дальнем конце зала виднелась ещё одна лестница, более узкая, уводящая наверх. Она уже шагнула туда, когда в дверях появился управляющий.

Это был тощий, сутулый человек в чёрном сюртуке, с лицом, испещрённым сетью морщин. Его глаза, маленькие и водянистые, бегали из стороны в сторону, а руки нервно теребили цепочку от карманных часов.

— Вы! — остановился он, заметив их. — Стойте! Куда?

Хельга тут же приняла прежний, простодушный вид.

— Нас ресторатор отправил, — пролепетала она. — Велели наверх подняться, игровую приготовить.

— Не туда! — Управляющий махнул рукой. — Идите сюда! — он указал пальцем где-то в районе между собой и парой столов. — Туда нельзя! Не ходите, если не хотите, чтобы вам всыпали плетей!

Они подошли туда, куда он показал своим подрагивающим пальцем, и Полина увидела, как дрожит его рука. В другой руке он сжимал какой-то осколок — возможно, это та самая разбитая ваза, о которой шептались слуги внизу. Одна плотная дама заблудилась и, попав на второй этаж, задела неимоверно обширным декольте, про которое офицеры шутили, что оно размером с палубу барки, когда тянулась за очередной сигарой.

— А это? — уловив взгляд Полины, управляющий вдруг вспомнил о проблеме и тут же зашипел уже другим голосом, с истерическими нотками. — Вот как? Из южных земель привезли! У хозяина их всего две! А теперь... — он поднёс осколок к глазам, будто надеясь, что осколок превратится в вазу. — Это был символ игры, это должно было стать кульминацией по задумке хозяина!

Полина молчала. Хельга же, подойдя ближе, участливо склонила голову.

— Ох, ну вот как так-то...и такая красивая, — протянула она. — Почему вам нужно так страдать, если не вы её разбили?

— Не я! — Управляющий чуть не плакал. — Но что толку! Что я теперь на стол должен ставить! Теперь... — он обвёл глазами зал, будто ища поддержки, чуда или хотя бы замены.

Хельга вздохнула, покачала головой.

— Разве такую теперь сыщешь? — лилейным голосом продолжала наставница. — Раз у хозяина только две, то и на базаре поди нет такой... — подчеркнуто сокрушалась она.

— Но может?! — с надеждой протянул он.

— Может... — склонила она голову. — А если всё же вторую взять? — бросила Хельга небрежно. — А разбитую поставить на её место?

Управляющий замер. Его лицо вытянулось.

— Да, да, — закивал будто узрел чудо но тут же потух, что то вспомнив, — нет, она наверху... в кабинете.

— Так что за беда, сходи и возьми? — ворковала Хельга, будто лиса, увидев сыр.

— Нельзя, — глухо сказал он. — Меня убьют... это хуже, чем разбитая ваза, — уже хныча, продолжил он, глядя на осколок.

— Ну так если никто не узнает, — вкрадчиво продолжала Хельга. — Осколки туда, а вазу сюда. Да и зачем такому важному и преданному господину делать самому, что мы сами не управимся? Мы быстренько, туда-обратно. Вазу сюда, осколки туда.

Управляющий колебался. Страх перед хозяином боролся в нём со страхом перед провалом вечера. Второе побеждало.

— И правда, не чета мне такой работой маяться, и так седин вон сколько, — сказал он наконец, и в его голосе неожиданно прорезалась присущая всем лицемерным трусам тирания. — Собрали осколки и быстро наверх, ваза должна быть на месте. Целой! Кто узнает — высеку! Поняли?

Он развернулся и почти бегом направился к выходу. Полина и Хельга остались одни.

— Идём, — сказала наставница, и теперь в её голосе не было и следа простодушия.

Третий этаж встречал их странной пустотой. Не было слышно шума голосов и музыки, что создавало иллюзию жизни. Здесь будто сформировался некий навязчивый, почти осязаемый покой и тлен. И пахло воском, лаком и маслом.

Холл, куда они вышли, был заставлен и укутан полумраком. Свет сюда проникал от двух узеньких окон по обе стороны и от слабо мерцающих масляных ламп в бра, развешанных на стенах через каждые несколько шагов. Пол под ногами был устлан ковром такой густой, тёмной шерсти, что шаги тонули в ней, не оставляя и следа.

Первое, что бросилось в глаза, — статуи. Они стояли вдоль стен в нишах между лампами. Полина не сразу поняла, что её смущает. Привыкнув к полумраку, она подошла ближе и замерла.

У статуй не было лиц. Гладкие овалы вместо глаз, носов, губ — лишь намёк на черты. Но тела были прописаны с пугающей тщательностью: мышцы, сухожилия, складки одежды — всё как у живых. И у каждой — излом. У одной рука была специально вывернута под неестественным углом, и, будто подчёркивая это, торчала кость. У другой нога подвернута с раздробленной берцовой костью и кусками каменной плоти. Третья, самая страшная, склонилась в поклоне, но её позвоночник кусками будто вылетал наружу из разорванного камня.

— Мерзость, — скривилась Хельга.

Они двинулись дальше. Статуи в нишах закончились ровной стеной из деревянных панелей с обоями бледно-розового оттенка, потолок уходил куда-то вверх, а на стенах появились картины. Полина старалась не смотреть на них, но боковое зрение цеплялось за детали: обнажённые тела, плоть которых была в разных местах пробита клинками, топорами и копьями, неестественные позы, смешение плоти и металла. Всё это было написано с такой болезненной тщательностью, с такой любовью к деталям, что от взгляда на изображения нормального человека начинало тошнить.

— Похоже, приёмная закончилась, и вот он, кабинет, — остановилась Хельга, окидывая взглядом скамьи, приставленные к стене и которые было сложно первоначально разглядеть.

Они стояли перед проёмом, внутри которого почти не угадывалась поверхность двери из тёмного, почти чёрного дерева. Она была массивной, без ручек, без замочной скважины — гладкая, непроницаемая, как каменная плита. В метре от проёма с каждой стороны, в нишах, застыли пары фигур. Полина пригляделась и вздрогнула.

Они были не похожи на тех, коридорных. Разве что такие же искусные, из-под руки одного безумного скульптора, тела в которых угадывались ангелоподобный мужчина и женщина в совершенно неестественной позе сношающихся. Её крылья на одной из статуй пытались оттолкнуть навалившегося сверху, руками растягивая в сторону ноги и пронзая ей тело, обхватив крыльями, будто не давая упасть. С другой стороны — похожая композиция, за исключением одного: теперь доминировала фигура с женской грудью, которая расположилась прямо на лице второго, пронзая его живот крыльями. Поза и крылья стоящего на коленях не до ангела демонстрировали полное поражение и покорность судьбе, а детально вырезанные перья усиливали эффект. Одно почти полностью осыпалось, что превращало крыло в жуткое нечто, свойственное «чужому», а второе, полуощипанное, делало крыло не менее жутким, чем первое. А лица... лица были прекрасны и чудовищны одновременно. Человеческие черты сплетались с звериными мордами с длинными, закрученными рогами. Вместо глаз — три пустых провала у каждой.

Полина отступила на шаг.

— Хтонь, — сказала Хельга, и в её голосе прорезалось отвращение, смешанное с гневом. — Надо найти механизм.

Полина подошла к левой нише. Она внимательно осмотрела композицию, подавляя омерзение, пока не заметила странную потёртость на груди у распластанной девицы-ангела. Не так, как от времени — слишком локально, слишком аккуратно. Полина потрогала странную деталь, которой по задумке художника оказался выпирающий сосок.

— Ищи потёртости, — трогая камень, который под пальцами мягко провалился внутрь камня, бросила Полина учителю.

— Вижу, — ответила Хельга, щупая перо у ощипанного крыла. Она коснулась стёртого камня и попыталась надавить на перо. Ничего не произошло. Она надавила сильнее — камень не поддавался. Потёртое крыло никак не реагировало.

— Стойте, — попросила Полина. — Давай...

Хельга одобрительно кивнула и замерла в ожидании команды. Камень под ладонью Полины плавно ушёл вниз, и она сказала об этом учителю. Перо под пальцами Хельги чуть заметно дрогнуло. Положение пера не изменилось, механизм не сработал.

— Нет, — покачала головой Полина. — Что-то не так.

Она задумалась, окинула взглядом обе фигуры, пытаясь уловить связь, порядок, принцип. Неожиданно на ум пришли слова Игоря, когда тот смотрел фильм «Копи Царя Соломона» и придумывал механизмы для гробниц. — Точно, логика, механизм, тут точно должна быть последовательность!

Она снова подошла к фигуре, пригляделась.

— Не одновременно, сначала я надавлю, как у меня опустится, я сразу тебе скажу и посмотрим, как пойдёт. Начали!

Полина вновь надавила, и камень ушёл вниз, она повернулась к учителю:

— Жми.

Хельга надавила на торчащее из поломанного крыла кончик пера, и тот, нехотя, со скрипом, ушёл вниз.

Раздался долгожданный щелчок. И ещё. Где-то глубоко, в толще стен, застонал, приходя в движение, механизм. Дверь перед ними дрогнула, и между створками проступила тонкая, едва заметная щель, которая начала быстро расширяться.

Полина проводила взглядом довольную толстую плиту, которая провалилась в бок, в пустоту стены. Открывшийся тёмный провал манил войти внутрь. Дверь убралась, впуская их в темноту.

Оказавшись внутри, они очутились в полумраке, ощутив тяжёлый и спёртый воздух, пропитанный табаком, дымом, ванилью и чем-то неуловимым, но сладковатым, приторным, отчего у Полины защекотало в носу. Над головой через круглое окошко падал узкий конус света на центр комнаты. Она сделала шаг к нему, когда учитель обогнул её, пройдя к письменному столу в центре, заваленному бумагами, и, кладя сверху тубус, когда неожиданно за спиной раздался глухой стук и щелчок. Обернувшись, они увидели, как дверь вернулась на место. Вместе с дверью закрылось и единственное окно сверху, погружая комнату в полный мрак.

— Чыра, — сказала Хельга, и в её руке вспыхнул холодный, голубоватый огонёк.

Полина огляделась. В свете холодного синего пламени и без того неприятный кабинет казался ещё более зловещим. Окна на стенах здесь полностью отсутствовали — вместо них тяжёлые портьеры скрывали полки, заваленные свитками и книгами. Помимо письменного стола вся мебель — массивная, тёмная, с резными ножками в виде звериных лап — стояла вдоль стен.

— Дверь, — глухо прорычала Хельга. — Возможна засада.

Полина напряглась, готовая отразить любой внезапный удар. Но секунда, другая — ничего не происходит.

— На что? Просто заперло тут? — наконец, не выдержав, спросила она, хотя ответ знала.

Хельга, осмотревшись, пожала плечами и крадучись подошла к двери. Провела рукой, надавила, толкнула плечом. Всё без толку. Она положила ладони на дверь, и от её ладоней повеяло морозом, температура в комнате сразу просела на пару градусов, и кожа рук наставницы побелела. Ничего.

— Инертна, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала тревога.

Полина замерла. В морозном воздухе ей почудилось изменение. Или показалось? Она принюхалась — сладковатый запах усилился, и теперь в нём проступили новые ноты: резкие, химические, от которых начинало першить в горле.

— Дым, — сказала она, опустив голову вниз, глядя, как пол покрывает едва заметное горчичного цвета облако газа, и голос её прозвучал глухо, будто из-под воды. — Я знаю этот запах. Хлорпикрин!

— Хло... что? — Хельга удивлённо смотрела под ноги, и ледяная волна разошлась от неё, больно задев Полину.

— Ай!

— Прости, я придумаю сейчас что-нибудь... — Она бессильно старалась придать своей магией направление, чтобы не калечить ученицу, но газ бессердечно, настойчиво и неотвратимо заполнял комнату.

Полина задумалась, учитель вряд ли поможет, не навредив ей, разве что себя она спасти может, а ей надо как-то самой. Она вспомнила лекции по гражданской обороне. Хлорпикрин. Жёлто-зелёное облако, стелющееся по земле. Симптомы — першение в горле, резь в глазах, удушье, паралич дыхательного центра, смерть.

— На стол, — скомандовала она. — Быстро. Газ тяжелее воздуха, он будет скапливаться внизу.

Хельга, не задавая лишних вопросов, легко, по-кошачьи, взметнулась на столешницу. Полина последовала за ней, но её тело неожиданно подвело. Похоже, газ уже повлиял на неё. Она зацепилась за стол, понимая, что вот-вот упадет.

— Учитель, — сказала она, глядя на наставницу. — Покройте себя плотным покровом льда, газ не может подаваться бесконечно. Когда-нибудь он закончится.

Хельга посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты справишься?

— Пожалуйста, — Полина старалась говорить уверенней, хотя от газа дышать становилось всё сложнее, а вариант выжить был один. — Верьте мне.

Хельга кивнула. Её лицо стало сосредоточенным, и воздух вокруг её тела начал серебриться, затягиваясь тонкой, прозрачной плёнкой, которая всё густела, наливалась синевой, пока не скрыла её целиком.

Полина осталась одна. Ноги предательски подогнулись, и она окончательно сползла вниз на пол, тут же стараясь задержать дыхание. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Свет в её груди мерцал неоновым мерцанием — слабый, едва заметный, и она, отринув страх, вспоминая, как учили её контролю, начала сосредоточенно вдыхать волю в этот свет.

Не бойся, — убеждала она себя. — Это лишь обычная сила, не такая, как у прочих, но зато моя, и она сейчас меня выручит.

Она зажмурилась сильнее и разжала кулак, в котором всё это время держала светящийся неоновым светом шарик, заворожённо наблюдая, как тот трепыхнулся, ощутив, что оковы спали, и начал разгораться. Не резко, не взрывом — Полина помнила уроки Хельги и как она учила — свет плавно наливался силой. Ровно, спокойно, как разгорается лампа, к которой подаёт ток ручная динамо-машина. Она представила, как пропускает свет через себя, как становится прозрачной, пропуская его в комнату.

Воздух вокруг неё задрожал. Поплыл и засиял тем самым странным свечением, что обожгло слугу Велеса и поселило в его сердце страх. Жёлто-зелёный дым лизнул её кожу вновь, но вспыхнул, коснувшись света, обращаясь в огонь. Не пламя — скорее тление, сухое, жаркое. Дымка вспыхивала и опадала на пол серым пеплом.

Это было странно мучительно — удерживать свет, не давая ему ослепительно зажечься и задеть учителя. Волевое давление на яркий шарик отдавалось странной болью, но Полина терпела. Учитель не должна пострадать, её кокон не выдержит света. Она сделала вдох. Слабенький, лёгкие обжёг странный, совершенно чистый воздух — именно такой, который она помнила с детства при посещении физиокабинета, где дышала «солнышком» — советским аппаратом, на который отправляли всех детей, переболевших пневмонией.

Сколько это длилось — минуту или час, она не знала. Время потеряло смысл, сжавшись до одного ощущения: маниакального желания отпустить и вспыхнуть ярким сиянием всепожирающего света.

Внезапно она ощутила — или нет, услышала — как механизм, нагнетавший газ, замолк. Вместо него в стенах загудело что-то другое — вентиляция, догадалась Полина. Воздух в комнате начал меняться, утягивая оставшуюся отраву куда-то вниз, в невидимые отдушины.

Она позволила себе открыть глаза. Облако газа почти сошло на нет, немного виднелись его следы по углам у решёток, которые стали видны у плинтуса. Полина поднялась и оперлась на стол, чувствуя, как с её тела сыпется пепел, покрывший её вместо одежды. Платье, чепец, передник — всё, что было на ней, испарилось, сгорев в свете её силы, оставляя её обнажённой.

Позади раздался треск. Ледяной кокон Хельги раскололся, и наставница, бледная, с синими от холода губами, шагнула на стол. Она посмотрела на Полину, на пепел, на стопку бумаг, чудом уцелевшую среди этого пепелища, и её глаза расширились.

— Справилась... — с облегчением выдохнула она.

— Угу, — слабо кивнула Полина. — Кажется, механизм щёлкнул, может, теперь сможем открыть дверь?

— Я поищу, а ты посмотри бумаги и поставь вертикально тубус — я оставила его на столе, пусть лучше его сразу будет видно. И откуда столько пепла? И зачем ты разделась?

Полина отмахнулась, взяв со стола тубус, она поставила его вертикально в центр стола — тут точно увидят. Теперь бумаги, она взяла первые попавшиеся листы. Аккуратно перебирая, она пробежала глазами по тексту, который, впрочем, ничем не отличался от русского варианта эдак конца XIX века, и прочитанные листы аккуратно сложила в стопку. Савватий хотел информацию — он её получит.

— Нашла, как дверь открыть? — повернулась она к учителю, который впрочем безуспешно толкал дверь.

— Помогите мне. Похоже, надо опять включить механизм, чёртов, — пнула дверь Хельга.

Полина подошла к ней, и они вместе принялись ощупывать косяки. Ничего. Тогда она отступила на шаг, огляделась. В нишах по бокам от двери стояли две небольшие статуи — не такие чудовищные, как снаружи. Просто безликие фигуры, мужская и женская, с поднятыми к лицу руками, ладони которых были прижаты, будто они плакали.

Она подошла к мужской. Неожиданно, когда она обоими руками попыталась раздвинуть руки, те поддались. Она нажала сильнее — и почувствовала, как что-то щёлкнуло глубоко в стене.

— Женская, — сказала она Хельге. — Руки её опусти вниз.

Та послушалась. Ещё один щелчок, и дверь, дёрнувшись, отворилась.

Они бросились наружу. Совершенно забыв про свой вид, Полина неожиданно наткнулась на лакея, который застыл во все глаза, глядя на её тело на лестнице, держа в руках поднос.

— Я... — начал он. — Меня управляющий... Ваза...

Он был молод, с круглым, ещё по-детски пухлым лицом, в ливрее на два размера больше, чем нужно. В руках дрожал поднос с закусками, и его глаза, растерянные, испуганные, застывшие на обнажённой груди Полины, сместились на всё ещё неестественно бледную Хельгу, которая закрыла собой ученицу.

— Поторопиться...

Договорить или понять происходящее ему не дали. Хельга неуловимым броском шагнула вперёд, и воздух вокруг неё стал ледяным. Её рука коснулась лица слуги, и тот замер. На его коже выступил иней, глаза, остекленевшие с немым укором, смотрели на Полину, когда застывшей статуей он повалился и полетел вниз, делая кульбиты в воздухе, чтобы, долетев до конца пролёта лестницы, рассыпаться в воздухе облаком снежных хлопьев, которые, впрочем, тут же испарились, не оставив и следа.

Полина смотрела, не в силах пошевелиться. Она понимала, что Хельга очень сильна. Знала, что наставница не раз убивала. Но знать и видеть это — не одно и то же. Так просто, так буднично, как смахнуть пыль со стола, — было чем-то за гранью.

Схватив застывшую Полину, Хельга потащила её вниз. Удивительно, но кроме паренька на втором этаже так никого ещё не было, однако с лестницы слышались возмущённые возгласы, требующие пустить наверх в игральный зал, и вкрадчивый голос управляющего, который утверждал, что им готовят сюрприз и требуется лишь немного потерпеть.

— В подсобку, тут наверняка есть одежда, — сказала Хельга, и в её голосе не было ни тени сожаления. — Быстро.

Они забежали внутрь, с облегчением выдохнув и поблагодарив неизвестного добродетели, который аккуратно развесил на вешалках их одежду, в которой они пришли. Полина натянула платье дрожащими руками, стараясь не думать о том, что случилось минуту назад. Хельга поправляла платок, и её лицо было спокойно, будто ничего не произошло.

Они вышли через окно второго этажа, спрыгнув в кусты, и побежали сразу в сад, где уже зажглись фонари, и смешались с гуляющими парами. Они шли быстрым шагом, пока наконец не оказались за воротами Салуна, на улице, где пахло кофе и выпечкой.

— Куда делся чертов малец с пирожными! — услышала она чей-то голос за спиной. — Надо звать Марляда? Управляющий, похоже, умом тронулся, не пускает в игровую, это возмутительно!

Они не обернулись. Они прошли на сквозь парк и вышли с улицы на знакомую площадь, которую так же быстрым шагом пересекли не отвлекаясь на попытки извозчиков довезти дам куда нужно. С площади Хельга вывела их на незнакомую улицу которую они прошли пока не уперлись в оживленный перекресток. На его углу была открытая деревянная веранда ресторации с кричащей вывеской «Роза в волосах», где за одним из столиков читал газету и ждал их Савватий.

Они подсели к нему. От их вида тот начал нервно постукивать пальцами по столу. Но на осторожную реакцию персонала, намекающей кивком головы на стражу, он лишь отмахнулся, отложив газету и сделав большой глоток из бокала — явно не кофе — и, выплюнув струю густого дыма:

— Удалось? — просипел он.

Полина скривилась, не сводя взгляда с его хитрых, подвыпивших, осоловелых глаз.

— Убить бы тебя... — Мы чуть не погибли там. Никакой засады! Там в кабинете была другая ловушка! Газ!

— Суука, — выдохнул он, приложившись очередной раз к бокалу и затянувшись. Ни в его голосе, ни во взгляде осоловелых глаз не было лжи. — Клянусь. Я не знал про газ, чтобы это слово ни значило. Ни про ловушку, мне докладывали лишь, что у моих людей изодранное горло было, и я думал, что это хтонь, а Хельга лучший специалист по ликвидации таких объектов.

— Ты крупно задолжал, — Хельга сплела пальцы, сложив ладони домиком и положив сверху подбородок, посмотрела ему в глаза. — Наша часть выполнена безупречно, теперь твоя очередь нас порадовать.

— Конечно, конечно! Просто, вдруг вам...

— Корабль «Кук», — перебила его Полина. — Во всех бумагах на столе упоминался этот корабль, и он будет через три луны в порту.

Савватий замер. Его улыбка сползла.

— Три луны... Надо подготовиться...

Он вновь затянулся. Хельга не мешала, но когда Сав не заговорил и после третьей затяжки, она громко кашлянула, вытаскивая его из дум.

— А? Да, прости... На счёт Синода. Там сейчас одна проблема — юг. Информация о новой богине реальна, и её живо обсуждают на всех уровнях. Ну и девочка-пророк тоже подтвердилось. Однако по какой-то странной причине Князь озабочен больше всего некой ученицей Поленницы и очень сильной ведьмы, которая якобы смогла, минуя благословение, нанести рану Волхву... Никого не напоминает? — он пристально посмотрел на Полину. — Ты серьёзно напала на волхва?

— Я тебя умоляю... — скривилась Хельга.

— Понял. Так вот те, кто лоялен Князю, утверждают, что ты связана с этой богиней. И они настойчивы.

Полина слушала, и в голове у неё всё складывалось в картину. Зоя. Богиня из обелиска. Они здесь, в этом мире, и о них уже знают.

— Это всё? — нахмурилась Хельга.

Савватий затянулся, официантка ловко подлила ему в бокал рубиновый напиток, и тот жадно отпил.

— Не всё. Один очень жадный и болтливый Волхв обмолвился, мол, некий отщепенец нарушил запрет Князя на возвышение и проник... — его голос опустился до шёпота. — Проник в Белую башню. Его успели схватить до испытания и теперь держат на дыбе. Вероятно, казнят, даже если он не получил испытание, это крамола...

Полина не поняла, почему вдруг замерло сердце. Почему чашка в её руке задрожала.

— Как-то не верится, и как его в башне смогли поймать, если он проник? — заметила Хельга со скепсисом.

— Как, как, вот так, Князь взял и поймал. Сам! Лично! Представляешь?

— Что-то больно... Сам Князь? А что ещё твой словоохотливый друг поведал?

— Да ничего такого больше, — Савватий пожал плечами. — Разве что зовут его как-то не по-нашему, уж больно странно — Артём, кажется. Или Артим. Неважно. Такой вряд ли специально придумают, согласись.

Чайник, стоявший на столе, треснул. Тонкая, едва заметная трещина пробежала по его глазурованной поверхности, и горячая вода тонкой струйкой потекла на скатерть.

— Полина, — Хельга коснулась её руки, и это прикосновение было холодным, отрезвляющим.

Полина смотрела на свои руки. Они дрожали. Вся она дрожала. Где-то глубоко в груди, там, где жил светлячок, что-то всколыхнулось, вырываясь наружу. Воздух вокруг неё задрожал, запахло озоном. Савватий, почувствовав это, побледнел, отодвинулся.

— Полина, — повторила Хельга, и в её голосе прозвучал приказ. — Держи свой дар в руках, иначе сюда сбежится вся дружина, опричники, ловцы и Синод.

Она положила руку на плечо ученице, другой рукой повернула подбородок к себе, заставила смотреть в глаза. В её взгляде ледяное спокойствие заменило собой страх и сомнение, а руки больно жёг странный свет, который медленно растворял платье Полины.

— Остановись, ты слышишь меня? — позвала наставница её.

— А? — Свет мигнул, и неон погас. Платье чудом висело на истлевших кусках, которые остались от него.

— Почему ты так возбудилась? У неё точно усвоенный дар, она огранённая? — беспокойно ерзая, уточнил вспотевший Савватий.

— Заткнись, ты думаешь, я дура тащить сюда неогранённую? Скажи, солнышко, что тебя так расстроило? Ну, ты слышишь меня?

— Артём... Мой муж... это точно он... и он у Князя... дыба, казнь, — еле ворочая языком, будто в бреду, повторяла она.

— Мы вытащим его, — сказала Хельга твёрдо, уверенно обнимая ученицу. — Слышишь? Вытащим.

Полина повернула к ней заплаканные глаза и кивнула. Дрожь постепенно утихала, воздух вокруг неё становился прозрачнее. Она перевела взгляд на Савватия.

— Я хочу знать о башнях и испытании, — сказала она. — За что его так?

От этого странного и властного взгляда Савватий поёжился и ощутил, как мурашки побежали по телу, а сердце пропустило удар. И он начал свой рассказ.

Глава 39

Полина проснулась рано. Вся история, вся та реальность, что её окружала, была таким фантомным, что хотелось ущипнуть и проснуться. Но в итоге она проснулась в доме Савватия с той же нарастающей тревогой, от которой сжималось сердце. Она лежала на жёсткой кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри, там, где жил её свет, что-то ворочалось, просилось наружу, не находя выхода. Сон не принёс облегчения — только обрывки видений: тронный зал, цепи, падающая в черноту фигура, и крик, которого она не могла разобрать, но который заставлял просыпаться в холодном поту. Рассказ, который она услышала вчера, не прояснил никаких деталей, ещё больше запутав её в этих дворцовых интригах и хитросплетениях.

Она прокручивала информацию, пытаясь уловить суть. Великий Князь был одержим возвышением, и, казалось бы, при чём тут это? Однако возвышение строилось вокруг испытаний башен. А ему было мало обычных, цветных. А вот Белая или Чёрная башни — уже другая история. Последняя вообще считалась настолько мифической, что, по слухам, её кроме одной таинственной девушки, подарившей в своё время миру магию, никто и не видел.

В общем, слухов было масса. Учитель же рассказала свою историю. Хельга не смогла попасть в Белую башню, но получила зов в Голубую и Серую. Её выбор пал на Серую, которая и дала ей новый концепт, и теперь она в теории может достичь понимания Закона Хлада и вознестись, а может, и не достичь. По всё тем же слухам, Белая башня давала понимание закона сразу, без необходимости его осмысления. А о Чёрной башне слухов было настолько много и все они были настолько противоречивы, что, скорее всего, были лишь плодом фантазии или бреднями блаженных.

Полина вздохнула, садясь на кровать. Бремя ожидания и тревоги давило на неё всё сильнее. Ей предстояла сложная задача — убедить Хельгу и Савватия помочь ей добраться до темницы и вытащить Артёма. Она была уверена, что это он. Именно в этих раздумьях застала её наставница, широко распахнув дверь комнаты.

— Проснись и пой, прекрасная погода, чтобы прогуляться с наставницей. — Впорхнула та в комнату. Она выглядела так, будто приключения, свалившиеся на их головы, были банальной прогулкой, а тяжесть ночных раздумий вообще не беспокоила, если вообще имела место быть. На её бледном, обычно непроницаемом лице играл румянец, а в глазах читался озорной блеск. Такая перемена образа учителя, заставшая её врасплох, сменилась пониманием, когда следом, слегка помятый, но довольный, как сытый кот, появился Савватий. Он потянулся, хрустнув позвонками, и, поймав вопросительный взгляд Полины, подмигнул ей.

— Завтракать будем на скале, — довольно пробасил он, застёгивая рубаху. — Там, в гротах, одно местечко есть. По меркам верхнего города, конечно, так себе, но морепродукты свежайшие, кофе — каких хочешь сортов, да и выпечка... не хуже, чем в «Розе в волосах». А главное — народу рано утром там почти нет.

Он не спрашивал, он утверждал. И Полина, подавив вздох, отправилась умываться.

Грот, куда их привёл Савватий, находился в верхней части скалы, на полпути от Доков к Верхнему городу. Отсюда открывался прекрасный вид на Гавань — бесконечную череду причалов, кранов, складов и мачт, уходящих к самому горизонту. Море сегодня было спокойным, почти зеркальным, и первые лучи солнца, только-только коснувшиеся шпилей детинца, окрашивали воду в розовое и золотое — так нежно, будто кто-то разлил по поверхности расплавленный жемчуг, и ветер, ленивый и тёплый, доносил запах соли и водорослей, смешанный с ароматом свежей выпечки и жареной рыбы.

Ресторация оказалась уютным строением, зависшим прямо над морем. Архитектор умудрился вмуровать деревянную часть здания аккуратно в скалу, где был один из многочисленных естественных гротов. Столы стояли на открытой террасе, которая выступала за скалу, и именно оттуда открывался тот самый вид, и Полина, несмотря на тревогу, не могла не залюбоваться открывшейся картиной. Они заняли столик в углу, заказали кофе, свежие кренделя с кардамоном и земляничным вареньем, чай и ещё какую-то снедь, названий которой Полина не расслышала. Вскоре принесли целую гору выпечки — румяной, хрустящей, от которой у неё, несмотря на всё, предательски заурчало в животе. Хельга, заметив это, усмехнулась и подвинула к ней тарелку.

— Ешь, — сказала она. — Силы понадобятся.

— Я не голодна, — ответила Полина, но рука уже тянулась к выпечке.

— Это не имеет значения.

Полина взяла крендель и откусила. Тёплое, мягкое тесто таяло на языке, и она, сама не заметив, съела три штуки, запивая их чаем, от которого внутри разливалось приятное, бодрящее тепло. Савватий, попыхивая трубкой, бодро рассказывал о своей жизни, и его голос, низкий, с хрипотцой, странно убаюкивал, заставляя отвлечься на секунду от прожитых дней и странных снов. Полина почти успокоилась. Почти. Потому что внутри, в груди, свет продолжал ворочаться. Он не давал ей покоя, пульсировал в такт сердцу, и чем дальше, тем сложнее было держать его в узде. Она сжимала пальцы в кулак под столом, пытаясь унять эту дрожь, но свет не слушался. Он рос, пульсировал, и Полина чувствовала, как он, словно живой, расправляет крылья, готовясь к полёту.

— Что с тобой? — Хельга отставила чашку, и в её голосе исчезла ленивая расслабленность. Она пристально глядела на ученицу, и в её взгляде Полина прочла то, что редко видела в глазах наставницы — беспокойство.

— Не знаю, — призналась Полина. — Внутри... будто что-то меняется. Свет... вырывается.

Хельга нахмурилась. Она подошла к Полине, положила руку ей на плечо — холодную, цепкую. Полина почувствовала, как наставница сканирует, оценивая что-то невидимое глазу — какой-то параметр, известный только ей. Мгновение — и Хельга устало села обратно в своё кресло, жадно пригубив остывший кофе.

— Пятая грань, — сказала она тихо, и в её голосе не было радости от успеха ученицы. — Так скоро... доросла до пятой грани. Но радоваться нечему — твой источник нестабилен. Если не вмешаться, у тебя может случиться выброс.

Полина побледнела.

— Выброс? Это опасно?

— Опасно. Но этого можно избежать, — Хельга повернулась к Савватию. — Можешь помочь? Мне нужно место для одного ритуала, там где никто нам не помешает.

Савватий затянулся, выпустил струю дыма, и та, подхваченная утренним бризом, растаяла над обрывом, смешавшись с солёным воздухом. Он молчал несколько долгих секунд, и Полина видела, как его глаза, обычно хитрые, насмешливые, стали серьёзными, почти мрачными.

— Знаю одно место, — сказал он наконец. — В самом нижнем ярусе. Ниже только галечный пляж да причалы. Там старые штольни, ещё с тех времён, когда Китеж только строили. Никто туда не суётся — сыро, темно, да и говорят, привидения водятся. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, натянутой. — Но для такого дела, думаю, подойдёт.

— Компоненты, — сказала Хельга. — Мне понадобятся компоненты.

Савватий пожал плечами, будто речь шла не о магических реагентах, а о муке и масле из ближайшей лавки. В этом жесте, в этой лёгкости было что-то успокаивающее — будто они не готовились к опасному ритуалу, а обсуждали меню на ужин.

— Говори.

— Лунная пыль. Пыльца фей. Кровь, пролитая в полнолуние. И... — она помедлила, и в её голосе впервые за всё утро прозвучала неуверенность, — уголь сумрачной осины.

Савватий даже бровью не повёл. Он затушил трубку о подошву сапога, поднялся, отряхнул брюки.

— Лунная пыль есть у торговца с южного причала. Пыльца фей... это сложнее, но у меня есть должок в Гильдии Алхимиков. Кровь — найдём. А уголь... — он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то тёмное, почти зловещее, — уголь я и сам могу дать. Достался неожиданно вместе с лодкой должника.

Он ушёл, не оборачиваясь, — быстрый, уверенный, растворившийся в утреннем тумане Доков, и Полина смотрела ему вслед, думая о том, как странно устроен этот мир: враги, союзники, и никто не знает, что принесёт завтрашний день.

Заброшенный грот, который нашёл Савватий, находился в противоположной от Гавани стороне, на другом склоне скал, к которому пришлось добираться путём хитрых переходов через самое сердце горы. Сюда не доносился шум Гавани, не проникал свет — только сырость, холод и ритмичный гул моря, бьющегося где-то внизу о камни. Стены были влажными, покрытыми какой-то слизью, которая в свете масляных ламп мерцала зеленоватым, нездоровым блеском — будто сами камни дышали, и дыхание это было древним, забытым, чуждым человеку. Пахло здесь тиной, солью и чем-то сладковатым, тошнотворным — то ли разложением, то ли древними, давно забытыми травами, которыми когда-то окуривали эти места. Пол был ровным, будто вырубленным специально — для таких вот ритуалов, для тайн, которые нельзя выносить на свет.

Хельга, достав из мешка кусок мела, принялась чертить руны. Она делала это уверенно, сосредоточенно, и каждое движение её руки было настолько выверенным и точным, будто такие ритуалы она проводила не раз и не два в своё время. Руны были сложными, переплетёнными, с длинными хвостами и острыми, как лезвия, углами. Полина не понимала их значения, но чувствовала: каждая линия, каждый изгиб здесь не случаен. От рун веяло неестественным холодом — будто руку в пар сухого льда окунули.

— Сними всё лишнее, особенно металл, — сказала Хельга, не оборачиваясь. — Затем садись в центр.

Полина послушалась. Скинула серёжки, обручальное кольцо, дублет с металлическими вставками, кинжал и сложила всё на камне, там же поставила сапожки с медной пряжкой. Затем, осторожно ступая, не касаясь рун, прошла в самый центр и села, поджав ноги, и тут же почувствовала, как стужа проникает в тело, скручивает мышцы, заставляет зубы стучать. Хельга обошла её по кругу, что-то нашёптывая — тихо, монотонно, будто читала стихотворение на языке, который почему-то казался ей смутно знакомым. Воздух вокруг начал меняться. Он стал плотнее, тяжелее, будто на плечи легла невидимая глыба. Давление росло — медленно, неумолимо, и каждый вздох давался с трудом, будто вместо воздуха в лёгкие входил свинец.

— Это необходимо, — сказала Хельга, заметив, как Полина вздрогнула. — Нужно укрепить сосуд до того, как искра превратится в источник. Терпи.

Полина терпела. Она вспомнила дайвинг — как они с Артёмом ухнули на стометровку из-за сломанной лебёдки, как вода давила со всех сторон, как не хватало воздуха, как темнело в глазах, и казалось, что это конец. Здесь было почти то же самое. Только вместо воды — магия. Только вместо глубины — собственный, бушующий внутри свет, который вот-вот готов был разорвать её на части.

Хельга запела.

Это была странная, тягучая мелодия, в которой Полина с трудом угадывала знакомые слова. Гортанное, резкое, северное, русское, тягучее, как зимняя вьюга. А за ним совсем невообразимое по звучанию, резонирующее с камнем и гротом, свист, будто натужный скрип мерзлых стволов сибирских лесов колыхающихся макушкой на ветру. Голос наставницы то поднимался вверх, почти исчезая в ультразвуке, то опускался до басов, от которых вибрировали камни, и в этой вибрации было что-то первобытное, нечеловеческое — будто камень грота пела вместе с ней.

И чем дольше пела Хельга, тем хуже ощущала себя Полина. Холод, сковывавший тело, начал отступать. Давление — ослабевать. А свет внутри, тот самый, который она так долго училась контролировать, начал пульсировать в ритм голоса наставницы — мерно, глубоко, будто второе сердце, проснувшееся после долгой спячки. Она почувствовала, как пальцы, сжатые в кулак, начинают зудеть. Как свет просачивается сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Как он — пиксель за пикселем, крупица за крупицей — рассыпает её хрупкую плоть, не в силах больше сдерживать себя.

— Учитель... — прошептала она, и голос её был чужим, далёким. — Хельга... Я не могу...

Но наставница не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Её голос набирал силу, и руны на полу засветились холодным, синим светом, сковывая пространство, пытаясь удержать то, что уже не удержать было.

Свет вырвался.

Луч, белоснежный столбом, поднялся и ударил вверх. Он будто не заметил толщи камня над головой, пробивая свод, который для него был не гранитом, а стеклом, и Полина, задрав голову, совершенно чётко увидела через этот, теперь прозрачный, камень в небе, над Доками, точку — маленькую, злую и невыносимо яркую. Она росла, разгоралась, и вот уже над Гаванью будто зажглось маленькое солнце — белоснежное, пульсирующее, чужое, но при этом от его света на душе становилось тепло и страшно одновременно.

Полина опустила взгляд. Под ногами лежал Гримуар. Вероятно, он выпал из кармана и раскрылся аккурат на середине. Полина, всё ещё не веря, что жива, что свет не сжёг её, не испепелил до последней клетки, потянулась к нему дрожащей рукой. Страницы светились — ровным, тёплым, непохожим на холодное сияние светом, — и строки, одна за другой, бежали перед глазами, складываясь в слова, которые она с трудом успевала прочесть.

«Создание... успешно, инициализация: Субъект - Орб. Воплощение - свет. Гармонизация субъекта: ошибка… Причина: нарушение базового закона. Высокая вероятность дестабилизации пространства. Вероятность: >90% … … Запрос статуса объекта: анализ»

— Что это... — Полина перелистнула страницу, но там также всё было исписано светящимся шрифтом.

«Анализ завершен: источник – человек. Найдено решение: исключение объекта - человек из пространственно-временной матрицы. Ошибка. Возможность отсутствует. Ошибка. Переоценка объекта – анализ… … … Вероятная правка: … … статус … … объект – полубог. Ошибка: повторная переоценка... Ошибка... Форматирование данных... 3. 2. 1. 0. Успешно. Реструктуризация события... Объект переинициализирован. Объект: одарённый. Статус: развитие… критическая ошибка... Анализа … … Обнаружен дефект... Анализ... Дефект не нарушает базовые законы... Оценка риска: вероятность негативного последствия... Отсутствие данных... Корректировка субъекта... Запрос: успешно... Переоценка риска: допустимо... Переклассификация – магический навык...»

— Учитель, кажется, я... — Полина хотела ещё добавить про заклинание, когда страница перед ней неожиданно оплавилась, текст начал плыть, затем она вовсе загорелась и быстро осыпалась пеплом, обнажая следующую, на которой проступил текст алым шрифтом; сама же страница была уже обугленной. На почерневшей поверхности, впрочем, ещё можно было разглядеть слова: «вмешательство... включен алгоритм блокировки. Автоматическая блокировка объекта «Велес» на... Ошибка... отклонено... блокировка запрещена. Повторный запрос переинициализации... превышено допустимое время ожидания... ошибка... запрос... превышено допустимое время ожидания...»

Полина пошатнулась, сознание предательски мигнуло, а страница перед глазами пульсировала зловещим светом, и алый, как кровь, шрифт продолжал бежать по пергаменту аккуратным почерком из-под руки с невидимым пером.

«Статус Системы... ошибка базового алгоритма... ... ... наруше... ... Отключение повреждённых блоков... ... ... требуется донастройка. Запрос на реализацию: неогран...нный д...с...п в... проверка... дос...уп... разрешен... пров...р...а подпись... валидно... Объект для внедрения субъекта требует донастройки. Запрос на корректировку... Вмешательство в матрицу души... Корректировка: ошибка... целостность нарушена... поиск решения... Решение не найдено... Дефрагментация... Отклонено...

Возврат к протоколу интеграции... донастройка выполнена... обращение к глобальному Реестру... Найдено совпадение: «Магия».

Ошибка... Нарушение базовых законов... Внедрение закона «Магия» запрещено... Ошибка... Анализ... Обнаружена заплатка... Статус запрета: не валидно... Анализ: ошибка... проверки целостности базовых законов... отклонён... отключение от реестра... 3. 2. 1. 0»

Сознание вновь мигнуло, Полина резко выдохнула, вновь очнувшись; время по ощущениям так и не отмерло. Она помотала головой, огляделась. Хельга всё так же застыла в неестественной позе, лицо застыло неподвижной маской. Она опустила взгляд на колени, где лежал открытый гримуар, и взяла его в руки, перелистнула обугленную страницу: «Переподключение... Оценка безопасности пространства. Внимание: обнаружена дестабилизация контура... возможное решение... Отключение синхронизации... Возврат к предыдущему запросу... Активный запрос... Корректировка... Повтор анализа... Доступ: Базовый закон - Магия. Реестр... Найдено допустимое совпадение: Светоч. Сродство: поиск совпадения... Найдено: Свет... Экзотермия... Ионизация... Адаптация к локальному пространству. Корректировка поля и параметров, стабилизация и согласованность с базовыми законами: скорректирован риск дестабилизации пространства... Успешно. Передача прав пользователю... Успешно.»

Страница окончательно оплавилась и опала пеплом на камень, новая страница зажглась золотистым сиянием с новой строчкой: «Поздравляем! Создан новый аспект-заклинание: Светоч». Такая надпись была уже более знакома ей — ранее именно так и записывались достижения и дары системы, что у детей, что у мужа, да и у неё тоже. Чуть ниже строчки была ещё одна.

«Орб – Светоч. Заклинание невербального типа. Качество – Безупречно... Внимание! Ваше заклинание вошло в десятку безупречных созданных! Вас приглашают в Белую башню. Вас приглашают в Серую башню. Вас приглашают в Семицветную башню»

Время, застывшее в момент вспышки, дёрнулось — и побежало своим чередом. Орб в небе мигнул, сжался в точку и погас. Но перед этим испустил волну тепла — приятного, будоражащего, от которого на мгновение замерли крики чаек, а затем заголосили с новой силой, будто ничего не случилось. Но случилось. В Гавани начался переполох.

Колокола на башне зазвонили сами собой. А над Гаванью, огромной чёрной тучей, слетались вороны. Их было сотни, тысячи — они кружили, каркали, садились на крыши, на мачты, на плечи прохожим.

Савватий зашёл в грот и подошёл к Хельге, шепча ей на ухо. Учитель нахмурилась и повернулась к сидящей на полу Полине.

— Есть проблема, — нахмурилась Хельга. — Кажется ты умудрилась привлечь внимания Князя. Как же не вовремя. Идем. У нас мало времени.

Полина встала. Тревога учителя передалась ей, и сердце застучало с удвоенной силой, а тёплый, мягкий, пульсирующий шарик света, который теперь был в её груди, отогрел её тело и ласково успокаивал.

Учитель подошла к месту ритуала, взмахнула рукой — и холод, лютый, всепроникающий, испепелил руны, превратив их в ледяную крошку, которая тут же испарилась, не оставив и следа. Только лёгкий пар поднялся к своду, да запах озона смешался с сыростью грота.

— Надо уходить, быстрее, — сказала она, хватая Полину за руку. — В город. Нужно убраться из Гавани.

Савватий уже ждал у входа в штольню, держа в руке масляную лампу — единственный источник света в этой кромешной тьме. Его лицо, обычно невозмутимое, было бледным, а пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

— За мной, — бросил он и нырнул в темноту.

Они бежали по тоннелям — пещерам и заброшенным коммуникациям, которые вели от Гавани вверх, в город. Периодически пахло гнилью, стоячей водой, а из некоторых поворотов тянуло тошнотворным смрадом. Крысы шуршали в углах, и Полина, спотыкаясь, старалась не думать о них, смотрела вперёд, где плясал свет от фонаря Савватия.

Наконец они остановились в небольшом закутке, где стены были сухими, а воздух — почти свежим. Из колодца над головой доносились сверху звуки — голоса, шум колес, цокот лошадей.

— Ждём, — сказал Савватий, опускаясь на каменный выступ. — Только тихо, не шумим. Если Князь и ищет, то наверняка в Гавани. Сюда он если и сунется, то в последнюю очередь.

Полина прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в ушах всё ещё стоял тот звон колоколов и карканье ворон. В груди колыхнулось, и она вновь почувствовала его — он пульсировал где-то глубоко внутри, обдавая её теплом и спокойствием.

— Учитель, — сказала она, поворачиваясь к Хельге. — Мне кажется, я смогу попасть в Белую башню.

Хельга, ещё бледная, с синими от холода губами, окинула её взглядом, будто прицениваясь.

— Это было ожидаемо, — наконец сказала она, делая вдох. — Тебе повезло, что ты это почувствовала. В своё время Микула, мой наставник, показал вход в Белую башню, надеясь на то, что я услышу её зов. — Она усмехнулась. — Как оказалось, он ошибся. Моя предрасположенность к… — она запнулась буквально на секунду и продолжила, — в итоге я услышала зов Серой башни. Учитель расстроился. По его мнению, это не сделало меня сильнее. Да и сродство с законом у нас стало совершенно разным.

— А что за испытание даёт башня? — спросила Полина. — Сражение? Головоломка?

— У всех по-разному, — честно призналась Хельга. — Каждый проходит своё испытание.

— Далеко до входа?

— Относительно. Вход в Белую — у подножия детинца. Две старые яблони, сплетённые стволами. Аккурат между ними и будет вход, во всяком случае, так сказал мой учитель.

Полина кивнула. Ей показалось, что внутри, в груди, свет будто шевельнулся. Возможно, он хотел ей что-то сказать. Может, это значило, что надо идти.

— Я готова. Покажете дорогу? — Полина выжидающе смотрела на учителя, который застыл в проходе тёмного провала каменного коридора, ведущего в очередную запутанную сеть пещер.

— Идём. — Бросила она, шагнув в темноту.

От места отдыха по запутанным коридорам катакомб они шли ещё около получаса, пока наконец не добрались до массивной деревянной двери, обитой ржавым железом с кольцом вместо ручки. За скрипучей массивной дверью была каменная, вся в трещинах и сколах лестница вверх. Поднявшись, они оказались у высокой каменной, покрытой плющом, мхом и лишайником стены. Проулок, в котором они оказались, встретил их шумом ветра, жужжанием насекомых, пением птиц и далёким криком чаек. Это было крайне неприметное место вдали от оживлённых улиц, с двух сторон окружённое стеной, а с другой — отвесной скалой, внизу которой виднелись пенистые буруны волн, бьющихся о скалы. Звуки больно резали слух после оглушительной тишины подземного царства. Здесь, у подножия главной крепости Китежа, не было ни стражи, ни прохожих. Отдалившись чуть в сторону, они вышли к ним — к двум старым, иссохшим яблоням. Их стволы причудливым образом скрутило, и они раскинулись в вышине, обхватив кроной друг друга и образовав арку. Листья на них были зелёными, но в этом свете, пасмурном и сером, они казались почти чёрными, и только изредка, когда ветер шевелил кроны, сквозь листву пробивался бледный, молочный свет.

Полина подошла ближе, провела рукой по шершавой поверхности яблони. Деревья были тёплыми — не от солнца, которого здесь почти не было, а от чего-то другого, живого, пульсирующего. Под корой, казалось, текло нечто, отдалённо напоминающее ей тот самый свет, что жил внутри неё.

— Это правда здесь, — сказала она. — Я чувствую.

— Мы подождём тебя внизу, — Хельга кивнула. — Дальше тебе придётся идти одной.

Полина шагнула между стволами. Воздух, плотный как кисель, задержал её всего на мгновение, после чего с характерным хлопком Вуаль расступилась, пропуская.

Она не попала в знакомое ей Межмирье — нет, тут ничего похожего и не было вовсе. Не было ни тумана, ни почвы, также не было стен, верха и низа. Её окружил свет — ослепительный, всепроникающий, заливающий каждую частицу пространства. Она зажмурилась. Он был везде: впереди, сзади, сверху, снизу — он просачивался сквозь кожу, сквозь веки, сквозь закрытые глаза, и от него нельзя было спрятаться. Полина стояла в центре, не зная, куда идти, что делать. Ослепительный свет наконец перестал слепить — или она привыкла к нему. Она открыла глаза и покрутила головой, но везде было одно и то же — белизна, сияние, отсутствие границ. Мир исчез. Осталась только она и свет.

Неожиданно она ощутила, что-то мягкое тепло, которое пульсировало в груди, стало разрастаться в такт биению её сердца. И в этом обволакивающем тепле её неожиданно обожгло. Гримуар, спрятанный под рубахой, нестерпимо грелся. Полина выхватила его, и как только обложки коснулись пальцы, он перестал греться и раскрылся. Страницы светились мягким, молочным светом, и строки фиолетовым цветом, одна за другой, бежали перед глазами, складываясь в вопрос, который не требовал пояснений:

«Фрагментированная душа, готова ли ты пройти испытание: да / нет ?»

Полина подняла голову. Свет вокруг неё дрожал, пульсировал, будто ждал — затаив дыхание, застыв в ожидании.

— Да, — сказала она твёрдо. И голос её, обычно тихий, прозвучал в этой пустоте, как колокол.

«Запуск симуляции... Ошибка...»

Свет мигнул, и вот она стоит в саду. «Ну вот, еще и ошибка очередная, что-то мне везет на эту компьютерную ерунду» — пробормотала она себе внос и огляделась. Яблони слева, вишни справа, кусты смородины, пчёлы, солнце. Всё было таким правильным — слишком правильным, слишком симметричным, слишком ярким. Будто нарисованным — не художником и кистью, а линейкой, циркулем, по заранее выверенным лекалам. Искусственность кричала. «Может это и есть ошибка?» — подумала она.

Полина, осматриваясь двинулась вперёд по единственной тропинке. Прямая как стрела она тянулась казалось за горизонт, свернуть было некуда, ничего не менялось — те же деревья, те же кусты, то же солнце в зените, не двигающееся с места. Время — застыло. А возможно, его и вовсе не было. Сколько она шла, и шла ли вообще, как неожиданно, слишком даже неожиданно, тропинка раздвоилась. Справа она увидела старика у трухлявого пня, который собирал грибы в дырявую корзинку, слева — мальчика с пустыми глазами, который пытался удержать куклу застрявшую в ветвях. Он дергал её, но та всё сильнее путалась в сухих ветвях, и на самом деле пропадала в колючем кустарнике, а малыш всё больше плакал, бил палкой ветки и кричал — «Верни!».

Полина свернула налево — ей хотелось догнать убегающего мальчика и расспросить его. Его крик всё ещё стоял в голове и бил набатом, будто адресованный ей — верни! Вернись!?

Но чем дальше она шла, тем дальше от неё был ребёнок, и тропка всё сильнее превращалась то в грунтовку, пока вовсе не стала асфальтом. И вот уже стоит Полина на проспекте, а перед ней раскинулся незнакомый ей город. Город — в противовес искусственному, кричаще тёплому, доброму и наигранному ранее — наоборот, был избыточно реалистичным. В туманной дымке раннего утра, хотя мгновенье ранее солнце было в зените, она стояла на перекрёстке среди руин покосившихся и облупленных пятиэтажек с мечущимися тенями. Каждый шаг, каждый стук сердца сопровождался неожиданным, обжигающим касанием — тени, всевозможной неестественной формы, отдалённо напоминающие человеческие, хватали её за руки, плечи, спину, шею, ноги, оставляя синяки, порезы и ожоги. Они смеялись, они рыдали, они кричали и проклинали. Среди этого хаоса глухо, на задворках сознания она отчётливо слышала тихую мольбу о помощи. И она искала, она крутилась как волчок, бросалась то влево, то вправо, всё глубже погружаясь в туман и новую реальность, ища среди теней голос ребёнка, зовущего на помощь. Сможет ли она помочь? Какой у неё план? Зачем вообще она ищет и что хочет найти? Она не могла дать ответ на все эти вопросы и просто пыталась. Пыталась хоть как-то спасти, но в какой-то момент, когда отчаяние и злость начали кипеть и подниматься куда-то вверх, туда, где были кончики её пальцев, на которые она вот уже несколько минут не мигая смотрела, пока в ладонях не загорелся он — свет. Орб, белоснежный, с голубовато-фиолетовым оттенком, вырвавшийся из неё, взмывает вверх. Секунды тянутся бесконечно долго. Туман вздрагивает и отползает, обнажая руины сгорающего дотла города. Крики и вой аккомпанировали рукотворному пожару. Она бежала, не оглядываясь, звуки и мольбы всё ещё отчётливо доносились со спины, где в лучах её солнца дымились камни, кирпичи и асфальт.

Проспект сменился дорогой, хотя, скорее, беговой дорожкой, потому что она не ощущала движения — лишь картинка менялась, будто перемотка ленты в старой кассете, и когда уже её эмоции были на пределе, картинка вновь сменилась, и она оказалась на утёсе, а перед ней, сотканный множеством вороних тел, вырос старый он — седовласый, высокий, под три метра ростом, с хромированной остроконечной короной, усыпанной ониксами и рубинами, Князь. Его лицо — худое и острое будто обтянутый кожей череп, и странные, горящие алым светом глубоко посаженные в глазницах глаза прожигали её, будто вглядывались в саму душу.

— Ты не спешила... — глухо, не шевеля губами, молвил он, не мигая глядя в её глаза. — Ты постоянно испытываешь моё терпение. Сегодня ты должна дать свой ответ. Время пришло.

— Я... — она хотела говорить, хотела, но буквы не складывались в звуки, а вместо этого из её рта вырвался яркий свет.

— Это твой ответ? Вот значит как! Ты как мать предала меня! — Он сделал шаг, Полина попятилась, пока не поняла, что отступать некуда за спиной обрыв. А Князь говорил и его скрипучий голос врезался в сознание — Вы не заберете мою мечту! Ваше пророчество лож! Вы не осквернить мой путь своими лживыми словами и будущем которое сами же придумали!

«Он винит меня в предательстве. Но почему? Почему так грустно. Может стоит попытаться сказать, что он ошибся? Как мама могла ему врать... Мама? Почему я не помню лица мамы? Надо спросить! Только спросить, вот сейчас, открыть рот и просто спросить»

Холодная сталь когтей разрывает тугую и податливую плоть. Она опустила голову, туда где была её грудь, а сейчас рука. Отца? Боли нет, лишь горечь разочарования и отчаянная воля жить.

— Арина! — Крик полный отчаяния и боли. Яркая вспышка и стальной закованный в броню воин отсекает, неестественно огромным клинком, отцову руку, тянущуюся к её бьющемуся сердцу. Его лицо закованное в стальную маску волка застыла в оскале, а черные провалы глазниц не мигая смотрят прямо на Князя. — Отец, что ты наделал!

«Братик?» — Полина удивленно смотрит на воина, а в голове пульсирует единственная мысль — «Разве это со мной по настоящему? Почему я?»

Она смотрит на то на отца то на маску, затем понимает, что ракурс меняется, тела отдаляются, а она не чувствуя опоры падает в бездну.

Страх исчез так же, как и появился, когда спасительная тьма окутала её. Полине хотелось свернуться калачиком, заплакать или забыться. Её трясло, а падение всё продолжалось и продолжалось. Из тьмы к ней тянулись скользкие и холодные щупальца каких-то хтонических чудовищ. Они осторожно, будто боясь обжечься, касались её, готовясь разорвать на части в любую секунду. Когда отчаяние сменилось безразличием в бесконечном полёте в бездну, в её груди ощутимо потеплело. Свет, такой родной, тёплый и ласковый, окатил её волной, и она вспомнила. Артёма. Игоря. Тихона. Их лица, их голоса. Вспомнила, зачем она здесь, ради кого готова идти до конца. Гнев и ярость охватили её, и свет внутри вспыхнул с новой силой — белый, ослепительный, всепроникающий. Щупальца дёрнулись и задымились. Они резко начали сокращаться и дёргаться, пытаясь сильнее зацепить, схватить, сжать, но чем дольше свет проникал в пространство, тем слабее была хватка и реже к ней прикасалась холодная плоть хтони. Пока наконец и вовсе не прекратились. Она зависла.

Падение прекратилось, и тьма ушла. Она стояла в просторном, циклопическом помещении без окон. Перед ней, уходя куда-то вверх — в небо или, скорее, в пустоту, — высилась гигантская колонна из белого мрамора. Вокруг неё спиралью вилась лестница, и ступени, идеально ровные, светились мягким, молочным светом. Полина опустила глаза — в её руках оказался её гримуар. Он был открыт, и на странице всё тем же фиолетовым светом бежали строки:

«Статус... Оценка... Закон не сформирован... Ошибка инициации... Обнаружен остаточный след божественности... Запрос... Ошибка... Анализ: фрагментированная душа... Ошибка: базовый закон нарушен... Запрос модерации: протокол фрагментации объекта... Запрос отклонён... Запущен перезапуск системы миссии Белой Башни... Перерасчёт... Найдена заплатка... Коррекция на уровне базовых законов... субъект — Гримуар. Перезапись... отклонено... Проверка подписи — Арина... Ошибка: базовый закон нарушен... Запрос... Ошибка... Запрос невозможен... Отключение шлюза... Перезагрузка... Ошибка... Протокол перезагрузки невозможен, неверная кодировка... Критическая ошибка... Перезапуск... 3. 2. 1. 0 Инициализация: Полина. Класс: Друид. Развитие души: пятая грань. Статус: Расколотая сущность (фрагментация души)»

Полина очнулась. Она оторвала взгляд от гримуара. Всё, что она прочитала, всё, что увидела, перемешалось в голове не складываясь в цельную картину. Но одно она знала точно: испытание пошло не по плану, и Князь приложил к этому руку — или исчезнувшая Арина. Похоже, это загадка, которую именно ей предстоит разгадать, но не сейчас. Сейчас её ждёт восхождение. Она стоит у подножия лестницы. Белая башня ждёт. Она сделала первый шаг. И второй. И третий. Ступени вели вверх, и Полина, не оглядываясь, шла по ним, туда, где, как она чувствовала, её ждало нечто большее, чем просто испытание.

Глава 40

Погружённая в собственные мысли, слишком расслабленная испытанием, Полина перешагивала ступень за ступенькой, поднимаясь ввысь, пока едва не споткнулась, ступив на ровную площадку из ослепительно-белого камня.

В центре площадки, ниспадая с невидимого источника, струился водопад без воды. Вместо неё мягкий, гибкий, текучий свет стекал по невидимой колонне, образуя некое подобие статуи. Фигура была женской, абстрактной, с плавными, перетекающими друг в друга линиями, без чётких граней и углов. Она напоминала незавершённый шедевр скульптора, который решил оставить своё творение в первозданной, жидкой форме.

Она сделала шаг вперёд, и плита дрогнула. Скульптура дрогнула. Это произошло так быстро, что Полина едва успела отшатнуться.

«Чёрт, там внизу значит было не испытание?» — запоздало мелькнула мысль.

Он был высок, на голову выше её. Вместо одежды на нём было некое подобие доспехов, казавшихся продолжением его мерцающей белизной плоти. Лица не было — только гладкая, как яичная скорлупа, поверхность, на которой проступали три горящие золотым огнём руны там, где у человека находятся глаза и рот.

В руках Стража материализовалось оружие — два широких и плоских клинка, похожих на часовые стрелки. Они парили в воздухе, не касаясь его ладоней, и вращались с тихим, угрожающим гулом.

— Идущая к Истоку, — голос Стража был безэмоциональным, бесплотным, он звучал сразу отовсюду. — Твой Закон слаб. Докажи, что ему есть место в скрижалях вечной Правды.

Договорить он не успел. Полина, помнившая уроки Хельги, что лучшая защита — это нападение, действовала мгновенно. В её левой руке, надетый на запястье, засиял браслет-венок из лоз «Железной колючки», подаренный наставницей. Повинуясь её воле, лоза рванулась вперёд, утолщаясь и заостряясь на глазах. В другой руке вспыхнул ярко-сиреневым светом лук, и за долю секунды выращенная деревянная стрела ушла в цель. Она почти не целясь послала стрелу прямо в золотую руну на месте рта Стража, надеясь, что хотя бы нарушит узор — и тогда что-то да произойдёт.

Страж не шелохнулся. Стрела беззвучно столкнулась с ним, вспыхнула и опала прахом, не причинив ему никакого вреда.

— Используй Закон восходящий, или будешь низвержен.

Он взмахнул рукой, и оба клинка, завывая, устремились в атаку. Они двигались не по прямой, а по сложным, непредсказуемым траекториям, атакуя с флангов. Полина едва успела уклониться, перекатившись по полу, и тут же создала две мощные лозы, которые закрыли её от очередного удара и дали спасительные мгновения, за которые она ушла в сторону. Ей повезло: лозам удалось не только закрыть её, но и нарушить траекторию, заставив один из клинков вильнуть. Но этого было мало. Страж, буквально мигнув, оказался возле распластанной Полины и нанёс новый удар, целясь в её шею.

Вновь лозы и уворот. На этот раз удалось даже выбить клинки из его рук. Или он сам их выпустил. Нужно срочно атаковать. Бесконечно танцевать у неё не хватит сил — в отличие от магического конструкта, у неё были конечные ресурсы.

Она сменила тактику.

Увернувшись от очередного росчерка клинка, Полина перекатом сократила дистанцию и, оказавшись почти вплотную к Стражу, вскинула руку. На её раскрытой ладони, пульсируя, вспыхнул шар нестерпимо яркого, белого света. «Орб — Светоч».

Страж впервые проявил что-то похожее на эмоцию. Он качнулся назад, вскидывая руки, чтобы призвать клинки обратно. Но было поздно. Полина не бросила шар. Она с силой прижала ладонь к его груди.

И в тот миг, когда свет стража пошёл рябью, она поняла, как ошиблась.

Уворот. Спину обожгло болью. Вернувшиеся клинки вспороли кожаный дублет, оставив хоть и неглубокую, но болезненную полосу на её спине.

«Какая дура. Как можно светом бить свет». — Она остановилась, видя, что страж застыл и не спешил её преследовать. Это была секунда передышки. — «Думай! Думай, чёрт!»

И она думала, но идей не было. А страж вновь бросил мечи, и те, будто подвешенные на ниточках кукловода, рванули к ней, делая невероятные кульбиты и меняя траектории.

«Сука! — чувствуя себя последним гопником, кричала она мысленно, проклиная всё на свете. — Вот почему... свет! Что я вообще знаю про свет, как его можно ранить-то вообще?! Точно, свет! И как я раньше не поняла! Я же тогда смогла ранить Волхва, он тоже был под каким-то щитом из света!»

Чуть ли не визжа от радости, Полина начала вспоминать ощущение и то, что она в прошлый раз сделала, когда отправила бледного от страха Волхва жаловаться своему начальству на несправедливость.

Свет категорически отказывался как-то откликаться на её потуги. Проклиная мысленно всё и вся, она сосредоточилась исключительно на ощущениях, выключив все мыслительные процессы. Самое странное, что в реальности она даже застыла вкопанной перед стражем, который, что собственно удивительно, тоже замер, пронзив плиту чуть вскользь и промахнувшись всего на пару сантиметров от её коленки. Ещё бы чуть-чуть — и её нога лежала бы отдельно, а она истекала кровью. Но вот она и страж, не двигаясь, стоят ровно, а руки Полины покрывает серая марь непонятной природы и странной консистенции. Она, будто ртуть, стекается по её телу мелкими каплями, собираясь в ладони, мерцая и переливаясь холодным тусклым блеском. Сложно было назвать это светом. Скорее, это было похоже на то, как если бы кто-то светил фонариком через грязное стекло. Наверное, так.

Тянулись ли секунды, или время застыло, но Полина чётко осознала, чего она хочет и как она это видит. Удивительно, но в её голове сложилось чёткое представление итога, который она сформировала своим желанием. Что может быть проще? Ловушка для частиц и волны — отражающая, плотная, способная поглощать и рассеивать. Фатальный эпилог хаоса, оформленный в строго упорядоченные ею правила. И это правило сработало раз, сработает и сейчас. Кожа трескалась, обнажая странный узор на руках, а капли стекались и стекались.

Совершенно точно это была не та экспромт-версия, которая ранила Волхва. Это была осознанная и ультимативная версия её... её Закона?

Полина ужаснулась этой мысли. Такой чуждый — и такой понятный и родной. Закон. Она знала его автора. Она знала и чувствовала узнавание, и истина, которая откроется вместе с той стрелой, что образовалась в ладони, не принесёт в её жизнь ничего хорошего.

Страх. Страх и трепет.

Она заворожённо смотрела, как пущенная из её фантомного лука стрела вонзается в стража, разрывая свет, поглощая и распадаясь на мириады капель, похожих на звёзды — только не сияющие, а будто чёрные точки, множество чёрных дыр, покрывших его тело в точке столкновения и вокруг неё. И тогда стеклянная скорлупа лица треснула, распалась, и Полина с ужасом отшатнулась.

На неё смотрело лицо Анабель.

— Как смело! — голос был до жути знакомым. — Ты смогла освоить это. Что ж, не самое худшее, учитывая, что тебе досталось только лучшее. Твой Артём... да, я не удержалась. — Дьявольски ухмыляясь облизала похабно та губы. — Знаю, знаю, ничего не говори. Собственница. Но разве можно ревновать к самой себе?

И она захохотала — громко и заливисто, пока не раздался звук, похожий на звон разбитого вдребезги хрусталя. Плоть Стража, его доспехи, его руны — всё пошло трещинами, сквозь которые зияла абсолютная и ледяная пустота дальнего космоса. Клинки с громким лязгом рухнули на пол и рассыпались в пыль.

Анабель-страж больше не смеялась. Она издала странный, долгий, вибрирующий звук — последний вздох облегчения. Трещины разрослись, и через секунду фигура, сотканная из материи Башни, рассыпалась облаком золотистых искр. Они покружились в воздухе, подхваченные невидимым ветром, и, словно пчёлы в улей, их засосала чёрная пустота глубокого космоса.

Чёрный провал мутировал, будто живой, дёргаясь в конвульсиях, примеряясь и вибрируя, образуя некое подобие врат.

Бой был окончен. Полина, тяжело дыша, смотрела на свои руки. Она сделала это. Она вспомнила Закон — Энтропия. И она с ужасом, с пугающей чёткостью осознала, что боится Анабель. Боится делать шаг во врата. Она прошла испытание, и гримуар, тёплый на её груди, исчез так же внезапно, как и появился в своё время в Плёсе.

«Я справлюсь! Я должна, нет я обязана! Только идти. Он там. Сделай шаг.»

Преодолевая дрожь в коленях, она сделала шаг вперёд, в пустоту.

«Артём. Я иду»

Когда глаза привыкли к странному освещению, полному двигающихся теней, она огляделась. Тронный зал. Несомненно, это был он, ровно такой, каким она его запомнила. Почему? Она не могла отделаться от этого чувства дежавю. Она могла только смириться с тем, что перед ней Трон Великого Князя, и вот он поднимет перед ней, упавшей на колени, маску, и взгляд его глаз пронзит её душу, и скажет...

Додумать и прочувствовать это она не успела. Занавес в её голове пал, и голос, хриплый, надорванный, прогремел:

— Ты пришла. Арина.

«Арина. Снова это имя. Но голос... Какой-то древний, скрипучий, будто камень трётся о камень. Что-то не сходится. Почему кажется будто перед ней старик? Фрол говорил — Лад был молод, когда убил отца...».

Она не ответила ему. Нет, не потому, что задумалась. Просто она больше не видела Князя. Она видела только сгорбленную фигуру в цепях у его ног, над чёрным провалом в центре зала. Артём.

— Артём!

Этот звук разбудил его. Он вздрогнул. Боль была ужасной. Каждая клеточка тела отказывалась существовать в этой парадигме. Ну вот как, как он мог тут оказаться?

Артём огляделся сквозь полуспущенные веки и кровь, заливавшую лицо. Огромный, немного заброшенный и по-готически мрачный зал. Стеклянный купол над головой пропускал свет от лун, однако из-за постоянно мельтешивших туда-сюда воронов лишь несколько бледных лучей периодически проскальзывали внутрь, чтобы осветить Трон.

Трон. На этом массивном каменном ложе, укутанный в плащ, будто сотканный из живых теней и кружащего воронья, восседал он. Великий Князь. В мрачной и пугающей маске оскалившегося волка.

Он, Артём, был буквально у его ног. Калека, чьи ноги были перебиты во многих местах. Он совершенно точно не мог их чувствовать часами, пока проклятое безупречное тело не начинало собирать буквально по кусочкам порванные ткани. Но палачи Князя буквально с наслаждением ломали их вновь и вновь. И так каждый день. Каждую неделю, месяц...? Сколько он провёл здесь времени?

И вот наконец к нему пришла тоска. Разве он сдался? Почему винит себя?

Его тело буквально распластано было у чёрной, зияющей дыры в полу, которая неестественно и даже как-то глупо смотрелась, несмотря на общий готический облик зала.

Цепи, тускло мерцающие в полумраке, сковывали его руки и шею. Какая глупость. Даже если бы их не было, что он мог сделать — сломанными конечностями?

И теперь, когда впервые за эти бесконечно тянущиеся дни, недели и месяцы он вновь услышал этот скрипучий, надорванный и глубокий голос, — он вздрогнул. Нет. Не потому, что было страшно. Бояться он перестал давно, почти в самом начале этого странного пути. Нет, он вздрогнул потому, что в маске, в этой чёртовой проклятой маске, он увидел её. Ту, что давно хранил как якорь, как знамя, как искру глубоко в сердце. Свою любовь и свою веру. Полину. Она стояла тут. И он завыл, завыл от бессилия и злобы. Чёртов старик.

— Я знал что ты заглянешь, Арина. — Проскрипел под маской старческий голос. — И даже подготовил тебе сюрприз.

От звука его речи корёжило, но ничто так не причинило боль, как крик Полины, который последовал, когда она поняла, что за сюрприз показал ей этот больной ублюдок.

Пытаясь вырваться, невзирая на боль, Артём пошевелился. Звон цепей привлёк внимание не только Старика на троне, но и Полины. Она наконец смогла оторвать взгляд от мужа.

Он услышал её всхлип и забился в припадке бешенства, тщетно пытаясь вырваться.

— О! Какая неожиданность! Вы знакомы и с этим странным и любопытным червём? Какая находка! Похоже он послужит прекрасным материалом...

Договорить ему не дали. Стрела из сжатого до тусклого, металлического блеска света ударила в Князя. Вспышка и странный, с чёрными трещинами узор на её хрупком теле сияет неестественным светом, а между её руками и Князем мерцает марево шлейфа от снаряда который преодолел расстояние в пространстве буквально за мгновение.

«Насколько же моя малышка стала сильной». — улыбнулся пересохшими губами Артем обнажая изуродованные рот с покорёженными зубами.

— О да! Да! Мой Закон! Моя сила! Ты принесла её мне! — странный, булькающий смех раздался из полуразрушенного после удара трона. Великий Князь веселился выбираясь из-под завала обломков камня, дерева и металла поднималась фигура. Его рука и часть торса отсутствовали, но вороньё, кружившее тут и там, устремилось к этому телу и наполнило его, возвращая утраченную плоть и заново формируя руку. Холодный взгляд мерцающего пламени в пустых глазницах волчьей маски жадно колыхался, устремлённый на Полину.

«Он совершенно отбитый, ему плевать на травмы. — Осознала она, смотря как тот отряхивает пыль целой рукой. — Он подставился под удар только лишь за тем чтобы увидеть мою силу? Мой Закон? Ублюдок!».

Князь поднял руку, формируя в металлической ладони лат огромное перекрестие гарды меча Фламберга. Взмах — и зал погружается в ещё большие руины. Рот Артёма издаёт крик. Он не осознаёт, как впадает в безумие, смотря, как удар Князя нацелен на его хрупкую супругу. И с замиранием сердца видит, как на месте Полины стоит купол из живых, колышущихся лиан, укрывших её щитом от удара.

Его цепи. Его якоря. С натужным звоном они обрываются. Неожиданная свобода и ощущение пустоты. Его тело затягивает чёрная дыра, в которую падает лишённое якорей и опор тело — в бездну пропасти впереди.

— Артём! — восклицает в ужасе, бросаясь к пропасти, Полина.

— Артём!

Он слышит крик. И последнее, что он видит, — врывающуюся в залу девушку. Анабель?

«Что она здесь делает? Как она тут вообще оказалась?»

Но что-то было не так. Артём, зависший над бездной, цепляясь взглядом за происходящее наверху сцену, ища ответы. Вот оно! Лицо Анабель. Перед глазами будто пелена упала. Черты лица оплывали, стекали вниз, обнажая под собой нечто иное. Знакомое.

«Этого не может быть... Как я мог этого не заметить раньше?»

В этом падении, когда время растянулось в бесконечность, его пронзила запоздалая мысль. Полина и Анабель. Их можно было бы принять за сестёр-близняшек, кто бы их увидел вместе. Один в один похожи.

Он перевёл взгляд на Полину. Додумать он не успел. Точнее, ему попросту не дали это сделать, так как в тот миг, когда Анабель касается Полины, готовой вот-вот сорваться за ним в бездну, мир взрывается светом. Этот свет — тёплый, золотой, живой — хлынул от их соединённых рук, заливая зал, стирая тени, заставляя вороньё на троне испуганно шарахнуться в стороны.

Вспышка вырубает сознание Артёма напрочь. Но перед тем, как тьма смыкается над ним, его опустошённый и израненный разум запечатлевает...

Божественной существо. Ослепительно белые крылья — не птичьи, не ангельские, а сотканные из чистого сияния — раскрываются за её спиной. Вместо одежды тело покрытое серебристой-сизей чешуей, переливающаяся перламутром. Она не скрывает, а подчёркивает фигуру — стройную, женственную, до боли знакомую.

Полина? Анабель? Арина.

И чёрный, сморщенный, как чернослив, лицо старика. Великий Князь. Его волчья маска треснула, обнажив лицо и безумные, горящие жаждой глаза. Он смотрит на то, что рождается в центре зала из слияния трёх расколотых половинок.

«Его, его Полины больше нет? Вся его жизнь, всё это было ложью?»

Её глаза.

— Арина, — хрипел в безумном восхищении старик, — верни мои Законы!

И прежде чем тьма затягивает Артёма в чёрный провал, он видит, как она, игнорируя визги старика, поворачивает к нему голову. Её лицо — лицо его жены. И в этом лице, в этом взгляде он увидел тоску, грусть и... прощание.

Последний миг и черная волна ударяет в светлый облик супругу, Фламберг врезается в раскрытую ладонь раскалывая метал на множество осколков. Страха нет. Есть вера. Есть цель.

«Я вернусь. Кем бы ты ни стала — ты моя. Я найду тебя. Чего бы мне это ни стоило».

Конец второй части.

Продолжение: https://author.today/work/586886