Застрявшие, или что было, когда я умер

От автора

Эта история — сказка.

Кто-то сочтёт её претенциозной, кто-то — фривольно-бестолковой. Второе ближе к правде. При работе над романом ставилась лишь одна цель: в меру развлечь читателя.

Ещё один важный момент: автор позволил себе вольности касательно географии Пскова и даже «снабдил» его вузом, которого там нет — Псковским институтом экономики и туризма. Это учебное заведение — чистый вымысел... равно как и персонажи — что мёртвые, что живые. Так что и тем и другим просьба на совпадения не обижаться.

Ну и последнее.

Да, это всего лишь сказка... Но если однажды, гуляя по Пскову, вы вдруг замёрзнете в жару, не спешите это списывать на простуду — возможно, сквозь вас только что кто-то прошёл.

От Семёна

Я, Семён Курцев, шестнадцати лет от роду (с даты рождения) и двух лет от застревания (с даты гибели), находясь в здравом уме и твёрдой памяти, заявляю: мои ум и память здравы и твёрды лишь по моим меркам — и я не знаю, как они соотнесутся с вашими. Говоря проще, моя история может оказаться моим же предсмертным бредом. Возможно, не было этих двух лет, как не было и Общаги, — а значит, и моих друзей: Кошатницы, Коршуна, Бабули и остальных. Возможно, не было ларцов, разносимых нами по Пскову. Возможно, что всё, о чём вы прочтёте, промелькнуло в моём мозгу перед окончательным уходом Туда (куда именно, я не в курсе, но хочу верить, что это Туда существует).

И быть может, я всё ещё лежу на дороге, а санитары не слишком суетятся, понимая, что до больницы они довезут труп. Короче, я без понятия, что из моей истории правда, а что — нет.

Если это предсмертный бред — не обессудьте.

Если всё так и было — не пугайтесь.

А если в самые важные часы вашей жизни вам отчётливо кажется, что за вами наблюдают... Тогда, быть может, вы кому-то небезразличны — кому-то из тех, кто тоже застрял.

Вы скоро поймёте, что это значит.

Пролог

Всё шло не так.

Взять хотя бы погоду. Как же некстати эта метель!.. За окном уже час воет, свистит, пляшет злая снежная кутерьма. Жена ноет, что телик не показывает — значит, где-то обрыв. Интересно, дома хоть свечки есть?

Ломзин отошёл от окна. Открыл шкафчик с посудой, порылся на полках. Выдвинул ящик стола.

Свечки, как же... ишь, чего захотел!.. Нету у них свечек. Фонарь... Менял он батарейку или нет?

Нихрена он не менял. Когда с суточного дежурства приходишь, как-то не до батареек.

Ломзин плеснул себе ещё кипятка. Размешал чай, сел.

Кухня у них маленькая — да и не бывает в хрущёвках других кухонь. Не зря Лена шутит, что лучше бы он стал оборотнем в погонах. А сосед-алкаш подначивает, что он похож на пьянчугу: мол, из нас двоих пьяницей выглядишь ты.

Сосед прав: смотрясь в зеркало, Ломзин видел усы, выпирающие скулы и воспалённые от недосыпа глаза. Сбрить усы — и всё будет совсем скверно: останутся скулы да болезненный взгляд.

«И впрямь, алкаш... — подумал Ломзин. — Или конченый торчок».

В окно нагло ткнулась ветка. Вновь завыло-засвистело... А ведь синоптики ничем таким не грозились!..

Всё не так... даже погода.

Странно это, если подумать: днём ни облачка не было — откуда их принесло? Говорили, всю неделю в Пскове будет ясно. Он вот на зимнюю рыбалку собрался: двухнедельный отпуск как-никак.

«Отдыхай, — сказал Ногтев. — Тебе давно пора, замотался совсем».

Это Ногтев сказал... Закоснелый бюрократ с мелкой душонкой и запротоколированными мозгами!

А ведь всё из-за тех дел; пяти случаев, озадачивших (это мягко выражаясь) даже старожилов-криминалистов.

Ломзин знал, что «отдыхать» его отправили из-за них.

Да, часть из них закрыли: он же самолично и закрывал. А что ему оставалось? Вот потерпевший, вот убийца — оба трупы во всех пяти случаях. В декабрьском деле трупами, правда, не ограничилось — там был ещё и покалеченный... Но «заказухи»-то не было: всё представлялось очевидным. Простым и ясным, как день.

Да только в ту ясность Ломзин верил не больше, чем росстатовским сказкам об инфляции.

Случай в кафе. Старушка божий одуванчик. Она же Бабка с ружьём, как окрестили её в управлении. Милая бабулька с ИЖ-94 «Север», верхний ствол нарезной, нижний — гладкий. Мухи не обидит, дурного слова не скажет.

Мухи-то, может, и не обидит, — а владельца кафе нашпиговала дробью. Для себя патрон тоже приберегла.

Бомжи у перекрёстка. Два вконец опустившихся забулдыги. Опустившихся, да... Но не озверевших. А если и озверевших, то не настолько, чтобы грызть друг друга — и не где-нибудь, а на проезжей части!..

Собирать их пришлось долго — водитель КамАЗа поздновато затормозил.

Спятивший на вечеринке юнец. Ревность, травка, кухонный нож. Всё стандартно, кроме показаний свидетелей: «Он подпрыгнул на два метра».

Ломзин тогда убедил себя, что им всем показалось — они были пьяные и обкуренные. Он бы и дальше себя убеждал, если бы не плач... Плач младенца, снившийся ему теперь по ночам.

Перед убийствами везде плакал младенец — во всех трёх местах. Даже там, где он плакать не мог.

Октябрь — кафе, ноябрь — перекрёсток, декабрь — пьяный сопляк.

А теперь вот январь — и два новых случая сразу. Один за другим, почти подряд.

Пустырь и больница. Поликлиника, если точнее.

Пустырь... Раньше там был магазин, но его летом снесли. Напротив — банк с камерами наружного наблюдения. Одна из тех камер запечатлела такое, во что Ломзину не верилось по сей день — даже после сотни просмотров развернувшейся на пустыре драмы.

«Он подпрыгнул на два метра». Увидев запись с той камеры, Ломзин понял: юнцам с вечеринки не показалось...

«Интересно, слышали ли на пустыре плач? Наверняка да, потому что в больнице...»

Загудевший смартфон оборвал его мысль — и в тот же миг погас свет.

«Здорово... — подумал Ломзин. — И ни фонаря, ни свечек... Только смартфон с хилым аккумулятором — да к тому же заряжавшийся при Адаме...»

Правда, смартфон так ревниво гудел, будто желал доказать: аккумулятор у него не хилый, и вообще, он ещё своё послужит!

Чертыхаясь, Ломзин вышел из кухни.

Видимо, звонила Лена — хотя с чего бы ей звонить? Они поругались, и жена уже час как ушла к соседке (она часто так делала после ссор). Но Ломзин уповал на то, что супруга первой решит заключить мир... или соврёт, что звонит из-за супа, не убранного в холодильник.

Но тут он вспомнил, что отключил громкость сигнала — в смысле, поставил её на минимум: из-за внепланового отпуска послал всё к чертям. А бедный «Самсунг» гудел на весь дом.

В животе Ломзина похолодело.

А может, он громкость не отключал?.. Хотел, но забыл... Ведь не мог же смартфон изменить настройки?..

Натыкаясь на мебель, Ломзин достиг прихожей: чёртов гаджет остался в кармане пальто.

Он пошарил там наощупь, извлёк смартфон и обнаружил СМС без номера.

Стоп: но сигнал-то ведь был как при входящем звонке!..

«Он подпрыгнул на два метра», — почему-то вспомнил Ломзин, глядя на открывшееся (без его участия!) сообщение: «НЕ БОЙТЕСЬ, Я ДРУГ».

Ломзин застыл на секунду-другую. Но потом оказалось, что не застыл: ослабевшие ноги подвели его к скамье перед обувным ковриком. Он и сам не заметил, как сел.

Первое сообщение сменилось вторым, а прописные буквы — строчными: «Наш диалог будет странным: вы говорите, я — пишу. По-другому никак».

Ломзин сглотнул с мыслью о розыгрыше. Ну конечно, это шутка — а что же ещё?.. Чья-то нелепая, глупая шутка...

«Нет, не шутка. И простите, что напугал вас».

Если бы Ломзин стоял, у него бы подогнулись колени.

— Кто вы?..

Он спросил это с уверенностью, что звонивший услышит. И она — то бишь уверенность — оправдалась:

«Тот, кто разобрался в истории с плачем. С плачем младенца».

Ломзину захотелось выпить.

«Знаю, вам страшно, — сообщил собеседник, — но я не причиню вреда ни вам, ни вашим близким. Будь вся эта история фильмом, меня причислили бы к „хорошим“».

Это признание («...меня причислили бы к „хорошим“») выглядело как-то по-детски. Хотя писал точно не ребёнок... Возможно, тот, кто недавно перестал быть им.

Но Ломзина не успокоило даже это.

Он облизнул губы. Если подумать, тут два варианта — либо он спятил, либо нет. Только неясно, какой хуже.

— За теми убийствами... За всем этим стоял один человек?

Ответ не заставил себя ждать: «Не человек».

Отлично. Ещё лучше. Просто прекрасно.

— Вы поможете его поймать?

Ломзин чувствовал себя идиотом, говоря с темнотой. Но темнота отвечала: «Его нельзя поймать. Его можно только остановить».

Тут до Ломзина дошло — он спит. Конечно!.. И как это сразу не пришло ему в голову?

«Вы не спите, всё взаправду. А времени у нас мало — давайте не будем его терять».

— Послушайте, какого...

«Когда закончится метель, погибнут люди. Если готовы помочь мне спасти их, нам надо спешить».

Ломзин подумал про пустырь. Про увиденную им запись. Про пять уголовных дел, два из которых он (уж не напрасно ли?) закрыл.

Сейчас творится невозможное — но и того, что началось осенью, быть не могло.

А в смартфоне возникло новое сообщение: «Я наблюдал за вами и знаю, что вам не плевать: вы и правда хотели во всём разобраться. Мы должны действовать вместе. А не поможете, будут ещё жертвы».

Артём Валентинович Ломзин, сорок шесть лет, старший следователь следственного отдела по городу Пскову взял наконец себя в руки и задал вопрос, уже с минуту вертевшийся на языке:

— Я могу вас увидеть?

Лучше бы он об этом не спрашивал... Высветившийся ответ был таким: «Это вряд ли — я уже два года как мёртв».

Часть первая. Хороший призрак. Глава 1

(За сто тридцать один час до этих событий)

— Хочу не диван, а новый гроб! — сказала Рита.

Вы не ослышались — именно гроб. Не сноп, не клоп и не сугроб — хотя было бы странно, если бы Рита их хотела. Она сказала «гроб», и я слышал это так же чётко, как шум машин; пробка вроде рассосалась, но трафик был плотный. Утром здесь всегда затор.

— А чем плох старый? — спросил Макс.

— Тем, что он из сосны, — изрекла Рита. — А я хочу из дуба, и чтобы был лакированный. И чтобы матрас был с пухом, а не с перьями.

— Перья-то тебе чем не угодили? — спросил я.

— Они колются!

Обалдеть, подумал я. Два года не кололись, а теперь начали.

С нами шла Света — Риткина сестра-близнец. Бабуля, Палыч и Кошатница остались в Общаге. Коршун где-то пропадал — видимо, «навещал» дочь.

Мы дошли до светофора. Из ждавших там прохожих половина пялилась в смартфоны, и всё же не стоило прилюдно говорить о гробах... не стоило бы, если бы нас кто-нибудь слышал.

— Подумаешь, колются, — сказала Света. — И вообще, что за прихоть — ложиться в гроб!

— Где хочу, там и лежу, — огрызнулась Рита. — Мне, между прочим, там удобно. А ваш диван мне не нужен — он скрипучий, упругий и в нём полно пыли.

Уверен, всё это звучит странно — как беседа пациентов в психушке. Что ж, это ещё цветочки. А пока зацените ситуацию: мы — четвёрка призраков, спешащая в мебельный салон за диваном.

На улице январь, морозец минус семь, да к тому же идёт снег. Но нам пофиг — мы одеты легко. Мы одеты так с тех пор, как застряли.

На Максе фланелевые брюки и свитер — белый, с красным оленем на груди. Жутко старомодный. Но Максу идёт — с его умным фейсом он и без свитера ботаник. Наличие очков придаёт ему сходство с Шуриком из фильмов Гайдая, только очки у Шурика побольше, а волосы — посветлее.

На Близняшках (Свету с Ритой мы всегда так зовём: они ведь как единое целое... «Близняшки» с заглавной буквы) голубые пуловеры с мордами кошек и джинсы. Вполне пригодная одежда для одиннадцатилетних девчонок. Ясное дело, им уже не по одиннадцать, но последние два года они не менялись. Самое умильное в их облике — любопытство в глазах и причёски с двумя пучками — эдакими рожками по бокам от макушки. Не представляю, как они их заплели. Может, научили родители, тоже погибшие два года назад, но у родителей не спросишь — те не застряли. В отличие от дочек, они мертвы по-настоящему.

Ну а на мне (я и сам не менялся и выгляжу на шестнадцать, что вовсе не радует: хочется побыть мачо, а не тощим юнцом) тоже джинсы и худи с капюшоном, который я иногда поднимаю — особенно бродя по ночам (если кому-то интересно, худи серого цвета). А по ночам я брожу часто, поскольку не сплю... да и никто из нас не спит — ни один из застрявших.

А теперь уточню насчёт гроба и дивана. Есть у Риты такой бзик — ложиться в гроб. Вскоре после застревания она заказала его Ангелу, и гроб в тот же вечер появился в Общаге: Ангел безотказный, о чём его ни попросишь — конечно, в рамках Контракта. И с тех пор Рита бежит к гробу, едва захочет полежать. Не знаю, откуда у неё эта склонность — может, от нервов. Всё-таки смерть — серьёзный стресс.

Но недавно вмешалась Бабуля: «Закажи Ангелу диван, а в гробу лежать не дело». Она-то Риту и уломала: предложила выбрать диван в магазине, как это делают живые, и заказать Ангелу такой же.

Поначалу сработало, но теперь Рита ворчала: ей не диван, а новый гроб подавай!..

Готов спорить, ни черта вы не поняли, — а если и поняли, то у вас три вопроса: что за Общага, что за Ангел и что за бред я несу? Потерпите — я объясню всё постепенно. У вас череп лопнет, если я сделаю это сразу.

Итак, пошли мы за диваном — Близняшки, Макс и я (ну а кто же ещё? Бабуля пела, Палыч пил, а Коршуну бытовуха до лампочки — в Общаге он почти не бывает; что до Кошатницы, то она одиночка и не любит магазины. В какую-нибудь заброшку она бы с нами пошла, а в магазин — ни за что). Шли мы мимо пустыря, в этой истории сыгравшего не последнюю роль.

С него-то всё и началось... А точнее, с того, что я взглянул на забор.

Мы перешли через дорогу, невидимые и неслышимые для живых, и я глянул направо. Там был забор-сетка... его название вроде бы рабица (или сетка Рабица — по имени изобретателя; это меня Коршун просветил). Короче, за этой рабицей был пустырь, и там плакал ребёнок.

Я сбавил шаг. Ни зазевавшийся Макс, ни заспорившие Близняшки плача не слышали. Когда они спорят, не услышишь и гром.

Но я услышал тихий плач — и сразу же замедлил шаг. Потом окликнул друзей:

— Эй, народ!.. Притормозите слегка!

Они притормозили.

— Ну чего там? — спросил Макс.

— Ребёнок плачет, — сказал я.

Но ребёнок уже не плакал — он умолк, едва я подал голос.

— Да?.. — Макс недоверчиво прислушался.

Я глядел сквозь забор. Мрачный заснеженный пустырь с осколками кирпича, ржавым великом (его вот-вот занесёт снегом) и чёрным пакетом, стойко сопротивлявшемся белизне. Просто пустырь на месте снесённого летом магазина.

И никакого ребёнка.

— У тебя глюки, — сказала Рита.

— Точно, — подтвердила Света. — Наверное, это шизофрения.

— У мёртвых шизофрении не бывает, — отмахнулся я, хоть и не знал, что у нас бывает, а что нет. Взять ту же Риту — поди разберись, с чего её тянет к гробам.

Я всё оглядывал пустырь. Даже подумал о младенце, брошенном пьяницей-мамашей: может, он в том пакете?

От такой жести мне стало не по себе.

Но пакет был явно пуст, а вокруг — один лишь мусор. Несчастных младенцев не наблюдалось.

Может, и правда глюки? Сходить, что ли, к врачу... скажем, к патологоанатому?

И мы пошли дальше, — а что было делать? Наверное, плача не было... Просто ветер сыграл со мной злую шутку.

Но уже очень скоро я буду думать иначе.

У всех есть законы — даже у призраков.

За пределами Общаги нам нельзя ничего брать: это наш Первый и Главный закон (к слову, мы их нумеруем), не коснувшийся лишь общагских окрестностей. А вот дальше мир живых нам неподвластен: мы можем сесть на стул — но не подвинуть его; войти в чьё-нибудь авто — но не завести двигатель; попасть сквозь стену к вам домой — но не надеть ваши тапки, включить ваш планшет или украсть ваш смартфон. Мы всего лишь наблюдатели, неспособные ничего изменить.

Однако есть исключения.

Исключение первое — Близняшки.

Призрак ребёнка наделён мощной энергетикой — ей позавидовал бы даже призрак-подросток (в том числе и ваш покорный слуга). Вот Близняшки смогли бы и планшет ваш включить, и смартфон ваш украсть, и завести ваше авто — пожалуй, даже нажали бы на газ. Они любят пугать живых своими выходками, и нам часто приходится их одёргивать.

Исключение второе — непроизвольное воздействие на предмет.

Такое редко, но бывает. Например, иногда я могу открывать двери. Обычно я хожу сквозь них, но рука порой тянется к дверной ручке — привычка, знаете ли... Большинство таких попыток кончаются тем, что ладонь моя, как и положено ладони призрака, «проходит» ручку насквозь, но в одном случае из ста мне удаётся открыть дверь.

А Близняшки это делают без труда — будто и не умирали...

Всё это я сказал затем, чтобы вы поняли: в том, что Рита открыла дверь мебельного салона, спокойно взявшись за ручку, ничего странного нет.

— А пройти насквозь не судьба? — упрекнул её Макс.

— Не судьба, — буркнула Рита. — Вы мне что говорили? Выберешь в салоне диван, как это делают живые. А сквозь двери живым ходить не положено!

Макс смолчал — спорить с Ритой себе дороже.

Мы вошли в магазин, надеясь, что никто не следил за «картинкой» с охранных камер... А если следил, то задался вопросом, с чего двери вздумалось открываться самой.

— Какой клёвый! — Рита кинулась к серванту, стоящему среди мебели. — Может, закажем и его?

Она сунула голову сквозь зеркальную дверцу. Уж не знаю, что там было, но в увиденное она погрузилась с головой.

— И не мечтай, — я пошёл вдоль шкафов, — в Общаге и так уже тесно. К тому же Ангел не обязан исполнять все наши прихоти. Хватит и того, что мы закажем диван.

— Всё он обязан, — фыркнула Рита, — надо было внимательней читать Контракт!

Услышав про Контракт, я глянул на стену с часами.

Шёл одиннадцатый час. Времени пока хватало, но до полудня следовало вернуться в Общагу — ведь мы по Контракту разносим ларцы. А Ангел присылает их в полдень.

Макс обогнул журнальные столики. Я деликатничать не стал и направился сквозь них, не особо глядя по сторонам. А вот сёстрам хотелось всё осмотреть — включая шторы на стенах, паркет на полу и люстру на потолке.

Покупателей было мало. Дней двадцать назад — перед Новым годом — тут точно было оживлённей, но сейчас среди мебели слонялось человек пять. Близняшки не стеснялись сквозь них ходить: пройдут сквозь кого-то — и он замрёт. А потом начнёт осматриваться, как турист в новом месте.

Но я так не делаю — не люблю ходить сквозь живых.

Миновав шкафы-стенки и ряд серых комодов, мы дошли до детских спален. Диванов тут хватало: выдвижных и разворачивающихся, со зверюшками и мультяшными героями, и даже в форме машин с поролоновыми колёсами по бокам. Но Рите приглянулся полукруглый красно-белый уродец.

— Почему этот? — спросил Макс.

— Он похож на вставную челюсть, — сказала Рита.

Макс вздохнул — вкус у Близняшек ещё тот...

— Ну так не тяни, заказывай, — сказал я.

Замерев у дивана, Рита скорчила серьёзную мину и замогильным голосом произнесла:

— О Ангел, покровитель мертвяков! Взывает к тебе Маргарита Маслова из города Пскова — обычное псковское привидение. Не мог бы ты доставить точно такой же диван к нам в Общагу? Дабы я могла полежать на нём, если мне надоест лежать в гробу. Спасибо тебе, Ангел, большое...

Света прыснула. Даже мы с Максом улыбнулись; юмор у Риты не по возрасту чёрный. Наверное, она занялась бы стендапом, доведись ей повзрослеть.

«Ответ» Ангела последовал незамедлительно. Должен сказать, он нас впечатлил — особенно Свету:

— Ай!.. — та отскочила, когда рядом с диваном возник второй, почти такой же: красно-белый, но с блёклыми красками... «Призрачный», как и мы сами.

Тут я уточню: мы вне Общаги бледноваты — даже наша одежда лишена яркости. Вот глядим друг на друга — и понимаем, что мы уже не часть этого мира. В Общаге мы выглядим живыми, а на улицах города «тускнеем».

Созданный Ангелом диван был таким же.

Он был мутным, как на экране, где убавили цвет. Полагаю, он даже состоял не из протонов, нейтронов и электронов. Или скорее так: его протоны-нейтроны-электроны «зависли» между уровнями бытия. Застряли, как и мы сами.

А значит, этот диван мы могли унести, что и подтверждалось лежавшей сверху запиской: «САМИ ТАЩИТЕ — Я ЗАНЯТ».

— То есть как «сами»? — опешила Рита. — А Контракт?..

— Согласно пункту девять, — хмыкнул я не без злорадства, — Ангел обязан доставить необходимую нам вещь в Общагу либо обеспечить возможность её доставки нашими собственными силами. Внимательнее надо было читать.

Рита надулась. Ничего, с неё полезно сбить спесь.

Но злорадствовал я зря — нести диван ведь предстоит не Близняшкам... Угадайте с трёх раз, кому пришлось надрываться.

Угадали — нам с Максом.

Мы взяли «диван-призрак» и понесли его к выходу. Макс шёл сзади, а я спереди.

Вряд ли вы видели, как призраки носят призрачную мебель, так что пользуйтесь шансом: мы шли сквозь пуфики, кресла и другие диваны без нужды огибать их. Иногда покупатели глядели в нашу сторону (видать, что-то чувствовали) и спешили убраться прочь. Нам с Максом это не нравилось: мы привидения безобидные, а не какие-нибудь полтергейсты.

Сквозь дверь мы вышли под язвительные команды Близняшек:

— Шнель, шнель! — глумилась Рита.

Света не отставала:

— Работайте, негры, солнце ещё высоко!

— Вот сниму ремень... — пригрозил Макс, хотя было ясно, что ничего он не снимет — Макс ребёнка не ударит. Ни мёртвого, ни живого.

За время нашего «шопинга» снег повалил ещё злее: на крыльце белел занос, вдоль тротуара росли сугробы. Хорошо, что диван в плёнке (Ангел всё предусмотрел), а не то нам пришлось бы пережидать снегопад.

Тут мы подошли ко Второму закону призраков: снег и дождь мочат нас так, словно мы не бесплотны. Машины преспокойно сквозь нас проезжают, люди — проходят, а осадкам вот надо на нас осесть... Впрочем, на то они и осадки. Они будто считают нас живыми: на снегу мы оставляем следы (хотя вам их не увидеть), а при желании легко слепим снеговика (про снежки вообще молчу — в них мы можем играть часами). И ту же «любезность» нам оказывает дождь, чьи струи нас мочат как бездомных котят. А вот загореть мы не сможем, сколько бы ни торчали под солнцем; уж не знаю, почему, но природа к нам относится с двойными стандартами.

Я в декабре даже опыт провёл: встал в снегопад посреди улицы и стоял час. Думал, прохожие встревожатся — ведь раз снег падал на меня, а я типа невидим, то кто-то должен был заметить неладное: снежинки-то до земли не долетали! Ага, фиг. Сквозь меня проходили как ни в чём не бывало... Правда, потом осматривались, но странностей со снегом не заметил никто: взгляды словно по волшебству отводились.

И раз уж речь зашла о странностях, то вот вам ещё одна: мы совсем не устаём — и считайте это Третьим законом. Пробегав полдня, мы всерьёз можем задуматься, не смотаться ли в другой конец города. А иногда балуемся квестами с обходом всех злачных районов Пскова независимо от их удалённости друг от друга.

Так что мы с Максом понесли диван в Общагу, не волнуясь о том, что туда топать полчаса. Наш путь вновь пролёг мимо рабицы, хотя его можно было и сократить. Теперь-то мы знаем, что пошли там неспроста, но в тот день я списал это на глупость.

Проходя вдоль ограды, я снова услышал плач.

Услышал — и остановился.

— Ну что там ещё? — Макс опустил свой край дивана на снег. Света с Ритой бежали впереди, кидаясь снежками (хорошо, что не в прохожих; кстати, на будущее — если зимой в вас зафигачат снежком, когда рядом никого нет, не пугайтесь — это всего лишь мертвец).

— Кажется, я опять слышу... — начал я — и умолк.

При жизни Макс был глуховат (он сам признавался), а обогнавшие нас сёстры вовсю хохочут — что тут услышишь? Да и плач снова стих... А пустырь, простите за каламбур, пустовал.

Макс решит, что я спятил, и будет прав.

— Ничего, — сказал я. — Просто показалось.

Часть первая. Хороший призрак. Глава 2

Расскажу, как я умер, а то потом нам будет не до того. А в нашей истории это важно. В тот день, таща с Максом диван, я не мог и представить важности обстоятельств своей смерти.

Меня сбила машина — по моей же собственной глупости.

Я возвращался со свидания. За семь минут до моей гибели мы с Оксаной сидели на скамейке и целовались. Я был не на высоте: мне всё казалось, что целуюсь я ужасно, а главное, не с тем человеком — хотя по Оксане я сох всю четверть (с тех пор, как её перевели в нашу школу). Пацаны в моём классе сохли вместе со мной, и когда её выбор пал на меня, мне это жутко польстило. Ну ещё бы: мои друзья хвастались амурными подвигами (хотя часто это был пустой трёп), а в моём «послужном списке» были лишь поцелуи с Катей — дочкой наших соседей. И дальше поцелуев у нас с ней не дошло.

(Ой... тут вы меня поймали — ну или я поймался сам. Всё верно, я умер девственником. Увы и ах).

Ну а что до Оксаны, то её я счёл девушкой моей мечты. Она ведь как будто с картинки сошла: голубые глаза, чувственный взгляд, чистая светлая кожа, волнистые волосы — лишь чуточку темнее, чем у Дейенерис Таргариен, а грудь и бёдра... нет, я их не измерял, но при таких данных и на корону Мисс Мира не грех позариться. В общем, я резво включился в марафон «завоюй новенькую» — и неожиданно в нём преуспел.

Итак, свидание. С ним всё было стандартно — кафе-кино. И тогда-то я понял, что девушка моей мечты сидит сейчас где-нибудь за партой/чаем/планшетом, чем угодно ещё, но никак не рядом со мной. Я сам виноват был в своей ошибке, но отступать уже не мог — да и не очень-то хотел: не забывайте, бёдра-грудь и всё такое... Просто я получил не совсем то, чего ждал.

Вышло всё как-то бестолково, хотя внешне романтично: заснеженный двор, скамья (уж не знаю, кто её расчистил) и «снег на проводах», как в старой песне. Мы стали целоваться. Должен сказать, я тогда вспомнил историчку — та обожала нас учить, и не только истории: мол, вступайте в отношения лишь с тем, кто вам дорог, а не то пожалеете. Я до сих пор в это не верю, но и чушью считать перестал — как раз из-за «свиданки» с Оксаной. Наши с ней поцелуи можно назвать одним словом: мокрос... и плевать, что такого слова нет. Это был мой стыд и позор, и позвольте мне об этом не вспоминать.

Оксана притворилась, что ей понравилось, а я при плохой игре сделал хорошую мину. Проводил её до дома, и мы расстались. Если честно, я был рад, что всё на этом закончилось — хоть и скорбел, что не заценил бёдра-грудь.

Видимо, у меня был стресс... Переходя через дорогу, я не смотрел по сторонам.

Это случилось у магазина «Кудесник» — и я до сих пор помню его алую вывеску. Свет фар и рёв двигателя развернули меня вправо, а затем был удар — а точнее, даже два: бампером в ноги и лбом о ветровое стекло. В моей шее что-то хрустнуло. Меня подбросило, а вывеска так и осталась перед глазами: слово «Кудесник» с полустёршейся «у». Грязно-красные буквы на сером фоне. Изъян декораций в преждевременном финале спектакля.

Радовало лишь одно: занавес опустился без боли.

Хотел бы я сказать, что очнулся в больнице, но я не очнулся... По крайней мере, в том виде, в каком был раньше. Вместо этого я очутился в Общаге.

Про Общагу можно говорить бесконечно.

Начнём с того, где она находится. Она находится в Нигде, а точнее — в нише, а ещё точнее — в обустроенном Ангелом не-пространстве. Но до ниши и Ангела мы ещё дойдём. Пока просто запомните: есть Нигде, которого нигде нет. В Нигде есть Общага, где обитаем мы — застрявшие (и тут вряд ли применимо слово «живём»).

Однако входим мы в Общагу из вполне конкретного места.

Возможно, вы слышали про Гремячую башню; если нет, то поверьте, она легендарна — и легенд о ней столько, что хватит на книгу. С берега Псковы (есть такая река, если вы вдруг не в курсе) башня выглядит ладьёй шахматиста-великана в густой зелени деревьев — или просто на их фоне, если чуть отойти. А зимой башня мрачна, как маяк на утёсе, склеп на кладбище и темница времён средневековья; порой кажется, что из неё полетят стрелы.

Помните царевну из пушкинской сказки, «вечным сном» спавшую в хрустальном гробу? Так вот, по слухам, Пушкин вдохновлялся легендой о заточённой в Гремячей башне княжне, которую могла рассказать ему няня — небезызвестная Арина Родионовна. А легенда та гласит, что в подвале Гремячей башни — одной из немногих уцелевших башен Псковской крепости — спит заколдованная княжна, а рядом лежит охраняемое нечистью золото. Получит его тот, кто княжну разбудит, для чего нужно читать псалтырь (по одним данным, семь дней, по другим — целых двенадцать). Кто и зачем княжну заколдовал, фиг поймёшь — легенд много, и везде всё по-разному; в некоторых и вовсе сказано, что её не заколдовали, а замуровали. Другие байки повествуют о князе, которого тевтонские рыцари взяли в плен и тоже заточили в башне. Так что неясно, кто и чем в ней гремит — то ли бочки со златом, то ли призрак князя цепями.

Но не буду вас запутывать — Гремячей башню зовут не поэтому. Ничего в ней не гремит, не звенит и не стонет. Самое жуткое в её нутре — это окурки да осколки бутылок.

Вот за башней и расположен вход в Общагу.

Там всё выглядит так, что хоть хоррор снимай... особенно в мрачный осенний день. У местных развалин порой бродят туристы, но в целом здесь тихо. Моим соседям по Общаге тут нравится, а мне... Не то, чтобы очень, но я привык.

Итак, Общага. Мой дом последние два года. Место, куда мы тащим диван.

Чтобы попасть туда, нужно... хотя нет — я не буду говорить про Общагу: лучше я вам её покажу.

Но прежде представлю своих соседей, без которых бы не было этой истории. Скоро вы в этом убедитесь.

Короче, знакомьтесь:

Кошатница.

Коршун.

Палыч.

Бабуля.

Близняшки.

Макс... хотя с Близняшками и Максом вы уже почти знакомы.

Со мной нас восемь. Мы — обитатели Общаги, застрявшие среди живых. Единственные призраки города Пскова.

Так я думал в тот вечер, когда очутился в Общаге — и ещё долго на сей счёт заблуждался.

Хотя стоп.

Погиб-то я вечером, но в Общагу попал утром. Что было ночью, я не знаю; может, ничего и не было. Или в ту ночь моя душа — то есть теперешний я — пребывала в том месте, о котором мне не следует помнить.

Мои посмертные воспоминания начинаются с Нигде.

В Нигде было серо и тихо. Я шёл в этом «серо» и слушал это «тихо», где отсутствовали даже звуки шагов. Шёл не вверх и не вниз, не вперёд, не назад, не влево и не вправо — с какого-то перепугу я шагал сразу во все стороны. И не спрашивайте, как такое возможно.

Потом Нигде стало меняться.

Оно стало холлом из моей школы — тот возник в один миг: мраморный пол, пара кожаных скамеек, цветы в кадках. В углу — триколор, на колоннах — зеркала. Стенд пестрел расписанием и всякими памятками, которых я в жизни — в смысле, при жизни — не читал.

Почему-то мне не было ни капельки страшно. Нет, я не Рэмбо, но в то утро не боялся; вместо этого подумал...

— Надо же... А все болтают про тоннель и какой-то там свет...

Я так подумал — а кто-то сказал. Прямо у меня за спиной.

И тогда я впервые увидел Кошатницу — сразу, как только обернулся.

Она стояла за моим левым плечом. Бледная, с большими глазами, в которых чувственность и вызов сочетались друг с другом. Её каштановые волосы пребывали в беспорядке... В пикантном беспорядке, дерзко просившемся на портрет.

— Портрет?... — спросила она. — Ой... кажется, это были твои мысли.

Забегая вперёд, скажу: застрявшие и впрямь могут улавливать мысли (и живых, и друг друга). Но тогда я о её словах не подумал... зато подумал, что её джемпер подходит к её глазам. Джемпер был тёмно-зелёный, глаза — карими, но они как-то сочетались.Юбка-колокол (не удивляйтесь моим познаниям в женской моде — я рос с сестрой, и скоро вас с ней познакомлю) пестрела кемономими: анимешными девушками с кошачьими ушками. А ниже темнели ботфорты-чулки в тон вязаному джемперу.

Полагаю, всё это — последнее, на что стоит глазеть после смерти. Но я глазел.

Затем стали появляться остальные: наши будущие соседи... Те, кого тоже «забросило» в Нигде. Меня их появление не удивило, как, впрочем, и появление Кошатницы: раз тут очутился я, то почему бы не очутиться кому-то ещё — ведь на моей скромной персоне рабочий день старухи с косой не закончился. Мало того — я словно знал, что появлюсь тут не один... А факт собственной кончины огорчил меня не больше, чем разбившийся днём раньше стакан: ну разбился и разбился, с кем не бывает...

Ну умер и умер.

Вот такие вот странности.

Итак, остальные.

Усатый старик, возникший у скамьи справа, тут же на неё сел. Толстый, в клетчатой рубашке, с добрым морщинистым лицом. Его внешнюю душевность портил только похмельный взгляд.

Этот старик — Палыч.

Ближе к окну возник мужик средних лет. Загорелый, худой. Он стоял и озирался с непонятным сарказмом, словно мысленно решая, рассказать анекдот или дать кому-нибудь в морду.

Этот мужик — Коршун.

У стенда застыли Близняшки, чуть дальше топтался Макс. Все трое были растеряны. Сёстры вертели головами, явно недоумевая, как их сюда занесло.

Думаю, понять их можно: мы не каждый день умираем.

Рядом с колонной стояла пожилая женщина. Полная, с колючим взглядом. Но эта «колючесть» мне показалась напускной.

Эта женщина — Бабуля.

Вот уж кто меня потряс — в первую очередь прикидом. Чего стоят одни туфли с серебристым декором; как она смогла обуть в них свои ноги-тумбы?! Да ещё и не упасть на таком каблуке?..

Ладно, бог с ними, с туфлями — но платье... Чёрно-серебряное, как будто для карнавала. Ещё были шарф (атласный, с блёстками), шляпа с пером (оно тоже серебрилось) и серьги-капли — не в тему алые.

Секунд десять мы все друг на друга глазели, а дальше начался театр абсурда.

Усатый старик, прокашлявшись, представился:

— Леонид Павлович Ерёмин. Шестьдесят семь лет, погиб в результате несчастного случая, — приподнявшись со скамьи, он в шутку раскланялся. — К вашим, как говорится, услугам.

И я вдруг понял, что не страшно не только мне: мы все были растеряны, но не более того. Да и эта растерянность с масштабом происходящего не вязалась. Не то чтобы я знал, как ведут себя души, едва попав на тот свет, но мне всё-таки казалось, что летальный исход достоин большего, чем наше краткое замешательство.

Самым нелепым было то, что нам сразу приспичило друг с другом знакомиться — будто гостям на застолье:

— Настя, — сухо отрекомендовалась Кошатница. — Вчера исполнилось семнадцать.

О причине своей смерти она умолчала и с тех пор ни разу об этом не заикнулась.

— Коршун, — сказал Коршун. — Это не кличка, а фамилия. Зовут Сан Саныч. ДТП.

— Максим, — Макс замялся и неохотно добавил: — Я с лестницы упал...

Бабуля прежде, чем представиться, коснулась шляпы. Её брови взметнулись: она явно удивилась наличию шляпы на своей голове. В тот момент мне стало ясно, что при жизни она так не выглядела.

— Тамара Фёдоровна Крошева, — произнесла нараспев Бабуля. — Инфаркт.

Я чуть не назвался Сёмой, но раздумал: несолидно.

— Семён... — я помедлил. — ДТП.

Не хотелось уточнять, что меня сбила машина — та неслась как болид, но я ведь даже по сторонам не смотрел. Ротозей, вот кто я.

Настала очередь Близняшек. Одна из них (я их тогда не различал) вышла вперёд:

— Я Рита, а это Света, моя сестра. Мы... тоже... дэ... — раздался всхлип, грозивший перейти в рёв. — Дэ... дэтэпэ-э-э-э-э!

Рёв не заставил себя ждать. Света обняла сестру, и та сквозь плач зачастила:

— Мы же сзади сидели, а та машина, она... она в нас спереди врезалась... А мама с папой сидели впереди... значит, они тоже погибли?.. Так почему же их тут нет?

И вот тут я с какого-то перепугу сказал:

— Потому что они не застряли.

До сих пор не понимаю, как меня осенило — но точно знаю: слово правильное.

«Застряли».

Так мы с тех пор и говорим.

За Ритой разревелась Света. Остальные растерялись, кроме Бабули:

— Не нужно плакать, — сообщила она. — Скоро нас ждёт Божий Суд, и вам обеим будет дарован рай. Знаете, что сказал про детей Иисус?

Рёв Близняшек утих, и вдохновлённая Бабуля закончила:

— Он сказал: пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие.

«Супер, — вздохнул я про себя, глядя на зарёванных сестёр. — Надо думать, они теперь запляшут от счастья».

Макс снял очки, будто желая стряхнуть морок.

— Постойте, какой рай? — он нервно обвёл всех взглядом. — У всего происходящего должно быть рациональное объяснение. Нам просто надо сесть и во всём разобраться.

— А чего тут разбираться? — Палыч встал со скамьи. — Мы все откинулись. Дали дубу, отбросили копыта, сыграли в ящик.

— Прикусили бы вы язык, — укорил его Коршун. — И вы, уж извините, тоже, — он покосился на Бабулю: — «Ждёт Божий Суд», «дарован рай»... кто же так детей успокаивает?

Он отвёл Близняшек к скамье и усадил. Палыч пристыженно признал:

— Да это я спьяну... А вы, девчонки, не кисните — чего зря реветь-то? От смерти, как говорится, не откосить, она сама с косой...

Света вновь начала плакать. Палыч сконфузился и под ледяным взором Коршуна замолчал.

— Интересно, — подала голос Кошатница (очень кстати тем самым разрядив обстановку), — мы пить и есть ещё можем? Жутко пить хочется... — поглядев куда-то влево, она добавила: — Там должны быть пачки с соком.

— Где? — я проследил за её взглядом. Кошатница смотрела на окно, за которым серела пустота.

— Ну там... На нижней полке, за барной стойкой.

«За какой ещё стойкой?» — подумал я.

— За какой стойкой? — спросил Макс.

— Да ну вон же... — указала Кошатница на окно.

Коршун многозначительно присвистнул.

— Ерунда, — сказал Палыч. — На тех полках сока нет — там только водка и коньяк.

Коршун присвистнул ещё раз.

— Погодите... — проронил Макс. — Мы сейчас по-вашему где?

Спросил он это у всех сразу — и я смекнул, к чему он клонит.

— В школьном холле, — сказал я. — Школа номер шесть... Я в ней учился.

— Да какая ещё школа? — изумилась Бабуля. — Мы же в холле поликлиники... Я тридцать лет в ней проработала! Я, между прочим, ветеран труда!

— А мы разве не в кафе?.. — растерялась Кошатница. — «Манга», кафе для анимешников...

Свою лепту внёс и Палыч:

— Не в кафе, а в баре, — сообщил он. — Бар «Абордаж», самый лучший на Юбилейной. Стирили... стилири... стилизован под кают-компанию корабля.

«Хорошо хоть на слове „корабля“ не запнулся», — подумалось мне.

Коршун в третий раз присвистнул.

— А я тоже холл вижу, — признался Макс. — Только наш, универский...

— Студент? — спросил Палыч.

— Преподаватель, — бросил Макс с лёгкой обидой. — Второй год преподаю...

— Преподавал, — уточнил Палыч.

Под бичующими взглядами он отошёл — причём по странной траектории, обходя несуществующую для нас мебель.

— Ни хрена себе... — прошептала Кошатница.

— Девочки, а вы что видите? — спросил Коршун у Близняшек. Всем уже было ясно, что и он видит что-то своё.

— Игровой центр... — всхлипнула Света. — Мы туда ходим по субботам...

Рита кивнула и указала на стену:

— Вон там батут — мы недавно на нём прыгали. А ещё у них игровые автоматы, бассейн и лабиринт.

— С большими кубиками, — Света глянула вниз. — Мы сейчас на них сидим.

Наступила тишина.

Я глядел на скамью, где сидели Близняшки. Интересно, что видел Палыч? Наверное, диван из бара. Кошатница — диван в кафе. Бабуля — стулья в поликлинике.

Глядя на одно и то же, мы видели разное. Почти как при жизни.

Макс вдруг прошёл сквозь кадку с цветком, у которой я стоял; вообще-то (мы узнаем это позже) сквозь предметы ходить в Общаге нельзя, но фишка в том, что для Макса тут не было ни цветка, ни кадки. А я чувствовал запах, идущий от листьев.

— Давайте выйдем, — сказал Макс. — Выйдем и посмотрим на это место снаружи.

И мы вышли — каждый через свою дверь.

Арка из маков на чистом снегу... Просто арка без стен, на заснеженной поляне — совсем рядом с Гремячей башней.

Вдоль невидимых опор и невидимого свода вьются стебли цветов. Лепестки их пребывают в абсолютной неподвижности, рыльца скорбно темнеют в алых бутонах... Сумрачно хмурятся, словно дырки в кровавых ранах.

Из таких вот алых маков состояла вся арка, сквозь которую мы вышли: семь дверей обернулись одним выходом.

Мы стояли и молча смотрели на арку.

Снег был по обе её стороны — даже там, откуда мы явились. Но мы знали: вновь пройдя под её сводом, мы окажемся в сотворённом нашей памятью месте. В одном помещении с семью разными масками.

Мы глядели на цветы, боясь шевельнуться. Только Бабуля один раз перекрестилась.

Падал снег, но нам не было холодно. Снег будто с нами говорил... Слал нам мысли, притворившиеся стылыми хлопьями.

Мы всё поняли, не сговариваясь: по какой-то причине нам предстоит тут остаться. Может быть, временно, может быть, навсегда.

Терпеть друг друга, как жильцам общежития.

Как в общаге.

То утро двухгодичной давности стало для нас Утром Открытий.

Мы ознакомились с Первым законом: можно брать всё, что есть в Общаге (я снимал листы со стенда, щупал цветок, двигал коврик у двери) или прямо за аркой — например, ветки со снега, — но не дальше. Помню, Макс хотел взять санки, брошенные у дороги (надувная «ватрушка» сдулась по непонятной причине), да так и не взял: коснуться-то их он мог, а воздействовать на санки, хотя бы помяв их, Максу было не по силам. Сколько он ни старался, ладонь проходила сквозь ПВХ.

Зато Рита и Света эти самые санки взяли с первой попытки — и даже сумели найти в них дыру.

Так мы узнали об исключении из Первого закона: Близняшки воздействовали на вещи в мире живых.

Зато между собой у нас был нормальный контакт: из интереса Макс дёрнул меня за рукав, я слегка его пихнул и взял за плечо. Мы друг для друга были словно живые даже вдали от арки.

Но уходить далеко всё же не стоило: кто знает, что нас ждёт в городе — вдруг мы исчезнем? Рассеемся, как туман... Наша кожа за пределами арки бледнела, краски на одежде блёкли — в общем, мы выглядели паршиво... Зачем рисковать?

Так что мы вернулись к арке... впрочем, слово это изменило для нас статус: просто «арка» стала «Аркой». С прописной буквы.

Оказалось, то время, что мы были снаружи (а мы там пробыли всего минут десять) не прошло для Общаги даром: в ней возникло нечто новое.

Это были часы.

Они висели прямо в воздухе: не на стене, а в центре холла — в метре под потолком. С виду часы были обычными: круглые, белые, с римскими цифрами. В блестящей серебристой рамке.

Короче, часы как часы.

Но мы, как и Арку, зовём их почтительно: Часы... Видимо, с заглавных букв нам мыслится всё, что связано с этим местом.

Толпясь у порога, мы уставились на Часы.

— А это ещё что?.. — проронил Палыч.

— Часы, — тупо изрёк Макс.

— Да уж вижу, не слепой... — раздражённо буркнул Палыч. — Но взялись-то они откуда?

Его вопрос прозвучал так, будто был адресован самим Часам. Честно — я б не удивился, если бы те ответили.

Обогнавшая всех Кошатница рассмотрела их сзади:

— Мне одной кажется, что они висят сами по себе? И что у них два циферблата?

— Не два... — я тоже обошёл Часы. — Три... нет, четыре!..

И меня вдруг осенило: если тут всё иллюзорно, то циферблата нет вовсе, поскольку нет и Часов. Но нам он мерещится с той стороны, с какой мы на них смотрим.

— Они всем нам видятся одинаково, — сказал Коршун. — Интересно, почему?

Мы переглядывались, словно спрашивая об этом друг друга. Однако версий не нашлось.

А потом я заметил то, чего пока не видели остальные:

— Смотрите — там дверь!

Все глянули в конец помещения, куда я указывал. Поначалу я думал, что дверь им не видна — ведь это место (кроме Часов) виделось нам по-разному. Но тут Рита сказала:

— И правда, дверь... А раньше её не было...

Мы направились к двери очень робкими шагами, словно шли по минному полю. Лично я и сам не знал, чего боюсь — узреть там ад, Смерть с косой или самого чёрта. Возможно, я ожидал увидеть всё сразу.

Но ни чёрта, ни Смерти, ни тем более ада за порогом не оказалось.

Дверь была приоткрыта. Коршун толкнул её — и нашим взорам предстала кухня.

Кухня была просторной и белой. Белым тут было всё: пол, стены, потолок с плафонами, громоздкая электроплита на целых восемь конфорок, вместительный холодильник, стулья (восемь штук), пара столов (маленький и большой; большой был круглым, и теперь-то я знаю, что мы все можем за ним уместиться), шкаф, раковина и даже полки. Помещение казалось стерильным... Будто тот, кто его создал, поленился тратить время на другие цвета и ограничился белизной.

— Там записка, — Коршун указал на круглый стол.

Мы гуськом вошли в кухню. На столе лежал лист бумаги. Темневшие на нём буквы безмолвно нас призывали: «ЗАГЛЯНИТЕ В ХОЛОДИЛЬНИК».

— Сюрпризам нет конца... — бормотнул Палыч.

Подойдя к холодильнику, мы секунд пять около него постояли, а затем Коршун с опаской потянул дверцу.

В холодильнике был торт.

Торт был круглый и белый, с красными холмиками клубники. Выглядел он аппетитно. Ни на Смерть, ни на чёрта торт похож не был.

— Большой... — Света даже сглотнула.

— Как раз на восьмерых хватит, — оценила Рита.

— Погодите, — сказал Макс. — Но ведь мы... мы же призраки, так? Разве мы можем есть?

— Ещё одна записка, — протянув руку, Коршун достал с полки листок.

— Что там? — нетерпеливо спросила Бабуля.

— Вы находитесь в Нигде, — прочёл Коршун. — Здесь вы можете брать любой предмет, а ваши физиологические потребности соответствуют тем, что у вас были при жизни — за исключением сна. Иными словами, вы можете пить и есть. Надеюсь, торт вам понравится. Ангел.

Коршун на миг оторвал взгляд от строк:

— Тут ещё есть постскриптум... — он запнулся, начав читать про себя то, что было ниже.Бабуля вновь его подстегнула:

— Ну что там ещё?

— Да бред какой-то... Одно длинное предложение без знаков препинания.

— И что в нём? — нервно спросил Палыч.

Коршун прочёл постскриптум вслух — монотонно и без пауз:

— Очень занят мне не до вас создать комнаты не успел пробьют часы пришлю шар и ковчежец, — Коршун опустил лист и виновато пожал плечами: — Только не спрашивайте, что это значит.

Кто-то в наступившей тишине кашлянул.

— И что это за фигня? — всё-таки спросила Кошатница.

Все молчали. «Что это за фигня», никто не знал.

Потом Палыч почесал в затылке:

— Так мы это... торт-то будем или нет?

— Вы серьёзно? — изумился Макс.

— А чего такого? Дают — бери, бьют — беги... Кстати, там кроме торта ничего нет? — Палыч сунул голову в холодильник и, поискав что-то взглядом, разочарованно вздохнул.

— Небось водку искал? — смекнула Бабуля. — Алкаш...

Игнорируя её ворчание, Палыч перенёс торт на стол. Глаза у Близняшек загорелись. Я и сам глядел на торт с неподобающим мертвецу аппетитом.

Но не думайте, что мы были беспечны — и что мысль «да что же это творится» нас не терзала: терзала, и ещё как. Только страха в нас не было, словно в часть нашей психики ввели местный наркоз. Мы являлись воплощением архимертвецкого спокойствия.

И мне в то утро показалось, что кто-то этого хочет.

Часть первая. Хороший призрак. Глава 3

Таинственный Ангел не соврал — в Общаге мы могли есть.

Взяв из сушилки тарелки, мы разложили их на столе. Найденным в шкафу ножом разрезали торт. В том же шкафу были ложки и коробки с соком: яблочным, томатным, парой вишнёвых, двумя клубничными и двумя апельсиновыми.

— Я люблю апельсиновый, — сообщила Рита.

— Я тоже, — отстранённо бросил Макс.

— А я вишнёвый, — сказала Света.

Сам я тоже любил вишнёвый. Кошатница предпочла яблочный, Палыч — томатный, Бабуля с Коршуном — клубничный.

— Выходит, сок здесь только тот, который мы любим, — смекнула Кошатница, доставая коробки.

— По литру на каждого, — мрачно добавил я.

Мы разлили сок по кружкам. Их было восемь, что уже не удивляло. Нас, как ни странно, не удивляло вообще ничего: мы были словно околдованы... Никак иначе я не могу объяснить то, что мы спокойно ели торт и пили сок.

Скажу честно, было вкусно.

Торт был творожно-йогуртовым, с лёгким привкусом ванили. Совсем нежирным и ненавязчиво сладким. При жизни я как раз такой и любил.

Доедая свой кусок, я провёл эксперимент: ушёл из кухни, пересёк холл и вышел сквозь Арку — решил узнать, можно ли есть снаружи. За мной вышли Кошатница, Макс и Коршун.

Получилось всё так же, как со способностью брать предметы: у Арки мы ели как ни в чём не бывало (а Макс даже допил сок), но, отдаляясь от неё, быстро теряли аппетит. Шаге на пятидесятом нас постигло чувство, будто мы делаем что-то неправильное... что-то такое, чего делать нельзя. А куски торта, нами так и не дожёванные, исчезли из наших ртов.

Коршун тоже провёл опыт, уколов палец найденным у Арки гвоздём. Однако кровь не пошла. Чёрная точка — подобие ранки, возникшее от укола — сразу же затянулась. А боль, по словам Коршуна, была словно фальшивой: жалкой тенью того, что он должен был испытать.

Но когда он проделал то же самое в холле, боль была настоящей, а из пальца мглистой змейкой закурился туман. В ту минуту все мы стояли рядом: обступив Коршуна, зачарованно смотрели на сизые кольца, взмывавшие к разному для всех потолку. И за Коршуна никто из нас не боялся — мы откуда-то знали, что опасность ему не грозит; в Нигде нам можно навредить (в тот момент мы это поняли), но это место само же нас исцеляет... Фантомной иглой из незримой аптечки штопает ткань наших невидимых ран.

К слову, так оно и было: туман вскоре пропал, а палец Коршуна был целёхонек.

Потом мы по второму разу изучали антураж: Арку, кухню, холл с Часами. В недрах кухонного шкафа отыскалась лишь посуда, а в печке, куда Близняшки сунули головы — только противни с решёткой. Палыч ощупал силовую розетку; попытался понять, куда идёт кабель, но тот уходил в стену.

«Не иначе как в преисподнюю», — изрёк Палыч.

Вернувшись за стол, мы тщетно гадали, зачем нас оставили в этом мире. Нам уже было ясно, что мы не просто застряли, а нас заставили застрять: словно кто-то прижал ногой мячик, катившийся с одной ступеньки лестницы на другую. Бабуля сразу заявила, что этот «кто-то» — Господь, а на вопрос Кошатницы, зачем ему это нужно, отрезала: «Придёт время — узнаем».

Палыч мыслил не столь глобально: «А вдруг я и не умирал? — выдал он. — Может, я лежу сейчас в коме, а вы мне снитесь?»

Остальные, конечно, сочли это бредом.

Но зато нам было ясно, кто или что мы теперь есть: мы — души. Призраки. Существующие без мозга сознания. Кстати, у мозга незаслуженно солидная репутация: разум, сознание и интеллект — это всё не про мозг. Мозг всего лишь был звеном между душой и телом: узой, скреплявшей одно с другим... Во всяком случае, так я это себе представляю. И уж конечно, наши нынешние «тела» (если их можно так назвать) состоят не из клеток, а из чего-то иного, хоть и видятся нам прежними; наша одежда — не из ткани, обувь — вовсе не из кожи, а обручальное кольцо на безымянном пальце Коршуна золотое лишь с виду. Смотрясь в зеркало, мы знаем, что отражение — ложь.

Но мы знаем и то, что не нужно из-за этого волноваться.

А отсюда вытекал новый вывод: виновник нашего «застревания» не желал нас пугать. «Просто ждите, — вот чего от нас хотели. — Ешьте торт и не задавайте вопросов. С вами не творится ничего странного — вы всего-навсего мертвы».

И мы ждали, сидя в кухне... Ждали до первого боя Часов.

От ритмичного «дон-дон» мы подпрыгнули на стульях: казалось, рядом колокольня, а звонарь мечтает нас оглушить.

— Что это?! — вскрикнула Света.

— Часы, — смекнула её сестра. — Наверное, это они так звонят...

Коршун встал и пошёл к двери. За ним поспешил я (не от избытка отваги, а всего-то из любопытства), за мной — остальные... Причём первой из них оказалась Кошатница.

Вот она-то в меня и врезалась — потому что я замер, шагнув за порог.

— Какого... — проронил Коршун. Он, как и я, остолбенел, тоже глядя на Часы — точнее, на то, что под ними летало.

Это был шар, смахивавший на плафон (потому что светился) и на дрон (потому что кружил над холлом). Шар был вроде невелик — пожалуй, с теннисный мячик. Но из-за ореола, сочащегося тусклым светом, выглядел вдвое больше.

Я сразу подумал о шаровой молнии. Потом вспомнил, что я мёртвый, а значит, молния меня не убьёт. Но несложно догадаться, что легче мне от этой мысли не стало.

— Что ещё за чертовщина?.. — выдохнул Палыч.

Ответом ему было гробовое молчание. С тем же успехом он мог спросить, где живёт Йети и что стряслось с группой Дятлова.

Звон Часов наконец стих. Судя по стрелкам, было ровно двенадцать. Уж не знаю, каким чудом, но я это заметил.

Где-то сзади заахали Близняшки с Бабулей: наверное, они вышли последними.

А шар всё кружил — плавно и неторопливо. Он нас будто изучал, «вальсируя» под потолком. Это длилось с полминуты, пока шар не начал сужать круги.

Кошатница сообразила:

— Он летает над одним и тем же местом...

И тут я увидел... Это увидели мы все: белый ларец посреди холла. Шар своими пируэтами словно на него указывал.

Мне захотелось подойти. Я как будто ощутил, что всё наше «застревание» связано с этим ларцом — хотя ничего ещё не знал про Контракт.

— Как красиво блестит... — сказала Рита.

Её трепет граничил с благоговением. Я и сам залюбовался ларцом: было что-то манящее в его белизне и скупой строгости очертаний. А шар почему-то уже не пугал... Наверное, не только я — все мы чётко осознали: шар с самого начала не представлял угрозы.

Мы обступили ларец, оказавшийся размером с мой школьный пенал. Он был совсем гладким, за исключением двух защёлок: такие бывают сбоку на чемоданах.

Макс негромко проронил:

— Видимо, эта та штука, о которой говорилось в записке.

— Ковчежец, — вспомнил я.

Что это слово означает, я мог лишь гадать. Уже позже Бабуля всех нас просветила: это ящик для хранения всяких святынь. В нём обычно лежат частицы мощей.

Коршун бережно взял ларец.

— Там что-нибудь написано? — спросила Кошатница. — Может, есть буквы или цифры?

— Ничего, — ответил Коршун. — И он вроде бы пустой, — поднеся ларец к уху, Коршун им слегка потряс. — Никаких звуков. Если там что-то есть, то оно очень лёгкое.

— Лёгкое, как же... — проворчал Палыч. — По-твоему, тут существует такое понятие, как масса?

— А разве нет? — встряла Рита. — В смысле, он же из чего-то сделан — значит, у него есть вес.

Света взглянула на сестру:

— И из чего же он сделан? И из чего сделаны мы сами?

Разумеется, ей никто не ответил.

Не сводя глаз с ларца, Рита спросила:

— Мы его откроем?

Едва она это сказала, как над нами затрещал шар: в нём словно замкнуло электричество.

— Нет, — с неожиданной твёрдостью сказала Бабуля. — Ковчежец открывать нельзя. Нам запрещено.

— Кем?.. — робко уточнила Света.

— Запрещено, — Бабуля ничего к этому не добавила и словно бы удивилась своим же словам. Но смельчака, решившегося заглянуть внутрь ларца, всё равно не нашлось: никто не хотел умирать второй раз за сутки.

Шар как будто это понял — и трещать перестал. Потом он полетел к стене. Затем развернулся и вновь направился в нашу сторону.

Это повторилось трижды, пока Рита не смекнула:

— Он куда-то зовёт нас.

— Куда — в город?.. — испугался Макс. — А если мы там исчезнем?

— Не исчезнем, — сказал Коршун, — я это чувствую. А вы разве нет?

Я прислушался к своим ощущениям. В них появилось нечто новое. Мне будто кто-то говорил: «Надо идти за шаром... Идите — всё будет в норме».

Стоит ли упоминать, что меня это даже не удивило...

— Верно, — пробормотал я, — не исчезнем...

И мы пошли к двери: как и прежде, каждый к своей.

Пройдя сквозь Арку, мы вновь ступили в мир живых.

День был хмурым — даже снег казался серым под ордой туч. Голосило вороньё, из сугробов торчали деревья-скелеты. Гремячая башня угрожающе высилась над округой.

Макс неожиданно спросил:

— Кому-нибудь страшно? Мне вот почему-то не страшно совсем... Хочу понять, один ли я такой смелый.

— Не один, — бросил Коршун. — Я ведь прав?

Мы все вполголоса согласились. Потом Палыч глянул в небо — и проникновенно изрёк:

— А ты всё-таки можешь быть милосердным, когда захочешь... Хоть я в тебя и не верю.

Небо ответило молчанием.

Световой шар полетел к замёрзшей реке, и мы двинулись за ним. Даже будь рядом вулкан, а шар летел бы в его жерло, мы всё равно бы за ним шли.

Где-то раздались детские голоса. Повернув головы, мы увидели трёх мальчишек, деловито шагавших к Гремячей башне. Я вспомнил, что и сам любил в ней полазить. Если честно, не так уж и давно.

— Эй!.. — Рита махнула мальчишкам рукой. — Эй, вы нас видите?

Они даже не повернулись.

Набравшись наглости, Рита метнулась к пацанам. Те её не замечали, споря о том, есть ли в башне привидения. Даже когда Рита преградила им путь, они не сбавили шаг.

— Эй, я здесь! Я прямо перед ва... — она осеклась, когда один из троицы прошёл сквозь неё. Затем он застыл, а двое других обернулись:

— Кирюх, ты чё? Зассал идти дальше?

— Ничё я не зассал, — пацан удивлённо ёжился. — Просто холодно вдруг стало... Как будто ветер подул.

Удручённая Рита вернулась в «отряд». Никто ничего не говорил. Вывод был слишком очевиден, чтобы его озвучивать: для живых нас больше не существует.

Мы миновали солодёжню — мрачную заброшку, где когда-то производили солод. Затем шар привёл нас к мосту с видом на храм и заснеженный сквер, а оттуда, плывя над тротуаром — к Псковскому академтеатру. Будто что-то выискивая, шар петлял и водил нас кругами; мы часто сворачивали, пока наконец не оказались у кафе — невзрачной забегаловки с плохо расчищенным крыльцом.

— Похоже, нам сюда... — растерянно сказал Коршун.

Но он ошибся — шар в кафе не влетел: пролетев вдоль стены, стал снижаться к бордюру.

Тут был приямок с зарешёченным подвальным окном. Опустившись над ним, шар тут же взмыл. Потом снова опустился — и взмыл ещё раз... Будто давал какой-то знак.

— Ларец, — поняла Кошатница. — Он хочет, чтобы мы положили туда ларец.

Коршун пожал плечами. Затем нагнулся и погрузил ларец в снег по ту сторону бордюра. С сомнением покосился на шар.

Тот «подпрыгнул» вверх-вниз, будто кивнув, и... исчез. Сгинул, как Чеширский Кот — только улыбку не оставил.

А всем нам вдруг подумалось, что пора вернуться за Арку.

Эта мысль взялась словно из пустоты. И никто не спешил ничего объяснять нам. Проходили прохожие, для которых нас не было, гудели машины, неспособные сбить нас, ворковал голубь, сновавший сквозь наши ноги. Из кафе лился шансон, с витрин глядел Дед Мороз. Всё вокруг было обычным, «не вязавшемся» с нами; любой налёт мистики с этих картинок слетал как листок с ветрового стекла.

Но в эту «обычность» вклинились мы — восемь призраков, ведомых всесильным поводырём. Восемь кукол в руках невидимого кукловода. Восемь застрявших.

В тот момент я испугался, что все наши злоключения — всего лишь шутка мироздания.

Назад мы шли тем же путём, каким шагали за шаром. Напоследок обернувшись, я взглянул на ларец: тот лежал на снегу, у подвального окна. Оставалось лишь гадать, кому он здесь нужен... И, конечно, мы не могли предположить, что в ближайшие два года разнесём по Пскову сотни таких же ларцов.

Заснеженные развалины, Гремячая башня — и всё та же мрачность серого зимнего дня. Арка из «кровавых» маков. Хмурый облик уже знакомых декораций.

Да только не совсем знакомых, поскольку за Аркой нас опять ждало нечто новенькое.

— Обалдеть... — проронил Палыч.

— Обалдеть, — подтвердил я.

Вместо школьного холла я теперь видел просторный зал: тоже холл, но другой. Исчезли стенд с расписанием, колонны и триколор, а пол из серого стал белым. Место скамеек заняли кожаные кресла. Цветы остались, но кадки из дерева сменились на кашпо — высокие, тёмные, из металла. Изменений не претерпели лишь Часы и ведущая на кухню дверь.

Только дверь тут теперь была не одна: в обновлённом холле появилось ещё семь дверей!

Располагались они так: три — в левой стене (то есть слева от входа), три — в правой, и ещё одна — впереди, в паре метров от двери в кухню. Каждая дверь была белой, под цвет стен, с позолоченной ручкой и номерком. А на полу лежали в ряд восемь ключей с бирками — напротив порога, метрах в двух от которого мы и столпились.

— И как это понимать? — тупо спросила Кошатница.

Но её тон говорил, что ответ она знала. Его в тот момент уже знали мы все.

Нам пора было заселяться в наше новое «жильё».

— Хочу кое-что уточнить, — Палыч подошёл к ближайшему креслу и грузно в него сел. — Где я сейчас сижу?

— В кресле, — отозвался Макс.

— В чёрном кожаном кресле, — подтвердил я.

Палыч кивнул и глянул на пол:

— А пол тут какой?

— Мраморный, — сказала Рита.

— Белый, — сказала Света.

— Из белого мрамора, — уточнила Кошатница.

Палыч снова кивнул:

— То есть нам это место теперь видится одинаково. Я просто хотел убедиться.

Осматриваясь, мы разбрелись по холлу. В стене справа имелись окна, и я первым делом пошёл к ним, но за стеклом был уже знакомый туман. Никакого пейзажа, лишь блёкло-серая хмарь.

Коршун взял с пола ключ с выбитой на бирке тройкой:

— Думаю, это комнаты, — он подошёл к двери с третьим номером, извлёк из кармана записку Ангела и прочёл: — Очень занят мне не до вас создать комнаты не успел... Выходит, — Коршун оторвался от строк, — что обустроить тут всё сразу этот Ангел не может и делает это постепенно.

— Когда нас нет рядом, — заметил Макс.

— Значит, — робко вставила Света, — ему мешает наше присутствие?

— Это вряд ли, — хмыкнул Палыч. — По-моему, наше присутствие ничем не смогло бы ему помешать. Нигде для Ангела — это как... — он замялся, ища нужно слово. Кошатница ему помогла:

— Пластилин, — хмуро вставила она. — Что захочет, то и слепит.

Лично я счёл аналогию верной: Нигде — это пластилин.

Я тоже взял ключ (с номером два) и подошёл ко второй двери. Осторожно её отпер, а потом слегка толкнул.

Тут была комната без мебели: стены, пол, потолок. Как и кухню, их освещали плафоны. Само собой, всё было белым.

Мы заглянули во все комнаты, но те ничем друг от друга не отличались.

— Почему их всего семь? — бормотнул Макс. — Нас ведь восемь. Или... — он покосился на Близняшек: — Ясно — вам нужна одна комната на двоих.

— А ты думал, мы будем жить в разных? — буркнула Рита. — Тоже мне, Шерлок Холмс...

Слово «жить» резануло всем слух, но Рита ничего не заметила. Да и так ли уж она была неправа? Мы ведь вроде убедились, что «жизнь» и «смерть» — понятия относительные.

Последний сюрприз ждал нас в кухне: на столе белел лист формата А-4, где крупными буквами темнело слово «КОНТРАКТ». Под листом угадывались другие — на вскидку штук двадцать или чуть больше. Рядом серебрилась ручка.

— Их что, тоже Ангел оставил? — спросила Света.

Остальные молчали, но ответ был очевиден.

Коршун убрал первый лист. С обратной стороны тот был чистым, но на следующем тянулось множество строк.

— По-моему, — вполголоса сказал Коршун, — нам предлагают работу.

— Кто предлагает? — спросила Рита. — Ангел?

Мы переглядывались, и я с удивлением уловил улыбку Бабули; для неё как для верующей вопрос «кто» не стоял.

Мы молча расселись вокруг стола. «Совет мёртвых», — подумал я в ту минуту. На такой вот «совет» мы собираемся с тех пор регулярно.

Было тихо, пока Коршун не кивнул на листы:

— Кому-то придётся прочесть это вслух.

— Ну так ты и читай, — сказал Палыч.

Остальные закивали.

Вздохнув, Коршун подвинул к себе листы. Прокашлялся — и стал читать.

Коршун был прав — нам предлагали работу.

Кроме действия законов, уже вам известных, Контракт ничего толком не объяснял: ни кто такой Ангел, ни почему именно мы очутились после смерти в Нигде (а этим вопросом мы уже задались: ведь с нашего «застревания» прошло несколько часов, но никто кроме нас тут не появился — и было непохоже, что появится). Но все наши «непонятки» составителя Контракта не волновали; цель у него была одна — мотивировать нас к предлагаемой деятельности.

А суть «деятельности» состояла в следующем.

Ежедневно ровно в полдень будут звонить Часы. С их звоном появится ковчежец (то бишь ларец) и световой шар, за которым нужно следовать, взяв ковчежец с собой. Световой шар, именуемый в Контракте Проводником, укажет место, где ларец надо оставить. Мы кладём его туда и... всё.

Вся работа.

Но выполнять её нужно каждый день.

Короче, работёнка непыльная — как раз для покойников.

Контракт мы читали, задаваясь вопросом, а не сон ли всё это? Ситуации, конечно, бывают всякие: можно выйти к доске — и под обидные смешки узнать, что у тебя разошлась ширинка; можно спросонья обнаружить, что сосед сверху превратил твой туалет в колодец; можно даже разбогатеть, купив на сдачу лотерейный билет. Но вряд ли кто-то из нас мог представить, что после смерти станет призраком и получит работу — разносить по Пскову ларцы...

Однако мысль об отказе ни у кого не возникла. Тут как в «Крёстном отце» (фильм зачётный, хоть и старый): на контракте либо подпись, либо мозги. А что мозгов у нас нет, не принималось в расчёт: предложение-то было из той же оперы... в том смысле, что от него нельзя отказаться. Ведь нас в случае отказа ждала неизвестность; загробный мир для нас был тайной (разве что Бабуля ручалась за наличие рая и ада), а Контракт ни слова о нём не сообщал.

Ну и кто на нашем месте отказался бы подольше «пожить»?

Кстати, за труды нам полагалась награда: пункт «9» Контракта гласил, что Ангел будет ежедневно доставлять нам всё, о чём мы его попросим, если данная вещь не представляет угрозы живым. Если Ангел будет занят (не берусь даже гадать, чем бывает занят Ангел), он эту вещь скопирует по аналогу в магазине, откуда мы сможем её забрать — ведь та будет состоять не из материи, а из чего-то иного. Как сострил однажды Палыч, из фантомного ничто.

Сумбурно, но в целом понятно.

Несомненные выгоды сулил и пункт «40» — самый последний: он занял страницу, куда мы могли вписать ряд условий нашей «жизни» в Общаге. И мы их вписали... убористо, чтобы побольше вошло. Особенно отличилась Бабуля, скрупулёзно выводившая слово за словом:

— Картофель, куриные яйца, сыр... — бормотала она, водя ручкой по бумаге.

— Вы что, вписываете продукты?! — поразился Макс.

— Всего лишь провиант на каждый день недели, — деловито пояснила Бабуля. — Раз мы можем тут питаться, то грех этим не воспользоваться.

— А это разве не кощунство? — прищурился Макс. — Вы ведь считаете, что нас оставил Бог — и при этом готовы с ним торговаться?

— Молодой человек... — Бабуля чопорно на него посмотрела. — Если Бог счёл возможным составить этот договор и наделить нас правом выбрать награду — значит, кощунством будет её не выбрать!

И после списка «провианта» она добавила телик с кучей русскоязычных каналов.

Близняшки тоже обнаглели, заказав «Sony PlayStation» и «Microsoft Xbox One» (ошибок в названиях они умудрились избежать) и вписав кучу игр: они писали до тех пор, пока не вмешался Палыч, испугавшийся, что в Контракте не хватит места. Сам же Палыч пожелал, чтобы по вечерам в его комнате появлялась бутылка водки, чем никого не удивил — в отличие от потребовавшей библиотеку Кошатницы (причём ей хотелось, чтобы библиотека пополнялась еженедельно). И знаете что? Библиотека появилась: её дверь возникла в холле в тот же час. Благодаря Кошатнице у нас стало одним помещением больше (а ещё она вписала «самый лучший кошачий корм, пять упаковок ежедневно». Вы скоро поймёте, зачем).

Зато у Коршуна с Максом запросы были столь скромны, что я их и не вспомню. Сам-то я много чего заказал, но перечислю это позже, дабы вас не утомлять. Лучше просто подытожу: мы подписали Контракт... Нанялись на работу, поочерёдно расписавшись сотворённой Ангелом ручкой.

Контракт всегда можно расторгнуть, но никто из нас об этом не помышлял. Уже два года мы обитаем в Общаге и разносим ларцы с неизвестным содержимым. Мы совсем не рефлексируем и не сомневаемся в реальности происходящего. Ну а если сомнения возникли у вас — что ж, ваше право...

В конце концов, не сомневаются лишь мёртвые и дураки.

Ещё пара замечаний насчёт Контракта: всего два пункта. Я делаю на них акцент, поскольку они нас тревожат.

Об одном из этих пунктов вы могли догадаться: он гласит, что нам нельзя открывать ларец — никогда и ни при каких обстоятельствах. Другой пункт куда страннее: он запрещает нам делиться друг с другом подробностями своей смерти.

Такой запрет удивляет, но мы вынуждены его соблюдать. Кончина каждого из нас — табуированная тема. Со дня нашего знакомства мы её не касались.

Но в том же пункте есть столь же странная оговорка: Часы в холле однажды встанут — и тогда запрет будет снят.

Мы не единожды пытались постичь смысл этого табу, но к внятным выводам не пришли. Почему нам нельзя обсуждать свою смерть? Мы блин что, из-за этого повторно умрём?

И что случится в тот день, когда встанут Часы?

Впрочем, пока они идут исправно и в полдень звонят, как и оговаривалось в Контракте. Проводник и ковчежец появляются без опозданий; кто-то из нас (дежурство мы распределили по дням) берёт ларец, идёт за световым шаром и кладёт ковчежец там, куда тот укажет: во дворе дома, в подвале, на чердаке, в магазине, посреди дороги (да, бывало и такое), на автостоянке, в больнице, школе и даже чьей-то квартире... Местом «возложения» ларца может стать даже общественный туалет. А однажды Проводник полетел в парк (в тот день за ним пошёл Макс) и завис у кабинки колеса обозрения — Максу пришлось ждать, пока та опустится, чтобы оставить ларец.

Сначала мы думали, что за ларцами кто-то придёт: мол, мы их всюду оставляем, а потом их забирают. Но возвращаясь к ларцам, мы находим их там, где оставили. Даже ларец на оживлённом шоссе (я сам его туда отнёс) лежит, где лежал; сквозь него ездят машины, а он лежит... Невредимый, как и прочие оставленные нами ларцы.

Коршун завёл список мест, куда мы их относили. Там до сих пор не случалось никакой мистики, и ни одно из них не попало в хронику происшествий; первый год мы за ней следили, опасаясь, что делаем «что-то не то» (вдруг ларцы кому-нибудь навредят?), но потом перестали — ведь рядом с ковчежцами царят мир и покой. Они по-прежнему закрыты и словно ждут... Подобно шахматным фигурам ждут прикосновения игрока. Ждут чью-то длань, способную их «оживить» — и одним ходом поставить кому-то мат.

Почему-то я уверен, они этого дождутся... Дождутся — и тогда откроются.

Я почти убеждён: придёт час — и откроется каждый ларец.

Ах, да — чуть не забыл...

Вы же помните наш визит в мебельный салон? Помните пустырь и плач? Помните, как мы с Максом несли диван?

Надеюсь, что да, потому что это важно. Потому что тот плач — основа моей истории, хотя я предпочёл бы, чтобы он не звучал. Я отдал бы за это своё посмертье.

Итак, вы помните плач?

Раз помните, хорошо — ведь мы возвращаемся в тот день... на два года вперёд, оставив позади флэшбэк (я бы сказал даже «флэшбэчище») о моём первом «общагском» дне. О нашем первом дне... О наших первых часах в новом доме.

Про «дом-общагу» мы с вами ещё поболтаем, но прежде позвольте нам с Максом дотащить этот чёртов диван.

Часть первая. Хороший призрак. Глава 4

Будь мы живыми, наш путь пролёг бы мимо дамбы, а затем вдоль прибрежных домов до Гремячки (это я так Гремячую башню называю). Но мы так не пошли: у мёртвых свои привилегии.

Мы шагали по Пскове, припорошенной снегом. Речной лёд тут был тонкий, но нас это не пугало — ведь для льда мы невесомы, хоть и оставляем невидимые вами следы.

— Мазила! — Света увернулась от брошенного Ритой снежка. — Мазила, которая не попадёт даже в Годзиллу... ай!..

Второй комок снега угодил ей в плечо: не пролетел насквозь, а рассыпался от удара. Стряхнув снег, Света заметила:

— Надо же — прилипает... Как будто я живая.

— Ни фига ты не живая, — осадила её Рита, — даже зомби из «Ходячих мертвецов» живее тебя.

Света наклонилась (ясно, что за снежком), но Рита вмиг отбежала.

— Макс, а почему мы сквозь лёд не проваливаемся? — весело крикнула она. — Ведь сквозь стены же мы ходим?

Макс в ответ осведомился:

— А ты предпочла бы провалиться?

— Нет, я плавать не умею, — призналась Рита таким тоном, словно в воде ей грозила вторая смерть. — А почему мы не падаем сквозь пол? И сквозь землю... ну, к земному ядру?

Я прыснул, представив себе этот процесс. Потом сказал:

— Потому что потому, всё кончается на «у».

— Раз не знаете, так и скажите, — пожурила нас Рита.

Тут она была права: мы и правда не знали. Да и кто мог это знать? Разве что Ангел... Но мы за два года его ни разу не видели — и спрашивать, почему мы не проваливаемся, было некого.

Хотя падение сквозь лёд нам ничем не грозит: мы зашагаем по дну. Нам ведь дышать не нужно — дышим мы лишь по привычке... или думаем, что дышим. Однако (Коршун проверял) под водой эта привычка пропадает мгновенно. Так что шествовать по дну для нас не проблема; мы бы, пожалуй, так и сделали, но лень потом сушить одежду.

Кстати, об одежде. Мы носим то, что носили при жизни (исключая Бабулю, чей наряд для нас загадка). Одежда наша не пачкается: посадить пятно можно, но, отведёшь от него взгляд — и пятна уже нет. То же самое с дырками: наш посмертный гардероб бережёт наш упокой и самоотверженно штопает сам себя.

Таща диван через реку, я глазел по сторонам. Сзади крякали утки, в более ясные дни подкармливаемые горожанами. Макс глядел прямо, а Близняшки не сводили глаз с Золотой набережной — элитного квартала с отелем на берегу: заснеженные лужайки, кафе, гроздья фонарных ламп. Уютные домики в два-три этажа. Правда, застройщикам приспичило строить их у воды (отсюда виден Псковский кремль), что вышло боком: в прошлый паводок река поднялась и затопила подвалы. Что одним красота, то МЧСникам — проблема.

На подходе к Общаге я увидел следы — маленькие, ещё не занесённые снегом. Множество кошачьих следов.

— Она в своём репертуаре... — усмехнулся Макс.

Мы вышли на склон, за которым ждала Арка — наш вход в Общагу. К слову, живым её не видно: Арки для них просто нет. Она есть только для нас.

Огней так много зо-ло-ты-ых...

Пела, конечно же, Бабуля. Рита издала долгое «бе-е-е-е», притворившись, что её сейчас стошнит. Света поморщилась:

— Неужели опять?!

На у-ли-цах Са-ра-то-ва-а-а...

Бабуля стояла на льду реки, видимо, вообразив сцену. В своём платье она единственная из нас была вылитый призрак. Ей для этого и умирать не требовалось.

Парней так много хо-ло-сты-ы-ых...

— Кис-кис-кис, кис-кис-кис, — а это была уже Кошатница. — Кид, ну ты же мальчик, уступи миску девочке!

Забыл сказать: нас видят кошки и совсем маленькие дети. Уверен, Кошатница подкармливала бы и детей, но те к нам не наведывались — в отличие от мяукавшей в округе живности.

Кормёжка всегда проходит в одном месте — у руин, где когда-то была хлебопекарня, а ещё раньше — кожевенный завод; собственно, наш вход в Общагу расположен как раз между руинами и Гремячкой. Но если башня худо-бедно дожила до наших дней, то пекарня пришла в упадок: расположенные в ряд арки (и тут без них не обошлось!) зияют чернотой, стены осыпаются, а от крыши осталась лишь обрешётка. Уж не знаю, кто и зачем разобрал крышу... ну не на дрова же, в самом деле?..

— Кис-кис-кис, кис-кис-кис...

А я лю-блю-ю-ю же-на-то-го-о-о*...

— А ты можешь любить его тише? — крикнул с берега Палыч. — Башка уже пухнет от твоих концертов!

— От водки она у тебя пухнет, алкаш недопомерший! — прокричала Бабуля. — Совсем совесть потерял — с утра глаза заливать!

Палыч махнул початой бутылкой «ангельского» производства:

— Не мешай мёртвому жить полной жизнью, — он отлил водки в стакан, а тот опустил перед ошивавшемся рядом котом: — На, разбойник, выпей за недоупокой старого призрака...

«Разбойник» принялся лакать угощение.

— Палыч!.. — завизжала Кошатница. — Не смей спаивать моих котов!

Мы с Максом поволокли диван к Арке. Обычный день обитателей Общаги. Ничего примечательного.

Из снега под Аркой торчала швабра с прибитой табличкой: «ЖИВЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Это Близняшки прикололись.

Дом, милый дом...

Внеся диван в холл, мы подошли к комнате сестёр.

— Оставьте его у порога, — велела Света, — дальше мы сами.

— А чего сами-то? — удивился Макс. — Раз уж до двери дотащили, так давайте и внутрь занесём... Или у вас там мёртвый мальчик?

— Точно, — зловредно подхватил я, — наверное, у них свиданка с каким-нибудь призраком.

Близняшки покраснели. В Нигде наши реакции идентичны реакциям живых: краснеем, бледнеем и даже потеем. А вот вне Общаги такого бы не случилось.

— Мы же уже большие, — заявила Рита, — у нас есть свои тайны... Может, мы не хотим впускать к себе в комнату парней!

Я чуть не прыснул. Интересно, что они там прячут — женские порножурналы, разбросанные рядом с её гробом? Нет, скорее уж сотворённые Ангелом конфеты... Большие они, как же.

Пожимая плечами, Макс и я отошли. Света распахнула дверь. Взяв диван, они с Ритой внесли его в комнату.

Перед тем, как дверь закрылась, я заметил сидящих на полу кукол: как и гроб Риты, их создал Ангел по заказу сестёр.

Чёрный гроб, а рядом — куклы.

Привыкайте к такому сочетанию — это ведь всё-таки Общага.

Добро пожаловать в мою комнату.

Она просторная — почти как школьный класс. Пол и стены облицованы чем-то гладким. Окон нет, но воздух чистый и свежий... Впрочем, я не верю, что здесь есть воздух, стены и пол: скорее, здешняя реальность условна. Ангел окружил нас тем, что нам легче воспринять.

А вот мебель я заказал ему сам — спасибо пункту «9» Контракта. Нужен стул? — получи. Стол? — пожалуйста. Кровать? — нет ничего проще (пусть мы и не спим, но полежать-то охота). Всё, что я называл, вмиг возникало передо мной; даже Золотая Рыбка уступит Ангелу в исполнительности.

В общем-то я не наглел и обставил всё скромно — самым необходимым для того, чтобы жить... в смысле, мертветь: мебель, телик с диагональю сто пять дюймов (о’кей, насчёт «скромно» я приврал), планшет с выходом в Сеть (Ангел снабдил нас интернетом, но без возможности связаться с живыми; я боюсь даже гадать, что за провайдер обеспечил нам эту радость — не иначе как «Wi-Fi-Небеса») и — удивляйтесь на здоровье — инвентарь художника: холсты на подрамниках, салфетки и тряпки, мастихин, карандаши, кисти и растворитель, чтобы их мыть, мелки, разбавители для уменьшения вязкости красок, сами краски (куда же без них), палитра и ученический мольберт — всё как в художественной школе, куда я ходил в детстве. В четырнадцать я её бросил, и теперь думаю, что зря — живопись могла стать моим призванием. Но этого уже не проверишь.

Дверь слева ведёт в санузел. Она столь неприметна, что войдя сюда впервые, я её проглядел. Помните записку из холодильника? «Здесь вы можете брать любой предмет, а ваши физиологические потребности соответствуют тем, что у вас были при жизни — за исключением сна». То есть от нужды мыться мы не избавлены. Так же и с туалетом; ведь нам кажется, что мы материальны и имеем те же органы, какие имели при жизни — с вытекающими отсюда последствиями... Иногда вытекающими в прямом смысле. И позвольте мне в эту тему не углубляться.

А сейчас самая мрачная часть экскурсии.

Во-первых, второй телевизор. Вы спросите, что же в нём мрачного? Да всё просто — я его не заказывал. Появился он сам, словно Ангел счёл нужным мне его подарить. Телик маленький и по нынешним меркам громоздкий, с ещё не совсем плоским экраном. Судя по лежащей на нём инструкции, сделанный в год моего рождения. Может, это и случайность, но...

Но.

А «но» состоит в том, что загадочный телевизор всегда показывает одно и то же — дурацкий случай из моего детства. Это было в седьмом классе. Матч по баскетболу, наш «Б» класс против «А». Конец первого тайма. Я пытаюсь поймать мяч, рядом кто-то подпрыгивает, и его локоть разбивает мне нос. Я падаю, игра прерывается. Резкая боль, слёзы, кровь. Меня уводят к скамье, и девочка из параллельного класса протягивает мне платок. Я не помню ни её имени, ни фамилии — думаю, что не знал их и тогда; помню лишь прозвище — Костлявая. Та девочка была худой, над ней в классе издевались, и ходила она с вечно потупленным взглядом, словно мечтая незаметно проскользнуть мимо всех.

Но у неё хватило духу протянуть мне платок.

Я среагировал по-свински. Мне было больно, обидно, я злился (глупая мальчишеская злость на то, что все видят мои слёзы), и у меня вырвалось:

— Уйди, Костлявая!

Она отшатнулась, и я тут же пожалел, что сказал так. Хотел извиниться, но она убежала. На уроках потом думал, что надо бы найти её и всё-таки попросить прощения, а после...

После я о ней просто забыл.

Всё. Конец фильма.

И этот «фильм» телевизор-наглец мне упорно показывает. Сначала меня это пугало, потом злило. Мне даже хотелось разбить зомбоящик (выключить его нельзя — он работает двадцать четыре часа в сутки... кстати, вам не кажется, что слово «зомбоящик» применительно к призракам обретает особый смысл?), но я не решился — лишь накрыл его тряпкой и убрал звук.

Однако злиться не перестал.

«Уйди, Костлявая!» — два слова, брошенные сгоряча в тринадцать лет. Мне что, посыпать из-за них голову пеплом? Почему именно этот эпизод моей жизни Ангел решил мне показать?

И я приказал себе об этом не думать. «Охренительно бессмысленная галиматья», — сказал я телику. Даже стал его так называть. Охренительно-бессмысленная-галиматья.

ОБГ.

Я звал его так до тех пор, пока не сообразил, что будет, если слегка переставить эти буквы.

Вы могли заметить, что говоря о телевизоре как о мрачной части экскурсии, я употребил наречие «во-первых». Всё верно, есть и «во-вторых». Оно ещё мрачнее, и о нём я решил упомянуть напоследок. Оставил, так сказать, на закуску.

В стене справа тоже есть дверь. За той дверью «напоминалка» — грубая, как удар под дых. Хлёсткая и беспощадная. В других комнатах она тоже имеется. Если мы вдруг забываем, кто мы есть, то взгляд на те двери сбивает с нас спесь.

Я свою дверь открыл лишь раз и с тех пор её не трогал. За ней — могила на кладбище. Думаю, не нужно уточнять, чья?

Как я уже упоминал, ларцы мы разносим по очереди — каждый в свой день:

в понедельник — Палыч;

во вторник — Коршун;

в среду — Бабуля;

в четверг — я;

в пятницу — Близняшки;

в субботу — Кошатница;

в воскресенье — Макс.

Ну а сегодня четверг.

Без двух двенадцать я вышел из комнаты. Впрочем, без двух двенадцать было в Пскове, а в Нигде, полагаю, была без Вечности Вечность — в том смысле, что времени тут нет (да и есть ли оно вообще?). Но Часы в нашем холле показывают то же время, что и часы в псковских банках, отделениях связи и на руках у горожан; к слову, на руке каждого из нас часы тоже имеются — известно, кем сотворённые. И они тоже показывают псковское время.

Когда я вышел в холл, там сидел Палыч и что-то читал. Ясное дело, книжка была из нашей библиотеки.

— Что читаете? — полюбопытствовал я.

Палыч почему-то смутился. Он был трезв, что меня не удивило: мы надолго не пьянеем — во всяком случае, от создаваемой Ангелом водки. А из мира живых к нам алкоголь не попадёт.

— «Рыцарь-призрак», — ответил Палыч. — Книжка детская, но затягивает.

«И к тому же про призраков», — подумал я. Вероятно, поэтому Палыч её и выбрал.

Стрелки Часов сошлись на двенадцати, раздался привычный звон. На полу возник ларец, над ларцом — световой шар. Неразлучная пара: ковчежец с Проводником.

— Ну привет, — сказал я. — Куда сегодня пойдём?

Шар, конечно, не ответил. «Скакнул» в воздухе вверх-вниз и вылетел сквозь дверь в мир живых.

Палыч из кресла сообщил:

— В понедельник он повёл меня на склад и заставил лезть в разгружавшуюся фуру. Знаешь, что в ней было?

Я мотнул головой.

— Пиво, — горестно поведал Палыч. — Отменное светлое пиво в рефрижераторе, по двадцать бутылок в ящике. Я как это увидел, сразу представил себе раков и стакан с пивной пеной... и как эти раки у меня во рту тают, — Палыч жадно потёр усы. — Два дня уже прошло, а раки с пивом перед глазами стоят. Ну для чего, скажи на милость, шару приспичило вести меня к той чёртовой фуре? Неужели больше негде было оставить ларец?

— Так закажите Ангелу раков, — удивился я. — И пиво тоже можете заказать.

— Да пробовал уже... — Палыч махнул рукой. — Не умеет он создавать нормальное пиво — у него и водка-то как вода. Пьёшь — и не понимаешь, что пьёшь.

Я сочувственно кивнул, хоть и не без притворства: моё знакомство со спиртным было слишком коротким, чтобы сочувствовать Палычу всерьёз. И ещё я полагал, что создавать водку с пивом Ангел не «не умеет», а не хочет — алкоголь ведь был единственным, в чём он допускал «брак». И кроме Палыча никто от этого не страдал.

Взяв с пола ларец, я вышел за шаром.

Вокруг всё белело и безмолвно радовалось зиме: снег ещё шёл, но как-то сонно, передумав становиться метелью. Утренняя вьюга обернулась безветрием — даже солнце робко выглянуло из-за туч.

Я прислушался.

Смеялись Близняшки, катаясь с горки на замёрзшую реку. Где-то в районе частных домов гудел снегоход. Там же стучали молотком.

В остальном было тихо — почти все ушли... Неудивительно, ведь мы «навещаем» живых родственников. Мне тоже было, к кому пойти, но лишь после доставки ларца: Контракт обязывал доставлять его за час. Хоть вновь умри, но доставка приоритетна.

К моему удивлению, шар привёл меня к остановке автобуса и, едва тот подъехал, влетел в салон.

— Решил прокатиться? — спросил я ему вслед. — Ну будь по-твоему...

Ходить сквозь пассажиров не комильфо, но не подняться за шаром я не мог. В узком проходе сквозь меня прошли девушка в пуховике и пацан лет десяти. Оглядываться я не стал — их реакция была известна: застыть и завертеть головой.

Шар пролетел в конец салона и замер в полуметре над полом. Нагнав его, я уточнил:

— То есть мы никуда не едем? Прямо здесь и положить?

Шар «подпрыгнул» до потолка, забавно имитируя кивок.

— Ладно, как скажешь...

Меня не очень-то смутило, что ковчежец надо оставить в автобусе: мы их оставляли в куда более экзотичных местах. Взять хотя бы фуру с пивом, по которому грустит Палыч.

Я опустил ларец на пол. Он был лёгким, как и остальные ларцы. С одного боку тускло серебрились защёлки.

Положив ковчежец, я выпрямился. Задача оказалась до смешного простой — на доставку ларца и десяти минут не ушло. Зато месяц назад мне пришлось лезть на телевышку, чтобы оставить его на верхней секции.

Я снова посмотрел на шар. Он какое-то время ещё висел, словно о чём-то размышляя, а потом вновь «кивнул» мне (учтивый, зараза!..) и исчез. Отбыл восвояси, чтобы завтра вернуться с новым ларцом.

Интересно, куда он поведёт Близняшек? Не удивлюсь, если в трюм зимующего в порту теплохода...

С лёгким опустошением я остался стоять у окна.

Зачем всё это?..

Есть ли в нашей «работе» смысл или с нами просто играют? А если есть, то почему Ангел нам его не раскрыл?

У второго вопроса, как мне представлялось, был обидный ответ.

Мы для Ангела — инструмент. Может, даже забава вроде домашних зверушек. Дрессированных мопсов, тявкающих на потеху гостям.

Мопсам ведь не объясняют, зачем надо бежать к хозяину — просто командуют «ко мне!»

Выходить из автобуса я не стал.

В это время я обычно гуляю: захожу в родную школу, смотрю кино (во всех псковских кинотеатрах обитатели Общаги — самые злостные безбилетники) или шатаюсь по магазинам. Если что-то приглянется, я заказываю это Ангелу: пусть почаще вспоминает, что за инструменты надо платить.

Но сегодня мой «вояж» отменялся из-за одного дела (ну ведь вы уже поняли, что дела есть и у мёртвых?). А поскольку это дело намечалось на час дня, времени было в обрез: ни в кино не пойти, ни по магазинам не пошататься.

Зато можно прокатиться в автобусе.

Пассажиры расселись, двери закрылись. Автобус медленно тронулся.

Стоя у окна, я глядел на улицы. Глядел на свой — и теперь уже не свой город.

Мы подъехали к мосту, где центр соединяется с Запсковьем — районом, расположенным севернее Псковы (там находится и «наша» Гремячка). А западнее реки Великой, куда Пскова впадает правым притоком, простирается Завеличье. К слову, есть ещё и Завокзалье — городская застройка на юге и юго-востоке (Макс недаром говорит, что псковичи неравнодушны к словечкам среднего рода).

Нас тряхнуло на ухабе, и я машинально пробормотал:

— Кузнецкий мост, Кузнецкий мост, твоя дорога как компост...

Мне стало скучно.

Я прошёлся по автобусу, поглазел на пассажиров и решил поразвлечься. Почему бы и нет? — заодно и познакомлю вас с моими забавами.

Забава первая — мысли.

Подойдя к парню в наушниках, я прислушался — и узнал трек: Noize MC, «Грабли». Очень неплохая вещь... И неожиданно лирическая для бунтаря-матерщинника.

А потом я прислушался по-другому.

«...отошьёт... ну точно ведь отошьёт... да и кто сейчас в автобусах знакомится?»

Помнится, я говорил вам: застрявшие иногда «ловят» мысли. Обычно те «ловятся» сами (по чистой случайности), но в ограниченном пространстве «поймать» их можно целенаправленно — что я сейчас и сделал. Знаю, это неэтично, но не судите меня строго: призракам, во-первых, скучно, во-вторых, по барабану, есть ли грязное бельё в вашем шкафу — в чужой разум мы лезем из одного лишь желания убить время. Иногда это даже кому-нибудь помогает... Вот как сейчас.

Парню понравилась девушка в пуховике (та, что сквозь меня прошла), но он не решался завести с ней беседу: мол, не станет она знакомиться в общественном транспорте.

А вот мы это и проверим...

Я подошёл к той, на кого он положил глаз.

В её мыслях был кто-то бывший — то есть не нынешний... «Нынешнего» не было вовсе. И она была не прочь это исправить.

Я улыбнулся своей идее. Позабавиться сегодня мне удастся на славу и с явной пользой для живых.

Вторая моя забава — смартфоны.

В сумочке у девушки тренькнуло — ей пришло СМС.

Не спрашивайте, как я послал его; в любой компьютер я влезаю с той лёгкостью, с какой вы чихаете. Мой разум растворяется в цифрах, и мне хватит секунды, чтобы вскрыть пароль, заглянуть в почту, а потом ещё «пройтись» по посещённым вами сайтам (в связи с этим совет — отключайте свои гаджеты в присутствии привидений).

Зашарив в сумочке, девушка достала смартфон и прочла: «Нужна помощь. Через три сиденья сзади тебя».

Естественно, она обернулась. На указанном мной месте сидела бабулька и глазела в окно.

Почитателю Нойза тоже пришло СМС: «Бабке плохо. Левый ряд, через два места впереди».

Парень встрепенулся и тоже посмотрел на старушку. Как и девушка, заозирался, ища автора эсэмэски. Они недоумевали: все пассажиры — незнакомцы... Кто же тогда послал сообщение?!

Я забавлялся их реакцией. Быть призраком чертовски приятно.

Парень с девушкой поднялись. Парень подошёл к бабульке первым, поскольку ближе сидел.

— Простите, вам плохо?

Старушка воззрилась на него снизу вверх — поначалу удивлённо, а потом настороженно:

— С чего вы взяли?

— У вас всё хорошо? — а это была девушка.

— Да в чём дело-то? Что вам от меня надо?

Остальные пассажиры обернулись в их сторону, а девушка с парнем уставились друг на друга.

— Вам тоже это пришло?

— Что?..

— СМС. Поглядите, в моём смартфоне...

— Ой, и у меня почти то же самое... Наверное, это чья-то шутка...

Они пошли в конец автобуса, а я убрался с дороги. Идут вместе, встали рядом. Молодцы, так держать.

— Ничего не понимаю — кому нужно так шутить?

— Тут нет никого из моих знакомых... Откуда номер-то узнали?

— Да и из моих тоже нет... Чёрт, ну это просто глупость какая-то...

Неловкая пауза.

— Я Игорь.

— Наташа...

— Надо же, вот так знакомство...

— И не говорите... ой, вам нравится Нойз?

Я уловил слабое эхо их эмоций — спасибо тесному автобусу: они радовались.

— Йессс!!! — мой кулак поразил воздух. Я совершил что-то полезное и чувствовал себя потрясающе. Это вам не доставка дурацких ларцов!..

Однако забавы мои на этом не завершились.

Оставив пару ворковать (как же круто быть Амуром!), я подошёл к окну и прыгнул.

Моя третья забава — «автостоп»... в переносном, разумеется, смысле.

Оказавшись на дороге (окно, понятно, не разбилось), я позволил двум «Тойотам» проехать сквозь мою призрачную персону и, запрыгнув в мчавшийся за ними джип, грациозно приземлился на пассажирское кресло. Чуть-чуть бы промедлил — и оно пронеслось бы сквозь меня. Речь тут буквально о миллисекундах; я год тренировался ради такой реакции.

— У меня рефлексы круче, чем у пилотов «Формулы-1», — сообщил я водителю. — Чувак, серьёзно — я быстрейший из мертвецов. Призрачный гонщик рядом со мной — просто лузер.

Конечно, меня не слышали, но в том-то и кайф: несёшь чушь, а тебе ни слова не скажут. Привычка, может, и дурная, но не спешите записывать меня в дураки — неизвестно, к чему вы сами привыкните после смерти.

Уже метров через сто я сиганул во встречный пикап.

— Призрачные трюки, — сказал я шофёру. — С полудня до часу, только по четвергам.

Минут двадцать я прыгал из машины в машину, пока мне это не наскучило. Последним стал «Фольксваген», из которого я «вынырнул» руками вперёд, прямо на тротуар. На меня кто-то шёл, но я кувыркнулся и отскочил... А отскочив, остолбенел.

Догадайтесь с трёх раз, где я умудрился сойти.

Мой кураж бесследно сгинул, сменившись оторопью. Вот это, блин, покатался...

Впереди был пустырь — тот, где мы утром шли с Близняшками и Максом. Тот, что был окружён рабицей... И теперь эта рабица была напротив меня: я узнал её сразу, хотя стоял на другой улице и смотрел с иного ракурса.

Впервые на моей памяти мне захотелось себя ущипнуть.

Как это понимать?..

Это ведь случайность, правда?.. Игра обстоятельств, без какой-либо цели приведшая меня сюда — к месту, где я слышал плач... Если только я и впрямь его слышал.

Я даже ощутил озноб, словно не был привидением. «Кто-то прошёл по моей могиле», — так в таких случаях говорят.

А может, и правда по ней кто-то прошёл?..

Я глядел в сторону пустыря. Чёртов озноб не проходил. А ещё закралась мысль, что мой «выход» из «Фольксвагена» кем-то был запланирован — словно я не сам «вышел», а меня вывели.

Моим первым порывом было зашагать прочь, но я вместо этого пошёл к рабице. Исключительно из чувства протеста: я же всё-таки призрак — чего мне бояться?

Но я всё же боялся. И шёл к пустырю, понятия не имея, что ожидаю там увидеть.

К своему удивлению, увидел я ссору.

— Совести у тебя нет! — кричала женщина в жёлтой стёганке, своей бранью перекрыв шум машин. — Негодяй! Мерзавец! Пнул моего Рексика и ещё отпирается!..

— Да я пальцем его не трогал, — парень с бородкой выставил руки, словно опасаясь ударов. — Он же сам мне под ноги полез!

— Сам?! Да мой Рексик умнейшая собака на свете — он бы никогда в жизни...

Морщась от криков, я поискал взглядом предмет ссоры. Ага, вон он — той-терьер, мелкий и большеухий (уши торчат вверх и в стороны). Пёс скалился, явно забыв, что он карликовый. На снегу темнел поводок — женщина так разъярилась, что его попросту бросила.

— Говорю вам, он сам!.. — крикнул парень. — Вы бы лучше поучились собаку выгуливать!

— А ты мне попререкайся! Я этого так не оставлю... Ты у меня из судов не вылезешь, шваль подзаборная!

— Вы за словами бы последили!..

Всё было ясно как день: дамочке показалось, что её пса пнули, и начался «концерт» (может, и впрямь пнули, но в это верилось слабо — зато хозяйка «Рексика» была явной истеричкой). Другой не орал бы на глазах у прохожих, но женщина, напротив, распалялась всё больше: схватив парня за пальто, она не давала ему уйти.

Может, больная?.. Да и голос у неё странный — почти мужицкий, с хрипотцой.

Я прислушался.

Вопли чокнутой дамочки звучали всё громче, а зеваки шушукались, смакуя спектакль. Рычал Рексик, проезжали мимо машины. И никакого плача младенца.

Может, его и утром не было? Хотя сложно поверить, что он мне дважды почудился.

С нарастающей досадой я отвернулся от сетки. Что я здесь делаю? Ни Макс, ни Близняшки плача не слышали — так почему же я уверен, что слух меня не подвёл? А что до моего «выхода» из авто... да мало ли какие бывают совпадения! Я сошёл тут лишь потому, что сам этого захотел; надоело дурачиться, вот и сошёл.

Вопреки этим мыслям я шагнул сквозь забор. Осмотрюсь и уйду. Ведь никто же не запрещает мне осмотреться?

Но увидел я то, что уже видел утром: кирпичи, пакет, ржавый велик... Таких мест в каждом городе полно. Говорят, через год тут будет стоянка (потому-то и снесли магазин — про него ещё писали, что он нерентабельный), но пока вместо машин здесь парковался лишь мусор.

Озираясь, я вздрогнул: а вдруг мы оставили тут один из ларцов?..

Я дважды пересёк пустырь, но ларец не нашёл; вариант, что он под снегом, отпадал сразу — любой застрявший найдёт ковчежец где угодно: за арматурой, в дупле дерева, тёмном подвале, сугробе... в любом месте, где он был нами оставлен. Палыч как-то пошутил, что у нас радар на ларцы.

И мой «радар» сейчас молчал. Какая бы чертовщина тут ни творилась, её виновник — не ковчежец... Хотя единственной наблюдаемой мной чертовщиной была ссора из-за собаки.

Побродив по пустырю, я вернулся к прежней точке. На ум пришла чья-то фраза: «Боги любят пошутить».

Похоже, сегодня они шутили со мной...

Между тем близился час дня, а у меня имелось дело — более важное, чем «чертовщина» (и уж точно поважнее хриплых воплей истерички, донимавшей парня с бородкой... сказать по правде, я столь абсурдную сцену видел впервые; это смахивало на комедию, где крикам младенца просто не было места).

Постояв ещё минуту, я зашагал прочь. Окончания ссоры дожидаться не стал — да и что тут может случиться? Не убьют же они друг друга...

Заблуждаться на сей счёт мне оставалось недолго.

* Доризо Н.К. «Огней так много золотых...»

Часть первая. Хороший призрак. Глава 5

По моим наблюдениям, здания вузов бывают трёх типов:

просто мрачные;

торжественно мрачные;

мрачные с креативом.

Просто мрачные — это бетонные коробки, где вывеска «Добро пожаловать» смотрится как «Оставь надежду, всяк сюда входящий»; торжественно мрачные — это коробки с «бижутерией» типа лепнины и колонн; мрачные с креативом блистают «красивостями» вроде панорамных окон (обычно зеркальных), красочных стен (иногда разноцветных) и обманчиво яркого озеленения (студент должен думать, что попал в рай, а не к шарлатанам, изображающим мудрецов).

Здание ПИЭТа — Псковского института экономики и туризма — я причислял к первому типу: ни «бижутерии», ни «красивостей». Просто здание. Лицезреть его фасад вас потянуло бы не больше, чем любоваться манекеном — хотя боюсь, на манекены любитель всё же найдётся.

Взбежав на крыльцо, я шагнул сквозь дверь и проследовал к расписанию мимо вахтёра. Трое студентов — две в меру симпатичные девушки и один не в меру прыщавый парень — о чём-то болтали. Парню не повезло: он загородил стенд.

Я прошёл сквозь него дважды и, когда он отошёл, уставился в расписание: так, посмотрим... МТ (то есть «менеджмент туризма»), второй курс. Пятая аудитория... как раз за стенкой.

Вот сквозь неё я и прыгнул.

Препод уже был на месте: мужик средних лет — эспаньолка, тёмные волосы, серый костюм — сидел за столом. Профессор Грибов, если не ошибаюсь; он работал в другом вузе, а в ПИЭТе «внештатничал». Я мог биться об заклад, что расписание подстроили под него: сегодняшний экзамен по маркетингу начинался в час дня вместо обычных девяти.

Пока я обходил Грибова и усаживался на подоконник, к столу потянулась первая пятёрка студентов. Парень взял с него билет, оставил зачётку, прочёл номер. Забрал чистый лист, сел за парту готовиться. Подошёл следующий...

Девушка с рыжими волосами была третьей. Она казалась старше своих восемнадцати (возможно, вы дали бы ей двадцать пять), её взгляд был усталым, движения — чересчур резкими. Но я знал, что улыбка превратит её в фею.

— Билет номер шесть, — сказала девушка.

Это Вика — моя сестра.

Знаю, о чём вы могли подумать: будь я жив, восемнадцать было бы и мне — то есть мы с Викой одногодки. Да, так и есть: мы близнецы, но разнояйцевые. У нас разный генотип, и родились мы разнополыми, без «портретного» сходства.

«Нас по-любому украли, — шутила Вика. — Но меня — из роддома, а тебя — у злого пластического хирурга».

Я не обижался — мы часто друг друга подначивали.

Из всей нашей семьи я лишь к Вике и прихожу. Приходил бы и к отцу, но его нет в живых — и он, в отличие от меня, не застрял. А мать я «навещать» не желаю. Почему так получилось? Ну что ж... Пока Вика готовится, у нас есть минут сорок, но я попробую уложиться быстрее.

У папы была фирма по автоматизации и обслуживанию предприятий; уже лет в двенадцать я узнал, что такое «1С»... конечно, в той мере, в какой может узнать это двенадцатилетний ребёнок. Я знал, что есть умные программы (бухгалтерские, управленческие и прочие), которые наша фирма внедряет, настраивает и обновляет с разной периодичностью. «Абонентское обслуживание 1С» — вот как всё это называлось.

Но в те дни, когда мне это объясняли, наш «айтишный» корабль уже тонул.

Поначалу всё шло гладко — папин бизнес процветал; отец даже на областной масштаб замахнулся. Но наступил две тысячи восьмой... Слово «кризис» тогда для меня значило не больше, чем для дикаря могло значить слово «лазер» — то есть совсем ничего. Лишь пять лет спустя (всё к тем же двенадцати годам) я узнал, что наша клиентская база распадалась с две тысячи восьмого по вине Кризиса, потому что из-за Кризиса те фирмы, с которыми у отца был договор, едва сводили концы с концами. Кое-как отец держался, год за годом надеясь, что волна неудач спадёт — однако увы: эта волна превратилась в цунами. И вражеские галеоны (пара переживших шторм конкурентов) грозили пушками с горизонта.

Те «галеоны» уцелели. Папина фирма — нет.

Только худшее, как всегда и бывает, ждало нас впереди.

Первый инфаркт у отца случился во время процедуры банкротства, второй — уже после. Его-то он и не пережил. Нам с Викой было по четырнадцать.

Горевала наша маман недолго... кстати, знакомьтесь: Вера Павловна Курцева, любительница сериалов, салонов красоты и бесед с подружками — в основном, о наращивании ногтей и ресниц. Их с отцом отношения я назвал бы мёртвым штилем (уж простите, что меня опять вынесло на «корабельную» тему): не штормит, да и ладно. Полагаю, за него она вышла как за подававшего надежды айтишника, да к тому же с задатками бизнесмена, а он жил с ней по привычке, хотя когда-то любил... ну и из-за нас с Викой, конечно. Но мы ведь были не слепые; сестра как-то сказала, что предкам лучше развестись, потому что этот «штиль» их достал. Они ведь даже ели порознь — если не считать завтрака: папа обедал на работе, а ужинал в кабинете, сев за планшет и поедая магазинный салат (до Кризиса к нам ходила прислуга, чем маман страшно гордилась. Потом с прислугой распрощались, и ей пришлось готовить самой — но магазинные блюда на наш стол попадали куда чаще её стряпни).

В общем, я не удивился, когда мамин траур себя исчерпал: отец умер летом, а к осени на горизонте уже возник Боров... ну это я зову его Боров, а он вообще-то Боровчук. Боровчук Иван Иваныч. Но годится и «Боров», поскольку он толстый и слегка похож на жабу из «Звёздных войн». С таким обликом можно вызвать симпатию лишь умом и харизмой, но ум у Боровчука средний, а харизмы нет вовсе. И тем удивительнее, что он стал депутатом городской думы — да ещё и с его-то репутацией: сомнительный бизнес в девяностые, связь с криминалом и даже подозрение в убийстве жены, якобы погибшей при ограблении. Вроде потом нашли убийцу, но он очень уж быстро повесился в камере на связанной из наволочки петле.

Думаю, для исправления репутации Боровчук на моей матери и женился. Она дружит с его сестрой, так что знакомы они давно. Папа тоже его знал и называл вором, но маман это уже не заботило — она жаждала прибиться к местной элите, куда однажды почти вошла. Её бесило, что у нас больше нет прислуги, пугало, что из «трёшки» в центре придётся отбыть к чёрту на рога, и душило предчувствие надвигавшейся старости — причём без салонов красоты. В Боровчука она вцепилась как в спасательный круг.

Но у Вики и меня он вызывал омерзение.

Конечно, у нас с отчимом не сложилось — но мы решили перетерпеть. Нам уже было по пятнадцать: осталось два года, а там — институт... И уж точно не в Пскове: подальше от Боровчука.

К слову, однажды я с ним схлестнулся — но уже не при жизни. Точнее, в день моих похорон.

Я тогда дни напролёт ошивался рядом с Викой и ничего не пропустил — ни кладбища, ни своих поминок в кафе. Боровчук пил за троих и изображал скорбь. Потом водитель привёз его и мать с Викой домой, но с маман случилась истерика (мне кажется, она лишь на кладбище осознала, что меня больше нет), и сестра отчима повезла её на дачу. Вика не захотела её бросать: сказала, что тоже поедет, только возьмёт из квартиры свои вещи. Боровчук поднялся за ней — и вот тогда я впервые уловил чью-то мысль.

Мысль была омерзительна, но прежде разыгралась не менее мерзкая сцена.

— Понимаю, как тебе тяжело, — отчим шагнул в комнату с Викой, не дав ей закрыть дверь. — Вы с братом были так близки. Знаю, вы меня недолюбливали, но я очень тебе сочувствую... очень сочувствую... Всей душой...

Он произнёс это, дыша перегаром и явно надеясь, что говорит по-отечески. Но в его взгляде была похоть. Конечно, Вика это видела.

— Спасибо, — бросила она. — Можно я соберусь?

— Да, разумеется... — но он не сдвинулся с места. — Я помогу всё сложить...

— Спасибо, я сама.

— Бедная моя девочка...

Боровчук сделал шаг — и меня словно хлестнули кнутом.

«...целка... сто пудов целка... лет пять уже такую не дрючил... главное, чтоб не орала...»

Вика отпрянула, но отчим схватил её — от спиртного все его «предохранители» вырубились. Сестра попыталась его оттолкнуть, а я, забыв, что я призрак, стал лупить его в спину. Но кулаки в неё проваливались, а их холод Боровчуку не мешал — видимо, из-за хмеля: лишь на миг оцепенев, он навалился на Вику.

— Ну чего ты ерепенишься... — Боровчук хрипло дышал, раскрасневшись и вспотев (я понял это по вони и пятнам на его шее). — Лучше же со мной, чем с каким-нибудь сопляком... Ты ж сама потом спасибо скажешь...

Вика кричала и отбивалась, а я едва не выл от бессилия. Но почему-то подумал вдруг о смартфонах... и о планшете, убранном Викой в ранец. Будто смартфоны и планшет могли всё это остановить.

А затем вокруг меня зажглись цифры.

Моя ярость не дала мне испугаться. Но не только ярость; я как будто уже знал, что могу этими цифрами управлять.

Я стал их хватать — и вся техника в комнате ожила: загудели смартфоны, мигнул монитор, а из планшета в ранце Вики запели «Нервы». Отчим отпустил сестру — и она влепила ему пощёчину.

Потом они замерли, не понимая, что может означать эта внезапная какофония.

СМС я послал только отчиму (не хватало ещё пугать Вику!). Когда он достал смартфон, там было вот что: «Если ты ещё хоть раз её тронешь, я найду способ утащить тебя за собой. Семён».

Не люблю избитых фраз — типа «он побледнел» и «тяжело задышал». Но поверьте, он побледнел. И тяжело задышал. А его взгляд стал таким, словно он меня увидел.

Уже после я поспешил к той эсэмэске добавить: «И не смей показывать это Вике».

Вот так я и открыл в себе дар, которым хвастался в автобусе. Кстати, с отчимом я ещё разок связался — вечером того же дня: пройдя сквозь него не меньше дюжины раз (слегка протрезвевший, он «оценил» ощущения), я велел купить Вике квартиру, чтобы сестра могла съехать.

И Боровчук её купил.

Думаю, он купил бы и бункер, если бы я это потребовал.

— Вре-е-мя вышло! — пропел Грибов. — Ну-с, кто желает быть первым?

Я не удивился, когда подошла Вика. Она не тратит время зря — чего тянуть, если готова? Это я оболтус, а она умница.

Вика села у стола. Положила билет, оставив свои записи на коленях. Негромко и уверенно заговорила:

— Реклама в системе маркетинговых коммуникаций. Существуют несколько определений рекламы: одно из них...

Первый вопрос Вике дался легко. Второй был заумным — методика какого-то SWOT-анализа (я думал, что не «SWOT», а «свод», пока не прочёл вопрос на билете), но сестра и на него ответила быстро. Говорю же, она умница.

— ...и таким образом выявляются сильные и слабые стороны предприятия, — закончила Вика.

— Что ж, неплохо, — признал Грибов. — А как насчёт повседневной жизни? Применим ли такой анализ за пределами организации?

— Думаю, что применим, — осторожно сказала Вика. —: Ведь любой человек оценивает свои силы и возможности.

— А поконкретнее?

Вика подумала и ответила:

— Ну допустим, я устраиваюсь на работу и меня ждёт собеседование. Я заранее представлю, о чём там спросят, и обдумаю ответы. То есть перед тем, как пойти на собеседование, усилю свои слабые стороны.

Грибов кивнул, но было ясно, что он так просто не отстанет. Хотя я знал это и раньше. У него на Вику зуб — потому-то я сюда и пришёл.

Только не думайте, что я слежу за сестрой постоянно — ещё чего не хватало! Но в важные для неё часы я рядом. Когда Вика поступала в ПИЭТ, я ходил за ней тенью; на её собеседовании в агентстве «Сказка» (сестра устроилась туда аниматором, едва ей стукнуло восемнадцать) я сидел там у окна, а когда её парень, Митя Кашкин (наградил же бог фамилией!) сломал руку, я поплёлся за Викой к нему в больницу... Кстати, Кашкин мне нравится — думаю, он Вике подходит.

А за сегодняшним экзаменом я наблюдаю, поскольку с сестрой могут обойтись подло: у неё с этим Грибовым проблемы. Работа заставила Вику пропускать лекции, но Грибова злит даже не это, а её готовность к семинарам: стоило разок уловить его мысли, чтобы это понять. Профессора бесит, что кто-то может знать предмет без его болтовни. Выходит, его лекции не нужны, и он зря прихорашивается, чтобы на них блистать? Зря пыхтит по утрам над своей эспаньолкой, подражая Тони Старку?

Непорядок!..

Я знал, что он попробует испортить Вике зачётку, и не собирался этого допускать. Братья на то и нужны, чтобы защищать сестёр.

— Вернёмся к первому вопросу, — сообщил Грибов. — В чём отличия рекламы от стимулирования сбыта?

Вика прокашлялась и начала:

— Реклама акцентирует наше внимание на преимуществах товара...

— Наше? — перебил Грибов.

— Внимание потребителей, — поправилась Вика (а я сверлил Грибова взглядом; он так не хотел ставить «отлично», что опустился до откровенных придирок). — Скажем, если речь идёт о пылесосах, то потребителю говорят: «Купите этот пылесос, потому что он мощный». А при стимулировании сбыта нам бы сказали: «Купите пылесос — и получите в подарок миксер».

— И всё? — в глазах Грибова была радость: наверное, Вика о чём-то забыла. Но она тут же добавила:

— Ещё стимулирование сбыта ограничено во времени: те же скидки нельзя давать постоянно. Подарки и скидки — это дополнительные затраты для предприятия.

Грибов снова кивнул, но смотрел с тем же вопросом: «И всё?»

— Реклама — это самостоятельный вид продвижения... — Вика слегка заволновалась. Другие студенты переглядывались. Не нужно было быть призраком, чтобы прочесть их мысли: если так мучают её, то что же ждёт нас?..

Совладав с нервами, Вика заговорила твёрже:

— Реклама сама по себе способствует продаже товара, а подарки, лотереи и прочие акции эффективны, если про товар уже знают... то есть в сочетании с рекламой.

На мой взгляд, ответ был полным — но Грибов явно напрашивался на знакомство со мной:

— Боюсь, вы упустили важный момент: он касается рыночных сегментов.

— Ах, да, — Вика вскинула голову (прямо как в детстве перед дракой). — Вы правы, упустила. Рекламу можно направить на потенциальных потребителей... скажем, использовать образ Тони Старка со станком для бритья — и желающие на него походить захотят такой же станок.

Кто-то прыснул. Я восхищённо застыл: ну Вика даёт!..

Кадык Грибова под эспаньолкой слегка дрогнул. Я приготовился вмешаться: пройти сквозь него, а потом влезть в его смартфон и послать СМС... Да не просто с угрозами, а с фамилией любовницы, о которой он думал не так давно (я покопался в его мыслях, пока студенты готовились отвечать). От моей эсэмэски он подобреет — конечно, если дорожит своим браком... А профессор дорожит им и разводиться не планирует.

Однако этого не понадобилось: Грибов взял Викину зачётку и без единого слова вписал «отлично».

Из аудитории я вышел вслед за сестрой. Думаю, не надо говорить вам, как я ею гордился?

Вот в минуту той гордости я и услышал вой сирен.

Мне сразу вспомнился пустырь — сам не знаю, почему.

Сирены экстренных служб я не различаю: машины «скорой» и пожарных для меня «воют» одинаково. Но при звуке тех сирен, что выли за окнами, я ни о пожарных, ни о «скорой» не вспомнил — зато подумал про полицию... И что едет она именно к пустырю.

Я был в этом убеждён, словно заделался оракулом.

Мысленно поздравив Вику, я поспешил на пустырь.

На подходе к рабице я понял, что был прав. Здешний пейзаж обновился: толпа у забора, карета «скорой» (всё-таки без «скорой» не обошлось), полицейские уазики, пара «Газелей» и даже кинолог с собакой. Слева от пустыря — там, где не было ограды — натянули заграждение.

Мимо проскочил опер — и буркнул вполголоса:

— Дьявольщина какая-то...

Я обогнул толпу зевак, ловя отдельные фразы:

— Ужас какой...

— Она его что, ножом?..

— Говорят, бутылкой...

— Господи, а крови-то сколько...

— А себя чем?

— Собаку, собаку-то за что!..

Обойдя живых, я прошёл сквозь рабицу и застыл.

Моя первая мысль была глупой: «А разве кровь не темнее?» Другие мысли смешались... Хотя допускаю, что их и не было.

Парень с бородкой лежал на левом боку. С перерезанным или разорванным горлом, из которого в снег натекла кровь. Вероятно, перед смертью он хотел зажать рану, потому что ладонь застыла у шеи. Глаза были выпучены, а нос... Не хочу нагнетать, но по-моему, он был наполовину откушен.

Истеричка в жёлтой куртке лежала метрах в пяти. Хотя спереди куртка вряд ли осталась жёлтой: женщина распласталась на животе, и снег вокруг неё (стало быть, и под ней тоже) стал тёмно-бордовым.

Ну и давешний «Рексик» валялся неподалёку — глаза на выкате, шея свёрнута. Пасть раскрыта: я отлаялся, прощайте. Гав-гав.

Эксперт-криминалист в тёмной спецовке собирал со снега осколки; мне показалось, это осколки бутылки, а что он криминалист, я догадался по пинцету, голубым перчаткам и раскрытому в стороне чемодану. Другой эксперт — наверное, судебно-медицинский — сидел на корточках над мёртвым парнем.

— Ну что там с камерой? — прозвучал чей-то голос. — Запись получили?

Я сначала не понял, о какой камере речь. Потом сообразил: она на углу банка, через дорогу. Значит, с неё просматривался пустырь.

— Получили, Артём Валентинович. Только там жесть какая-то. Думаете, в прошлые разы было так же?

Эти «прошлые разы» резанули мне слух: какие такие «разы»?..

— Скинь на планшет и тащи его сюда. Я всё здесь посмотрю.

Обладатель этого голоса явно был главным. Я поискал его глазами. Нашёл.

Усатый мужик лет сорока. Минутой раньше я его видел у «Газели», где причитала какая-то женщина — должно быть, свидетельница. А этот усатый, выходит, её допрашивал — ну или показания снимал... или как это у них там называется.

Что-то заставило меня к нему приглядеться. Помятый, небритый, в волосах седина. Высокий, но сутулится. С покрасневшими глазами: либо пьёт, либо не спал. Но более вероятным мне показалось второе.

— Ледник, значит... — он раскрыл паспорт, протянутый судмедэкспертом — тот извлёк документ из кармана мёртвого парня. — А у той как фамилия? — усатый кивнул на женщину в жёлтой куртке. — Ледоколова?

Кто-то из оперов хмыкнул, другой сострил:

— Нашли блин друг друга...

Но вместо цинизма в мрачной шутке был страх. До меня вдруг дошло, что они все боятся: и оперы, и следователь, и судмедэксперт. Санитары «скорой» тоже были напуганы.

Им довелось повидать кучу трупов, но здесь случилось нечто, выходящее за рамки здравого смысла.

— Всё, скинул, — к усатому вернулся опер, упоминавший «прошлые разы». В руках его был планшет. — Там это... реально жесть... А ещё цирк какой-то.

— Объясни внятно, — попросил усатый.

— Ну так я и объясняю. Судя по записи, Ледоколова с Ледником стали ссориться где-то час назад, в двенадцать сорок шесть. Потом они разошлись... То есть Ледник ушёл, а Ледоколова осталась, — опер ткнул в планшет пальцем: — Вот она бродит по пустырю...

— Погоди — что значит «бродит»?

— Она кругами ходила. И ещё это... подпрыгивала... И руками махала, — опер дёрнул плечом, словно сам был виновен в поведении Ледоколовой. — Я же говорю — цирк...

Встав рядом с ним, я уставился в планшет.

Ледоколова действительно ходила кругами. Иногда смешно подскакивала, запрокидывая голову. Хлопала в ладоши, а то и вскидывала ладонь как нацист.

Запись прогнали вперёд. Изображение ускорилось, цифры минут замельтешили. Когда вновь появился Ледник, опер перевёл запись в прежний режим:

— Местные говорят, он сын хозяина «Фортуны»...

— Продуктового магазина?

— Ага — того, что у остановки. Наверное, ходил к отцу. Вот он идёт об... обратно, и...

Глядя в планшет, оперативник стал заикаться. На его месте я бы тоже стал.

Изображение было чёрно-белым, чему я только порадовался: увидеть такое в цвете не хотелось.

Ледоколова подбирает со снега пустую бутылку. Наклоняется, разбивает её о кирпич. Надвигается на Ледника, вновь идущего по пустырю. А дальше...

Дальше началась обещанная опером жесть.

Ледоколова прыгает на отпрянувшего Ледника, валится на него живым грузом. Оба падают, она бьёт его остриём бутылки и наклоняется к лицу.

— Кусает... — опер уже не заикался — просто говорил каким-то омертвелым голосом. — Она его кусает...

Два тела корчатся на снегу. Движения Ледника слабеют. Той-терьер в стороне заливается лаем.

Поднявшись, Ледоколова идёт к нему.

— Чёрт... — опер отвернулся. И я тоже.

Потом я опять посмотрел на планшет.

Зря.

Ледоколова отходит от дёргающегося в конвульсиях пса и с размаху всаживает бутылочное остриё себе в горло. Падает.

Спектакль окончен.

— Чёрт...

Планшет в руках оперативника слегка дрожит.

И если вы думаете, что это были все странности, то напрасно — потому что усатый, он же Артём Валентинович, вдруг сказал:

— Интересно, тут тоже слышали плач младенца?

Часть первая. Хороший призрак. Глава 6

Я просто очумел.

Я застыл, оцепенел, похолодел или как там это ещё зовётся. Я обомлел, как живой, и затрясся всем своим призрачным нутром.

— Если это попадёт в соцсети... — бормотнул усатый (если позволите, я буду звать его так — «Артём Валентинович» очень уж длинно звучит). — Ильич с меня три шкуры спустит.

— А почему с вас? — спросил опер.

— Потому что больше не с кого, — усатый пошёл к «Газели», командуя на ходу: — Пусть мужики проверят банк — когда эта парочка ссорилась, тут была толпа. Может, ещё свидетелей найдём.

— Так участковый уже послал ребят по квартирам, — доложил опер. — Опрашивают всех, чьи окна выходят на пустырь.

— Ну так пускай и в банк зайдут. А Ледоколову с Ледником пробей по базам: есть ли связь с фигурантами тех дел... Ты понял, о чём я.

— Да чего уж не понять, — голос оперативника звучал как-то обречённо. — Кафе, перекрёсток и та чёртова вписка. Только дела-то ведь закрыли...

— На всякий случай пробей. А я напишу протокол и сразу...

Беседу прервал сигнал смартфона. Усатый достал его и нахмурился. Потом ответил:

— Да, Пётр Ильич. Да, два трупа плюс собака, — последовал сжатый доклад в очень сдержанной форме. — Тут явное сходство с убийствами на тусовке и...

Усатый осёкся, помрачнев ещё больше.

— Да я всё понимаю — только ведь...

На том конце дали отбой. Хмурый как туча, усатый глянул на опера:

— Делай, что я сказал, только по-тихому — а я погнал к Ильичу на ковёр.

Он дошёл до «Газели». И знаете, что я сделал? Я прошёл сквозь её стенку и сел у окна.

Даже призракам свойственно любопытство.

Оказалось, фамилия у усатого Ломзин, и он старший следователь — я узнал это по табличке на его кабинете. Так что будем звать его Ломзиным... Хотя, если честно, ему больше пошло бы быть Усачёвым.

В кабинете у Ломзина я пробыл недолго: убрав в шкаф пальто, он пошёл к начальству. Само собой, я шёл за ним. Один раз он обернулся, словно чувствуя мой взгляд, но затем зашагал дальше по отделанному пластиком коридору.

У последней двери Ломзин остановился. Буркнув что-то сквозь зубы, взялся за ручку. Я его опередил: он ещё открывал дверь, когда я прыгнул сквозь стену.

— Здрасьте, — бросил я здешнему начальнику, воззрившемуся на Ломзина поверх бювара и документов. — Разрешите подслушать ваш разговор? Обещаю молчать как мертвец.

Скажу честно: если бы мне ответили, я бы дал дёру.

Начальник городского следственного отдела Ногтев (его фамилию я тоже узнал из таблички) был полноватым, пожилым, с проплешиной на макушке. Сидел он за большим столом, рядом с которым стояли два кресла. За ним была стена, со стены взирал Путин.

Беседа началась, едва Ломзин вошёл:

— Объясни-ка мне, Тёма, какого ты чёрта творишь, — процедил вместо приветствия Ногтев. — У тебя что, свободного времени много? Или у нас в городе избыток оперов, чтобы ты их посылал за химерами гоняться?

— За какими химерами, Пётр Ильич? Я вас не понимаю.

Даже мне показалось, что Ломзин юлит. Их беседу я слушал, встав у тумбы с кулером. А Ломзин стоял перед столом: предложить ему сесть начальник и не подумал.

Впрочем, сейчас тот и сам резко встал:

— Ах, не понимаешь!.. А кто Волкова послал проверять связь этих двух трупов с фигурантами закрытых... закрытых, мать твою, дел?

— Доложили уже, значит... — вздохнул Ломзин.

— Слухами земля полнится! А на прошлой неделе ты зачем ребят в магазин гонял?

— В какой магазин?

— В продуктовый, Тёма! В тот, что у перекрёстка, где бомжи дрались. Или ты думал, я не узнаю? А что потом было, сказать?

Я внимательно слушал. Опер на пустыре тоже упоминал перекрёсток. А ещё кафе и вписку.

Ломзин снова вздохнул:

— Потом я ездил в то кафе... Просто хотел перекусить...

— Да неужели? А мне вот из прокуратуры звонили — говорят, жена покойного жалуется. Есть, мол, один усатый следователь, некто Ломзин, который в третий уже раз допрашивает официантку и не даёт им работать. Даже жене с этим делом всё ясно, а у тебя как будто в одном месте свербит!

Ломзин удручённо молчал. Его начальник сел обратно за стол:

— В общем так, Артём. Закрытые дела — это закрытые дела. И если ты продолжишь их ворошить...

— Да ничего я не ворошу...

— Если ты и дальше будешь страдать фигнёй, — повысил тон Ногтев, — то я ни на твой стаж не посмотрю, ни на заслуги. Достала меня твоя самодеятельность.

Последнюю фразу Ногтев произнёс уже спокойно — и именно её я счёл угрожающей.

Но Ломзину она таковой не показалась:

— Пётр Ильич, неужели вы не видите — в городе что-то творится. Никогда такого не было, чтоб за три месяца...

— Да что творится-то? — перебил Ногтев. — Что творится-то, Тёма? Бомжи друг друга поколотили?

— Покусали. Один прокусил другому ухо.

— Ну укусил в драке... Тёма, они же пьяные были! Не видели даже грузовика, который их переехал к чертям.

— А сопляки с тусовки?

— Так и те были не трезвее. А старушенции, палившей в кафе из ружья, было за восемьдесят — она от лекарств давно с катушек слетела. Мало ли что ей в голову взбрело... Я уже сто раз говорил: нет между этими делами связи. Нету и быть не может!

Я продолжал внимать, пока не очень понимая, как всё это связано с плачем младенца. Но факт оставался фактом: Ломзин на пустыре сказал про плач. Пусть и вскользь, но сказал.

— Вообще-то связь есть, — возразил Ломзин.

— Да? И какая же?

— Немотивированная агрессия. Во всех трёх... а вместе с сегодняшним четырёх случаях.

Ногтев от этих слов отмахнулся:

— С бомжами и молокососами ещё какая мотивированная: первые не поделили бутылку, вторые — подружку. Чего тебе ещё надо?

— Да вы сегодняшнюю запись посмотрите! — внезапно вспылил Ломзин. — Там же видно, как она... прыгает!

— Кто — Ледоколова твоя?

— ...и как она себя бутылкой... в шею... Это же ни один псих не сделает.

— Под некоторыми препаратами, — сухо процедил Ногтев, — можно сделать и не такое. Результатов экспертизы дождись, а уж потом нагнетай. А лучше не нагнетай вообще.

Ломзин лишь махнул рукой. Он устал спорить, а ещё его что-то сильно тревожило... Так сильно, что меня достигли обрывки мыслей:

«...на всех допросах... все три места... чёртов плач...»

И напоследок:

«...а сегодня пустырь... неужели и там тоже?..»

Но ничего этого Ломзин вслух не сказал — и я знал, почему: он сам не верил в то, о чём думал.

Окончания беседы я ждать не стал.

Шагнув сквозь стену, я пересёк коридор и вернулся к Ломзину в кабинет. Его компьютер работал в спящем режиме, а для меня это было как приглашение: питание-то подавалось... Я легко влезу в комп, пока он в сети.

Едва я встал у клавиатуры, как над ней зажглись цифры.

Я стал открывать все файлы подряд. В сонмах уголовных дел я искал всего три. «Кафе», «Бомжи» и «Тусовка» — так я их мысленно назвал.

И скажу честно: когда я нашёл их, мои призрачные волосы на моей призрачной голове встали призрачным дыбом.

На изучение тех дел у меня ушёл не один час. Управление я покинул вечером, одержимый желанием рассказать соседям по Общаге всё, что узнал. Я теперь не сомневался: «чертовщина» на пустыре была вовсе не плодом моей фантазии — а значит, в Пскове есть другие призраки... Другие застрявшие, кроме нас.

Итогами своих похождений я делился за ужином.

Ужин в Общаге — это отдельная тема. Завтрак с обедом мы пропускаем, поскольку бродим по городу и не хотим есть — нам ведь только в Нигде свойственна эта потребность. Однако ужин для нас святое. Объяснить это сложно; я мог бы отделаться общими фразами типа «он делает нас семьёй», «скрепляет те узы, что между нами возникли» (а узы возникли, спору нет) — но всё будет не то.

Пожалуй, скажу так: за общей трапезой мы чувствуем себя живыми и даже перестаём думать о себе как о призраках. Уж поверьте, для нас это ценно.

Но не могу не добавить, что в мире живых такой ужин стал бы ценным во всех смыслах этого слова.

Часов с трёх пополудни Бабуля готовит: в ход идут те продукты, что появляются на кухне согласно Контракту. Они будто ниоткуда возникают в холодильнике и в шкафу. В стандартный набор входят овощи, фрукты, хлеб и вода, а остальное «доставляется» в отдельные дни: понедельник — цыплята (Бабуля их печёт в духовке), вторник — утка (тушки фаршируются яблоками и запекаются), среда — говядина (из неё выходят отбивные), четверг — рыба (скумбрия, окунь, форель или сёмга), пятница — филе для голубцов (из той же сёмги или форели), суббота — фарш для котлет, и наконец воскресенье — куриные грудки и яйца с сыром, из которых получается запеканка.

Готовые блюда Бабуля Ангелу не заказывает, предпочитая всё стряпать самостоятельно.

И примерно раз в неделю пополняются запасы круп, сахара, муки, соли и много чего ещё. Сладости (обычно мороженое) заказываются Близняшками отдельно. Иногда их заказываю и я: Ангел ведь не обеднеет... Для него Нигде — это пластилин, как однажды выразилась Кошатница. Будет нужно — слепит и деликатес.

Когда я вошёл в кухню, там лежали шесть противней. На каждом был жареный окунь: Близняшки с Бабулей украшали их зеленью, Макс, Кошатница и Коршун — дольками лимона. Палыч у раковины сливал воду с кастрюли: надо думать, там что-то варилось.

В общем, все были при деле, кроме единственного лодыря — то есть меня.

— Суррогат, а не картошка, — Палыч снял со стены пестик-картофелемялку. — Из чего только Ангел её сотворил? Вот помню у нас на даче...

И он стал причитать, орудуя пестиком в кастрюле.

Я сел на стул, боясь делиться новостями: меня грызло предчувствие, что они всё для нас изменят. Как вскоре выяснится, «грызло» оно меня не зря.

Пока я молчал, Бабуля гордо поведала:

— Сегодня у Дашенькиного коллектива был концерт, — она посыпала окуня укропом. — Все пришли нарядные, с цветами — прямо как первого сентября.

— Откуда тебе знать? — буркнул Палыч. — Ты ж её первое сентября пропустила.

— Да все знают, как выглядят дети первого сентября. Чем попусту болтать, лучше бы чайник включил!

Упомянутой Дашеньке (Бабулиной внучке) всего девять, и она учится в музыкалке. Вероятно, там и был концерт, которым Бабуля хвасталась. Хотя про концерт она загнула — скорее, выступление перед родителями.

— А мы были в школе, — сообщила Рита. — В той, где учились. Прикольно так...

— Чего прикольного? — спросил Макс.

— Можно ходить где угодно, слушать разговоры учителей. В раздевалку к мальчишкам зайти...

— Рита!.. — ужаснулась Бабуля.

— А чего такого? Они же за нами подглядывали.

— Только грустно было на них смотреть, — призналась Света. — Они растут, а мы маленькие...

Воцарившееся молчание нарушил Макс:

— Я брата навестил. Завтра привезёт Катю из роддома.

Кто такая Катя, мы все знали: жена его брата. Никак не запомню, кем она приходится Максу — в смысле, пришлась бы, будь он жив: то ли невесткой, то ли золовкой. Хотя не удивлюсь, если это одно и то же.

— Имя-то выбрали? — спросил Коршун.

— Хотят Максимом назвать. В честь меня.

Голос его прозвучал сдавленно. Поправив очки, Макс уставился в стену.

Никто больше не рассказывал, где побывал днём — ни Кошатница, ни Палыч, ни Коршун. Хотя я и так это знал... Во всяком случае, про Коршуна с Палычем.

Коршун дважды был женат. В первом браке детей не было, а во втором родилась дочь; к ней и жене (а теперь уже вдове) Коршун ходит каждый день, но, как и я во время визитов к Вике, ничем своего присутствия не выдаёт. То же можно сказать и о «навещающем» внуков Палыче.

А к кому ходит Кошатница, никто не знал. Большеглазая, бледная, в «анимешной» юбке и странных ботфортах, она стала для нас тайной с первых дней пребывания в Общаге. Даже имя её — Настя — быстро сменилось прозвищем: слишком она была загадочной, чтобы звать её по имени. Но и чужой она не стала — мы просто смирились с её замкнутостью.

Однако я отвлёкся.

После слов Макса все загрустили — и я наконец-то сказал:

— А я был в следственном управлении...

Молчание как ветром сдуло.

— Где?.. — спросила Рита.

— Зачем? — спросил Макс.

— На кой ляд? — спросил Палыч.

Коршун присвистнул и блеснул известной (правда, чуть изменённой) цитатой:

— Похоже, вечер перестаёт быть томным...

— Короче, так... — начал я.

И поведал всё то, что нашёл в компьютере Ломзина.

А нашёл я там вот что.

Началось всё в октябре.

Или даже чуть раньше, если считать с того дня, когда в кафе «Вагарш» зачастила старушка семидесяти девяти (тогда ещё) лет от роду. У старушки был тёплый взгляд, буквально вещавший «я всех люблю», она всё время с кем-нибудь говорила (собеседник рядом с ней возникал в любом месте, будто притянутый к ней магнитом), но своей болтовнёй никого не раздражала, поскольку болтовня та была содержательной: старушка знала больше гугла и к почтенным годам сохранила ясность ума.

В первый же свой визит в «Вагарш» она поведала хозяину, Вагаршу Давидовичу Бахтамяну, что на старости лет переехала поближе к сыну и внукам, а прежде заведовала кафедрой в питерском политехе. Вагарш Давидович, сам когда-то перебравшийся в Псков из Гюмри, быстро проникся к ней симпатией — впрочем, не он один; как потом значилось в материалах дела, прозванного в следственном управлении «делом Бабки с ружьём», симпатизировали ей все соседи, дворники в её дворе и продавцы в магазине, куда она регулярно ходила. Рискну предположить, что даже дворняги стеснялись на неё лаять.

Звали старушку Зинаида Львовна. «Вагарш» она посещала по средам и пятницам, после репетиций «Варюши» — любительского ансамбля пенсионеров; бывшая завкафедрой привыкла к общению и в ансамбль записалась лишь затем, чтобы не заскучать (к слову, репетировали там и по понедельникам, но понедельники у Зинаиды Львовны были заняты мастер-классами в библиотеке — она безвозмездно вела их с того месяца, как переехала в Псков. Так что посещать ансамбль в понедельник бойкая старушка не успевала).

Визиты Зинаиды Львовны в кафе продолжались год, и та страшная среда — третье октября две тысячи восемнадцатого — исключением не стала. Как обычно, пришла она в полдень. Официантка Маша, души в старушке не чаявшая, подала суп, потом салат — обычное меню Зинаиды Львовны. Они с Машей поболтали, и вот тут начались странности.

Отходя от столика, Маша услышала (и это есть в материалах дела):

— Охреневшие грёбаные чурки, совсем страх потеряли.

Изумлённая официантка споткнулась: это был голос Зинаиды Львовны! Но чтобы та назвала кого-то чуркой... да ещё грёбаным и охреневшим?.. Такого просто быть не могло!

А ещё в деле есть вот что — и тут я забегаю вперёд: на одном из допросов Машу (а на тот момент свидетеля, Марию Станиславовну Громыш) спросили:

— Вы уверены, что это сказала Зинаида Львовна?

— Да, — ответила Маша. — Это был её голос, но он как-то странно звучал.

— Что вы имеете в виду?

— Он был хриплым, будто она простудилась.

Он был хриплым. Вспоминаете пустырь?

Услышанное ввергло Машу в замешательство — ей не верилось, что Зинаида Львовна могла такое сказать. Официантка обернулась и секунду размышляла, не подойти ли к старушке, но лицо у той вдруг стало таким (на вопрос Ломзина, каким именно, Мария Громыш ответила «как у ведьмы из сказки»), что Маша улизнула в кухню. На свою беду, туда же зашёл и хозяин. Увидев бледную Машу, он спросил, что случилось; про «чурок» та ничего не сказала и лишь поведала, что «со старушкой, кажется, что-то не так». Вагарш Давидович — опять же, на свою беду — решил узнать, что именно не так со старушкой и вышел в зал.

Диалог между ним и Зинаидой Львовной я опишу лишь примерно — со слов Маши и ещё трёх свидетелей, обедавших тогда в кафе.

— Зинаида Львовна, как же я рад снова вас ви...

— Суки. Я вскрою вам брюха, выну внутренности и скормлю их вашим черномазым отродьям.

Дальше была пауза — Вагарш Давидович не сразу нашёлся с ответом. И вряд ли можно его за это винить.

— Зинаида Львовна, простите, что вы сказали?..

— Мне в супе попалась твёрдая фасоль. Я вас изничтожу. Суки, чурки... Не умеете готовить — валите назад на свой грёбаный Кавказ!

Вряд ли нужно уточнять, что другие посетители есть давно перестали, позабыв, правда, закрыть рты; никто не верил, что всё это произносится милой с виду бабулькой.

Вагарш Давидович тоже был в шоке — это ясно и без свидетельств. Полагаю, даже матерящийся на русском Папа Римский вряд ли бы его так удивил.

— Зинаида Львовна...

— Изничтожу! Сдеру кожу, отдам мясо псам и спляшу на ваших костях!

Тот диалог я привёл бы целиком — точнее, в том виде, в каком он предстал в уголовном деле, но ряд фраз меня от этого отвратил; скажу лишь, что Зинаида Львовна описала половой акт, в котором участвовали, как ей думалось, Вагарш Давидович, его мать, а также пёс и свинья.

Такого хозяин кафе спустить не мог — пусть даже с гостьей и было «что-то не так».

— Будь вы мужчиной, — сказал он, — и лет на двадцать моложе, я бы вас за это убил. Платить за обед не нужно. Уходите и больше не возвращайтесь.

Первая часть его просьбы была выполнена — старушка ушла. А со второй не задалось.

Если бы её сын, заядлый охотник, в тот день не работал, трагедии могло бы и не быть, — но сын Зинаиды Львовны охранял на вахте склад топлива. Его квартира пустовала, а у старушки был ключ. Открыв им дверь, она взяла из сейфа охотничье ружьё; сейф был простым, с электронным замком, где давно сели батарейки. Мало того — он мог быть открыт мастер-ключом, если забылся код замка, а тот ключ лежал в шкатулке на трюмо. И Зинаида Львовна об этом знала.

Патроны были в том же сейфе. Большинство других бабулек вряд ли смогли бы зарядить ими двуствольную «комбинашку» ИЖ-94 «Север», но Зинаида Львовна смогла: в те минуты она наверняка вспомнила, как с покойным ныне мужем занималась охотничьим биатлоном. «Двоечка» — она же дробь номер два — отправилась в патронник; с этой дробью сын Зинаиды Львовны ходил на уток, но старушка выбрала дичь покрупнее — и кто знает, о чём она думала, беря «Север» из сейфа? Возможно, считала, что идёт на лыжню.

Для возвращения в кафе ей требовалось всего-то пересечь улицу (дом с квартирой её сына стоит напротив «Вагарша»), а тем временем Вагарш Давидович вновь вышел в зал: он уже поостыл и начинал понимать, что старушка и впрямь была не в себе. Следовало не прогонять её, а позвонить её родным. Поэтому Вагарш Давидович, извинившись за неприятную сцену перед клиентами, стал их расспрашивать: не знает ли кто адрес Зинаиды Львовны (маловероятно, но вдруг? — ведь та со всеми тут общалась). Он как раз задавал этот вопрос, когда открылась дверь, и Зинаида Львовна — тук-тук, я снова здесь — направила на него два ствола. Наверное, Вагарш Давидович успел удивиться, прежде чем дробь лишила его глаз и ноздрей. Он рухнул на сидевшую за столом посетительницу, сшиб её на пол и умер, истекая кровью под её визги, которых Зинаида Львовна словно не слышала (как и глухих рыданий Маши, запершейся после выстрела в кладовой): как ни в чём ни бывало старушка села на стул и перезарядила дымящийся ствол. Затем упёрла в пол приклад, наклонилась... Длина стволов (шестьсот миллиметров) позволила ей в таком положении достать до спускового крючка, засунуть стволы в рот (они могли быть ещё тёплыми, но чувствовала ли она это?) и разнести себе макушку; так уютное кафе стало местом с дурной славой, а премилая бабулька — Бабкой с ружьём... Разумеется, посмертно.

Этот случай муссировался на ТВ, но до сегодняшнего дня я ничего о нём не знал. Я всё же не настолько мёртв, чтобы смотреть телевизор.

Ну и самое главное. Официантка (всё та же Мария Громыш) клялась, что прежде, чем Зинаида Львовна стала «чудить», снаружи плакал младенец. Громыш вышла посмотреть, что за горе-мамаша не может успокоить дитя, но никого не увидела — ни «дитя», ни мамашу. А младенец всё равно плакал. О том плаче Громыш сказала на допросе, а Ломзин внёс это в протокол. Спустя месяц, в ноябре, он вновь столкнётся с тем плачем.

Итак, ноябрь.

Вопрос на засыпку: а вы в курсе, где моются бомжи?

Я вот узнал это, бродя ночью по скверу (у призраков времени с избытком, и особенно по ночам). Дело было летом. Иду я — и вдруг вижу: в фонтане голый мужик стирает трусы. Зрелище было ещё то... Я с тех пор содрогаюсь при виде плескающихся в фонтанах детей.

Вспомнил я это потому, что речь сейчас пойдёт о бомжах. В нашей истории их двое — Гриша с Костяном. В своей «добездомной» жизни первый был Григорием Ивановичем, второй — Константином Петровичем... или просто Костей, потому что Константином Петровичем он вряд ли успел побыть до того, как в двадцать два сел за разбой. Выйдя на свободу, родным он оказался не нужен: мать с сестрой, алкоголички со стажем, дома его уже не ждали. Одно время ходил Костя по инстанциям, прося комнату в общежитии, но так не до чего и не доходился, а приютивший его реабилитационный центр ему быстро наскучил: не привык Костя к трезвой жизни... такой жизни ему и на нарах хватило. Так что вскоре он оказался на улице, где вожделенная бутылка — друг юности и загубленного матерью детства — вновь обрела статус друга.

Что же до Гриши, то он Григорием Ивановичем побыл ровно до того дня, как связался с хорошими людьми. Хорошие люди поделились хорошей идеей: открыть точку на рынке. И даже вызвались одолжить денег. «Доход — от трёхсот штук в месяц», — уверяли хорошие люди. Но ни за месяц, ни за два, ни за пять хвалёный бизнес ничего не принёс. Грише бы всё свернуть, распродав остатки бытовой химии, которой он торговал, но он стал искать новое место — мол, на прежнем проходимость плохая. А тут ещё жена подала на развод, а хорошие люди «предъявили счета». В итоге квартира при разводе досталась жене, а всё то, что у него ещё было, Гриша отдал в уплату долга.

Откуда я это узнал? Ну уж точно не из материалов дела, с которым вас сейчас познакомлю — в уголовных делах такого нет. Узнал я это потому, что Ломзин оказался чертовски въедливым следователем. Нет, честно — я его зауважал. Расследуя случившееся в ноябре, он не просто опросил свидетелей — он поднял всю подноготную двух лиц без определённого места жительства, оказавшихся в центре событий и (увы) отскребавшихся потом с асфальта; у Ломзина в компе нашлась куча файлов, к делу не приобщённых, но напрямую его касавшихся. По тем файлам я ноябрьскую драму и воссоздам.

Утром, а именно во вторник, шестого числа, Костян с Гришей собирали бутылки — это и ещё сбор металлолома было их обычным ремеслом. «Улов» был удачным: семь «чекушек», пять «империалов» и шесть пивных бутылок за час... Не зря умный сатирик шутил, что новый праздник — День народного единства — и перенос выходного с седьмого ноября на четвёртое чреваты тем, что страна будет пить с четвёртого по седьмое включительно[1].

Добытые сокровища были доставлены на Хату — в заброшенную одноэтажку на окраине микрорайона. Костян и Гриша делили Хату с шестью товарищами по несчастью; найденные на свалке мебель и утварь они тащили сюда. Правда, зимой тут не переночуешь — слишком холодно; к декабрю приходилось «съезжать» и искать люки теплотрасс, мобильные пункты обогрева, либо проситься в церкви, которых в Пскове полно — там за работу могут дать кров. Но пока их ночлежкой была Хата.

Бутылки бомжи отмыли водой, принесённой с родника. Этикетки, разумеется, сняли. Сложили товар в сумку, присовокупив к нему и то, что собиралось накануне, и понесли в пункт приёма стеклотары.

Барыш был так себе, но Костян достал заначку: стольник-другой — украденный или выпрошенный — у него был всегда. Общих денег хватило на «Белочку», которая, хоть и дрянь (так сказали бы даже на Хате, а уж там гурманов нет), но всё-таки не лосьон... не «фанфурик» типа «Боярышника» и «Вита-септы». А что бьёт в голову, так это и славно — иного и не требовалось. Грише с Костяном окосеть бы, да поскорее... Убить чувство безнадёги новой дозой спиртного.

Вот только с «убить» у них вышел перебор.

Начиналось всё мирно: они распили «Белочку» у контейнера с мусором, где часто шарились. «Белочки» им не хватило, но на «добавку» денег не было. Выклянчить их у прохожих? Иногда получалось, но два наших героя, очевидно, решили, что тот день в это «иногда» не войдёт.

Тут-то Костян и вспомнил, что он сидел за разбой.

Неизвестно, знал ли Гриша о его планах — может быть, и не знал. У Ломзина в компе нет об этом ни слова. Зато есть слова гражданки Копренко — продавщицы магазина, стоящего у перекрёстка Инженерной и Индустриальной улиц.

— Они зашли в магазин, — вспоминала Копренко на допросе, записанном Ломзиным на диктофон: слова свидетелей он фиксировал не только письменно. — Один, что пониже ростом, ещё сказал: «Костян, ты чего, у нас же бабла нет...» Ну или что-то такое сказал. А тот ему: «Не дёргайся, всё нормально». Я тогда уже подумала, что надо мили... ну то есть полицию звать.

Последовала пауза, затем Ломзин спросил:

— И что было потом?

— Тот, что повыше, показал на бутылку «Белуги» и говорит: «Давай сюда — я сто лет нормальной водки не пил. Не дашь, сверну шею». А та бутылка за тысячу стоит! Только я так испугалась, что сразу её дала. Второй-то бомж выглядел безобидным, но этот...

— Что — «этот»?

— Вы бы видели его лицо! И голос... я до конца жизни этот голос не забуду! Хриплый и как будто утробный...

Когда бомжи ушли — естественно, не заплатив, — Копренко вызвала полицию. Вызвал её и гражданин Власов, идущий в тот же магазин. Он тоже стал потом свидетелем.

— Подхожу я к светофору, — говорил он на допросе, — и вдруг вижу: идёт бомжара в грязной стёганке и водку из горла хлещет... «Белугу», блин! Ну, думаю, богатые бомжи пошли. Я вот на свою зарплату «Белугу» не покупаю — только «Иней», или «Хаски», или «Ледофф»...

— Дальше что было? — перебил Ломзин.

— Так ведь запись же есть: школота там стояла, сняла всё на смартфон...

Упомянутая Власовым «школота» — два подростка-восьмиклассника — действительно стояла у того же магазина в ожидании автобуса. От скуки один из них снял бомжей. Ту запись, оставшуюся у Ломзина в компе, я на свою беду посмотрел.

— Костян!.. — Гриша семенит за приятелем, втянувшем его в передрягу и спокойно продолжающем хлестать водку. — Костян, ты чё... нас же это... Нас же загребут!

Ответ Костяна неразборчив — мат перекрыл звериный рык. За кадром слышен ломающийся басок:

— Фигасе!.. Он чё, зарычал?..

— Может, подальше отойдём?.. — одноклассник юного «оператора» нервничает. — С ним чего-то не то...

Но пацан со смартфоном продолжает снимать. Дурачок.

— Костян!.. — бедный Гриша протягивает руку. Остановить приятеля не успевает — тот разворачивается сам.

— Ты чё, сука, мою водку захотел?

(Да-да, так и сказал — «мою водку»... Театр абсурда. Я бы смеялся, если бы не кафе и пустырь).

Ну а дальше начался кавардак: Костян кидается на Гришу, как лев на мясо. Школота вскрикивает, изображение трясётся. Гриша вопит. Ни черта не видно, но по воплям ясно, что лев-таки мясо ухватил.

Бомжи кружатся, как в танце, несчастный Гриша вырывается (а пацан со смартфоном по-любому застыл — лишь этим объяснимо то, что он снял всё до конца) и отскакивает на дорогу. Костян опять прыгает, сбивает его с ног. Наваливается сверху, кусает.

Затем вопли глушит клаксон, и бомжей переезжает КамАЗ.

Смартфон роняют на асфальт, звучат крики. Запись резко обрывается.

А теперь вишенка на торте:

— Ведь я с самого утра что-то чувствовала, — причитала Копренко на допросе у Ломзина, — и потом, когда на работу пришла... Да и глупости всякие мерещились: стою за прилавком, а самой кажется, что младенец плачет — всё плачет и плачет, плачет и плачет... И никак не успокоится.

Декабрь.

«Время, когда нет времени», — шутил про декабрь мой отец. Все спешат что-то успеть и ворваться в Новый год без старых гирь на плечах: недоделанного ремонта, непогашенного кредита, невыброшенного хлама. И в безумной толчее каждый лезет в вагон с надписью «Я ВСЁ ВЫЧЕРКНУЛ ИЗ СПИСКА ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ ДЕЛ!», хотя надпись коварна: поезд мчит к новому списку по лживым рельсам декабря.

Женя Стуков тоже спешил на тот поезд, а Обязательное дело у него было одно — к Новому году стать мужчиной. Да-да, в том смысле, о каком вы подумали; весь наш прогресс (я про беднягу-человечество) не лишил нас ассоциации мужских качеств с сексом — а иначе вы вспомнили бы сейчас не о нём, а об умении отвечать свои за слова и поступки.

Но в Женином случае речь шла именно о сексе — точнее, о потере невинности.

Признаю, вопрос актуальный, когда тебе восемнадцать. Даже я успел узнать, каково это — терзаться девственностью, хотя в момент гибели был на два года младше. Сейчас-то я знаю, что был дураком, ну так это сейчас... Как шутит Палыч, не помрёшь — не поумнеешь.

Но вернёмся к Жене. У него имелся двоюродный брат Александр — спортсмен и умник-обаяшка: рядом с таким легко померкнуть, как догорающий факел. «Первый парень на деревне Псковка», — шутил Женя, но только тихо, чтобы никто не услышал; он по жизни был тихим. О нём легко было забыть, едва он пожал вам руку. Он был тише воды, смиренно сохнущей в луже, и ниже только что подстриженного газона.

Я бы мог описать, что сотворил этот тихоня тридцатого декабря две тысячи восемнадцатого (один остряк на псковском форуме назвал то воскресенье Кровавым — шутка, по-моему, неудачная), но записи Ломзина опишут всё сами — я лишь включу вам диктофон.

Фрагмент первой записи (из допроса свидетеля Лейкиной Е.И.)

Ломзин: «Кем вам приходился Александр?»

Лейкина (всхлипывая): «Вы... вы же уже знаете... Зачем тогда спрашивать?»

Ломзин: «Пожалуйста, отвечайте на вопрос».

Лейкина: «Саша был мой жених. Мы в следующем году пожениться хотели. Его мама даже подарила мне це... цепочку — золотую, с кулоном. Ну знаете, кулон такой, в форме сердца... Сказала, я ей теперь как дочь».

Пауза, всхлипы. Звук льющейся воды.

Лейкина: «Спасибо...»

Судя по звукам, пьёт.

Ломзин: «Вы были знакомы с двоюродным братом Александра?»

Лейкина: «Лучше бы не была!.. Я сразу, как его увидела, поняла, что он чокнутый. Весь из себя такой ботаник, взгляд затравленный, а чуть отвернёшься, и он тебя глазами буравит. Таких надо изолировать с детства!»

Ломзин: «Один из участников вечеринки утверждает, что Александр хотел сделать брату сюрприз. Вы в курсе, о каком сюрпризе шла речь?»

Лейкина: «Да все знают... Саша переживал, что у драгоценного братика нет девушки. У него её вообще никогда не было, представляете? К восемнадцати годам! Ну вот Саша и решил ему помочь. Даже сказал мне, что тот до Нового года мужиком станет».

Ломзин: «А что-то конкретное он сказал? Ну, как именно... то есть с кем...»

Лейкина (перебивает): «Да с Лизкой Стряповой, ясное дело. Она ж безотказная. Шлюха она!»

Фрагмент второй записи (из допроса свидетеля Стряповой Е.А.)

Ломзин: «Вы знали о планах погибшего относительно вас и его двоюродного брата?»

Стряпова: «Так он сам мне сказал: надо типа из Женьки наконец сделать мужчину. Ну и стал ко мне с этим подкатывать — типа могу я или не могу...»

Ломзин: «Можете ли переспать с его братом?»

Стряпова: «Не, ну а чё вы так грубо? Он же из лучших побуждений...»

Ломзин: «И что вы ответили?»

Стряпова: «Не, ну надо же людям помогать... Женька-то был неплохой — ну то есть я тогда так думала... Только застенчивый очень».

Ломзин: «Как по-вашему, Евгений Стуков мог обо всём догадаться?»

Стряпова: «Ну так он же не дурак... ну в смысле был. Когда мы выпили, он сам признался, что знал всё заранее и даже слово себе дал, что к Новому году со своей девственностью распрощается. А потом к нам Марат подошёл...»

Ломзин: «Марат Жорхин? Организатор вечеринки?»

Стряпова: «Ну да, Маратик по жизни организатор: хату снять, бухло купить — это всё он».

Ломзин: «Наркотики тоже Жорхин принёс?»

Стряпова: «Не, ну какая наркота? Там же только трава была... И не знаю я, кто её принёс... Мы ж сейчас вообще не об этом...»

Ломзин: «К вам и Стукову подошёл Жорхин. Что было дальше?»

Стряпова: «Ну Женька будто озверел — не знаю, может, от водки... А Маратик меня всего-то на танец позвал! Если бы я знала, что всё так будет, я б ему сразу отказала, но я же не знала... Как я могла знать?»

Стряпова плачет, допрос прерывается.

Фрагмент третьей записи (из допроса Жорхина М.Г. Голос Жорхина приглушён из-за бинтов: допрос вёлся в палате отделения общей хирургии Псковской областной больницы через день после перенесённой Жорхиным операции)

Ломзин: «Значит, это случилось во время танца?»

Жорхин (глуповато посмеиваясь): «Танец... танец сука медляк...»

Ломзин: «Я говорил с врачом. Он сказал, что отвечать на вопросы вы уже можете, так что не ломайте комедию».

Жорхин: «Я-то знаю, что вам нужно... Нашли шпекс и хотите меня закрыть? Мало того, что я теперь изуродован, так вам на мне надо браслеты защёлкнуть?»

Ломзин: «Про марихуану с вами поговорят отдельно. Про остальное, что вы там курили — тоже».

Жорхин: «А чего сразу я? Я только квартиру снял. Все отдохнуть хотели, расслабиться... Нашли хату на два дня. Та тёлка — ну, хозяйка квартиры — её посуточно на выходные сдаёт. Шустро так подсуетилась: оформила опеку над пацаном-инвалидом и его на той хате прописала — только он там не живёт, а у неё льгота на коммуналку и хата на субботу-воскресенье сдаётся. И её, значит, не трогают, а меня за какой-то шпекс...»

Ломзин (перебивает): «Вы пригласили Стряпову на танец. Что было потом?»

Жорхин: «Нихрена почти не помню. Мы с Лизкой танцевали, а этот псих остался в кресле сидеть. Лизка была уже того... ну, пьяная. Я её вроде за задницу лапал, а он на нас пялился... Всё, дальше помню только, как он прыгнул...»

Ломзин: «Прыгнул?»

Жорхин: «Ну да, блин, почти до потолка! А вы знаете, какие в сталинках потолки? Вот я и сомневаюсь — может, мне это придумалось? У меня от лекарств теперь башню сносит. Сам не знаю, что было, а чего не было».

Ломзин: «Дальше что-нибудь помните?»

Жорхин: «Нож...»

Ломзин молчит. Ждёт.

Жорхин: «Нож был на столе — наверное, он его перед прыжком взял... Я тем ножом торт резал. Как думаете, мог я знать, что мне этим же ножом искромсают лицо?»

Ломзин снова молчит. Пауза.

Жорхин: «Танец... танец сука медляк...»

Фрагмент четвёртой записи (из допроса Шпалкина Ю.Л., одного из участников той же вечеринки)

Шпалкин: «Он подпрыгнул на два метра. Знаю, как это звучит, но говорю вам — на два метра, не меньше. Чуть люстру не снёс. А лицо у него было... Блин, ну вы ж всё равно не верите!»

Ломзин: «Продолжайте».

Шпалкин: «Ещё он рычал. И ругался тоже, но так хрипло, что ни черта не разобрать. Голос был как не его... будто он сильно простыл. Можно я закурю, а?»

Пауза, шорох, щелчок зажигалки.

Шпалкин: «Я ведь с самого начала всё видел: пошёл в туалет, прохожу мимо стола, и тут Стуков хватает с него нож и прыгает на Лизку с Маратом. Лизка отлетела, её вроде кто-то подхватил, а Марат сразу упал. Никто сначала ничего не понял, я тоже был в ауте... Только когда Марат орать стал, до меня дошло, что этот ненормальный его ножом полосует. Но я оцепенел, понимаете? А вот Саня сразу полез его оттаскивать — за что и поплатился...»

Ломзин: «Александр Стуков? Двоюродный брат Евгения?»

Шпалкин: «Ну а кто же ещё? Саня же всегда был первым. В общем, оттащил он своего братца, а Марат лежит на полу, лицо всё изрезано, вокруг кровь... Все орут, визжат... Какой-то придурок музыку прибавил — хотел видать вырубить, но с перепугу рука дрогнула. А этот ботан с ножом ничего не замечает — медленно так разворачивается, смотрит на Саню... Чёрт, мне теперь его рожа сниться будет!»

Снова пауза. Ломзин ждёт.

Шпалкин: «Он на Саню не просто набросился, он... он какой-то бешеный стал. А ведь Саня не слабак был — за сотню выжимал десять раз! И этот заморыш его в одну секунду роняет и давай ножом тыкать. Ну а после встал, вышел на балкон и...»

Опять пауза. Ломзин: «Он что-нибудь сказал прежде, чем спрыгнуть?»

Шпалкин: «Да ни черта он не сказал. По-моему, он даже не кричал, когда падал — все восемь этажей летел молча».

Фрагмент пятой записи (из допроса соседки, Саржевой Л.Н.)

Саржева: «Достали они меня со своей музыкой! И ведь мучаюсь каждые выходные: то одна компания, то другая... Пора уже запретить сдавать квартиры посуточно!»

Ломзин: «Кроме музыки вы что-нибудь слышали?»

Саржева: «Крики какие-то... Так ясное дело — напьются, наколются всякой дрянью, а потом и орут. Только вот перед этим...»

Пауза. Снова Саржева: «Не знаю, это, наверное, и не важно... Может, мне даже и показалось...»

Ломзин: «Что именно вам показалось?»

Саржева: «Перед тем, как весь этот бедлам начался, мне всё чудилось, что за стенкой младенец плачет. Только откуда там младенец? У нас в подъезде ни в одной из квартир детей нету...»

[1] Так шутил Михаил Задорнов.

Часть первая. Хороший призрак. Глава 7

Такую вот жуть изложил я за ужином. Рассказал и про пустырь, лишив друзей аппетита: первым перестал есть Макс, потом Бабуля с Кошатницей. Палыч и Коршун сначала держались, но вскоре сдались, отложив вилки.

Зато Близняшки восприняли всё как хоррор:

— Ну и жесть!.. — изрекла Света. — Прямо как в лагерных страшилках!

— Нет, — возразила Рита, — те страшилки фигня — их вожатые придумывают, чтобы была дисциплина: типа кто пойдёт плавать без спроса, тех акула сожрёт. А тут всё взаправду.

Она ткнула в хлеб зубочисткой, явно представив себе нож. «Убитый» хлеб перекочевал в её рот. Взгляда Бабули (благовоспитанные-девочки-так-не-ведут-себя-ни-до-смерти-ни-после) Рита будто бы не заметила.

— М-да уж, — протянул Палыч, — хорошенькую ты сказку на ночь поведал...

По лицам соседей я понял, каким они задаются вопросом: а не связаны ли убийства с Ангелом и ларцами?..

Но «причастность» ларцов к творящейся в городе мистике легко было проверить.

Коршун встал, вышел из кухни и вскоре вернулся с тетрадью: в ней мы писали, где оставляли ковчежцы.

— Где ты говоришь всё это случилось? — спросил Коршун.

Я стал перечислять:

— Кафе «Вагарш»... Перекрёсток Инженерной и Индустриальной улиц... И ещё квартира... — я назвал адрес места, где была поножовщина. Потом упомянул пустырь; когда я по нему ходил, там точно не было ларца, но лучше свериться с тетрадью — так нам будет спокойнее.

Коршун добрых шесть минут водил пальцем по страницам. Переворачивал листы, бесшумно шевелил губами и наконец сказал:

— Нет. Ни одно из мест не совпало.

— А ближайшие окрестности? — уточнил Макс. — Может, ларец где-то рядом — всего в сотне метров?

Но Коршун уже качал головой:

— Ни в один из тех районов мы его не относили. Если хочешь, проверь сам.

Я с облегчением выдохнул. Коршун посмотрел на меня и спросил:

— Думаешь, за плачем стоял призрак? Такой же, как мы?

— Не такой, — ответил я. — Мы ведь не можем заставить живых убивать друг друга... в смысле, не смогли бы, даже если бы захотели.

— Никакой это не призрак, — проворчала Бабуля. — В Пскове нет призраков, кроме нас. А если бы были, они давно бы нам встретились.

Я пожал плечами. Насчёт «встретились» — это ещё вопрос: Псков ведь не деревня. К тому же, раз у нас есть Общага, то почему бы не допустить, что и у других застрявших (если те и впрямь существуют) тоже имеется убежище? Мы-то шляемся по родственникам, а они могут сидеть в своей берлоге безвылазно. Или выходить раз в месяц, чтобы...

«...чтобы кого-нибудь убить», — зловеще закончил мой внутренний голос.

К моему удивлению, меня поддержала Кошатница:

— Я тоже думаю, что это призрак, — она взглянула на Бабулю: — То, что мы их не видели, ещё ничего не значит. Если уж на то пошло, большинство людей убеждены, что привидений не существует — но из этого же не следует, что нас нет.

— А может, — встряла Рита, — это и не призрак, а какой-нибудь злой дух? Ну типа демонов из фильмов про экзоцистов?

Я машинально её поправил:

— Не «экзоцистов», а «экзорцистов».

— Ерунда, — вставил Палыч. — Как по мне, та старушенция, что палила из ружья, могла и без всяких демонов спятить: ей лет-то было — ого-го!.. Бомжи напились, сопляк с вечеринки обкурился, а что до этой болтовни про младенца и плач... да мало ли что и кому послышалось.

— В трёх случаях подряд? — уточнила Кошатница.

— В четырёх, — бросил я. — Не забудь ещё про пустырь.

Повисшую паузу нарушила Света:

— И что нам со всем этим делать?

— Как что? — удивился я. — Искать младенца... или кто он там на самом деле. Живые ведь понятия не имеют, как противостоять таким вещам.

— Так и мы не имеем, — буркнул Палыч. — Лично я вот не Штирлиц, а мёртвый алкаш.

Слова «мёртвый алкаш» никого не смутили — мы к таким фразам уже привыкли.

— А я препод, — сказал Макс. — При мне студенты как-то дрались, так я не решился их разнять — подумал, как бы по шее не дали. Вместо того, чтобы вмешаться, побежал за вахтёром.

Он отпил из кружки чай, и я понял, что тот случай до сих пор его гложет. Что ж, знакомая история; мне тоже было, чем терзаться... Тем более, что сотворённый Ангелом телик не давал об этом забыть.

Баскетбольный матч, разбитый нос, девочка, протянувшая мне платок — и моя бездушная фраза:

— Уйди, Костлявая!

Я вздрогнул: почему я сейчас об этом вспомнил?..

Но затем мои мысли вернулись в настоящее — и я вдруг осознал: мои соседи слишком уж уныло молчат. Макс сверлил взглядом кружку, Коршун с Палычем глядели в стол, Бабуля наливала чай. Кроме Близняшек и Кошатницы все казались какими-то... неживыми.

«Они притворяются, что мой рассказ их не тронул, — внезапно понял я, — и что за тем плачем никакая мистика не стоит».

Но почему?..

Почему их не тянет во всём разобраться?

Коршун вдруг встал, оборвав мои мысли. Отложил свою тарелку и негромко сказал:

— Сёма, пойдём-ка поболтаем.

Он вышел из кухни. Вконец озадаченный, я направился следом. Через несколько мгновений мы с ним покинули Общагу.

Про Коршуна скажу вот что.

Мужик он непростой: без злобы, но себе на уме. Много где побывал, много чего видел. А ещё он сидел (в этом Коршун признался сам): давно ещё, живя на Дальнем Востоке, он участвовал в незаконной добыче икры, пока недра матушки-родины не оттяпали деятели позубастей — и они же устроили Коршуну «отдых» сроком в полгода. «Отдохнув», он уехал к отцу в Псков, где второй раз женился и стал простым администратором на складе.

Но разок с ним поговоришь — и сразу ясно: этот «администратор» всех видит насквозь. Так что после его «Сёма, пойдём-ка поболтаем» я просёк, что в воцарившемся на кухне молчании Коршун что-то расслышал. Что-то, укрывшееся от меня.

Мы вышли, и он заговорил первым:

— Сёма, пойми: мы не хотим в это влезать из-за Контракта.

— Из-за Контракта? — растерялся я. — А он-то тут при чём?

Коршун медлил, а я ждал. Алые маки стерегли Арку, в стороне темнела Гремячка: из-за горящих вдали фонарей её было видно. У руин хлебопекарни мяукал кот.

— Всё просто, — проронил Коршун. — В Контракте ясно прописано: звонят Часы, появляются шар и ларец. Мы несём ларец туда, куда летит шар. Ни про какого младенца ни слова не сказано. Правильно?

— Ну да, — признал я. — Только это ведь не повод бездействовать.

— А если пораскинуть мозгами — или тем, что нам их теперь заменяет?

Я пораскинул, но ничего не достиг. Мне было невдомёк, куда клонит Коршун.

— Для тебя-то всё просто, — он легонько пнул швабру с табличкой Близняшек («ЖИВЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН»), и сбитый с неё снег осыпался в лунном свете. — Происходят убийства, виновного надо найти. Но взгляни на это глазами Бабули или Палыча... или моими глазами.

— А разве происходящее видится вам по-другому? — я был всё ещё озадачен. — И при чём здесь Контракт? Я не понимаю.

— Ладно, — сжалился Коршун, — начнём с Бабули. Она ведь считает, что происходящее с нами — часть божественного замысла, который нашими умишками не постичь... Вот и подумай, что из этого следует.

Я наконец понял ход его мыслей:

— Что без знака свыше мы не можем ни во что вмешиваться? А иначе Ангел на нас разозлится?

— Не Ангел, — уточнил Коршун. — Его начальник.

Я от растерянности примолк.

— Без одобрения свыше, — Коршун поглядел в небо, — Бабуля и пальцем не шевельнёт, — тут он хмыкнул и добавил: — Если честно, я не знаю, так ли уж она неправа.

— А вдруг убийства продолжатся? — во мне взыграл протест. — Они уже продолжаются четвёртый месяц...

— Значит, продолжатся, — заключил Коршун. — С точки зрения Бабули всё в руках Божьих. Жираф большой, ему видней.

Хмурясь, я уставился в сторону. Взглянуть на ситуацию подобным образом мне бы и в голову не пришло.

— Ну допустим, — нехотя признал я. — А что тогда насчёт Палыча?

— С ним сложнее, — Коршун ненадолго задумался. — Он от религии далёк, но верит в некий порядок... В силу, противоположную хаосу. И в его глазах Ангел — её представитель. Раз эта сила не велела нам вмешаться в происходящее — значит, вмешиваться нельзя.

— То есть в этом Палыч схож с Бабулей? — уточнил я. — Странно... Мне он не казался таким... послушным.

— Дело не в послушании, а в страхе, — поправил меня Коршун. — Палыч боится покидать этот мир. И поскольку Ангел ответственен за наше в нём пребывание, Палыч не хочет его злить. Как думаешь, рискнёт он сделать что-то, не предписанное Контрактом?

— Ясно... — проронил я удручённо. — Ну а с Максом-то что?

В этот раз Коршун не раздумывал:

— С ним всё просто: домашний мальчик, круглый отличник, впоследствии аспирант... Парень нормальный, но привык к правилам и избегает проблем. А расследовать убийства — не то же самое, что принести диван.

Я смерил Коршуна долгим взглядом. В свете луны он угадал мой вопрос: «А как насчёт тебя?»

— А мне не хочется ничего менять, — сказал Коршун. — Посуди сам: раз в день кто-то из нас доставляет ларец, но в остальном мы предоставлены сами себе. Ангел даёт нам почти всё, что мы захотим. Меня это устраивает... Не уверен, что хочу всем этим рискнуть.

— Выходит, мы должны сидеть тихо? — я был слегка обескуражен. — Только потому, что иное не предусмотрено Контрактом?

— Я не сказал «мы», — уточнил Коршун, — я говорил за себя.

Наверное, он понял, что я думаю по этому поводу — но обижаться не стал:

— Кошатница с Близняшками смотрели бы на меня так же, — слепив снежок, Коршун запустил его в темноту. — Вы не боитесь выйти за рамки Контракта, потому что не успели всерьёз нагрешить.

Я потупился. В самом деле, кто я такой, чтобы его осуждать?

— Выходит, — проронил я, — кроме Близняшек и Кошатницы влезать в это никто не станет? Но Близняшки не в счёт — я и сам им не позволю... Они же дети.

Конец фразы («пусть и мёртвые») я опустил. Мёртвые или нет, а для нас они дети.

— А тебе самому-то это зачем? — спросил Коршун. — Ну вот если по-честному — для чего тебе играть в детектива? От скуки?

— Не только, — сказал я. — Может, я и не играл бы, если бы не пустырь. Но те двое ссорились у меня на глазах, а через час лежали в крови на снегу.

— Ясно, — подытожил Коршун, — чувство вины и мысль «я мог бы спасти их». Можешь не продолжать.

В его тоне угадывалось снисхождение — мне даже стало слегка обидно. Выходит, если я хочу разобраться в делах с плачем младенца, то союзник у меня один — Кошатница...

И тут меня осенило: Кошатница...

Кошатница-то мне и нужна!

— Эй, ты чего?.. — удивился Коршун.

Но я уже метнулся обратно за Арку.

— Кис-кис-кис, кис-кис-кис...

После беседы с Коршуном прошло минут двадцать, а я уже стоял у руин хлебопекарни. Кошатница расставляла миски. В её руке была пачка созданного Ангелом корма, а в моей — включённый фонарь (тоже ангельское творенье); как и мы, кошки видели его свет, так что фонарь я направлял вверх — чтобы их не спугнуть.

Упомянув, что Кошатница их подкармливает, я вот о чём умолчал: при жизни она так любила животных, что работала в кошачьем приюте (это было то немногое, что мы о ней знали). И когда Настя застряла, между ней и кошками возникла связь: она даже к трапезе зовёт их мысленно, а «кис-кис-кис» — просто привычка. И так же мысленно Кошатница их о чём-нибудь просит... скажем, не гадить рядом с Гремячкой.

До сегодняшнего вечера я и не думал, что от этого умения будет толк.

— Кис-кис-кис, кис-кис-кис...

Коты и кошки, явившиеся на зов, настороженно подступали мискам. Всех их я знал поимённо: дымчатая Рей, лохматый Спайк, вздорная Харухи, своенравный Саскэ, рыжие Эд и Ал... Будучи анимешницей, Кошатница давала питомцам исключительно анимешные имена.

Животные зачавкали, прильнув к угощению. Кошатница села на вынесенный из Общаги стул, а я маялся рядом. Ну прямо чужак на званом обеде...

— А много это займёт времени? — спросил я тихонько.

Конечно, я имел в виду не трапезу, но Кошатница поняла:

— Если получится, то немного.

— А может не получиться?

Она снисходительно на меня посмотрела:

— Это ведь не примитивная просьба: найти в городе другого призрака, кроме нас. Я понятия не имею, как их об этом попросить.

— Так ведь раньше ты их о чём-то просила...

— Я просила их чего-то не делать — чувствуешь разницу? Например, говорила про себя «не выбегайте на дорогу» — и посылала им образ: попавший под машину кот. А тут речь о полноценной просьбе, да ещё с таким сложным содержанием.

Я обвёл взглядом четвероногих:

— То есть легче просить их чего-то не делать, чем сделать... Ясно.

Минут десять мы ждали, пока коты поедят. Когда те разбрелись и занялись мытьём, Кошатница сказала:

— Всё, я начинаю. Молчи и не мешай.

— Ага.

— И выключи свой дурацкий фонарь.

Я щёлкнул выключателем, ощутив себя подкаблучником. Хорошо, что я умер холостым.

Луч света пропал, но во тьме светилось множество глаз. Ещё были запахи, и не самые лучшие — бездомные кошки пахнут отнюдь не парфюмом. Однако был и другой запах: ваниль с лимоном. Это был запах волос Кошатницы... Дурманящий, нежный и бесконечно живой.

Только вы не подумайте, что я в неё влюблён. То есть я и сам не знаю, так ли это: иногда рядом с Кошатницей у меня едет крыша (в Общаге нам не чуждо либидо), но её вечная загадочность всё сводит на нет. Её «вроде-бы-готовность-поддержать-диалог» — и лёд в глазах... Как шипы между ней и всем миром. Сделаешь шаг — и наткнёшься на них грудью: Кошатница/Настя обернётся ехидной и больше тебя к себе не подпустит.

Она — девушка-загадка, я — простак. В общагской библиотеке она торчит часами, а я... нет, я тоже читаю, но рядом с ней ощущаю себя ослом. Что у нас общего? Ничего... И остроту её «шипов» я проверять не хочу.

Так что знайте: пока она общалась с котами, я ни секунды не мечтал о её гладкой коже (сейчас невидимой, но такой близкой), о тепле её губ (а я уверен, они тёплые) и трепетавших на ветру волосах. Правда-правда.

Я боялся, она просидит минут сорок и скажет: «Прости, Сёма, у нас полный облом». Но сидела она всего минуту, а затем подскочила как ужаленная:

— Есть!

— Что «есть»? — не понял я.

— Они кого-то видели... Кого-то непохожего на обычных людей.

Я встрепенулся:

— Призрака?

— Не знаю... не уверена. Но кто бы это ни был, его видели сразу трое — Кирито, Харухи и Гатс!

— Да?.. — я всё больше столбенел от подобной удачи. — И где же?

— Откуда мне знать? Они нам покажут.

Слово «нам» ошарашило меня окончательно:

— В смысле... ты что, идёшь со мной?

— А ты поймёшь их, как я?

— Нет...

— Ну так и не задавай глупых вопросов!

И мы пошли в опускавшуюся на город ночь.

Перейдя улицу Герцена, мы направились в северную часть города.

Вели нас два кота и кошка. «Верховодила» Харухи, вальяжно шествуя через Запсковье, а Гатс и Кирито шли сзади. Будто с ними беседуя, Кошатница иногда замирала... Хотя в её случае можно обойтись и без «будто».

Через полквартала я негромко сказал:

— Если не хочешь, можешь со мной не идти.

Кошатница в ответ сострила:

— Ты не поверишь, но срочных дел у меня нет. К тому же, — она кивнула на своих подопечных, — мне не узнать, куда они ведут нас, пока мы не будем на месте. Или ты думал, они укажут его название?

— Нет, не думал, — признал я. — Кот, живущий в подвале, вряд ли знает, что такое подвал.

Мы на время умолкли.

Я старался не гадать, с чем нам предстоит столкнуться: скоро и так узнаем... Хотя если это призрак, то что нам с ним делать — намять бока и скрутить? Ну да, идея высший класс... Если позабыть о том, что я дрался дважды в жизни, а уж после застревания не дрался совсем.

В общем, я не исключал, что мы идём на эшафот — прямиком под «барашек» ждущей нас гильотины.

Свернув в проулок, мы наткнулись на мусорку. Та была переполнена: отходы высились горой, часть валялась в снегу. Гордая Харухи прошла мимо, но Гатс и Кирито стали нюхать объедки. Кошатница остановилась — видимо, чтобы прочесть им нотации. Это даже в полумраке меня умилило.

Мы пошли через дворы, изредка выходя на тротуар. Вокруг лежал уже не тот Псков, что показывают туристам: плохие дороги, обшарпанные дома. Пара зданий считались бы аварийными, если бы их не предпочитали не замечать.

Нет, свой город я ругать не хочу — он красив, а местами и прекрасен. Но под слоем прекрасного есть иной слой — вот этот... Неогороженные площадки для мусора, наледь и ямы во дворах, а в новых районах — одинаковые, под одну гребёнку дома. Иногда от всего этого хочется выть. Не зря Макс прозвал отечественные городские пейзажи лайт-версией ада.

Меня вдруг потянуло пофилософствовать — видимо, из-за мыслей про ад.

— Слушай, Кошатница... — я слегка замедлил шаг. — А как по-твоему, что с нами будет, когда мы станем не нужны Ангелу? Это ведь однажды случится.

— Ничего не будет, — отозвалась она. — Мы просто исчезнем.

От её безразличия меня передёрнуло.

— Просто исчезнем? А как же другие миры или уровни бытия? Ведь Нигде же существует.

— Не существует, — загадочно возразила Кошатница. — Ничего не существует. Нет даже улицы, по которой мы идём.

Я ещё больше удивился:

— Что значит «нет»? Хочешь сказать, нам это снится?

Кошатница молчала. Я вдруг осознал, что о нашем посмертии мы говорим с ней впервые — она этой темы избегала. Делала вид, что приняла всё как данность и отмалчивалась, если в Общаге заходила об этом речь. Наверное, Кошатница и сейчас оборвёт разговор...

Но она неожиданно сказала:

— Я отвечу на твой вопрос, если ты ответишь на мой. Баш на баш, договорились?

— Типа равноценный обмен? — я намекнул на аниме, где часто звучала эта фраза: сам-то я не анимешник, но с кем поведёшься... — Ладно, договорились. Задавай свой вопрос.

И Кошатница его задала:

— Как бы ты объяснил происходящее с нами с точки зрения логики? Ну или просто здравого смысла? Нас же вроде бы нет — и мы есть... Это ведь парадокс. Как такое возможно?

— Ну и вопросик... — проворчал я.

— Ты первый начал, — парировала Кошатница. — Не хочешь отвечать — не надо. Но тогда и равноценного обмена не будет.

Я вздохнул. Нет уж, обмен так обмен...

Вообще-то мы подобные беседы вели регулярно, но их главными участниками были Коршун, Палыч и Макс. Они то и дело выдвигали какие-нибудь теории. Не далее как в среду умник Макс упомянул сингулярность — это что-то из математики, в которой я не силён. Он даже описал функцию, стремящуюся к бесконечности, но я её не запомнил — только его слова (и не дословно, а лишь суть): если жизнь — это функция с рядом точек, то смерть можно считать точкой сингулярности, куда попасть нельзя: это то же самое, что делить на ноль.

Палыч с Коршуном и вовсе углублялись в такие дебри, что я ничего не понимал: внимая им, я себя чувствовал детсадовцем в кругу взрослых. И всякий раз, когда они спрашивали моё мнение, старался отшучиваться.

Однако и у меня была теория — просто я стеснялся её высказать.

— Ладно... — я покосился на Кошатницу. — Только учти, что у меня с физикой был напряг, а по химии...

— Не прибедняйся, — перебила она, — я и сама не Эйнштейн. Ну так что?

Я вздохнул.

— В общем, так... Мы — души, верно? Но при этом ощущаем себя живыми. У нас есть одежда, а в Нигде мы даже можем питаться, — я не стал упоминать обо всём остальном, что нам доступно в Нигде. — Звучит как идиотизм, правильно?

— Правильно, — подтвердила Кошатница. — И?..

— Нам кажется, — продолжил я, — что мы такие же, какими были при жизни, но это лишь вопрос восприятия, — я указал на свои глаза, хотя подразумевал не только их: скорее, все органы чувств. — А на самом деле мы состоим из чего-то, что неизвестно науке — из эфира или чего-то подобного... Из субстанции, которую не обнаружить никакими приборами.

— Ты говоришь про тот эфир, о котором сочинили кучу теорий? — уточнила Кошатница. — Типа Пятая стихия и всепроникающая среда?

Я слегка удивился: похоже, она уже рассматривала эту версию. Хотя что тут странного? — мы все пытались вместить происходящее в какие-то рамки: религиозные, как Бабуля, математические, как Макс, философские, как Палыч и Коршун. А мы с Кошатницей принадлежим к одному поколению — наши «рамки» совпадают: фэнтези и аниме. И раз уж мне пришло на ум связать упоминаемый фантастами эфир с нами, то почему бы и Кошатнице до этого не додуматься?

— Да, про него, — сказал я. — Про некое вещество, стоящее над материей: элементарные частицы, лежащие в основе всего... ну или что-то такое.

Кошатница кивнула. Вдохновившись, я продолжил:

— Ну так вот: допустим, души состоят из тех частиц или эфира. Но ведь он не только в нас: я думаю, что он как бы связывает мир живых и Нигде. А Ангел им управляет, — я взглянул на Кошатницу и напомнил: — Ты как-то сказала, что Нигде — это пластилин; думаю, ты была права, потому что Нигде наполнено эфиром, а Ангел творит с ним, что хочет: создаёт из него вещи, которые мы заказываем, одежду, которую мы носим, еду, которая появляется у нас в кухне...

— И даже ковчежцы? — вставила Кошатница.

— И их тоже. Наверное, и их содержимое. А в каком-то смысле и нас самих.

— То есть?..

— Ну, понимаешь... — я замялся, ища нужные фразы. — Ведь мы после смерти должны были куда-то отправиться... Возможно, перестать быть отдельными личностями и слиться с каким-нибудь Абсолютом. Я к тому, что Ангел не просто задержал нас или заставил застрять — он... как бы это сказать...

— Оставил нам привычный облик, — смекнула Кошатница.

Я щёлкнул пальцами: она сняла это у меня с языка.

— Он превратил нас в себя прежних, — воодушевляясь, я стал образно выражаться: —Поработал с нами, как скульптор с глиной. Сама подумай: никто из нас не помнит, что было между смертью и Общагой. Каждый шёл через туман, но как мы там оказались? А ведь в этом промежутке с нами что-то происходило.

Кошатница едко заметила:

— Например, Ангел приклеивал эфирные брови к нашим эфирным физиономиям? Ручки, ножки, огуречик — получился человечек?

Я решил не обижаться на её скепсис.

— Выходит, — уточнила она, — Ангел мог превратить нас в кого угодно?

— Только в тех, — возразил я, — кем мы привыкли себя ощущать. И не превратить, а изменить форму частиц, из которых мы состоим. Вот мы сейчас разговариваем: используем язык, гортань, голосовые связки... короче, артикуляционный аппарат, — слово «артикуляционный» далось мне не без труда. — Но суть в том, что у нас его нет: нет ни связок, ни языка, ни гортани. Но нам кажется, что есть, потому что эфир внутри нас принял их форму.

— Благодаря Ангелу?

— Ну конечно! А на самом деле мы даже звуков не издаём... хотя и издаём что-то, что воспринимаем как звук. Но если бы не Ангел, всё было бы иначе.

Кошатница заинтересовалась:

— Иначе — это как?

— Не так, как при жизни: мы по-другому бы выглядели, по-другому бы говорили... Или не говорили бы вообще, — я пожал плечами. — Мы ведь всё-таки призраки: для общения речь бы нам вряд ли понадобилась.

С минуту Кошатница это обдумывала, а я ждал, надеясь, что не кажусь ей фантазёром.

— Ладно, — бросила она, — суть я уловила: мы состоим из частиц, управляемых Ангелом. Только как насчёт Нигде? Почему мы ощущаем там физиологические потребности?

— Из-за тумана, — я имел в виду туман, куда выходят окна Общаги. — Думаю, это тоже эфир или его разновидность.

— И он как-то на нас влияет?

— Ага. Помнишь день, когда мы только застряли?

— Спрашиваешь... — фыркнула Кошатница. — Хотела бы я взглянуть на того, кто смог бы это забыть.

Кивнув, я продолжил:

— В тот день Коршун уколол палец гвоздём. Поначалу ничего не происходило, но потом он повторил это в холле, и из пальца вместо крови пошёл туман, — глагол «пошёл» тут не годился, но мне было не до словесных изысков. — Выходит, внутри нас те же частицы, что окружают Общагу. Нам они кажутся туманом, но весь фокус в восприятии, — уже дважды я произнёс это слово, ставшее в моей теории ключевым. — Взять вот книги или фильмы: если там есть мистика, то наверняка будет и туман. Мы всю жизнь ассоциировали его с чем-то таинственным, и эфир почерпнул это из нашей памяти: стал для нас тем, чего мы ждали.

Взор Кошатницы сбил меня с мысли: она смотрела как-то странно — будто увидев во мне нечто, не замечаемое прежде. Я смутился, но закончил:

— То же самое и с потребностями: в Нигде они формируются нашей памятью, потому что там больше эфира. Думаю, он в каком-то смысле разумен: перерабатывая информацию, он делает нас такими, какими мы себя помним — нуждающимися в пище и способными ощущать боль.

— Больше эфира... — повторила Кошатница. — Знаешь, а в этом что-то есть.

Приостановившись, она взялась за фонарный столб, потом прошла сквозь него же и пояснила:

— Я касаюсь столба — и тут же сквозь него прохожу: значит, мы и правда состоим из чего-то изменчивого. Если это эфир, который наполняет Нигде... стоп, — Кошатница осеклась. — Ты сказал, что он связывает Нигде с миром живых — но ведь тумана здесь нет.

— Иные законы, — сказал я. — В мире живых они одни, в Нигде — другие: здесь и там эфир ведёт себя по-разному. И потом, это только теория... Может, она и неверна? Или верна, но частично.

По виду Кошатницы было не ясно, согласна она со мной или нет. Какое-то время мы шли молча, а потом я напомнил:

— Твоя очередь.

— Равноценный обмен, да? — она усмехнулась. — Тоже мне, алхимик...

— Не увиливай. Что ты имела в виду, когда сказала, что мы исчезнем?

Кошатница вздохнула.

— Ты знаком с теорией об иллюзорности мира?

Я хотел сказать «нет», но затем вспомнил, что что-то такое слышал:

— Типа наш мир — это чей-то сон?

— Или симуляция, — уточнила Кошатница. — Если верно второе, то любая паранормальщина вроде призраков — всего лишь баги в программе.

Я споткнулся на ровном месте. Баги в программе?..

А Кошатница продолжала:

— Между прочим, идея не нова — она даже есть в каком-то фильме: якобы привидения — это ошибки в компьютерной симуляции, внутри которой мы находимся.

— Ну да, как же, — мысль эта настолько мне не понравилась, что захотелось обратить её в шутку: — А на небесном сервере Ангел-админ щёлкает мышкой.

— Думаю, у него оборудование посложнее, — Кошатница проигнорировала мой сарказм. — Я даже не исключаю, что мы не просто баги, а баги, созданные самим Ангелом.

— И зачем ему было нас создавать? — я не то чтобы поверил, просто стало любопытно.

— Из-за других багов. Может, есть программные ошибки, для устранения которых нужна программа-отладчик. А ларцы, которые мы разносим — её часть.

— Тогда мы не баги, — сказал я, — мы фичи.

— Что?..

— Фичи, — я прикалывался, но Кошатница этого не замечала. — Фишки программы, придуманные заранее. Оздоравливаем систему с помощью виртуальных ковчежцев — наверное, нас ещё можно назвать виртуашками...

Я покосился на Кошатницу. До неё наконец дошло, что я иронизирую:

— Дурак.

— Извини. Я просто не верю в виртуальность мира.

— Ну и зря, — она насупилась. — Зайди на ютьюб — там полно рассуждений на эту тему... и рассуждают вполне серьёзные люди. Раз уж мы сами изобрели виртуальную реальность, то почему бы не допустить, что виртуален и наш мир? Что кто-то поумнее нас создал программу под названием «Жизнь»?

— А почти восемь миллиардов человек — электроимпульсы в компьютере? — уточнил я. — Нет, идея не по мне.

Мимо проехало такси, пошёл мелкий снежок. Дома-коробки гасили свет. Псков укрылся темнотой с белой заснеженной обёрткой.

— Наукой ведь не доказано, что мир реален, — не сдавалась Кошатница. — Зато в нём полно загадок. Тот же йети или Лох-несское чудовище могут оказаться багами, как и мы.

— А разве реальность мира нуждается в доказательствах? — удивился я.

— А разве нет?

— Но я могу протянуть ладонь и почувствовать снег...

— А при жизни, увидев во сне зиму, ты бы его не почувствовал? Когда ещё мог спать?

— Наверное, почувствовал бы.

— Вот видишь. А ведь спать бы ты при этом не перестал.

С ответом я не нашёлся. Кошатница беспощадно продолжила:

— Люди думают, что ощущают реальность через мозг. Значит, если мозг умирает, то всё — финиш. Но для нас-то финиш не наступил!

— И чем это подтверждает твою гипотезу? — не понял я.

— Да не мою — говорю же, этой гипотезе уже сто лет.

— Хорошо, не твою. Но чем это её подтверждает?

Мой вопрос Кошатницу явно вдохновил:

— А ты представь симулятор с кучей персонажей. Где находятся их так называемые мозги?

— Да нигде... — я осёкся. — То есть на сервере или носителе...

Тут я надолго замолчал.

Вспомнилась прочитанная где-то статья: в ней некий нейрофизиолог утверждал, что мозг человека генерирует лишь простейшие мысли... Вроде той, что надо потянуть ручку двери, чтобы попасть в комнату. Но мысли сложные, а тем более связанные с творческим началом словно откуда-то приходят. Откуда именно, учёный объяснить не мог, но употребил слово «извне». Конечно, это лишь мнение одного учёного, наверняка раскритикованное — а то и осмеянное — коллегами, но всё же...

Что, если «извне» — и есть Нигде?..

Тогда, если принять версию Кошатницы... точнее, версию, которой «уже сто лет», получается, что Нигде — это тот самый сервер?..

Мне стало страшно. А ещё вдруг представился бугай из «Skyrim»... Как он чешет в затылке и бормочет: «Хорошо, что у меня есть разум».

Обрывок этой мысли долетел до Кошатницы (видно, я разволновался) — и она подытожила:

— Вот видишь — ты уловил суть: весь его разум — это часть программы.

— Да что за чушь! — я почему-то разозлился. — Виртуальность — это одно, а жизнь — другое... Мой мозг у меня в голове.

— Ты хотел сказать «был в голове»? — поправила меня Кошатница. — И где же он теперь?

Снова она меня уела.

— Там же, где и раньше, — буркнул я. — В облезлом черепе, под земляным холмиком.

— Вот-вот, — поддакнула Кошатница. — Так может, это вовсе и не мозг? А всего лишь имитация твоего истинного мозга. В этом случае наше теперешнее существование легко объяснить.

— Как?.. — прошептал я.

— Да очень просто: на сервере, где ты прописан, указано, в каких случаях персонаж — то есть ты — должен умереть. Но в программу внесли сбой, и та её часть, что за тебя отвечает, не даёт тебе команду на смерть. Внешне всё как положено: ты мёртв, и для других игроков вроде исчез, но твой мозг — настоящий, который на сервере, а не жалкая имитация в иллюзорной черепушке — продолжает существовать.

Я был обескуражен. А Кошатница словно решила меня добить:

— «Бог умер» — слышал такое? Это Ницше... я не умничаю, просто фраза известная. Так вот что, если не умер... что, если Бог просто вышел из комнаты, забыв выключить комп?

— Бред... — прошептал я.

— Может, и бред. Но ты спросил, что я думаю, вот я и ответила.

Я через силу пошёл дальше, хотя готов был остановиться. Ерунда, быть такого не может... Сколько тогда во мне гигабайт — десять? Двадцать? Сто?

Бред!..

Но против воли мне подумалось, что логика тут есть... Очень опасная логика.

У кого-то вся жизнь — словно прогулка по раю, а большинству хронически не везёт. Так может, «везунчики» — это разработчики нашей реальности? Выбрали себе аватар с идеальной судьбой, живут счастливо и даже не помнят, что это только игра. А окружают их неигровые персонажи — то есть мы.

Мне стало совсем фигово.

И вот тут случилось странное: вновь уловив мою мысль, Кошатница остановилась... и вместо девушки-загадки я увидел в ней ребёнка, пытавшегося скрыться за бронёй умных фраз — всех тех, что только что прозвучали. Но под светом фонаря в броне прорезалась брешь.

«Она не верит во всё это, — понял я в ту секунду. — Не верит, но почему-то хочет поверить, убеждая в этой чуши саму себя. Потому и наплела эту тарабарщину — а ещё затем, чтобы...»

Яркий образ, без спроса «выпрыгнувший» из её памяти, сопроводил мою догадку картинкой и звуком.

...свист... хлёсткий ветер... летящий навстречу асфальт с коркой грязного льда...

Стремительно развернувшись, Кошатница заторопилась дальше:

— Смотри — Харухи идёт вон к тому дому! Мы уже почти пришли.

Она закрыла свои мысли, но слишком поздно — я успел всё понять: лекцией про виртуальность она оправдывалась в своих же глазах... Оправдывалась за совершённое самоубийство.

Часть первая. Хороший призрак. Глава 8

Вы видели сгоревшие дома?

Не на экране телевизора и не на мониторе компьютера, а вблизи — стоя напротив? Если нет, то поверьте — они впечатляют. Ты смотришь на их обгорелые стены, ощущаешь запах гари, не проходящий месяцами — и проникаешься их гиблостью, будто сочащейся в тебя из тёмных провалов мёртвых окон. Даже нас, призраков, страшит мрачность пожарищ.

И к такому вот дому привели нас с Кошатницей её подопечные.

Мы стояли у заброшенной пятиэтажки с выгоревшими верхними этажами. Слева-справа был забор, вдоль тротуара — голые деревья. В редких осколках, торчащих из оконных рам, золотился свет фонарей.

Харухи подошла к стене и мяукнула.

— Это здесь, — сказала Кошатница.

Я кивнул. Мы с ней притворялись, что ничего не случилось: она — что не заметила моего случайного (клянусь вам, случайного!) раскрытия её тайны, а я — что никакого раскрытия не было. Но мы оба знали о притворстве друг друга.

— Так вот где обитает наш собрат по несчастью? — голос Кошатницы был слишком бодр — она явно боялась моих вопросов. — Милое местечко... Для призрака самое то.

Мы медленно пошли к забору. Он был грязный, покосившийся, с замком на ржавой цепи.

— Может, лучше прийти сюда утром? — сказал я.

— Боишься? — спросила Кошатница.

— Чего мне бояться после смерти...

Но вообще-то я врал. А если вам кажется, что пугать призрака такие места не могут, то напрасно — я предпочёл бы оказаться сейчас в Диснейленде. Идея разобраться в делах с плачем младенца уже не казалась мне удачной.

Мы прошли сквозь калитку. Достав сотворённые Ангелом фонари, щёлкнули выключателями и какое-то время присматривались к полумраку. Впереди был заснеженный двор: груды мусора, обрезки труб, пустые ящики, ржавая бочка и обгорелые доски, когда-то вынесенные из подъездов... подъездов, кстати, было три, и путь в два из них преграждал хлам. Но в третьем подъезде дверь сняли с петель, а мусор легко можно было обойти — хотя какая нам разница, можно или нельзя? Мы бы прошли его насквозь.

— Ты знаешь, что это за дом? — спросил я.

— Обычный жилой дом, — Кошатница направила луч фонаря на сгоревшие верхние этажи. — Лет пять назад тут был пожар. Не знаю, почему эти развалины до сих пор не снесли: каждый год собираются, но всё никак не соберутся.

Она вроде хотела что-то добавить, но тут случилась странность: Кошатница споткнулась о торчащий из снега башмак, который по идее не могла даже задеть — ведь ногам призрака полагалось пройти сквозь него.

Но Кошатница споткнулась...

Споткнулась, словно живая!..

Восстановив равновесие, она ошарашенно повернулась ко мне:

— Ты это видел?..

Я оцепенел. Непроизвольное воздействие на предмет? Исключение из Первого закона?

Мы осветили башмак фонарями. Кошатница его пнула. Башмак отлетел, как будто его пнул живой.

Я со смутным подозрением наклонился.

Мне под руку попался рваный пакет. Пальцы смяли целлофан, который не должны были смять. Я без труда поднял пакет, хотя при нормальных обстоятельствах это было невозможно: я бы смог его коснуться, но не более того.

— Мы тут можем брать предметы, — прошептал я. — Как в Общаге...

— Или как у Арки, — подытожила Кошатница.

Это могло означать лишь одно: поблизости был вход в Нигде.

Наше с Кошатницей открытие задержало нас во дворе на минуту: мы собирали остатки храбрости, чтобы войти в дом. Потом я всё-таки сказал:

— Ещё не поздно вернуться. Ты точно этого не хочешь?

— Глупый вопрос, — отмахнулась Кошатница и с вызовом повторила мою недавнюю фразу: — Чего мне бояться после смерти?

Мысленно вздохнув, я первым (ну ведь я же мужик!) шагнул в подъезд.

Темень, снег и тишина.

Снега намело прилично, хотя сильных метелей этой зимой ещё не было. На полу валялся хлам: мой фонарь высветил пустое ведро, полусгнившую дверь, пару шин и унитаз.

— Он-то здесь откуда? — бормотнул я, перешагивая шины. А ведь если подумать, то и им тут не место. Наверное, здесь найдётся и танк...

Нам пришлось обходить то, сквозь что мы не смогли пройти. Мне вспомнилось, что так было и рядом с Аркой: среди тамошних деревьев попадались такие, сквозь которые нам ходить не удавалось. Это сходство подтвердило нашу с Кошатницей догадку: тут тоже есть своя Арка. А за ней — подобие Общаги.

Протиснувшись между стеной и чем-то громоздким, я наткнулся на ржавые стержни гвоздей. Ну просто супер!.. В Нигде мы можем чувствовать боль, а раз вход в Нигде сейчас где-то рядом, то...

— Зараза!.. — оцарапав плечо, я обернулся к Кошатнице: — Заходи лучше справа — тут гвозди.

— Зашла бы, если б могла, — буркнула она. — А лучше прошла бы эту хрень насквозь.

Я улыбнулся: слово «хрень» в устах Кошатницы обрело странный шарм.

Пригнувшись, мы обошли доски, стоявшие одним торцом на полу, а другим упиравшиеся в притолоку. Миновали приткнутую к стене оконную раму и дошли до ступеней уходящей наверх лестницы.

— Блин... — я влез ногой в гнилое тряпьё. Брезгливо отряхнул кроссовок, куда набился снег. Кроссовки на мне зимние (при жизни я их обожал... полагаю, поэтому и застрял именно в них), но сейчас этот факт меня не радовал: на такой свалке уместней были бы сапоги.

— Осторожней на лестнице, — сказал я, начав подъём. — Она вся обледенела.

Свободной рукой пришлось взяться за перила. Наверное, тот снег, что намело в окна в начале зимы, успел подтаять, а потом ударил мороз, и всё застыло... Мне вдруг стало любопытно, может ли призрак сломать ногу. За два года мы это как-то не проверяли.

Но первый пролёт был преодолён без эксцессов. Остановившись на площадке, мы с Кошатницей поводили вокруг фонарями.

Почтовый ящик заржавел, из шести секций две были открыты. На полу валялись почерневшие листы ДВП. Из-под армады чёрных досок торчало стекло.

А вот квартир тут не было — видимо, они начинались выше.

— Странно, — проронила Кошатница. — Совсем нет надписей...

— И что в этом странного? — не понял я.

— В заброшках обычно полно граффити и всякой похабщины, а тут ни одного матерного слова.

Я присмотрелся. А ведь она права...

— И разбитых бутылок нет, — я осветил замусоренный пол. — Ни сигаретных пачек, ни шприцев...

Вывод напрашивался сам: раз наркоманы с бомжами сюда не ходят, значит, их что-то спугнуло.

Кошатница дотянулась до газетного ящика:

— Почитать не хочешь? — достав газету, она стряхнула сажу. — Интересно, какого она года?

— Две тысячи четырнадцатого, — я осветил дату. — За двадцать первое мая. Спецприложение к «Псковской правде».

Мой палец коснулся отсыревшей бумаги. Чувство было таким, будто я заглянул в прошлое. Май две тысячи четырнадцатого... значит, мне было тринадцать. Мы с Викой заканчивали седьмой класс.

Мне почему-то захотелось немедленно отсюда уйти.

Но я пошёл выше, словно зачарованный этим домом.

Второй пролёт и площадка; в разбитое окно летят снежинки, к стене притулен радиатор. Справа видны доски, а под ними — почти скрытая снегом дверь. Чуть в стороне лежит валенок с логотипом «Sochi».

Сюрреализм... Пьяный сон живописца, переигравшего в постап.

За следующим маршем начались двери квартир. Одна была распахнута. Направив туда фонарь, я высветил старый комод.

Мы зашли за порог. В прихожей валялись проигрыватель (совсем древний, совдеповский), телефон с диском и покрытые штукатуркой книги. За опрокинутым холодильником гнила обувь.

Мне вдруг подумалось, что это место мертвее нас.

Вернувшись в подъезд, Кошатница посветила на закопчённый распределительный щит:

— Интересно, почему тут был пожар? Может, проводку замкнуло?

Я не ответил. Моя тревога всё росла, причём не из-за призрака, который здесь якобы обитал: тревогу вызвало что-то иное. Нечто смутное и словно витавшее в воздухе.

Кошатницу этот дом заворожил, как и меня. Мы молча бродили по запустелым квартирам и осматривали комнаты, хотя не знали, что ищем. Фонари озаряли заснеженный хлам: стол без ножки, детские кубики, пустые коробки, матрас... Раскрытый чемодан с разодранным дермантином... Шахматную доску, навсегда оставшуюся без фигур... Игрушечную машинку, пластмассовое ведро, дивиди-диски... Тарелки, каким-то чудом уцелевшие, но обречённые прозябать среди мусора в тщетной надежде вновь послужить чьей-то трапезе...

Мне всё больше становилось не по себе.

— Семён... — тихо позвала Кошатница.

Я обернулся. Её фонарь высвечивал постер: Гарри Поттера на рваных обоях.

— Это «Узник Азкабана», — рассеянно сказал я. — Режиссёр Альфонсо Куарон. По-моему, лучший фильм в серии.

— Шесть раз его смотрела... — призналась Кошатница.

Это прозвучало с болью. В общем-то я понимал: постер был частью её детства — да и моего тоже. Он сиял осколком жизни посреди рухляди... Мёртвой, как и мы сами.

— Пойдём, — взяв Кошатницу за руку, я вывел её из квартиры. Она не противилась. Впервые за два года я увидел её без «шипов», на которые боялся наткнуться.

А через мгновение на лестнице я увидел кого-то ещё.

Мы хором вскрикнули.

Фигурка в белом платьице застыла на нижних ступенях пролёта. Секунду она не двигалась, а потом сорвалась с места и метнулась наверх.

— Ребёнок!.. — выдохнула Кошатница. — Семён, это ребёнок!

«Да, ребёнок, — подумал я, бросаясь вдогонку. — Но не живой».

Я это понял даже не из-за платья, уместного лишь в жару — я просто распознал застрявшую. Не знаю, как, но распознал.

— Постой! — крикнул я девочке, улепётывавшей во всю прыть. — Погоди... Не бойся нас! Мы такие же, как ты — мы мёртвые!

Судя по топоту, она припустила ещё быстрее. Наверное, кричать «мы мёртвые», когда за кем-то бежишь — идея не из лучших...

Мои мысли смешались. Эта девчонка — не младенец, которого я ожидал тут увидеть. Кто она и что здесь забыла?

И не показалось ли мне знакомым её лицо?..

Хватаясь за перила, я нёсся по скользким ступеням, а Кошатница бежала сзади: в её юбке только по лестницам и бегать...

На следующем пролёте мы остановились. Девочки тут не было: либо она скрылась в одной из квартир, либо умчалась выше. В любом случае, шанс настичь её угасал.

— Так нам её не догнать, — я обернулся к Кошатнице. — Если побежит назад — хватай её.

Кошатница уже всё поняла:

— Только осторожней...

— Жизнью клянусь, — сострил я — и прыгнул на ближайшую дверь.

Пролетев сквозь неё, я запоздало подумал, что мог бы и врезаться — домик-то не простой... Но эту мысль я отогнал: дорог был каждый миг. Придётся рисковать и прыгать на стены в надежде проскочить их насквозь.

Стоя в прихожей, я осветил её фонарём.

Мусор, сломанная мебель — всё едва различимо. В полумраке свистит ветер. Впереди окно комнаты, за ним — уличный фонарь, и в его свете рябит снег.

Пусто.

Я метнулся на кухню сквозь пуф и банкетку.

Пусто.

Сквозь стену — в комнату. Опять хлам и свет уличных фонарей. Опять чьё-то прошлое, укрытое холодом и тьмой.

Пусто.

И снова сквозь стену, уже в другую квартиру... В обитель мглы и запустения... В парад снежинок под обгоревшими балками...

Балками? Стоп: а вот это что-то новенькое.

Я остановился.

Тут был проход в другую часть дома. Во время пожара здесь рухнули крыша и потолки — только брусья темнели на фоне звёздного неба. Снег между ними кружился, танцевал... Резвился между рёбрами мертвеца-дома.

Другой мертвец ждал впереди, по ту сторону сквозного прохода.

Девочка сидела ко мне спиной. Она и впрямь была призраком, но она была напугана. Её плечи дрожали, а всхлипы ничуть не походили на звучавший на пустыре плач.

Если этот дрожащий, испуганный призрак — виновник расследуемой Ломзиным жести, то я — Джек-Потрошитель.

— Не убегай, — я двинулся к ней. — Я лишь хочу поговорить...

Щурясь из-за уличного фонаря, я шёл сквозь падавший снег. А она уже поворачивалась. Неспешно, как в замедленном сне.

Её платье чуть слышно трепетало под ветром. На тёмные волосы ложились снежинки. Белизна тонкой шеи манила взгляд.

— Не убе...

Я не договорил.

Она повернулась — и я увидел лицо.

И застыл... будто бы снова умер.

— Ты и правда нашёл меня... — сказала она.

Я молчал — у меня не было слов. Я подавился всеми словами, какие знал.

Это была девочка из моего детства — та, что однажды протянула мне платок. Та, кого странный телевизор (ОБГ) показывал мне каждый день. Та, кому я сказал «уйди, Костлявая!»

Этим испуганным призраком была она.

Перестав всхлипывать, она спросила:

— Младенец уже заплакал?

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 9

Сидя на белом полу своей комнаты, я слепо пялился в угол.

Было утро — первое утро после моей встречи с... нет, назвать её Костлявой я уже не смогу. Если бы можно было вернуться в прошлое, я ни за что бы её так не назвал. Скорее, влепил бы себе пощёчину.

Но прошлое даже призракам неподвластно.

Я глядел на то место, где был раньше «подаренный» Ангелом телик; именно «был», потому что его теперь нет. Когда мы с Кошатницей вернулись в Общагу, я обнаружил на его месте пустой угол.

Однако простите: наверняка вам интересно, чем окончилась встреча в полусгоревшем доме, а я тут про телики рассуждаю. Увы, ничем путным та встреча не завершилась — она лишь добавила загадок.

— Младенец уже заплакал? — спросила девочка-призрак.

Мой рот распахнулся до размеров Гранд-Каньона — мне в те мгновения казалось, он мог вместить в себя весь мир.

— Ангел был прав, а я не верила, — сказала девочка-призрак.

Я стоял и молчал. Я был не в силах отвечать, пребывая в лёгком привиденческом шоке.

— Ты помнишь, как меня зовут?

Я, естественно, не помнил — даже собственное имя я в тот миг позабыл.

— Постарайся вспомнить, — сказала девочка-призрак, — и приходи завтра в полдень во двор этого дома.

А потом она исчезла: вот взяла и пропала. Каким образом, не знаю — никто в Общаге так не умеет.

И это был весь наш «диалог».

А вернувшись в Общагу, я обнаружил пропажу телика. Закрывавшая экран тряпка скорбно валялась на полу. Инструкция тоже исчезла.

И хоть убейте повторно, я не могу и представить, что всё это значит.

Утром все общагские, вновь собравших на кухне, слушали мой возбуждённый рассказ.

— Она знает про Ангела! — я тараторил как безумный под встревоженными взглядами соседей. — «Ангел был прав, а я не верила» — вот как она мне сказала. А до этого спросила, не заплакал ли младенец!

— Сёма, остынь, — посоветовал Макс. — Ты это в третий раз говоришь.

— В четвёртый, — встрял Палыч. — Но первый не в счёт: ты рассказывал так быстро, что мы ничего не разобрали.

Я с досадой замотал головой: как они могут быть такими спокойными?!

— Она ведь и обо мне знала... знала, что я к ней приду! И этот её вопрос про плач младенца... вы хоть понимаете, что он означает?

Рита не преминула сострить:

— Что она любит сериалы про беременных?

— Он означает, — произнёс я, — что плач не послышался ни мне, ни свидетелям убийств. И что он связан с нами, призраками... а иначе эта девочка о нём бы не упоминала!

Наконец замолчав, я обвёл взглядом остальных. Как и вчера, мы сидели за столом. Но еды в этот раз не было — лишь Света пила созданный Ангелом сок.

Коршун тревожно на меня глянул:

— А что ещё она сказала?

— Просила вспомнить её имя, — я поморщился. — Только я его не помню: может, когда-то и знал, но забыл. А после сказала, чтобы я пришёл завтра в полдень... ну то есть уже сегодня. И исчезла.

— Прошла сквозь стену? — уточнил Коршун.

— Исчезла, — повторил я. — Растворилась в воздухе. Пропала, как... хамелеон, — я запнулся, понимая нелепость этого сравнения. Но никто не стал сейчас цепляться к словам.

С полминуты было тихо, а затем Палыч спросил:

— Стало быть, ты к ней пойдёшь?

— Ну конечно, пойду, — я удивился вопросу. — А как иначе во всём этом разобраться?

— Да никак... — бормотнул Палыч. — Любопытство не порок, а большое свинство.

Разумеется, и Бабуля держалась того же мнения:

— Разобраться им видите ли надо... — это адресовалось нам с Кошатницей. — Ларцы вам надо разносить, а не милицию из себя корчить. Тоже мне, шараповы-жегловы нашлись...

— Какие жегловы? — не поняла Света.

Бабуля вздохнула. Кошатница посмотрела на неё с вызовом:

— По-вашему, происходящее в мире живых — не наше дело?

— Да, не наше, — в тон ей ответила Бабуля. — Не наше!

— Даже убийства?

— Да пусть даже и они, — Бабуля обвела всех взглядом. — В том мире нас, считайте, нет — а значит, и влиять на него мы не вправе. Думаете, можно ради смеха ходить сквозь прохожих или кидать в них снежками? — оба упрёка касались Близняшек. — Нас оставили не для этого, а чтобы мы выполняли свою работу!

— Работу, как же... — фыркнула Рита. — Ларцы разносить... Раз в неделю, по часу в день.

Бабуля поморщилась:

— В дела живых нам лезть нельзя. Если Ангел сочтёт нужным, он вмешается за нас.

— Очень уж у вас всё просто, — посетовала Кошатница. — Вы даже мысли не допускаете, что Ангелу чуждо сострадание? Или что он по какой-то причине не может вмешаться?

Бабуля поджала губы и отвернулась. Было ясно, что она таких мыслей не допускает.

Макс вовремя увёл беседу в иное русло:

— Насчёт той девочки... — он покосился на меня. — Если за убийствами стоял призрак, то...

— Нет, — я сразу понял, к чему он клонит. — Думаю, она что-то знает, но вряд ли в чём-то замешана.

— Откуда такая убеждённость?

Тут я мог лишь промолчать. Мне вспомнились худые плечи, зябко дрожащие под платьем; тихие всхлипы под свист ветра; страх и уязвимость в глазах.

Ну не мог я поверить, что это были глаза убийцы!..

Пока Макс ждал ответа, Палыч подлил масла в огонь:

— Вот помяните моё слово: стоит связаться с той девчонкой, и мы во что-нибудь влипнем.

— А разве мы уже не влипли? — съязвил я. — По-моему, это случилось два года назад.

Коршун мрачно усмехнулся. Я пока ещё не понял, на чьей он стороне.

Макс опять стал допытываться:

— А вдруг она там не одна? Мы ведь раньше считали, что кроме нас в Пскове призраков нет, но теперь выходит, что есть. Так может, в том доме полно застрявших?

— Точно... — пискнула Света. — Включая младенца...

— Нет, она там одна, — я почему-то в этом не сомневался. — И она нас испугалась — Кошатницу и меня... Наверное, мы первые призраки, которых она встретила.

Тут я слегка кривил душой — то есть самим собой. На самом-то деле я был уверен, что та загадочная девочка кого-то видела до нас... возможно, самого Ангела. Но это казалось настолько невероятным, что я на сей счёт и не заикнулся.

После паузы Света пытливо спросила:

— И ты пойдёшь к ней на свидание?

— Не «к ней», а «с ней», — сказал я — и лишь после спохватился: — Конечно, нет — какое свидание? Мы просто встретимся...

— Значит, всё-таки свидание...

— Жуть, — поморщилась Рита. — Она же была в белом платье, да? И с чёрными волосами? Прямо как мёртвая японская девочка из фильма «Звонок»...

— А это-то тут при чём? — не понял я.

— Да при том!.. — назидательно молвила Рита. — Все знают, что от мёртвых японских девочек ничего хорошего ожидать не приходится.

— Ну вот что, — я встал из-за стола. — Ни о каком свидании речь не идёт, но пойти к ней я должен.

Минут через двадцать я покинул Общагу. Девочка-призрак ждала меня в полдень, а ещё не было и одиннадцати, так что я, поддавшись внезапной идее, дошёл до центра города и свернул. Слева замаячило интернет-кафе. Я вошёл туда сквозь дверь, осмотрелся. Был занят всего один стул: пацан лет пятнадцати самозабвенно пялился в монитор. Я усмехнулся — никак предки интернета лишили... Жуткое наказание. Одно из худших в наши дни.

Я выбрал столик в углу, подальше от сидевшей за стойкой девушки-администратора. Конечно, я мог использовать интернет и в Общаге, но тогда мне пришлось бы вернуться. А главное, хотелось ощутить себя частью мира живых.

Ну-с, поехали...

Над клавиатурой зажглись цифры, неизменно возникавшие, едва я подходил к компу или смартфону. Я стал их касаться, и они гасли под моими пальцами. На мониторе в строке гугла возникал текст:

псков пожар пятиэтажный дом

Результаты не порадовали: пожар на улице Александра Невского, пожар на улице Народной, пожар в Великих Луках... Нет, всё не то — нужный мне дом стоит на улице Белинского, за проспектом Энтузиастов.

Я добавил «Белинского», а вместо всех результатов затребовал точное соответствие.

Опять ничего. Ладно, пойдём другим путём.

Вспомнив найденную Кошатницей газету, я оставил в запросе только «Псков» и «пожар». Опять влез в инструменты поиска и стал искать результаты за период:

с"5/21/2014«

по «5/28/2014»

Я почти не сомневался, что дом горел именно тогда: газета была за двадцать первое мая — значит, пожар был вскоре после того, как её сунули в ящик. А иначе её бы успели забрать.

На первой же странице выпал нужный результат — и не один... И даже с фотографией горящего дома. Кликнув по ней, я прочёл:

«ДВА ЧЕЛОВЕКА ПОГИБЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЖАРА, ЕЩЁ ТРОЕ ГОСПИТАЛИЗИРОВАНЫ. СРЕДИ НИХ РЕБЁНОК, ПОЛУЧИВШИЙ ТЯЖЁЛЫЕ ОЖОГИ»

«Псков, 26 мая. /ТАСС/ Пожар в пятиэтажном доме, расположенном на улице Белинского, унёс жизни двух человек. Состояние ещё троих пострадавших врачи оценивают как критическое. Об этом ТАСС сообщили медики Псковской межрайонной больницы.

„Наибольшие опасения вызывает состояние девочки, получившей глубокие ожоги, — сказал собеседник агентства. — Сейчас делается всё возможное, чтобы спасти её жизнь“.

Ранее сообщалось, что ночью в многоквартирном доме произошёл пожар. К его ликвидации привлекли тридцать шесть человек и восемь единиц техники. Причины возгорания выясняются. Власти города решают вопрос о расселении жильцов».

Прочитав текст, я кликнул по другой ссылке.

«В ЖИЛОМ ДОМЕ НА УЛИЦЕ БЕЛИНСКОГО ВСПЫХНУЛ ПОЖАР»

Псков, 26 мая — АиФ-Псков

«Вчера около 23:50 диспетчеру псковского пожарно-спасательного гарнизона поступило сообщение о горении пятиэтажного дома, сообщили в пресс-службе ГУ МЧС по Псковской области.

Первый пожарный расчёт прибыл через четыре минуты. Большинство жильцов к тому времени покинули здание, семнадцать человек эвакуировали пожарные. Двоих жильцов спасти не удалось, ещё трое, включая тринадцатилетнюю девочку, госпитализированы с ожогами разной степени тяжести. За жизнь подростка борются врачи.

Очаг возгорания находился на пятом этаже. Возможная причина трагедии — короткое замыкание электропроводки. Решается вопрос о возбуждении уголовного дела».

Я перечитал пару строк: «...состояние девочки, получившей глубокие ожоги», «За жизнь подростка борются врачи».

Мне, конечно, было ясно, о какой девочке речь — и чем кончилась борьба...

Бегло глянув другие ссылки, я открыл псковский форум с обсуждением новостей за май две тысячи четырнадцатого — ту страницу, где «говорили» про пожар.

Пользователь Горыныч, активный участник:«Два верхних этажа выгорело... даже на улице дышать было нечем. Думал заснять, но я не экстремал».

Пользователь Saga 002, постоянный участник:«Я у рынка живу. Ночью видела, как щепки летят. ППЦ ваще».

Пользователь Глеббб, активный участник:«Кто-то по ходу бычок не затушил...»

Пользователь Горыныч, активный участник:«А про девочку что-нибудь слышно? Ту, которая сильно обгорела?»

Пользователь Desmond, активный участник:«Умерла она. Этим утром. Народ, я с ней в одном классе учился... Её чморили все, Костлявой обзывали... блин, хреново мне».

Я оторвался от монитора. Попробовал вспомнить, слышал ли я что-то в том году про пожар... Да, слышал. И о гибели девочки вроде бы говорили. Только в том же году — как раз в мае — я заболел: дышать носом не мог, кашлял-сморкался и лежал с жаром. Меня даже хотели упрятать в больницу, но пронесло. Так что конец той четверти я пропустил, а потом уже было лето, каникулы... Неудивительно, что новость обошла меня стороной.

Мои мысли прервал скрип. Обернувшись, я увидел девушку-администратора: она вышла из-за стойки и пялилась в «мой» монитор... А на нём сам собой возникал текст.

Вот блин!..

Интересно, как давно она смотрит?..

Но администратор расценила происходящее по-своему:

— Эй, это твои фокусы? — она повернулась к мальчишке, бороздившему просторы Сети. — Я спрашиваю, твои это проделки или нет?

— Чего?.. — заёрзав, пацан стал закрывать сайты. — Да я ваще ничё не делал...

Мне оставалось лишь его пожалеть:

— Прости, старик... Я, честное слово, не нарочно...

К месту встречи я прибыл чуть раньше полудня, но во двор вошёл ровно в двенадцать: всё-таки это не свидание, так что нечего корчить из себя Ромео.

Моя давешняя знакомая была уже здесь — стояла посреди двора, между качелями и торчащим из снега комодом. Опять в белом платье, с распущенными чёрными волосами... Босая.

И правда героиня «Звонка»... Может, она это специально?..

— Ты вспомнил моё имя?

— Привет, — сказал я.

— Это не моё имя.

— Да, но ведь надо поздороваться...

— Так вспомнил или нет?

Я вздохнул:

— Нет. Извини...

— Козёл...

Она буркнула это так беззлобно, что я тут же признал:

— Ага... А как тебя зовут?

— Оля.

— А я Сёма.

— Я знаю.

Мы немножко помолчали. Я сел на качели. Она тоже.

— Как ты умер? — спросила Оля.

— Под машину попал.

— А я здесь погибла, — она кивнула на дом. — При пожаре. Я тут жила.

— Ясно... — я не стал уточнять, что уже это знал.

— Здесь погибли ещё двое — они во-он в той квартире жили, — Оля указала на окно в выгоревшей части дома. — Муж и жена. Алкаши. Говорят, задохнулись угарным газом.

— И они не застряли? — уточнил я.

— Чего?

— Ну... не стали такими, как мы?

— Не-а. Они просто умерли, — Оля вдруг заинтересованно на меня посмотрела: — Как ты сказал — «застряли»?

Я кивнул.

— Ты это от кого-то услышал или придумал сам?

— Сам...

Оля неопределённо хмыкнула, а я подумал: «От кого же, по её мнению, я мог это услышать?»

У меня была куча вопросов, но с ними я не спешил. Если уж что-то спрашивать, то лишь самое простое... Для начала.

— Ты живёшь в своей бывшей квартире? — спросил я.

Глагол «живёшь» был не к месту, но не говорить же «мертвеешь»? Да и Оля не стала цепляться к словам:

— Дурак, что ли? Она же сгорела.

— А тогда где...

— Идём, — Оля спрыгнула на снег. — Я покажу.

И она показала.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 10

Я вслед за Олей вошёл в дом. Пришлось блуждать среди развалин, но это путешествие после вчерашнего было лёгкой прогулкой: моя спутница провела меня там, где можно было идти сквозь стены. Мы за минуту поднялись на третий этаж, прошли сквозь несколько квартир (целой мебели нет, всё перевёрнуто, кругом снег) и вышли к комнате, где меня ждал первый сюрприз.

Впрочем, вру — первый сюрприз ждал меня ещё у порога.

Из снега, пробиваясь между отколовшимися от стен осколками кафеля, торчал тонкий стебель, а на нём, покачиваясь на ветру (сквозняк был жуткий — всюду ведь разбитые окна), алел раскрывшийся бутон. Цветок я узнал сразу.

Узнал — и замер.

Это был мак.

Оля на него кивнула:

— Ты в курсе, что он символ смерти и возрождения? И что некоторые считают его цветком ангелов?

— Да... — прошептал я.

Когда-то мы — обитатели Общаги — задались вопросом, почему Арка увита маками. Естественно, полезли в Сеть (спасибо Ангелу за наше цифровое посмертье). И отыскали про маки кое-что интересное.

— Цветок-загадка, — сказал я. — У многих народов он связан со смертью и сном. И ещё есть поверье, что маки выросли из крови Христа, когда его распяли.

— В Википедию заглядывал? — хмыкнула Оля. — Хотя может, и выросли — кто их знает...

Она обошла цветок, и рядом с тем местом, где она раньше стояла, я увидел кастрюлю — совсем ржавую, доверху набитую снегом. Из снега торчала настольная ёлка с блестевшей на ветках мишурой.

«Не хватает игрушек, — подумалось мне. — И мандаринов...»

— Я её в одной из квартир нашла, — Оля поймала мой взгляд. — Выглядит так себе, но я к ней привыкла — всё-таки в пятый раз украшаю...

Я содрогнулся: в пятый раз...

Пятый год подряд...

Господи, она что, всё это время «жила» тут одна?!

— У нас тоже есть маки, — зачем-то сказал я. — Рядом с Общагой. Так мы называем то место, где застряли.

— И много вас там? — Оля явно напряглась.

Но слову «мы» не удивилась — я почему-то это понял. Она знала, что застряла в нашем городе не одна.

— Немного, — сказал я, — всего восемь.

— Восемь?!

— Но они все хорошие — в смысле, мои соседи, — уловив в глазах Оли нарастающий страх, я быстро добавил: — Возможно, кто-то из них показался бы тебе странным, но я уверен, вы бы поладили: может, не сразу, но со вре...

— Ты их сюда не приведёшь, — перебила вдруг Оля и отступила на шаг. — Пообещай мне.

— Ладно... — я растерялся. — Я и не думал никого приводить. Если только ты сама не позволишь...

— Я не позволю.

— Ладно, я понял.

Оля чуть успокоилась. Кивнула на обшарпанную дверь в небольшом арочном проёме. По размерам он был как общагская Арка.

— Вот моя ниша. Заходи.

— Чего?.. Какая ещё ниша?..

— Заходи, — повторила она и вошла первой.

Я пересёк порог — и увидел второй «сюрприз».

— Постарайся не наступать смартфоны, — сказала Оля.

Вконец обомлев, я осматривался.

Комната была просторной и вряд ли являлась частью дома: как и Общага, она находилась в Нигде. Её стены, пол и потолок были... «телефонными»! И это не оговорка, потому что телефоны (от кнопочных — эпохи царствования «Nokia» — до современных смартфонов) покрывали почти каждый сантиметр пола, были приклеены к полуразрушенным стенам и даже к потолку! Хватало тут и планшетов... Даже источником освещения служили смартфоны, светившие дисплеями с потолка.

А в центре комнаты стояла кровать: белый остров посреди телефонного царства. Узкий участок пола — ведущая к кровати «тропинка» — вряд ли мог считаться свободным, поскольку прошёл бы по нему лишь канатоходец.

Но Оля прошла.

— Садись, — она села на кровать.

— Ку... куда?!

Вопрос её явно удивил:

— Как куда? Рядом со мной.

— И ты думаешь, я тут пройду?

— Ладно, — сжалилась Оля, — можешь шагать по телефонам. Если раздавишь, Ангел сделает новые.

Я в прямом смысле остолбенел.

Потом всё-таки пошёл, пытаясь сформулировать свой вопрос — точнее, выбрать один из сотни вопросов, вертевшихся на языке.

— Так ты тоже застряла из-за Ангела? — осторожно спросил я. — И у вас с ним Контракт?

— Хватит болтать — садись уже.

Я велел себе успокоиться. Я всё узнаю — непременно узнаю... Нужно лишь потерпеть.

Мысленно досчитав до трёх, я дошёл до её кровати и сел.

Пошлых мыслей у меня не было, но всё-таки ситуация не могла не напрягать: я — парень, она — девочка, и мы сидим на кровати. И между нами три года разницы (я-то погиб в шестнадцать, а она — в тринадцать). Хорошо, что я мёртвый, а то б назвали педофилом...

— Удобная ниша, — сказала Оля. — Телефоны не надо заряжать.

— Да что за ниша-то?

— Они тут сами заряжаются. Всегда.

Я мысленно вздохнул: она явно разучилась общаться. Ладно, зайдём с другого конца.

Окинув взглядом гаджеты, я спросил:

— Зачем тебе их столько?

Оля вскинула голову, взглянула на меня из-под чёрных волос. Кивнула и сказала:

— Смотри.

И мне стало ясно, что сюрпризы ещё не закончились.

Почти все дисплеи замерцали, заставив меня зажмуриться. Комната будто ожила, облачившись в иллюминацию. К счастью, Оля не включила рингтоны, а то мне пришлось бы ещё и уши заткнуть.

Вокруг заплясали знакомые цифры, но я сразу смекнул, что сигналы идут не из смартфонов, а откуда-то извне... А все эти смартфоны-планшеты — просто связующее звено.

— Не понимаю... — прошептал я.

И тут до меня дошло: Оля каким-то образом ловит эсэмэски живых... а ещё всё, что они пишут в интернете: комментарии, имейлы, отзывы на фильмы... всё!..

И не просто ловит, а «изобличает» эмоции... Чувства, испытываемые теми, кто это писал!

«Милый скоро буду люблю ♥»

(привязанность... радость... нетерпение...)

«Вчера было супер повторим?»

(сладострастие... надежда...)

«опазд. Разогрей сам. И не торч в комп погуляй!»

(любовь... раздражение...)

Я ощутил всё это разом и с трудом абстрагировался от цифр. Такое со мной было впервые. И не могу сказать, что мне это понравилось.

— Но зачем? — я глянул на странную обитательницу этого места. — Зачем тебе это?

— Это моя пища, — сказала Оля.

— Чего?.. — похоже, сегодня я с этим словом сроднюсь. — В каком смысле — пища?..

— В прямом. Вот, погляди.

Оля легла (мне пришлось сдвинуться), закрыла глаза, замерла. Я увидел хоровод цифр над её бледным лицом. Бегло «прочёл» их.

А вот это уже не эсэмэски...

«...как пробуждение! Невинность на фоне грязи, праздник чувств и ужас войны. Блестяще!»

Ясно — отзыв на какой-то фильм.

«...тронет любого зрителя. Зрелищный и интересный во все времена! Надеюсь, мою душу однажды увезёт идущий по воде поезд»

Опять отзыв — даже знаю, на что: «Унесённые призраками» Миядзаки. И правда, шедевр.

Автор отзыва явно думал так же — он испытывал восторг, когда писал это. И Олины щёки розовели, словно чужой восторг каким-то образом придал ей сил. Над ней скользнула золотистая дымка, а после расплылась вокруг... Впрочем, мне могло и почудиться.

Оля зашевелилась и открыла глаза:

— Теперь понятно?

— Кажется, да... И ты этим... питаешься?

— Только сладостями.

— Это как?..

— Последние два отзыва — сладости. А горечь...

Я и сам сообразил, о какой «горечи» речь. Но Оля всё же привела пример; цифры над нами потемнели, изменив заключённый в них смысл:

«Пипец ты долбанутый! Какого хера это в трендах? Родители что ли проталкнули? Убирите эту малолетку с ютьюба!!!!»

«Аутист кончиный... Всем велкам в дегратьюб»

«Хорош засарять тренды калом! Иди в официантки тупая деффка!!!»

От комментариев (а это были «коменты» к видеороликам) веяло холодом — и не нужно было быть призраком, чтобы понять настроение их авторов: зависть, злоба, недовольство своей жизнью... Желание на ком-нибудь отыграться (я добавил бы и избыток свободного времени — хоть и не мог это почувствовать. Но чтобы тратить время на обливание кого-то грязью, его должно быть много).

Потом опять были эсэмэски — «подкреплённые» не только эмоциями, но и обрывками мыслей:

«Стою в пробке совещайтесь без меня»

(стыд... надежда, что в это поверят... Потому что никакой пробки нет)

«Мам я у Вити. Приду попозже»

(Опять враньё... А из эмоций — всё тот же стыд и страх)

— Хватит, я понял... — вскинув ладони, я отстранился от цифр. — Убери их, хорошо?

Оля не шелохнулась, но цифры исчезли. Я облегчённо вздохнул.

— И ты без этого не можешь? — тихо спросил я.

— Не-а, — она мотнула головой и вновь села, опустив ноги на пол. — Раньше могла. Но тут скучно... очень скучно. Мне это помогает.

Я сглотнул; здесь ведь не Общага, где сложно стать по-настоящему одиноким. Там нам хватает тех эмоций, что мы друг другу даём. Каждый из моих соседей в каком-то смысле мешает остальным окончательно стать призраком... Ненужной тенью в обходящемся без нас мире.

А у Оли есть лишь эмоции незнакомцев. Только они напоминают ей о том, каково это — быть живой.

— Тут всё настоящее, — она обвела рукой вокруг себя. — Даже весь этот дом... Понимаешь?

— Нет... — прошептал я.

— Живые строят дома, а потом прячут грязь под ковром, плитами пола и натяжными потолками. И другую свою грязь они тоже прячут — всю жизнь... А тут, — Оля огляделась, — сразу видно, что внутри.

Я молчал.

Почему-то мне вспомнилась песня Земфиры — «Webgirl». Вот она — девочка, живущая в Сети. Прямо передо мной.

— Это ведь здорово, — сказала Оля, — уметь видеть, что внутри. А то бывает, что любишь — и не знаешь, кого.

Она глядела на меня с грустной иронией. Но я мог лишь гадать, что стоит за этим взглядом и её откровением: «...бывает, что любишь — и не знаешь, кого»...

— Послушай, — я нервно кашлянул, — когда-то я назвал тебя Костля...

— Не извиняйся, — перебила она — и загадочно добавила: — Ещё рано.

И вновь легла, будто погружаясь в свой мир.

— Почему рано? — спросил я.

— Вечером, — глаза её уже были закрыты. — Хочу, чтобы ты пришёл вечером. А сейчас уходи.

Я вдруг осознал, что её радует моё замешательство. Она выглядела беззащитной, но притом откровенно со мной играла.

Во мне вспыхнул протест:

— А если я не приду?

— Тогда ты ничего не узнаешь — ни про Ангела, ни про младенца... ни про телевизор, который был в твоей комнате.

Я вздрогнул в который раз за сегодня. С моих губ чуть не сорвалось: «Откуда ты о нём знаешь?! Как всё это, чёрт тебя подери, может быть связано?!»

Но я знал: она не скажет.

Сейчас — не скажет.

А давить без толку. Испугавшись, она исчезнет — как исчезла вчера.

Значит, хочу я или нет, мне придётся участвовать в её странной игре. Отыграть роль слепца, изнурённого жаждой; слепца ведут к ручью, но тропу он не видит — и вместо ручья его может ждать топь.

— Во сколько мне прийти? — спросил я.

— Ха — какой деловой!.. Приходи в десять. Но не сюда... Приходи к Нижним решёткам.

Конечно, я знал, где это — как и каждый пскович. Нижние решётки — место слияния двух рек, Псковы и Великой. Там стоят башни Псковской крепости: Высокая (она же Воскресенская) и Плоская.

— Хорошо, — сказал я. — В десять у Нижних решёток. Я приду.

Покинув подъезд, я побрёл через двор.

Мои мысли были сбивчивы: подобно спятившим планетам, они плясали вокруг новой звезды — Оли... Вокруг светила, проникнутого и светом, и тьмой.

Вокруг Webgirl.

Так я её про себя и назвал: Webgirl.

Что она знает об Ангеле?

Что ей известно о младенце, чей плач звучал перед убийствами?

Что вообще может означать вся эта чехарда?!

Пройдя сквозь забор, я размышлял над всем этим, пока не увидел Кошатницу: та сворачивала за угол, словно боясь быть замеченной.

— Настя!.. — крикнул я — и лишь после сообразил, что назвал её по имени.

Остановившись, она замерла. В её позе была скованность; она напомнила мне ребёнка, робеющего у двери дантиста. Это выглядело странно, как и само её появление.

— Ты-то здесь откуда? — я уже подошёл к ней. — Ты что, пошла за мной?

— Нет... не за тобой, — Кошатница наконец развернулась. — Но я знала, где ты будешь, и пошла сюда же, потому что... Потому что нам надо поговорить.

Её пальцы мяли джемпер, рукава которого были натянуты на ладони. И она явно избегала моего взгляда.

— Я сначала хотела подойти к тебе в Общаге, — призналась Кошатница, — но всё никак не решалась. Поэтому пришла сюда и ждала тебя во дворе. А после подумала, что ты не пришёл, вот и решила вернуться...

— Ясно... — проронил я, хотя на ясность её ответ не тянул — скорее, он был сумбурным. Но тут мне и правда стало ясно: — Ты здесь из-за вчерашнего? Из-за того, что я увидел в твоих мыслях?

Кошатница молчала, но я понял, что попал в точку: мне стало известно о её суициде — и это ей не давало покоя.

— Ясно... — с неловкостью повторил я. — Ты не бойся, я никому ничего не скажу.

— Правда? — сконфузилась Кошатница.

— Честное привиденческое.

Она почти улыбнулась; именно «почти», потому что это не было полноценной улыбкой — Кошатница вообще улыбается редко. Но её губы чуть дрогнули, а в глазах зажглась теплота.

Во мне словно что-то затрепетало.

— И с вопросами не полезу, — добавил я. — Если подумать, то мне их и нельзя задавать — ведь Контракт запрещает нам обсуждать свою смерть.

— Пока не встанут Часы, — тихо сказала Кошатница.

— Пока не встанут Часы, — зачем-то подтвердил я. — Но если они однажды встанут и ты захочешь кому-нибудь обо всём рассказать, то я всегда тебя выслушаю. А пока просто забудь, что я что-то видел.

Кошатница благодарно кивнула:

— Спасибо...

Ещё несколько мгновений она мяла свой джемпер. В этом угадывалась беззащитность. Никогда бы не подумал, что увижу Кошатницу такой...

В конце концов она призналась:

— Я рада, что всё-таки решилась на разговор: глупо было делать вид, что ничего не случилось.

Настал мой черёд кивать. Странная у нас получалась беседа...

— Слушай, — у меня вдруг возникла идея, — я тут хотел сходить к сестре, она сегодня в кафе работает. Хочешь, вместе пойдём? Заодно расскажу, что я узнал от той девочки.

— От призрака? — уточнила Кошатница, словно я мог беседовать с живыми девочками. Потом вдруг прищурилась: — Ты меня что, на свидание зовёшь?

— Разве могут привидения ходить на свидания? — попытался я отшутиться. — Давай просто сходим на праздник.

— А при чём тут праздник? — удивилась Кошатница.

— Вика — аниматор, — сказал я. — Раз её зовут в кафе, значит, там какой-то праздник.

Кошатница колебалась.

— Наверное, будет полно детей, — проронил я. — Смех, веселье, мультяшные персонажи...

— Ещё про героев аниме скажи, — она поморщилась. — Дешёвый приём.

Однако я не сдавался:

— И идти недалеко — всего минут десять...

Кошатница вздохнула. В ней словно боролись две персоны: одна — та, что с «шипами» (угрюмость, замкнутость, излишняя скрытность), и другая, с которой, я едва был знаком. Ещё вчера победила бы первая. Но наш поход в сгоревший дом что-то изменил — даже не потому, что я узнал её тайну; если честно, я и сам не понимал, в чём причина. Она — по-прежнему загадка, я — по-прежнему простак, и вообще, всё вроде по-прежнему... Но, как сказали бы в новостях, двусторонние отношения потеплели.

— Ладно, — сдалась Кошатница, — кафе так кафе. Мне всё равно заняться нечем.

И мы с ней пошли в кафе. Кстати, сознаюсь: на самом деле я к Вике в тот день не собирался. Но Кошатнице об этом лучше не знать.

Скажу вам по секрету: маленькие дети — это не только цветы жизни. Это ещё и стихийное бедствие. Особенно когда их много.

Сию тайну я постиг в декабре, когда Вика устроилась на работу. Труд аниматора я прежде не ценил: шутишь, веселишься, на халяву жрёшь сладости на чужих днях рожденья, а тебе ещё и платят! Короче, работёнка мечты.

Но, блин, как же я ошибался...

Аниматор на детских праздниках — это даже не белка в колесе; это мишка на велике, подгоняемый дрессировщиком. И таких «дрессировщиков» у аниматора трое, пятеро, а то и десяток! Ростом они невелики (зачастую меньше метра), говорить толком не могут, но капризами и гвалтом возмутят даже мёртвых — включая меня.

Сегодня «дрессировщиков» было девять.

Зал детского кафе в торговом центре был украшен воздушными шарами, надувными игрушками и пёстрыми бумажными лентами. На полу блестели кружочки конфетти, вылетевшего из пневмохлопушек (мы с Кошатницей это видели: конфетти попалось качественное и падало медленно, к шумным восторгам детворы), а большая кукла Барби делила стол с Бэтменом. Видимо, Барби предназначалась для девочек, а Бэтмен — для мальчиков.

Вика тоже походила на куклу: в смешном жёлтом костюме она пускала мыльные пузыри.

— Добро пожаловать в детство, — сказал я.

Кошатница озиралась. Ей тут определённо понравилось.

— Это твоя сестра? — она кивнула на Вику.

— Да, мы с ней близнецы. Разнояйцевые.

— Странно — вы совсем не похожи... Она красивая....

Я от такой прямоты опешил. Кошатница великодушно добавила:

— Ты тоже красивый. По-своему.

— Ну спасибо...- буркнул я.

Мы встали у окна, чтобы никто сквозь нас не прошёл. В центре зала галдела прыгающая вокруг Вики малышня, чуть поодаль, за сдвинутыми столами, сидели родители. Все были в треугольных колпаках — видимо, кто-то праздновал день рожденья.

— Надо же, — оценила Кошатница, — дети от неё не отходят.

— Погоди, ты ещё игр не видела, — сказал я. — Эстафета «Сороконожка», «Охота на зайцев», «Пираты»...

— «Фруктовые гонки», — вставила Кошатница.

Я удивился:

— Откуда ты знаешь?

— Ну... — она вроде бы смутилась. — Когда-то я хотела устроиться вожатой в лагерь, вот и искала в интернете, чем занять младшие отряды.

И опять я удивился её словам:

— Так ты же по возрасту не подходишь... в смысле, не подходила. Тебе же в день смерти было семнадцать, а в вожатые совершеннолетних берут...

— Ну мало ли... — неопределённо ответила Кошатница. — Может, меня бы взяли помощницей вожатого? Такое бывает. А мне это было нужно.

Пояснять она ничего не стала, а лезть к ней с вопросами я постеснялся.

Тем временем началась «Сороконожка». Три группы малышей, по трое в каждой, встали гуськом. Между спиной впередистоящего и тем, кто находился сзади, был зажат мячик (Вика объяснила, что руками его касаться нельзя) — и таким вот макаром им надо было пройти метров семь, обогнуть стул и вернуться. Команды, разбившие строй, проиграют. А если его сохранят две команды из трёх, победит та, что придёт первой.

— Ну и что ты от неё узнал? — спросила Кошатница.

Я сразу понял, о ком речь.

— От той девочки? Можно считать, что ничего.

— Ни про убийства, ни про Ангела?

Вместо ответа я описал встречу с Олей.

— Значит, она и про телевизор знает... — пробормотала Кошатница. — Может, увидела его в твоих мыслях?

Я бессильно покачал головой. Наверное, среди общагских это был самый частый жест: он выражал всё, что творилось с нами два года.

— Почему она ждала меня? — проронил я, наблюдая за праздником. — Ведь она будто знала, что я к ней приду...

— Вы с ней точно не общались при жизни? — спросила Кошатница.

— Шутишь? — буркнул я. — Не считая того раза, когда она протянула мне платок, мы и словом не обмолвились.

Раздались радостные визги: первая группа малышей обогнула стул, не разбив строй. Один мальчуган зачем-то потопал в нашу сторону, и мы с Кошатницей отошли: не стоит им сквозь нас ходить.

— А ведь странно, — мрачно заметила Кошатница, — что мы не видели её раньше. За два года облазили весь город, но в тот дом не зашли. Хотя я о нём знала... Даже читала в интернете, что его хотят снести.

— Потому и не снесли, — сказал я с усмешкой, — что одному призраку эта идея не понравилась.

Уверен, Кошатница меня поняла: Оля могла помешать сносу, «вторгнувшись» в мысли какого-нибудь чиновника. Ей по силам такое, что нам и не снилось... Взять хотя бы умение исчезать!..

— И ты снова с ней встретишься? — спросила Кошатница.

Я удивился: вопрос прозвучал так, словно она за меня боялась.

— Не ходи к ней, — её тон вдруг стал резким. — Она с тобой играет как со щенком. Бросила палку, и ты готов побежать.

— А утром ты так не считала, — удивился я. — Когда я спорил в Общаге с остальными, ты была на моей стороне.

— То было утром. Вчера она показалась мне беспомощной, но после всего, что ты сказал, я думаю иначе, — Кошатница посмотрела мне в глаза. — Она не беспомощна — она опасна. Не ходи к ней.

Опять раздались визги и смех: вторая команда, обходя стул, разбила строй, и мяч покатился по полу. Но Вика всё равно поощрит всех призами — полагаю, конфетами. Она так делает всегда.

— Если не пойду, то ничего не узнаю, — сказал я. — Да и что со мной будет? Я призрак, она призрак... Не запугаем же мы друг друга до второй смерти?

Кошатница отвернулась, не оценив шутку. Впрочем, и мне было не смешно.

Спор наш прервался весьма странно: за дверью кто-то громко заматерился. Детвора не умолкла (видно, все тут были из хороших семей, где при детях не ругаются матом), но Вика с тревогой поглядела на дверь.

— Что там ещё за чертовщина? — вырвалось у Кошатницы.

Родители за столами прервали беседу. Как назло, тут не было пап — одни мамы... И ни одного крепкого мужика.

— Какого хера!.. — прокричали снаружи. — Я всю вашу грёбаную шарашку разъ...

Прозвучала тирада, достойная группы «Ленинград». Мы с Кошатницей переглянулись и, не сговариваясь, прошли сквозь стену.

У спускавшейся в торговый зал лестницы (кафе было на втором этаже) стоял пьяный мужик. Перед ним застыл охранник, выставив руки и не пуская его дальше — но раскрасневшийся дебошир чихать на это хотел:

— Убрал лапы! — он отпихнул охранника к стенке и взмахнул какой-то корочкой. — Ты меня сука ещё не знаешь! Один мой звонок — и ляжешь на нары... А когда выйдешь, будешь стеречь в сортире дерьмо!

Охранник присмотрелся к ксиве, секунду подумал... и смиренно отошёл. О детях в кафе он и не вспомнил (или предпочёл о них забыть). Мне захотелось сквозь него пройти; такому бы не детей охранять, а картошку...

Покупатели снизу глазели на шоу и ускоряли шаг. Какая-то женщина требовала вызвать полицию, но сама её вызывать не спешила. Где-то в зале заплакал ребёнок.

Потом я уловил мысль дебошира — помыслы пьяных почему-то «ловятся» сразу.

— Он припёрся в кафе за сыном...

— За дочкой, — возразила Кошатница. — Сосредоточься, и увидишь сам. Его жена... подаёт на развод... — она заговорила с паузами, концентрируясь на чужих мыслях. — Позавчера забрала девочку... сбежала к матери... А этот их терроризирует... даже ломился в квартиру... Теперь вот пришёл сюда.

Пьяный уже надвигался на дверь, сверля её тупым взглядом. В глазах краснели сосуды, на лбу блестел пот. Пальцы сжимались в кулаки с парой синих костяшек — ими явно обо что-то били... Хорошо, если не о чьё-то лицо.

Я оцепенел: Вика... дети... Этот псих не должен к ним и близко подойти!

Но пьяный вдруг замер. Его взгляд из злобного превратился в испуганный, рот приоткрылся. Голова склонилась набок, словно у пса, и он с ужасом просипел:

— Ка... какого... Господи...

И вот тут я осознал, что он глядит на нас с Кошатницей. Не просто в нашу сторону, а прямо на нас!

— Семён... — проронила она.

— Я вижу... — мой голос внезапно осип.

Через мгновение дебошира и след простыл: метнувшись влево, он побежал в коридор — вероятно, в расположенный там туалет. Под его вопль хлопнула дверь.

— И что это было? — тупо спросил я.

— Кажется, я знаю, — Кошатница от волнения заговорила очень быстро: — Год назад со мной такое случалось: меня заметил наркоман. Наверное, он тогда был под кайфом.

— Хочешь сказать, нас видят наркоманы и алкаши?

— Думаю, что только некоторые. А ещё есть версия, что нас замечают психи. Читал «Преступление и наказание»? Там есть диалог, где Свидригайлов так и говорит: мол, тот факт, что призраки являются лишь психически больным, не означает, что призраков нет.

— И ты запомнила? — поразился я.

— Но ведь это же не дословно...

Я уважительно кивнул, умолчав о том, что не дружу с классикой. «Преступление и наказание» мы должны были пройти во втором полугодии, а я погиб в самом его начале, так и не ознакомившись с величайшим творением Достоевского... Короче, мне повезло.

Вновь переглянувшись, мы с Кошатницей пошли в мужской туалет. Нам опять не потребовалось сговариваться.

Пьяный заперся в кабинке — в какой именно, было ясно по всхлипам. Я просунул в неё голову, а Кошатница бесстыдно вошла сквозь дверь.

Хриплый вопль повторился — но теперь он был громче.

Мужик сидел на унитазе и трясся от страха — белый как полотно. Из нас троих именно он выглядел мертвецом.

Когда он перестал орать, Кошатница сказала:

— Ещё раз потревожишь жену или дочь — и я вырву тебе сердце.

— Она может, — подтвердил я. — Она сущий дьявол. На обед жарит сердце, на вечер — печень. Хотя твоя, наверное, уже непригодна.

— Ты всё понял? — спросила Кошатница.

В невнятном мычании расслышалось «да».

Кошатница это одобрила:

— Молодец. И кончай пить, а то так и помереть можно.

Когда мы вышли, она уточнила с несвойственным ей лукавством:

— На обед — сердце, на вечер — печень?

— Но ведь сработало... — смутился я.

И вдруг осознал: чем бы ни кончилась вся эта история — убийства, Webgirl, плач младенца, — я всё равно рад, что во всё это влез. За этой чертовщиной я разглядел другую Кошатницу — ту, которую она прятала... и которую у меня целых два года не хватало смелости отыскать.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 11

Мой рассказ о встрече с Олей (или всё же с Webgirl? Я не мог определиться, как её мысленно называть) был воспринят в Общаге сухо: там по-прежнему считали, что связываться с ней опасно. Общий вердикт совпал с мнением Кошатницы: «Не ходи к ней».

Но я знал, что пойду.

Во избежание споров я заперся в комнате и уткнулся в планшет, созданный Ангелом. Пожалуй, я и ужинать сегодня не буду: улизну из Общаги, пошатаюсь по Пскову, а в десять дойду до Нижних решёток.

Как раз об этом я и думал, когда в мою дверь постучали.

— Семён, — голос принадлежал Палычу. — Семён, мы тут это... посовещаться хотим.

Я сразу напрягся.

— Посовещаться? А повод?

— Да пёс его знает... Это Макс всех собрал. А ещё он Близняшек почему-то не пускает гулять: говорит, всё сейчас объяснит. Не знаю я, что ему в голову торкнуло.

Я пошёл с Палычем в кухню, гадая, что «торкнуло» в голову Макса. Жаль, что не успел уйти — придётся теперь держать оборону...

Но в кухне я понял, что с Олей наше собрание не связано.

Все, кроме Макса, уже сидели за столом, явно недоумевая, зачем их позвали. Другой стол был завален капустой, в раковине стояла кастрюля. Значит, Макс нас созвал в разгар Бабулиной стряпни — потому она и сидит с таким хмурым видом.

Сам Макс стоял у плиты, с планшетом в руках. При нашем с Палычем появлении он отошёл, пропуская нас к столу. Мы сели.

Молчание прервал Коршун:

— Ну и что это будет? — спросил он у Макса. — Летучка, планёрка, консилиум? Экстренное заседание мертвецов?

— Увидите, — сухо бросил Макс.

Оставшись стоять, он положил планшет на стол. Потом взглянул на меня:

— Вчера, когда ты сказал про убийства, я стал рыться в интернете и искать, что обо всём этом пишут. Ну и вот что накопал...

Я подался вперёд: псковский форум, раздел новостей — и очень странная тема: «Безумие или полтергейст: кто бьёт стёкла в домах?»

Света с Ритой тоже прочли это — и почему-то заёрзали. Палыч посетовал:

— Между прочим, не всем повезло застрять с хорошим зрением, а у некоторых при жизни ещё и катаракта была...

— Там написано, — сказал Макс, — что с конца декабря во многих квартирах сами собой бьются стёкла: зеркала, люстры, дверцы шкафов... А один форумчанин утверждает, что в его джипе разбились окна, пока он стоял на светофоре.

Макс посмотрел на Близняшек. Света глядела в пол, Рита отвернулась. И почему-то их уши порозовели.

— Последний случай произошёл вчера в третьей школе, — сообщил Макс. — На химии перед учительницей лопнула колба. И вслед за этим — окно... рядом с той же учительницей. А потом на столе раскололась её же кружка.

— Третья школа? — уточнила Бабуля. — Девочки, а вы разве не там учились?

Она тоже уставилась на Близняшек, но те словно воды в рот набрали.

— Света, Рита... — Макс буравил их взглядом. — Вы вчера были в своей школе после обеда, ведь так? Где-то в четвёртом часу?

Близняшки не издавали ни звука, но мне показалось, что Света вот-вот разревётся. И я начал понимать, к чему клонит Макс.

Исключение из Первого закона... Способность Близняшек воздействовать на предметы в мире живых...

От изумления я чуть не вскочил. Чтобы Рита со Светой крушили чьи-то квартиры?.. Разбили колбу перед учительницей?.. Расколошматили джип?..

Да быть такого не может!..

Моим первым порывом было вступиться за сестёр, но что-то в их лицах заставило меня передумать. А ещё — их молчание... Виноватое молчание.

И мой порыв сменился единственным вопросом: «Зачем?..»

Макс тихо спросил о том же:

— Зачем вы всё это натворили?

Света беззвучно заплакала. Коршун по своему обыкновению присвистнул. Остальные молчали — лишь Бабуля растерянно проронила:

— Девочки, как же так...

— Да, это были мы! — с неожиданным вызовом откликнулась Рита. В отличие от сестры, плакать она не собиралась. — Мы уже месяц это делаем!

— Зачем? — повторил Макс.

Рита выдержала его взгляд:

— Затем, что они получали по заслугам!

— Кто «они»? — спросил Коршун.

— Все, с кем мы это делали, — Рита гордо распрямилась на стуле. — Им не то что стёкла — им морды бить надо!

Её щёки горели (не каждый живой так покраснеет), но голос был твёрдым. Одной рукой она приобняла сестру, и та успокоилась — даже заговорила сквозь всхлипы:

— Мы у хороших людей ни... ничего не ломали — только у плохих...

— И как же вы их различаете? — уточнил Макс.

— Ну... — похоже, Света не распознала в его тоне сарказма. — Дело в том, что иногда мы заходим в квартиры, пока бродим по городу... просто из любопытства...

— Ещё лучше... — буркнул Палыч.

— Да, заходим, — вскинулась Рита, — а что тут такого? Можно подумать, никто из вас так не поступал... Нам же целыми днями заняться нечем!

— Продолжайте, — велел Коршун. — Вы заходите в квартиры. Что дальше?

— Смотрим, как люди живут, — Рита пожала плечами. — Обычно в этом ничего интересного нет, но иногда...

Она умолкла, подбирая слова. Макс ей помог:

— Иногда вы видите то, что вам не нравится?

— Это бы и тебе не понравилось, — огрызнулась Рита. — При нас мужья били жён. И детей... Одного мальчика мать отхлестала проводом, а соседи всё знали: мы прошли потом сквозь стену и уловили их мысли... Сказать, о чём они думали?

Коршун мрачно произнёс:

— Что не стоит вмешиваться и наживать себе врагов?

— Об этом тоже. Но ещё они оправдывали тех, кто так делал... Типа бить детей — это нормально, все бьют, потому что без этого никак. А если за стенкой муж колотил жену, то...

— «Бьёт — значит, любит», — перебил Макс. — «Разборки мужа с женой нас не касаются»... «Позвоним в полицию — не оберёмся проблем»... Такими были мысли у соседей?

Света с Ритой кивнули.

Я заметил, как Кошатница сжала кулак. Близняшкам она сочувствовала, как и я. Они ведь из хорошей семьи; их родители были умны, самодостаточны, обеспечены, и (судя по рассказам сестёр) любили свою работу и друг друга. Они были не из тех, кто срывается на близких. Многие дети — если не большинство — детству Близняшек позавидовали бы.

А положение застрявших позволило им окунуться в изнанку жизни: в то, что прячут за фасадом.

Коршун вздохнул, побарабанил пальцами по столу. Спросил:

— Ну а с химичкой-то что? С учительницей, рядом с которой вы колбу разбили?

— Она ребят унижала, — робко ответила Света. — Выбирала одного в качестве жертвы и обзывала при всех. Год назад это сняли и выложили в Сеть, но её всё равно не уволили. А родители на неё не жалуются, потому что она не просто химичка, но ещё и завуч, а муж её как-то связан с мэрией...

— С Администрацией города, — буркнул Макс.

— Как будто есть разница...

— И вы решили отстаивать справедливость, — сказал Коршун.

Это был не вопрос — он констатировал факт. Да и остальным всё было ясно.

— А надо было не отстаивать? — дерзко спросила Рита. — Притвориться, что мы ничего не видели?

Палыч с поучительно-сочувственными нотками произнёс:

— Девочки, поймите — это ведь проблемы живых...

— А если живые молчат? — перебила его Рита. — Если живые как неживые?

Ей никто не ответил. Да и что тут скажешь? Тот же алкаш рядом с детским кафе, так удачно увидевший нас с Кошатницей, сразу бы присмирел, найдись в зале покупатели не робкого десятка — и никакие ксивы не помогли бы... Только мне ли об этом рассуждать? Будь я жив, встал бы у него на пути? Ради Вики бы встал, ради детей, которых она развлекала — тоже... А если бы ни её, ни детей там не было?

Вряд ли. Скорее всего, я поспешил бы уйти.

Рита права — живые как неживые.

После недолгого молчания Макс угрюмо спросил:

— Ну и чего вы добились своими погромами?

— Между прочим, многого! — воодушевилась Рита. — Та мамаша, что избивала сына, решила, что это её Бог покарал, когда мы разбили над ней люстру. Если честно, то даже две люстры: сначала мы разбили ту, что висела на кухне, но эта дура ничего не поняла. Поэтому мы разбили вторую, которая была в комнате...

Макс чуть слышно застонал, Бабуля прижала ладонь ко рту. Рита гордо продолжала:

— А один мужик бросил пить после того, как мы его проучили. У нас на это три дня ушло. Его жена после побоев уехала к тётке, и мы две ночи били стёкла в его квартире. На третью ночь он побоялся там спать и ушёл в гараж — ну а мы и туда пришли...

— Там тоже есть стёкла, — вставила Света. — Ну то есть были...

Не сдержавшись, я хмыкнул — впрочем, как и Кошатница. Мне показалось, что и Коршун едва сдержал смешок.

— Теперь тот мужик совсем не пьёт, — похвасталась Рита. — А ещё в церковь ходит.

— Я бы на его месте тоже ходил, — буркнул Палыч.

— Чем вы стёкла-то били? — полюбопытствовал Коршун. — Молотком, что ли?

— Зачем молотком? — Рита явно удивилась. — У нас бита есть... Мы её в магазине спорттоваров украли. Правда, с ней неудобно: она ведь сквозь двери не пройдёт. Но мы их и сами открывать можем. И пока бита у нас, живым её не видно.

— Да, мы это проверяли, — поддакнула Света. — Если кто-то из нас держит биту, на неё даже не смотрят. Но когда мы её бросили на тротуаре...

— ...хотели посмотреть, что будет, — ввернула Рита.

— ...один мальчик её сразу поднял.

Рита кивнула и призналась:

— Поэтому нам пришлось вторую биту украсть. Но больше мы ничего в магазинах не брали.

Макс опять застонал. Мне же вспомнилось, как Близняшки не пускали нас в комнату, когда мы принесли диван: вот потому и не пускали, что прятали биту. А иначе им пришлось бы объяснять, зачем та нужна.

— Ну вот что, девчонки, — вздохнул Коршун. — Поиграли в героинь «Марвела» — и хватит: с сегодняшнего дня вы с этим завязываете. И по чужим квартирам ходить прекращайте.

— А если не прекратим? — Рита дерзко на него посмотрела. — Может, при жизни вы и могли бы нам указывать, потому что вы взрослый, а сейчас не можете. Мы все застряли на одинаковых основаниях!

Я едва сдержал смех. Это ж надо такое сморозить: «Застряли на одинаковых основаниях»... Продвинутые пошли детишки; я в свои одиннадцать так не наглел.

Коршун что-то пробубнил, глядя в стену. Наверное, хотел выругаться, но сдержался.

— Можете материться, — разрешила Рита. — Мы за те дни, что ходили по домам, такого наслушались...

— Да в том-то и дело, что не для ваших это было ушей, — поморщился Коршун. — Вот вам самим бы понравилось, если бы за вами следили? Или вы всегда заняты тем, на что приятно смотреть?

Рита надулась, но Света, уже переставшая плакать, пришла ей на помощь:

— Мы хотя бы никого не бьём и не унижаем. А главное...

Почему-то умолкнув, она повернулась к сестре, словно спрашивая, продолжать или нет.

— Что главное? — спросил Макс.

— Что у нас появился смысл, — тихо сказала Рита.

— Какой ещё смысл?

— А вы не понимаете? — Рита обвела всех взглядом. — Нам надоело тупо слоняться по городу. Надоело разносить эти дурацкие ларцы... мы же даже не знаем, зачем это нужно! Может, и не узнаем никогда... Так почему мы должны смотреть на живых и всегда оставаться в стороне? Мы же можем бороться со злом!

Макс покачал головой, Палыч вздохнул. Коршун угрюмо чесал щетину. Легко было догадаться, о чём они думают: Близняшки застряли в том возрасте, когда между чёрным и белым не видишь оттенков. Есть зло, и с ним надо бороться — пусть даже с битой в руках... Всё просто.

Наверное, мне повезло, что я застрял не в одиннадцать, а в шестнадцать — хотя везение в принципе обошло нас стороной...

— Не будем мы ничего прекращать, — Рита встала со стула. — Мы будем делать то, что хотим — а вы можете и дальше изнемогать от безделья!

Развернувшись, она вышла из кухни. Света окинула всех виноватым взглядом и заспешила следом.

Останавливать их никто не стал.

Моё настроение до вечера было паршивым. Мне то и дело теперь слышалось: «...у нас появился смысл».

Появился смысл...

В ожидании встречи с Webgirl я вновь воспользовался цифровыми «презентами» Ангела и влез в интернет. Идти в город расхотелось. Надоело быть соглядатаем, исподволь наблюдающим за живыми; невидимкой, сквозь которого можно пройти.

Появился смысл...

Зачем, чёрт побери, мы застряли? Зачем разносим «дурацкие ларцы», как окрестила их Рита? Зачем каждый полдень ждём боя Часов, которые — если верить Контракту — однажды встанут?

Ведь Близняшки в чём-то правы: Ангел дал нам посмертье, а про смысл позабыл... Может быть, как и тот, кто дал нам жизнь?..

За этими раздумьями я стал рисовать. Не скажу, что делаю это часто, но иногда накатывает... Как сейчас.

Выбрав холст, я постучал по нему прежде, чем поставить на мольберт (убедился, что звук «барабанный» и натяжка что надо). Разложил тряпки, достал кисти и мастихин. Приготовил краски и смешал часть на палитре, чтобы получить нужные мне цвета.

Сегодня я нарисую пейзаж.

Взяв тонкую кисть, я провёл линию горизонта. Обозначил границы берегов, мазками наметил лес. Это будет долина с текущей по центру рекой.

Теперь — силуэты хижин.

Я пропишу их не детально, скрыв сосновыми ветками. Над всем этим будет солнце, робко встающее вдалеке. Солнце-король, уже почти занявшее трон.

Минут через десять получилась часть неба. Потом я поработал с лесом (зелёный замес — для листвы, чёрный — для теней) и в намечавшейся реке «отразил» деревья. Сложнее всего мне дались переходы, где один тон перетекал в другой, но всё вышло как надо; смочив кисть, я сжал её пальцами, дал вытечь воде, а затем сплющенным кончиком провёл по границе между небом и лесом. Получилась тусклая рассветная дымка... Хмарь и солнце над верхушками сосен.

Крыши хижин я прописал серо-коричневым. Обозначил тонкой кистью деревья. В туман добавил фиолетового, кое-где растерев его пальцем; палец для художника — такой же инструмент, как и кисть.

Вскоре мой лес затерялся в тумане, а вблизи, у берегов, запестрел хвоей. За ветвями смутно угадывались дома. В воде отражались древесные кроны.

Но чего-то не хватало.

Сначала я не понял, чего именно. Поработал с контрастами, с кустами, добавил тёмного в отраженья. Дорисовал пару коряг.

Но пейзаж был по-прежнему «не тем»: я не сказал того, что хотел сказать.

И я стал рисовать шхуну.

Двухмачтовое судёнышко с косыми парусами вышло очень схематичным, похожим на скриншот из игры. Я даже снасти толком не прописал; бушприт едва темнел сквозь хмарь, а палуба казалась девственно чистой. Пожалуй, это и не шхуна вовсе, а... шхуна-призрак.

Я замер, глядя на то, что у меня получилось.

Шхуна была словно бы из тумана — и в него же плыла, не замечаемая с берегов. Взойдёт солнце, в домах все проснутся, но никто шхуну не увидит. Она продолжит свой путь по бегущей в неизвестность реке.

Видимо, те, кто на борту, тоже утратили свой смысл.

Мне осталось прописать один парус, но я начал мыть кисти. Шхуну я не дорисую; оставлю всё так, а возможно, даже выброшу холст.

Убрав кисти и краски, я отправился на встречу с Webgirl.

Вечер был тихий, морозный и величественно-спокойный, какими бывают лишь лунные зимние вечера.

Я стоял на льду под усыпанным звёздами небом. В этот раз к месту встречи я пришёл слишком рано. Обещал себе так не делать, но удержаться не смог.

В ожидании Оли я глазел по сторонам. Справа была Высокая башня (на самом деле не такая уж и высокая — может, метров восемь; башню выложили из камня, но её крыша деревянная и похожа на конус), слева — Плоская (она ниже Высокой, но больше в диаметре, тоже с крышей из досок, чем-то похожей на вигвам). А под моими ногами Пскова и Великая слились в толще льда. Когда-то между башнями была стена с водобежными решётчатыми воротами: вода текла в них свободно, но вход в Пскову с этой стороны был защищён. А поскольку восточнее уже была другая стена, названная Верхними решётками (те находились в районе Гремячки), то название места, где я сейчас стоял, напросилось само: тоже решётки, только Нижние.

Нижние решётки.

С набережной долетал смех, но в остальном было тихо — звуки чахли во мгле, пасуя перед близостью ночи. Видимо, это касалось и шагов Оли: я их даже не услышал. Зато её голос меня напугал:

— Ты рано.

Я повернулся. Она стояла на льду, где я только что прошёл.

Её облик поверг меня в оторопь: тёмные волосы серебрились, да и всю её фигуру обволакивал свет. Он был тусклым, но даже в кромешной тьме Олю было бы видно издалека.

— Нравится? — спросила она.

Совладав с изумлением, я ответил:

— Красиво. Как ты это сделала?

— Не знаю. Это само выходит.

Я зачем-то кивнул. Повисла пауза. Под её взглядом я терялся — он как будто околдовывал. Будь я писателем, назвал бы его чарующим.

— Ты обещала рассказать мне об Ангеле, — напомнил я. — И о младенце. И ещё про телевизор, который...

— ...был в твоей комнате, — перебила меня Оля. — Но вообще-то я ничего не обещала: я сказала, ты ничего не узнаешь, если не придёшь вечером сюда. Разве это обещание?

Я нахмурился. Оля снисходительно усмехнулась:

— Так и быть — расскажу про них всё, что знаю сама. Но лучше бы мы просто поболтали: младенцы, ангелы... — она театрально зевнула. — Зачем в такой вечер обсуждать всякую ерунду?

Беззаботность её тона смахивала на издёвку. Как и утром, Оля наслаждаясь моментом. Меня мучили вопросы, у неё были ответы, но вместо того, чтобы дать их, она тянула. Она вновь играла в свою игру.

Развернувшись, Оля пошла к Плоской башне. Я побрёл следом, гася в себе раздражение.

— Почему ты захотела встретиться тут? — мне пришлось общаться с её спиной, тускло мерцавшей при луне. — Я же мог снова прийти в дом, где... — чуть не сказав «ты погибла», я осёкся. — В дом, где ты жила.

— Жила-а-а-была-а-а, а потом умерла-а-а, — дурашливо пропела Оля. Но затем посерьёзнела и добавила: — Сейчас поймёшь.

Не дойдя до башни нескольких метров, она внезапно остановилась и взглянула на меня:

— Вот здесь. Встань рядом со мной.

Я послушно подошёл. Мы оказались как раз там, где Пскова впадает в Великую. Бойницы башен уставились на нас с двух сторон.

— Чувствуешь? — спросила Оля.

Я кивнул. Тут и впрямь что-то было... нечто чуждое, непостижимое разумом. Схожее чувство возникало, когда через Арку идёшь в Общагу.

— Это вход, — сказала Оля. — Тут есть дверь, хотя ты её не видишь.

Я и правда не видел никакой двери, однако в услышанном почему-то не усомнился.

— И куда она ведёт? — спросил я.

— В нишу. На другой уровень бытия... в Нигде.

Я завороженно молчал, а Оля продолжала:

— Есть разные миры: такие, как наш, и много других. Между мирами есть прослойки, известные тебе как Нигде. А в Нигде есть ниши.

— Погоди, — я недоверчиво сверлил её взглядом, — откуда ты всё это знаешь?

— Потом, — отмахнулась Оля. — Об этом я расскажу потом. Вообще-то я не хотела рассказывать, но думаю, что мне придётся — ведь я ему пообещала... Давно, ещё два года назад.

Во мне словно разлился холод.

— Кому пообещала? Ангелу?

Оля кивнула. Пробиравший меня холод превратился в мороз.

— Значит, ты его всё-таки видела? Ты видела Ангела?

Опять кивок.

Сосчитав в уме до трёх, я удержался от вопросов. Наш разговор — минное поле, где минами служат слова; идти надо медленно, шажок за шажочком. Таковы негласные правила её игры.

Чуть отступив (ощущение странной силы росло, хотя живые вряд ли ощутят тут хоть что-то), я поискал взглядом маки: вход в Нигде предполагает, что те должны быть поблизости. Но маков почему-то не было.

— Ищешь цветы? — поняла Оля. — Не ищи, их здесь нет. Они растут там, где застряли чьи-то души.

Но я всё-таки вглядывался во мрак — уже не в поисках маков, а...

— А дверь ты не увидишь, сколько бы ни старался, — Оля «поймала» мою мысль или просто смекнула, о чём я думаю. — Сначала я её тоже не замечала... Могла видеть лишь вход в свою собственную нишу.

— В комнату с телефонами? — уточнил я.

— Ага. Я очутилась там после смерти, а про другие ниши ничего и не знала. До тех пор, пока не встретила Ангела.

Я сглотнул. Уже в самой этой фразе («встретила Ангела») было что-то немыслимое.

Один вопрос я всё же решился задать:

— Значит, ниши и Нигде — это одно и то же? — но, подумав, я поправился: — Нет, не совсем... Если Нигде — это дом, то ниши — это комнаты. Так?

— Почти, — Оля загадочно улыбнулась. — Ты всё поймёшь после моего рассказа. Ты же ведь умный.

В её тоне был сарказм, который не расслышал бы лишь глухой. Но что этот сарказм означал?..

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной, — в руках Оли неожиданно возник шарф: чёрный, тонкий и видимо шёлковый. Наверное, она достала его из кармана. — Но для этого ты должен завязать глаза.

— Зачем мне их завязывать? — я занервничал. — И куда ты хочешь пойти?

— В мою вторую нишу, — Оля с поднятым шарфом шагнула ко мне. Магнетизм её глаз обескураживал. — Мы посмотрим там... кино.

Я решил, что ослышался, либо она шутит. Затем понял, что неверно ни то, ни другое.

— Как же мне смотреть кино с завязанными глазами?

Оля хихикнула, не соизволив ответить. Потом встала на цыпочки. Не знаю, о чём я думал, но я дал завязать себе глаза.

— Идём, — она взяла меня за руку, — скоро ты всё поймёшь. Не бойся.

И я шагнул за ней.

Отчего-то я и правда не боялся... Как вскоре выяснилось, зря.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 12

Шли мы всего минуты две, но с завязанными глазами даже минута недолгой не покажется. Иногда мне казалось, что где-то кричат и какой-то гулкий треск долетает из неведомых далей — однако всё стихало, едва я сбавлял шаг. Затем нас окатил жар, словно рядом открыли дверцу камина. Я свободной рукой хотел снять шарф, но Оля перехватила запястье:

— Нет-нет, оставь его, — её голос звенел ручьём, но был вкрадчив, как мотив колыбельной. — Мы почти уже пришли...

С трудом себя переборов, я оставил повязку. Через какое-то время Оля сказала:

— Ну вот мы и на месте, — она отпустила наконец мою руку. — Теперь можешь снимать.

Стянув с лица шарф, я удивлённо осматривался.

— Мы что, в кинозале?

У меня это вырвалось при виде кресел, красно-серыми шеренгами стоящих слева и справа; очевидно, мы поднялись по проходу, а иначе в центр зала бы не попали. Единственным источником света служил светящийся белым экран. От кресел исходил запах кожи — слишком сильный, чтобы быть настоящим. Но даже не он выдавал фальшивость этого места: её выдал туман, расползшийся под экраном и скрывший нижние ряды.

Туман из Нигде.

— «Мираж Синема», — я узнал один городских кинотеатров. — Я в нём бывал... Но ведь он ненастоящий?

— А что вообще настоящее? — риторически спросила Оля. — Реальность живых? Ты и правда так считаешь?

Она звонко засмеялась. Почему-то я подумал о резвящихся в лесу феях.

Отсмеявшись, Оля сказала:

— Но в общем, ты прав — это место создано моей памятью. В Нигде можно менять реальность, если умеешь это делать. Я — умею.

— Потому что виделась с Ангелом? — внезапно догадался я. — Это он наделил тебя таким даром?

Вместо ответа Оля одарила меня новой загадочной улыбкой (наверное, их у неё арсенал) и сказала:

— Выбирай любое кресло. Советую сесть где-нибудь тут — отсюда лучше видно. Но если хочешь, мы можем занять места для поцелуев.

Я предпочёл не уточнять, пошутила она или нет...

Опустившись в ближайшее кресло, я удивлённо покосился на Олю:

— А ты разве не сядешь?

— Сяду, — она пошла вдоль прохода. — Но сначала зайду в аппаратную и запущу фильм.

— Ты и это умеешь?

— Мой папа киномеханик, — её голос отдалялся, — я была с ним в аппаратной много раз. Она тоже часть моих воспоминаний. Там всё настроено, так что долго возиться не придётся.

— Но что это будет за фильм? — я приподнялся, ища её взглядом. Но Оля уже исчезла. Лишь эхо нового смешка разнеслось в сумраке.

Сидя в кресле, я бессильно гадал, что у неё на уме. Оля... Девочка из моего детства... Почти спятивший от одиночества призрак...

Webgirl.

Что именно она хочет мне показать?..

Экран стал гаснуть. На тёмном фоне возникла девочка в белом платье (чибик с длинными волосами и большой головой), а под ней надпись: «Ольга Мосина Pictures представляет».

Чибик хихикнул и подмигнул.

Я невольно заёрзал — мне смеяться или плакать? Почему-то казалось, что уместней будет второе.

Заставка сменилась первой сценой — чёрно-белой и будто набросанной карандашом: мама, папа и две дочки (одна постарше, другая совсем кроха) пьют на тесной кухне чай. Не знаю, как Олины воспоминания обрели такой вид (проделки Нигде с нашей памятью мне не постичь), но смотрелось это жутко: лица мультяшек казались живыми, словно реальную семью перенесли в мультик. В их нарисованных глазах мне даже чудился вопрос: «Как мы тут оказались?»

За кадром зазвучал голос Оли:

— Жила-была маленькая девочка. У неё были мама с папой и сводная сестра. Что значит «сводная», девочка узнала, когда подросла: ей объяснили, что у сестры другой папа, с которым мама девочки жила в первом браке... хи-хи...

Кадры замельтешили. Мелькание остановилось на Оле, которая в прошлой сцене была крохой, а теперь стала подростком. Оля сидела на кровати (видимо, в детской — плюшевый кролик на ковре и фломастеры на покрывале вряд ли могли быть атрибутами гостиной), уставившись в стену и монотонно наматывая на палец волосы.

Другая Оля — та, что за кадром — продолжала:

— И вот маленькая девочка перестала быть маленькой. Взрослела она в тёплой, дружеской атмосфере...

Голос Оли сменился женскими криками, донёсшимися из-за стены:

— Она такая в тебя! Боже, подумать только — в двенадцать лет не может решить ни одной задачи... Я на школьных собраниях уже устала краснеть!

— Но зато она читает, — а этот голос был мужским.

— О да, ужасы и фантастику. Про ходячих мертвецов и прочую мерзость. Это всё ты со своим идиотским кино!

— На себя посмотри, — резко бросили в ответ. — Не вылезаешь из своих жалких сводок... Дебет, кредит, актив, пассив... В мире есть вещи и поважнее, чем твои цифры!

— Да? Это какие же? Очередная премьера? Закрытый показ артхаусной чуши? Или сто грамм на дне рожденья у Олега, которое тот празднует по пять раз в год?

— У него действительно был день рожденья...

— Не ври мне! Кино и водка — вот и всё, что тебя интересует. Ты превратился в алкаша!

— Да с тобой любой трезвенник алкашом станет, истеричная дура!

— Да, дура! Дура, потому что вышла за такого слюнтяя, как ты! Ты хоть знаешь, что творится с нашей дочерью? Она же в школе ни черта не понимает, перебивается с двойки на тройку. А ведь папа говорил мне, что твои гены ни к чему путному не приведут... Чёрт меня дёрнул опять выйти замуж.

— Заткнись!

— Не смей затыкать мне рот! Это ты испортил мне дочь! Ты и твой долбаный алкоголь!

Сцена сменилась: Оля шла из кухни с двумя дымящимися кружками. Происходящее вновь сопровождал её голос:

— Эта тёплая атмосфера теплела ещё больше, когда сестра девочки приводила гостей... хи-хи.

Экранная Оля подошла к комнате, где на диване тискались девушка с парнем.

— Нет, не надо... — девушка нехотя отстранилась. — Эта дура войдёт, а мы... Дим, ну не сейчас...

— Надо было не за чаем её отправлять, — парень попытался стащить с подружки блузку, — а отослать к чертям из квартиры.

— Нельзя, она болеет. Она у нас вообще... болезная. Представляешь, её в школе зовут Костлявой!

— Костлявой? Прикольно.

— Ага... природа на ней точно отдохнула... взяла недельный отпуск... Дима, щекотно!.. Блин, ну она же войдёт...

— Да и хрен с ней. Как войдёт, так и выйдет. А настучит твоим предкам, я ей выбью мозги.

— У неё нет мозгов... у неё в башке солома... Ой, Дим!..

И опять голос Оли:

— Вот такая у девочки была дружная и любящая семья!

Потрясённый, я глядел на экран. В соседнее кресло села Оля:

— Это типа пролога, — небрежно бросила она. — А сейчас будет завязка.

— И вот однажды, — прозвучало за кадром, — девочка влюбилась в мальчика. Она даже запомнила день, когда это случилось. Была пятница; её мама задержалась в бухгалтерии...

(на экране возникла «мультмама», сидящая за офисным монитором)

— ...папа работал на ночном сеансе...

(теперь «мульпапа» что-то переключал в аппаратной)

— ...а сестра лежала в больнице как круглая дура, потому что лишь дуры садятся в машину с парнем, не имеющим прав, и ломают руку... хи-хи!..

(Новая сцена не заставила себя ждать: «мультсестра» с рукой в гипсе лежит на койке, а у той в изножье табличка: «ДУРА»).

— Так что девочка должна была ночевать дома одна. Но её папа заволновался и позвонил своей сестре...

— Моей тёте, — шепнула Оля, почему-то сочтя нужным уточнить этот факт. — Смотри внимательно — ведь ты её знаешь!

На экране возникла женщина — такая же мультяшка, как и другие персонажи. Но я действительно узнал её: Валентина Петровна. Учительница в художественной школе, куда я ходил.

Я снова глянул на Олю:

— Это же...

— Да-да. Смотри-смотри, а то пропустишь главное.

Голос Оли перекрыл её же голос с экрана, звучавший теперь так, словно она читала сказку:

— Папа девочки попросил её тётю за ней присмотреть. Та согласилась и сказала: «Ладно, но вечером я работаю, поэтому пусть придёт в мастерскую и ждёт, пока я не закончу урок — а после переночует у меня дома». И вот девочка, придя к ней в мастерскую, весь урок прождала в кабинете...

Новая сцена: класс в художественной школе. Подростки сидят за мольбертами, а сбоку, из приотворённой двери, на них смотрит Оля.

— Вот тогда-то девочка и увидела его. Это был мальчик из её школы, но только из другого класса. Он и раньше привлекал её взгляды, но так близко она не видела его никогда. Весь вечер девочка за ним наблюдала...

Экран стал темнеть. Подростков скрыл мрак, оставив лишь одного, чей силуэт замерцал белым. Но вместо лица у него был знак вопроса.

На меня легла тяжесть очевидной догадки. Олин голос теперь резал меня как нож.

— Весь урок девочка не сводила с него глаз. Лицо мальчика осталось с ней до ночи, а после пришло и во сне. Всю следующую неделю девочке грезилось это лицо... Она совершенно точно влюбилась.

Белый силуэт обрёл очертания, и я вжался в кресло.

«Понедельник-среда-пятница», — билось у меня в памяти. В эти дни я посещал уроки живописи.

Понедельник-среда-пятница...

Пятница.

Я мог бы сказать, чьим лицом сменился знак вопроса, но зачем? Вы и так ведь уже поняли, что это был я. Мультяшный я, если быть точным.

А закадровая Оля тоном сказочника продолжала:

— Через какое-то время девочка вновь пошла в тётину мастерскую: она соврала, что ей понравился урок и теперь она хочет заняться живописью. В этот раз тётя усадила её не в кабинете, а в классе — прямо за мальчиком, покорившем её сердце. Но он за весь вечер на неё ни разу не взглянул. Возможно, он и не заметил, что сзади за мольбертом сидит новенькая.

Я покосился на Олю. Она была права — я и правда её тогда не заметил... Либо увидел её мельком и сразу о ней забыл.

А рассказ продолжался:

— После той пятницы девочка поняла, что внимание мальчика нужно привлечь ей самой. Но как это сделать? Она слишком худая, с большим носом и плоской грудью. И она не представляет, как ей с ним заговорить!

На экран вернулась Оля-мультяшка, сидящая в детской за ноутбуком. В строке гугла темнел текст: «Как понравиться мальчику».

Голос за кадром сообщил:

— Девочка призвала на помощь интернет, и он дал массу советов. Совет первый: интересуйся тем же, чем увлечён твой возлюбленный, чтобы у вас была тема для бесед... Но тяги к рисованию девочка не испытывала, так что ей это не подошло. Совет второй: обратись к нему с просьбой... Но и тут был тупик, поскольку девочка так и не придумала, с какой же просьбой ей обратиться к кому-то из другого класса. Совет третий: установи с ним зрительный контакт, а когда он поймает твой взор, опусти глаза и загадочно улыбнись. Девочка час перед зеркалом пыталась улыбнуться загадочно, но итог был таким, что она из всех советов избрала четвёртый...

И вновь на экране возник я — на сей раз в столовой. Оля стояла неподалёку с таким видом, словно меня поджидала. Вот я иду с компотом в руках...

Упс!..

Я нервно заёрзал. Надо же — а ведь я помню тот случай!..

— Четвёртый совет был таким: «Пролейте на мальчика чай, кофе или сок, либо выбейте что-нибудь из его рук, чтобы вам было, за что извиниться — и разговор завяжется сам». Но девочке не повезло...

Я глазел на экран. В тот миг, когда Оля вышибла мой компот, я обернулся — видимо, кто-то меня окликнул. А мимо шёл Сидоров, с которым мы были на ножах... Угадайте с трёх раз, кого я обвинил.

— Идиот! — экранный я толкнул Сидорова, и тот упал. Оля-мультяшка что-то пролепетала, но Сидоров уже вскочил. Естественно, мы сцепились. Кто же нас тогда разнял?.. Уже не помню, но вроде кто-то из поварих.

А ведь мне потом сказали, что компот вышибла девчонка — но я не поверил.

Голос Оли-рассказчицы стал унылым:

— После той драки девочка интернетовским советам не следовала. Но мальчик по-прежнему занимал её мысли: она высматривала его на переменах, регулярно посещала его страницу «ВКонтакте» и даже следила за ним, когда он шёл домой. Учебный год заканчивался, и девочка знала — не признавшись в своих чувствах сейчас, она не признается уже никогда. И она дала себе слово, что пойдёт на дискотеку, которая будет в их школе в конце мая; на дискотеках она ещё не была, но в этот раз победит свою застенчивость и непременно пойдёт, потому что и мальчик там будет наверняка. Она найдёт его и первой с ним заговорит...

Новые кадры: Оля-мультяшка выбирает наряд. Над ней возникали спич-бабблы — «облачка» с текстом, как в комиксах. В каждом из них был вопрос:

«Джинсы?..»

«Юбка?..»

«Блузка?..»

«Платье?..»

«Лосины?..»

Наблюдая за этим, я боялся взглянуть на сидящую рядом Олю — ведь я знал, что будет потом.

Точнее, что уже было...

С экрана вновь прозвучал её голос:

— И вот, когда до дискотеки оставалось всего две недели...

— Оля... — прошептал я.

— Досмотри до конца.

— Оля, прости меня... Я ведь не знал...

— Досмотри.

-...случилось следующее.

Знакомая мне сцена разыгралась в мультяшном формате: игра в баскетбол, мой расквашенный нос, протянутый мне платок...

— Уйди, Костлявая!

Боль и обида в глазах отпрянувшей Оли были такими, что я наконец-то осознал: в тот миг для неё рухнул мир.

— Оля, пожалуйста, прос...

Я не договорил: она протянула ко мне руку — и в полумраке кинотеатра я увидел кость: рука была обгоревшей.

Вскрикнув, я отпрянул. А Оля глядела на меня, улыбаясь сожжёнными губами. У неё больше не было лица.

Я заорал и вскочил.

— Ну как я тебе? — спросила Оля. — При жизни я ни разу не делала макияж — по-моему, его сейчас не хватает...

Она тоже встала. Её левая глазница зияла чернотой, правый глаз неестественно пялился, потому что не было век. Одна часть лица (слева) выгорела до черепа, другая стала куском прожжённого мяса — красно-чёрного, с волокнами жевательных мышц. Поредевшие волосы торчали клочьями, челюсти выставились напоказ, красуясь ровными рядами зубов.

Давясь криком, я попятился. Это напоминало сон, и уж поверьте, я забыл, что не могу спать. Я забыл, что и сам давно призрак, и струхнул так, как струхнул бы на моём месте живой.

Вытянув руку, Оля шагнула ко мне.

— Ты назвал меня Костлявой, — в почерневшей руке желтела лучевая кость. — Наверное, ты был прав...

Я ринулся прочь, не зная, куда бегу. Оля сзади смеялась, а я нёсся по проходу, не разбирая дороги. Всё, о чём я мог думать — это как найти выход.

Под Олин смех я упал. Вскочив, достиг стены и метнулся в тянущийся вдоль неё спуск, но снова споткнулся и скатился в туман.

Впереди возникла дверь, которой тут не должно было быть. Не раздумывая, я толкнул её. Полумрак озарился огнём, меня обдало жаром. Не успев остановиться, я влетел в горящую квартиру.

Жар нахлынул отовсюду. Я застыл посреди... прихожей? комнаты? Нет, посреди самого ада; в преисподней с горящим полом, пылающими стенами и пожираемой огнём мебелью.

— Господи... — почти вслепую я заметался в дыму. Сквозь треск пробились крики и вой сирен.

Это было абсурдом, но я задыхался — я, призрак, не нуждавшийся в кислороде! Но в Нигде я был словно живой, а это означало, что мне предстоит страдать: выкашливать гарь, звать на помощь, а потом выть от боли, потому что и боль (в этом не было сомнений) я тут почувствую сполна. Возможно, мне предстоит вечно гореть под Олин смех.

И всё это — потому что она меня полюбила... или даже не меня, а всего лишь мнимый образ: я в глазах Оли обрёл качества всех экранных Ромео, да только на Ромео не потянул.

За что теперь и отвечу.

— Господи...

«Преисподняя» всё-таки оказалась прихожей, и я метнулся к входной двери, но в неё вошла Оля. Она смеялась, таращась единственным глазом. Я ринулся назад, в первую же комнату. Огонь плясал в ней по обоям, смачно пожирал ковёр, уже карабкался на тюль и охватил шкаф, где трескались стёкла. Сквозь жар я подбежал к окну, боясь, что за ним будет туман, но нет — там была озарённая мигалками ночь.

Вот только...

— Пятый этаж, — Оля вошла за мной. — Если хочешь, прыгай — ты ведь мёртв, и к тому же мы в Нигде... Мне и самой интересно, что будет с призраком, который прыгнет тут с пятого этажа... хи-хи!..

Она шагнула на ковёр. Обожжённые ступни лизнуло пламя, но ей было всё равно — наверное, здесь царили её законы. И по ним я был жертвой, а она — палачом.

— Этот пожар, — Оля подошла ко мне, — случился в день дискотеки, которую я ждала. Забавно, да? А знаешь, почему я не спаслась?

Я оттолкнул её. Глаза мои слезились, джинсы занялись огнём, едкий дым обжигал горло. Я не был расположен к беседам.

Пулей вылетев из комнаты (ужас придал мне сил), я вновь заметался по прихожей. Дверь, ну где же эта чёртова дверь?!

Дверь-таки нашлась — к моему удивлению, она даже осталась открытой; я выбежал обратно в кинозал. Слева был экран, где повторялась сцена с платком, а из невидимых колонок звучал мой голос:

— Уйди, Костлявая!

— Уйди, Костлявая!

— Уйди, Костлявая!

— Но ведь я же не знал!!! — заорал я, перекричав экранного себя. — Это были просто...

Я осёкся, потому что Оля возникла рядом:

— Просто слова?

Она попала в точку. «Просто слова» — именно это я чуть не крикнул.

Вот только «просто слов» не бывает. У слов есть цена — но какой нормальный подросток увидит ценник? Большинству он не виден и до гроба...

Считайте меня трусом, но я опять побежал.

Выход нашёлся, но вместо фойе он вёл в туман. Я выскочил и замер, слыша в глубине хмари треск. Тот же треск, что звучал при пожаре.

От бессилия я едва не сел на пол.

Это конец. Или начало моих вечных мук.

Но затем я разглядел дверь — та была чёрной и вроде бы деревянной; я не увидел бы её, если бы не блестящая ручка. «Ручка-чибик» в виде миниатюрной Оли.

Бросившись к двери, я схватился за «чибик» и стал его поворачивать, но он не подался. Он не крутился ни вправо, ни влево. Он будто вплавился в эту проклятую дверь.

— Бесполезно, — Оля вновь возникла рядом. — Выходом из этой ниши могу пользоваться только я. Вот если бы дверь открыли снаружи... Но никто её не видит, — она понизила голос, как киношный злодей, — никто не знает, что мы сюда вошли... Никто тебе не поможет.

И тут — словно вопреки сказанному — дверь приоткрылась.

Меня обдало стужей: видимо, я и для холода был здесь уязвим. В зазор влился лунный свет, а потом совсем рядом...

Нет, мне это показалось — ведь не мог же снаружи мелькнуть знакомый вязаный джемпер?..

Выскочить я не успел — Оля схватила меня и повлекла назад. В этом месте она была невероятно сильна. Я рвался к двери, но уже понимал, что мне её не одолеть — она не выпустит меня из своего жуткого мирка...

Но она меня выпустила: когда я чуть не взвыл от отчаяния, Оля вдруг разжала пальцы — и я, по инерции рванувшись, упал на снег.

Наверное, я выглядел жалко, отползая по льду реки. Но позор мой лицезрела лишь Оля; тот, кто открыл дверь, исчез, будто его и не было. Видимо, скрылся за прибрежной стеной.

Я обернулся.

Дверь отсюда была невидима — различались лишь эфемерные очертания. Я едва их разглядел, так что вышедшая за мной Оля возникла словно из воздуха.

— Вот мы и посмотрели кино, — сказала она.

Стоило ей выйти, как вид её стал прежним: на снегу стояла девочка, а не монстр из ужастика. Хотя обычные девочки не сияют тусклым светом, не ухмыляются как Джокер и не разгуливают зимой босиком. Обычным девочкам также несвойственно вытряхивать с волос пепел.

— Ну вот, испачкалась... — посетовала Оля.

Я встал, сомневаясь, бежать мне или нет. Наверное, нет...

Здесь она не сильнее меня.

Поймав мой взгляд, Оля вновь заговорила:

— Я ведь так и не сказала, почему не спаслась, — её голос стал вкрадчивым. — Я не спаслась, потому что сама подожгла дом.

— Нет... — я стал отступать. — Нет, я тебе не верю... Пожар случился из-за проводки...

— Брехня, — она шла вперёд, не сводя с меня глаз и сокращая разделявшие нас метры. — В тот вечер у тёти был инфаркт, и родители поехали к ней в больницу. А сестра, как обычно, где-то шлялась. Так что никто мне не мешал... Я выпила снотворное, но прежде, чем оно подействовало, облила комнату соляркой, взятой у отца в гараже. Сказать, что было потом?

— Нет...

Ноги меня не слушались. Я перестал пятиться, и Оля приблизилась.

— Если бы не случай с платком, я ни за что бы так не сделала, — беспощадно продолжила она. — Но меня всё достало, а ты стал последней каплей. Так что во всём виноват ты — и в моей смерти, и в гибели тех двух алкашей, что надышались угарным газом. Всё из-за тебя.

— Нет...

Я упал на колени и заплакал.

Это выглядело дешёвой драмой, но я ничего не мог с собой поделать. Я давился слезами, пока вдруг не услышал:

— Семён...

В голосе Оли больше не было злорадства — даже в своём жалком состоянии я смог это понять.

Мало того — в нём было сочувствие.

Видимо, я схожу с ума...

— Сёма...

Мне показалось, или она тоже всхлипнула?..

Я растёр снегом лицо. Вытерев глаза рукавом, нашёл в себе силы на неё посмотреть.

— Сёма, я соврала...

В сотый раз за сегодня я решил, что ослышался.

— Я соврала... — Оля опустилась рядом со мной. — Это и правда была проводка...

— Что?.. — прошептал я.

— Я тебя обманула, чтобы узнать... — она запнулась, не решаясь продолжить. По щеке её тоже сползла слеза.

Сил удивляться или злиться во мне уже не осталось — я сумел лишь с трудом вымолвить:

— Узнать что?..

— Какой ты на самом деле... и не была ли я дурой, когда любила тебя.

Оля глядела на меня виновато. А я не знал, что сказать. Страх и чувство вины, сковавшие мою волю, вдруг исчезли, и я ясно увидел, что она не собиралась мне мстить: вся её месть вылилась в недавний кошмар.

Потому-то она меня и отпустила.

Передо мной был не монстр, а глупый ребёнок — глупый и невообразимо несчастный... Даже после смерти.

Я порывисто обнял её, хотя мгновение назад такого бы и не представил. Обнял так крепко, как не обнимал никого.

Какой же я всё-таки болван...

— Проводка... — всхлипнула Оля. — У тёти и правда был инфаркт, и отец с матерью уехали... Сестра куда-то ушла... А я болела, вот и осталась дома...

В безветрии медленно пошёл снег. Бойницы башен взирали на наши объятья. Наверное, даже им, пережившим века, ещё не доводилось видеть, как два призрака обнимают друг друга.

— Я была в ванной, когда почувствовала дым, — Олин шёпот был чуть слышен. — Вышла в подъезд, а там всё заволокло... А у меня уже год было низкое давление — я от дыма сразу же сознание потеряла...

— Прости меня, — никогда прежде я не жаждал прощения так сильно. — Оля, пожалуйста, прости меня...

— Прощаю, — прошептала она. И неожиданно сказала: — Потанцуй со мной.

— Что?..

— Вместо той дискотеки... Про Ангела я всё тебе расскажу — но только потанцуй со мной, ладно?

И мы закружились в медленном танце под лениво падавшим снегом. Оля была счастлива, что я рядом, а я был счастлив, что она меня простила. Мёртвые и счастливые, мы танцевали под луной.

Танец привёл нас ближе к Крому, возвышавшемуся над стенами Псковской крепости: кружась вдоль строя фонарей, освещающих зимнюю набережную, мы с Олей послали мимолётные взгляды его куполам. Потом мы сели на снег, и тут Оля снова преобразилась... О нет, не подумайте — в этот раз обошлось без мяса с костями; просто волосы её чуть посветлели. Примерно такими они у неё были при жизни.

Оля смущённо уловила мой взгляд:

— Я ужасно танцую, да? Извини, я ведь раньше не танцевала...

— Ты нормально танцуешь, — солгал я. — Чуть-чуть практики — и запорхаешь балериной. Но твои волосы...

— Ой, и правда... — Оля поддела пальцем посветлевшую прядь. Рассмотрела её и улыбнулась: — Наверное, это потому, что я больше не злюсь.

Она помедлила. Давая ей выговориться, я молчал.

— Понимаешь, — сказала Оля, — когда ты назвал меня Костлявой, мне сначала было больно, а потом захотелось, чтобы больно стало всем: сестре, родителям, одноклассникам... и тебе. Всему миру.

— Не могу тебя за это винить, — сконфуженно признал я.

— Ты просто не знаешь, — Оля резко мотнула головой, — не знаешь, какие у меня были мысли. А тебе я вообще желала такого... Как вспомню, подумать страшно!

Тут я мысленно перенёсся в тот май; а ведь я тогда болел (помните простуду, когда меня чуть не упекли в больницу?). Может, причина была в Оле и во всём, что она мне пожелала?

Но говорить ей я об этом не стал.

— Мне даже хотелось стать монстром, — призналась Оля. — Чудовищем, наводящим на всех ужас. Каким-нибудь персонажем хоррора. Я их смотрела лет с восьми — даже чаще, чем мультики. А мой любимый киномонстр...

— ...мёртвая девочка из «Звонка», — смекнул я.

Оля смущённо кивнула.

— Поэтому ты и стала похожа на неё после смерти?

— Наверное... Думаю, я себя с ней ассоциировала. Только монстром я больше быть не хочу, — твёрдо на меня глянув, Оля вдруг сменила тон: — Прости меня пожалуйста.

— За что?

— За те ожоги... За то, что напугала тебя.

— Так мне и надо, — буркнул я.

Оля с неловкостью призналась:

— Я сделала ожоги такими страшными, потому что хотела тебе отомстить. А на самом деле я не так сильно обгорела.

— То есть это была иллюзия? — уточнил я.

— Не совсем... — Оля замялась, подыскивая слова. — Помнишь, я сказала, что в Нигде можно менять реальность?

Я кивнул и высказал то, о чём подумал четверть часа назад (при виде её босых ног, ступающих по огню):

— Ты изменила свою внешность, создала пожар, да ещё и сделала так, чтобы он тебе не вредил? Значит, в Нигде ты можешь сотворить что угодно? И даже кем угодно стать? — я потрясённо глядел на Олю. — Матерью Терезой, Ангелой Меркель, Анджелиной Джоли?..

— Да хоть Брэдом Питтом! — засмеялась Оля. — А вот матерью Терезой стать, наверное, не смогу: чтобы создать что-то в Нигде, нужно хорошо себе это представлять. Но в общем, там возможно почти всё. В своих нишах я даже воссоздаю сцены из фильмов... Кстати, пожар был как раз из кино.

— Как?.. — опешил я. — Разве это не тот пожар, где ты погибла?

— Нет, конечно... — виновато призналась Оля. — Тот пожар я бы воссоздать не смогла: как бы я его запомнила, лёжа в дыму без сознания?

Я мрачно кивнул. Титул болвана, коим я себя удостоил, подтверждался на глазах: мог бы и догадаться, что убивший Олю пожар из её памяти сгинул, а если что и осталось, то оно скрыто в тёмном углу. Ей проще придумать пожар «с нуля», чем заглянуть в этот угол.

Мы помолчали. Подул ветер, снежинки пьяно закружились. Где-то залаяла собака.

Я посмотрел на Олю и задал тот же вопрос, что и полчаса назад:

— Это Ангел наделил тебя таким даром? Ну, способностью менять Нигде?

— Угу, — просто ответила она.

— И он же научил тебя исчезать?

— Он ничему меня не учил, — возразила Оля, — мы с ним виделись-то всего раз. Но после той встречи я изменилась. А ещё мы заключили сделку.

Я чуть не вскочил.

— Сделку?! То есть Контракт? Значит, ты тоже разносишь ларцы?

— Какие ларцы?

— Ковчежцы, — быстро сказал я.

Но Оля глядела на меня с удивлением. Было похоже, что она этого слова не слышала.

— Я ведь ждала, что ты придёшь, — проронила вдруг Оля, — и что ты теперь призрак, узнала давно, сразу после твоей смерти. Ангел рассказал о тебе и о пришлом...

Настал мой черёд удивляться: что ещё за пришлый такой?.. Впрочем, не пришлый, а Пришлый — с прописной буквы. Но тогда ещё я об этом не знал.

— О Пришлом?.. — повторил я за Олей, будто пробуя это слово на вкус. И мне сразу показалось, что оно звучит зловеще. Не с тем смыслом, с каким приводится в словарях.

Моя догадка подтвердилась, когда Оля сказала:

— Ангел говорил, что Пришлый — это очень сильный демон. И ещё он говорил, что ты найдёшь меня: Ангел пообещал, что тебя приведёт ко мне плач младенца.

Я будто примёрз к снегу. Потом нашёл в себе силы спросить:

— Оля, можешь рассказать всё по порядку? Где ты встретила Ангела, когда это было, как он выглядел? И главное, о чём вы с ним говорили?

— Выглядел он как нищий — только нищие обычно заросшие, а он был лысый... — Оля внезапно осеклась. — А встретила... — вновь запнувшись и будто зная, что ответ меня потрясёт, она закончила: — Я его встретила на улице Байкова, у магазина «Кудесник».

На слове «Байкова» её голос стал стихать, а «Кудесник» прозвучало почти шёпотом: вздохом ветра в омертвелой листве.

«Кудесник»...

Алая вывеска с полустёршейся «у» растеклась в этом вздохе кровавой пеной.

Мне словно сдавили горло, хотя горла у меня нет. Но клянусь, его как будто сдавили. Его сжали тисками и сплющили, как консервную банку.

— Он стоял у магазина и просил милостыню, — тихо продолжала Оля. — У него не было глаз, но он всё видел. Перед ним был чемодан, куда прохожие должны были класть деньги, только денег там не было; вместо них там почему-то были часы.

— Настенные?.. — прошептал я.

Оля кивнула.

Тиски на моём горле заледенели.

— Оля, — обморочно вымолвил я, — а теперь расскажи всё подробно и по порядку.

И она стала рассказывать.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 13

Это было два года назад, в январе — Оля даже помнила дату: двенадцатое число. А одиннадцатого (о чём она тогда не знала) погиб тот, кто стал объектом её любви. Болван, однажды назвавший её Костлявой. Иными словами, Ангел ей встретился вскоре после того, как болвана сбила машина. Встретился там же, где болван забыл глянуть по сторонам.

Сюрприз-сюрприз.

Было утро. Оля шла по дороге, не ремонтированной лет сто. Сквозь неё проезжали машины. Это вроде как игра: дать машине сквозь себя проехать и попытаться разглядеть салон. А если с водителем кто-нибудь есть и они разговаривают, то можно попробовать угадать тему беседы. Живым такого не понять, но когда тебе сутками нечего делать, утехой станет даже глупость.

Однако в то утро машин было мало, да и прохожие куда-то подевались. Город будто ещё спал. Наверное, ей лучше поискать другую забаву...

Едва об этом подумав, Оля увидела нищего.

Он стоял у магазина. На нём был военный брезентовый плащ — почему-то очень грязный... Словно этот несчастный только что вылез из окопа.

Оля тут же подумала: «Где же он так испачкался — кругом ведь снег?..»

А нищий повернулся к ней и сказал:

— Не всё так просто, девочка — я шёл сюда через лето сорок первого.

Оля застыла. Сквозь неё кто-то проехал, а она всё стояла и пялилась на нищего... И вдруг заметила, что он без глаз — обе глазницы пустые.

Первым Олиным порывом было пуститься наутёк (она даром что призрак, а ещё та трусиха), однако...

— Оля, бояться нечего — будь эта история фильмом, меня причислили бы к «хорошим».

Она вздрогнула, но почему-то поверила. Хотя фраза была странной: «...меня причислили бы к „хорошим“». Коварная фраза... Вроде наивная, но, пока вникнешь в её смысл, перестанешь бояться.

А нищий вновь заговорил — негромко, но Оля всё слышала:

— Рад, что ты пришла — а то я уже боялся, что мой зов тебя не достиг.

— Какой зов? — спросила Оля... и запоздало удивилась, потому что идти сегодня на улицу Байкова и не думала. Так каким же ветром её сюда занесло?..

Но вместо тревоги её одолело любопытство. Оля поняла (хоть и не знала, как), что нищий для неё не опасен. Он ничего ей не сделает.

Он друг.

Подойдя ближе, Оля спросила:

— Вы тоже призрак?

— Нет, девочка, — с улыбкой ответил нищий, — я не призрак. Я просто пришёл издалека.

— Тогда кто вы и почему вы меня видите? Да и как вообще можно видеть без глаз?

Нищий снова улыбнулся:

— Видят не всегда глазами, а слепнут не только из-за их потери. Разве ты, Оля, над этим не задумывалась?

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я знаю имена всех... Кто жил, живёт и будет жить. По мне в вашем мире не так уж и много имён.

— Да ведь их же миллиарды!

И вновь Оля увидела улыбку:

— Что значит миллиард в сравнении с бесконечностью? Чешуйка колоса на поле, окружённом океаном других полей.

У Оли вырвалось:

— Вы Бог?

Она даже не осознала, что ляпнула это так просто... Будто спросила «который час?»

Но нищий лишь качнул головой.

— Тогда ангел?

— Это общепринятое обозначение моей особы, — витиевато ответил нищий. — Пожалуй, наиболее верное в вашем мире. Но давай для простоты считать это именем: другого у меня всё равно нет.

— То есть вы ангел, которого зовут Ангел? — уточнила Оля. — Тогда где же ваши крылья?

— Я их ещё не заслужил, — с грустью признался Ангел. — По нашим меркам я юн — можно сказать, сопляк. В пересчёте на ваш возраст я не намного старше тебя.

Оля сочла это шуткой, но затем поняла, что юмором тут и не пахнет. И потрясённо застыла.

Ангел потёр шрам, где должна была быть бровь, и Оля увидела, что у него на руке не достаёт двух пальцев — безымянного с мизинцем. Каким-то образом он заметил её взгляд, словно и правда был зрячим:

— Это всё Пришлый, — сказал он. — Зря я с ним дрался в одиночку — надо было быть умнее.

Оля решила, что Пришлый — имя или прозвище. Отойдя от растерянности, спросила:

— Что за Пришлый?

— Злой дух. У вас его назвали бы демоном.

— Настоящим демоном?

— Нет, девочка, игрушечным — с пластмассовой мордой и батарейкой «Энерджайзер».

— Хватит звать меня девочкой. Раз вы знаете, что я Оля, так Олей и зовите.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Да, демон он вполне настоящий. Видишь, что он со мной сделал? В сорок первом я с ним справился, а сейчас... Сейчас всё иначе. Боюсь, придётся прибегнуть к запасному варианту.

И Ангел кивнул на часы в его чемодане — круглые, в блестящей рамке. С виду обычные, но Оля сообразила, что их обычность обманчива. И ещё поняла (как и с Пришлым двадцать секунд назад), что это не часы, а Часы.

В ней вновь взыграло любопытство:

— Так вы дрались с этим Пришлым в сорок первом году? Наверное, это связано с войной?

— Ну разумеется, связано, — вздохнув, Ангел загадочно добавил: — Коллективная ответственность, знаешь ли... А осенью две тысячи восемнадцатого с ней совпадёт ответственность индивидуальная... В общем, всё скверно... Очень скверно всё сложится.

Он немного помолчал, и Оля не решилась нарушить его раздумья. Но то был не страх: она по-прежнему не боялась, а сама эта встреча воспринималась как должное. Хотя творилось немыслимое! Ясное дело, когда ты призрак, границы немыслимого размываются (выражаясь очень мягко), но пусть даже так: общение с Ангелом должно было как минимум её удивить. Однако Оля не удивлялась. Больше того — могла поклясться, что она эту встречу ждала.

И потому любые странности, звучавшие из уст Ангела, воспринимались совершенно естественно.

Ну а тот продолжал:

— В сорок первом было вот что: водитель грузовика вырвал горло у сотрудника Псковского музея, — он сказал это так буднично, что Олю передёрнуло. — Из-за бомбёжки музейные ценности решено было эвакуировать. Для этого выделили три грузовика и один вагон на «железке»... маловато, но архивы, деньги и оборудование в годы войны были нужнее, чем музейная рухлядь. И вот, когда экспонаты грузили на транспорт, один водитель уронил картину. Музейный сотрудник сделал ему замечание и... — Ангел обрубками пальцев ткнул себе в шею: — Тот на него набросился и вырвал горло. Разумеется, эту историю замяли и ни единого упоминания о ней не осталось — но уж поверь, всё так и было.

— Это сделал Пришлый? — догадалась Оля. — Пришлый вселился в водителя грузовика?

— Совершенно верно. В тот раз я его кое-как одолел, так что всё ограничилось одним случаем. Но он, к сожалению, вернётся.

— А откуда этот Пришлый взялся? — тут Оля прищурилась, глядя на Ангела. — Да и вы сами... откуда вы пришли?

— Ответ на твой вопрос потянет на лекцию, — посетовал Ангел. — Как бы объяснить попроще...

Он опять замолчал, будто собираясь с мыслями. Но Оля заподозрила, что это притворство: он лишь изображал задумчивость, чтобы казаться человечней. Возможно, чтобы она не нервничала.

По окончании раздумий (если те всё же были) он задал странный вопрос:

— Ты видела камеры хранения в магазинах?

— Конечно... — растерялась Оля. — А они-то тут при чём?

— А про Мировое древо слыхала?

Оля растерянно кивнула, недоумевая, к чему эти вопросы — и каким боком Мировое древо связано с камерами хранения.

— Представь, что Вселенная... нет, представь, что Мультивселенная — то есть множество миров — это камера хранения с мириадами ячеек. Одни находятся выше, другие — ниже. То есть за бесконечностью миров, похожих на ваш, есть и те, каких людям не представить: там правит бал не материя, а нечто иное. Если бы человек хотя бы вскользь увидел, что там творится, он потерял бы рассудок. В самых верхних и нижних ячейках я не бывал, но знаю, что по вертикали их число ограничено. Однако по горизонтали, — Ангел развёл в стороны руки, — ячеек бесконечно много. Понимаешь, о чём я?

Оля кивнула и сказала «Да». Ангел тоже кивнул:

— Хорошо. Тогда идём дальше. О Мировом древе я спросил потому, что в этом известном архетипе усматривается и наша камера хранения. Подумай сама: корни древа уходят в так называемый Нижний мир, то есть в ад; фактически — в нижние ячейки. Крона утопает в Верхних. Ну а посередине... — Ангел провёл рукой в застывшем воздухе, будто указывая на всё, что их окружало.

— Наш мир? — спросила Оля.

— И ещё сотни других, — уточнил Ангел. — Тысячи, миллионы, миллиарды... Бесчисленное множество. Бесконечность.

— То есть Пришлый пришёл из тех миров? — смекнула Оля.

— Из Нижних, — поправил её Ангел. — А я и мои собратья населяем один из Верхних. В христианстве мы известны как ангелы.

Он умолк, и Оле вновь показалось, что улица вокруг них будто спит. Даже машины исчезли, а рядом — ни души. И рассвет был очень странный... облачный, тусклый и словно бы не живой.

Как на фото.

У Оли возникла догадка, и Ангел, уловив её мысли, сказал:

— Всё верно, я остановил время. С той секунды, как ты ко мне подошла.

Оля вновь не удивилась. Только спросила:

— А зачем?

— Потому что есть законы, по которым моё пребывание здесь ограничено, а лимит свой я почти исчерпал. Так что сейчас я прошу тебя внимательно слушать и перебивать лишь в том случае, если что-то непонятно. Договорились?

— Ладно... — кивнула Оля.

— Вот и молодец, — Ангел заговорил медленнее, словно желая донести до неё каждое слово. — Во-первых, знай: отныне ты не единственный призрак в этом городе. Появились и другие.

Оля несколько мгновений переваривала услышанное (Ангел не торопился, позволяя ей это сделать). В Пскове появились другие призраки... Радоваться ей или нет? С одной стороны, ей одиноко, а с другой — что хорошего она видела от людей при жизни?

Почти ничего.

Так стоит ли рассчитывать на что-то хорошее сейчас?

Вряд ли.

Лучше держаться от этих «других призраков» подальше.

— Среди них, — продолжил Ангел, — есть тот, кого ты знала при жизни. Помнишь мальчика, которому ты однажды протянула платок?

Оля вздрогнула.

— Впрочем, — сказал Ангел, — ты ведь его и не забывала.

— Давно забыла! — вспыхнула Оля. — Я его ненавижу!

— Забыла, но ненавидишь? Дивное сочетание... Как бы то ни было, у тебя есть шанс рассказать ему о своей ненависти, потому что он теперь такой же, как ты. Он один из тех призраков, о которых я говорил.

— То есть как?.. — до Оли наконец дошло, о чём Ангел толкует. — Семён... мёртв?..

— Это случилось вчера, — Ангел кивнул на дорогу, с которой она сошла. — Его сбила машина в семи метрах отсюда. Но вместо того, чтобы покинуть ваш мир, он застрял... То есть оказался в том же положении, что и ты.

Оле стало так тоскливо, что она чуть не заплакала, но всё же (и поделать с этим она ничего не могла) была и радость: они с Семёном могут встретиться!.. Но радость сразу прошла: она к нему не пойдёт.

Ни за что и никогда.

— Как и ты, он попал в нишу, — загадочно сообщил Ангел. — Знаешь, что такое ниша?

— Я же не дура... — обиделась Оля. Но тут же сообразила, что речь не о нишах в стене, ванной или спальне, и даже не о рыночных нишах, упоминавшихся на уроках предпринимательства.

Ангел вовсе не эти ниши имел в виду.

— То есть, нет... — призналась Оля. — Наверное, не знаю...

— Я говорю о нишах в Нигде, — сказал Ангел. — Если бесконечная совокупность миров — это камера хранения, то Нигде — это пространство между ячейками... А точнее, не-пространство. И в нём есть места для тех, кто застрял: для призраков, оставленных среди живых.

— Оставленных кем? — тут же спросила Оля. Затем вспомнила, что Ангел просил не перебивать его без нужды, и добавила: — Вы сказали, можно уточнять, если что-то непонятно — ну вот мне и непонятно.

Ангел снисходительно усмехнулся:

— Чаще всего — никем. Или считай, что самим мирозданием, если тебе так угодно. В большинстве случаев призраков что-то держит, вот они и застревают, пока не смогут отправиться дальше... не спрашивай, куда! — Ангел погрозил пальцем, предупредив Олин вопрос. — На это я ответить не вправе. Говоря вашим языком, у меня нет таких полномочий.

Дав Оле усвоить сказанное, он продолжил:

— Но бывает и такое, что застреванию призраков кто-то способствует. С тобой именно так и случилось... А ещё с группой бедолаг, включая небезразличного тебе мальчика.

— Ещё как безразличного, — буркнула Оля (сомневаясь как в изящности, так и в правдивости фразы). Но Ангел, будто не слыша её, добавил:

— Думаю, тебе будет интересно узнать, что вы застряли из-за меня.

— Из-за вас?.. — Олю это шокировало. Она вгляделась в лицо Ангела, но тот лишь кивнул: мол, ты всё верно поняла.

Оля добрых полминуты пыталась взять это в толк. Признание Ангела затмило всё, что он прежде сказал.

Она три года гадала, почему стала привидением — единственным на весь город. По крайней мере, другие ей не встречались. Чего она только от скуки не делала!.. Даже ходила по квартирам, подглядывая за жильцами (и упрёки тут неуместны: в её положении от безделья на стенку полезешь!). Каждый день она задавалась вопросом, почему её душа не покинула мир живых... Да лучше сгинуть без следа, чем влачить такое существование!

И вот перед ней тот, кто во всём этом виноват.

— Зачем?.. — прошептала Оля.

Ангел долго молчал, но теперь его раздумья казались искренними. Наконец Оля услышала:

— Видишь ли, задача ангелов — пресекать попытки духов Нижних миров попасть в Средние. Но при определённых условиях мы позволяем им это делать: если люди своими поступками открывают злым духам дверь, мы вынуждены уйти в сторону. Так было и с Пришлым, которого я преследовал... — Ангел поднял руку, не дав Оле себя перебить: — Погоди — сейчас ты поймёшь, к чему я это говорю.

Оля сжала губы в немом дерзком ожидании. Ангел же казался похожим на идола; в пустых глазницах ей чудился укоризненный взор, а его шрамы высвечивались негреющим солнцем. Обездвиженный рассвет будто придал ему властности.

И Оля вдруг осознала: тот, кто с ней говорит, старше фресок в древних храмах, мудрее самых мудрых старцев и могущественнее всех политиков, вместе взятых. Возможно, он видел рождение Вселенной. Он мог наблюдать гибель миров (и наверняка наблюдал), а то и участвовать в этом процессе.

Оле на мгновение стало дурно. До неё в тот миг дошло, почему голос Ангела столь мягок: звучи он иначе, она пала бы ниц.

И по странной иронии он сказал нечто, противоречащее всем этим мыслям:

— Порой бывает так, что ангелы оказываются бессильными перед духами зла.

— Как это?.. — проронила Оля.

— Из-за людей. Ваши действия впускают Пришлых в ваш мир; мы их преследуем, пытаясь вернуть туда, откуда они пришли, но каждый ваш скверный поступок для них как допинг... А таких поступков — миллионы. За многие века вы положили уйму сил, чтобы их стало меньше — но ещё больше сил на то, чтобы их оправдать.

Сделав очередную паузу, Ангел словно глядел на Олю... Хотя почему «словно»? Она уже не сомневалась, что он её видит; ангел, которого звали Ангел, видел, возможно, сразу весь город, а то и весь мир. Быть может, и не один.

— Всё это я сказал затем, — тягостно произнёс он, — чтобы подвести тебя к очень скверному раскладу. Представь, что к людям явился Пришлый, причём один из сильнейших... И что отправившийся за ним ангел утратил возможность помешать ему творить зло. Не потому, что ангел ослаб, ослеп или лишился пальцев: просто сложившиеся обстоятельства не позволяют ему препятствовать Пришлому.

— Разве такое бывает? — усомнилась Оля.

— К сожалению, бывает, — угрюмо подтвердил Ангел. — Коллективная ответственность совпала с индивидуальной.

— Что это значит? — Оля вспомнила, что уже слышала от него эти слова (или что-то похожее). — Вы про эту ответственность второй раз говорите...

Ангел явно колебался, отвечать или нет, и в конце концов решил:

— Сейчас это не столь важно: я и так тебя запутал, а данная информация превратит всё сказанное в сумбур — поверь, с ней лучше повременить. Пока пойми лишь суть: Пришлый, с которым я дрался, всё ещё находится в мире людей. В две тысячи восемнадцатом он снова начнёт на них нападать, а я... — Ангел развёл руками. — Я не вправе буду вмешаться.

«В две тысячи восемнадцатом...» — мысленно повторила Оля. Выходит, Ангел видит будущее?..

Но он, уловив её мысль, пояснил:

— Для меня нет будущего — ни для меня, ни для подобных мне сущностей. Для нас прошлое, настоящее и будущее — единое целое.

Оля с трепетом кивнула, хотя это не укладывалось в голове.

— А теперь мы подошли к главному, — сказал Ангел. — К тому, зачем я тебя позвал. Будучи неспособным препятствовать Пришлому я, тем не менее, попытаюсь это сделать — но не прямо, а косвенно. Ты ведь слышала о хитрых юристах, которые, используя лазейки в законах, умудряются эти законы обойти? Так вот я намерен обойти законы мироздания. И ты — одна из тех, кто мне в этом поможет...

— Я?! — изумилась Оля.

— ...причём не делая ничего специально. Ну или почти ничего. Главная ноша ляжет на плечи безразличного тебе мальчика и тех, кто застрял вместе с ним.

Оля недоумевала. Что Ангел задумал и при чём тут Семён?..

Её мысли для Ангела были как на ладони:

— При том, что Семён и застрявшие с ним призраки сразятся с Пришлым вместо меня.

Оля вытаращила глаза.

— Семён?!.. Сразятся?!.. Но... как?..

— Я не вправе сказать, но я им намекну. В общем-то «сразятся» — это громко сказано: их битва закончится, едва начавшись. Ряд обстоятельств позволят завершить её быстро.

Оля стояла с открытым ртом.

— Знаю, ты ничего не поняла, — блеснул интуицией Ангел, — но это и не важно: когда придёт время, им всё станет ясно.

— Но как они смогут сражаться? Разве им по силам одолеть того, кто сотворил с вами такое?.. — Оля негодующе пялилась в пустые глазницы. Конечно, она ненавидит Семёна (ей пришлось себе об этом напомнить), но точно не хочет, чтобы он с кем-то дрался. — Кстати, — встрепенулась Оля, — а этот Пришлый может навредить призракам?

— Безусловно, — признал Ангел. — Он может причинить вам боль и даже убрать из этого мира.

— То есть убить? — твёрдо спросила Оля.

— Вы ведь уже мертвы, — Ангел явно хотел уйти от ответа, но под её взором вздохнул: — Он способен сделать так, что вы перестанете быть теми, кем являетесь. Словом «убить» я бы это не назвал.

Оля фыркнула. Ангел пудрил её несуществующие мозги.

— И вот ещё что, — произнёс он, игнорируя её возмущение. — У Семёна и его соседей по нише есть оружие, которое поможет победить Пришлого. Но это оружие — вовсе не оружие. О чём идёт речь, я не могу сказать ни им, ни тебе... Впрочем, с ними я вообще не могу говорить — и не смогу, пока не встанут Часы, — он сделал паузу, будто это было важно; Оля взглянула на его чемодан, но он уже продолжал: — А пока Часы не встанут, я буду лишь давать намёки, поскольку всё прочее означало бы прямое вмешательство. И моим намёком будешь ты, — в глазницах Ангела Оле вновь почудился взгляд. — Ты и случай с платком.

Оля растерянно моргала. Она станет намёком на то, как одолеть Пришлого?.. На оружие, способное его сразить?..

Да ведь это же бред!

— Бред, — покорно согласился Ангел. — Но сегодня это кажется бредом, а завтра может многих спасти.

Оля вздохнула. Чтобы не выглядеть совсем уж безропотной, сказала:

— А если я не захочу влезать в ваши игры?

— Боюсь, всё случится помимо твоей воли. Да и безразличный тебе мальчик непременно в них влезет.

— Потому что вы его втянете?

Ответом послужило молчание.

— Вы используете призраков, — сказала Оля. Не сказать этого, несмотря на свой трепет, она не могла. — Вертите нами как хотите.

— К прискорбью, да, — признал Ангел. — Семёна и его соседей это касается вдвойне: их вывели на ринг, а они думают, что это танцпол.

Оля сверлила его взглядом. Ангел продолжал:

— В комнату Семёна я принесу телевизор, который каждый день, двадцать четыре часа в сутки будет показывать, как ты протянула ему платок и как он себя повёл. Телевизор нельзя будет ни выключить, ни разбить. Это нужно для того, чтобы он почаще о тебе вспоминал. Настанет день, и он найдёт тебя... А спустя ещё какое-то время поймёт мой намёк.

— Да как это вообще можно понять? — вырвалось у Оли. — Всё, что вы сказали — одна сплошная загадка!

— Уж поверь, он её разгадает, — пообещал Ангел. — Можешь считать это предчувствием.

«Предчувствием, как же, — подумала Оля. — Сам небось видишь все варианты развития событий — возможно, бесконечность вариантов... Из нас двоих слепая я, а не ты».

Ангел встретил эту мысль новой таинственной улыбкой. Потом сказал:

— Итак, Оля, я предлагаю тебе сделку: дождись Семёна и перескажи ему этот наш разговор. Можешь сделать это сразу, когда он тебя найдёт, а можешь чуть позже — на твой выбор. В обмен я скрашу твоё существование как могу.

— И как же вы его скрасите? — Оля окончательно забыла про вежливость: ведь предыдущие три года её призрачной «жизни» Ангел скрасить не удосужился.

— Решай сама, — произнёс он. — Я могу каждый день присылать в твою нишу какую-нибудь вещь — конечно, в рамках разумного...

— Эмоции, — перебила Оля. — В мире живых мне скучно. Хочу почувствовать себя одной из них: разделять их радость, гордость, надежду... Только грусти не надо — мне её при жизни хватило.

— Разделять радость... — повторил Ангел. — Эмоции... Что ж, думаю, я сумею тебе помочь.

Оля пожала плечами:

— Если и правда сумеете, то я согласна на сделку. Но учтите, что быть вежливой с Семёном я не намерена. Возможно, я даже отомщу ему за тот случай.

— Да на здоровье, — разрешил Ангел. — Общение со мной разнообразит твои способности, так что в способах мести недостатка не будет. Но я не удивлюсь, если ты к ним не прибегнешь — вы, люди, так непостоянны... Можете передумать даже после смерти. Хотя, — тут он вновь блеснул улыбкой, — если ты спросишь моё мнение, то смерть — весьма противоречивая штука: любой конец — всегда начало... если только не застрять.

Ангел выпрямился, как солдат на плацу, и шутливо отсалютовал. Оля поняла, что он вот-вот исчезнет — и выпалила:

— Постойте! — она помедлила, потом всё-таки спросила: — Тот дух, Пришлый... Семён точно сможет его одолеть?

— Боишься, что я пошлю его на вторую гибель? — уточнил Ангел. — Не бойся, не пошлю. Я не затеял бы всё это без чёткого плана.

Он нагнулся, закрыл крышку чемодана. Взялся за ручку.

— Семён и правда ко мне придёт? — чуть слышно спросила Оля, ненавидя себя за этот вопрос.

— Придёт, — сказал Ангел. — Его приведёт к тебе плач младенца.

— Какого младенца?..

Но Ангел уже исчез вместе со своим чемоданом.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 14

Оля оказалась отличным рассказчиком, будто вся её замкнутость компенсировалась чувством слова. Закончив, она призналась:

— Из сказанного Ангелом я ничего не забыла — два года прошло, а я помню даже дырки у него на плаще. Наверное, он как-то влез в мою память...

Я был слишком взволнован, чтобы ответить, но бьюсь об заклад: признайся я в том, что пока Оля говорила, вся их с Ангелом беседа предстала моему взору (как будто я стоял тогда рядом с ними, а теперь вспомнил увиденное), её благоговение бы удвоилось.

«Они встретились в то утро, когда мы очутились в Общаге, — подумалось мне. — Разговаривали, пока мы друг с другом знакомились. Потом мы все вышли и бродили по округе, а Часы из чемодана Ангела перекочевали в наш холл... Ему ведь вряд ли пришлось приносить их лично?»

— Ты на меня не сердишься? — спросила Оля.

— За что? — растерялся я.

— Вчера, когда ты пришёл и я спросила, не заплакал ли младенец, у тебя стало такое лицо...

Оля замялась, и я подсказал:

— Как у живых перед обмороком?

— Да, примерно такое. И поэтому сегодня, позвав тебя сюда, я намекнула, что знаю что-то про младенца, — она виновато поймала мой взгляд. — А на самом деле я знаю лишь то, что сказал Ангел: он обещал, что плач младенца приведёт тебя ко мне. Но я понятия не имею, что это значит...

— Всё нормально, — бросил я. — Ты злилась из-за случая с платком, вот и водила меня за нос. Не бери в голову.

Обдумывая её рассказ, я сел на снег.

Всё, о чём сказал Ангел, звучало вздором. Несъедобным словесным блюдом из плодов больного воображения. Мне требовалось время, чтобы это блюдо переварить.

Ясно было лишь то, что застряли мы для борьбы с Пришлым... а Пришлый, как несложно догадаться — это тот самый младенец, чей плач предшествовал убийствам. Хотя какой он младенец? Он — зло. Демон из иного мира, для битвы с которым Ангел почему-то отрядил нас.

Вероятно, с этим связаны и наши обязанности по доставке ларцов.

Я внезапно испытал два очень разных чувства: облегчение и злость. С одной стороны, прояснилось хоть что-то... Тот самый смысл, о котором говорили Близняшки. Смысл нашего совместного застревания.

Только вот Ангел нас использует, подтверждая мою догадку: для него мы инструмент.

— Знаешь, — вновь заговорила Оля, — я ведь чуть не передумала обо всём тебе рассказывать.

— Почему? — удивился я.

— Не хотела, чтобы ты знал про этого Пришлого... и чтобы ты с ним сражался.

Я понимающе кивнул, но Оля всё-таки заметила мою кривую усмешку:

— Ты чего?..

— Да так... Этот Пришлый... я о нём уже знал. Можно сказать, что наши пути пересеклись.

— Ты его видел? — испугалась Оля.

— Слышал. И видел, что он сотворил, — я мельком на неё глянул. — Он убил восемь человек.

Про беднягу той-терьера я умолчал — Оля и без этого прижала ладошку ко рту. Я уже понял, что она ничего не слышала об убийствах. В этом была некая ирония: девочка, которую я прозвал Webgirl, не знала о том, про что судачат в Сети. Но объяснялось это просто: Оля фильтрует поглощаемое из интернета и выбирает (как она это назвала) лишь «сладости» — то есть хорошее: хвалебные комментарии и всё такое. А обсуждения всякой жести к «сладостям» не относятся. Даже явись в город Кинг-Конг, Оля узнала бы о нём лишь при их личной встрече.

— Значит, — прошептала она, — если бы я рассказала тебе обо всём этом раньше...

— Ничего бы не изменилось, — я поднялся со снега. — К тому же ты не представляла, чем всё может обернуться: Ангел ведь ничего толком не объяснил.

— Пусть даже так... — Оля едва не плакала. — Если бы я сама нашла тебя и рассказала про наш с ним разговор... Если бы наплевала на гордость...

— Ты ни в чём не виновата, — я подошёл и взял её за плечи. — Ну что бы я сделал, услышав эту абракадабру год или два назад? Ничего. И другие общагские ничего бы не сделали: мы не остановили бы Пришлого при всём желании. Тебе не в чем себя винить.

Чтобы не дать ей разреветься (а к тому всё и шло), я спросил:

— И больше вы с Ангелом не встречались?

— Нет, ни разу... Но мне и одна встреча столько всего дала!..

— В смысле?..

— Дар исчезать, изменять ниши, — Оля загибала пальцы, — чувствовать чужие эмоции... ну, через интернет. Те смартфоны, что ты видел у меня в комнате, создаёт Ангел: он сдержал обещание, и теперь я могу радоваться вместе с живыми. Но Ангела я больше не видела, а смартфоны появляются сами.

Я усмехнулся — знакомый расклад...

— И ещё, — сказала Оля, — я с тех пор вижу двери, которые ведут в Нигде. Их в Пскове полно: подсчёт я не вела, но он шёл бы на сотни, — её взгляд вдруг загорелся: — Сотни входов в Нигде — ты можешь такое представить? А ведь это только те, что я успела найти.

Я рассеянно кивнул, вспомнив легенды, которыми славен мой город: о русалке, якобы жившей в Псковском озере, о Вороньем камне из того же озёрного комплекса (будто бы камень не раз поднимался из воды, мешая врагам напасть на сёла), о выползших из реки Великой крокодилах, об исчезнувшей церкви, разрушенной землетрясением в ту минуту, когда вошедшие в местные края враги решили в неё войти... Церквей, кстати, в Пскове полно — говорят, больше шестидесяти, считая окрестные храмы. Не потому ли, что здешняя грань между Нигде и физическим миром тонка, и местные жители, интуитивно это чувствуя, строили храмы на каждом шагу? Ведь тем самым они защищались от злых сил; от духов, способных селиться в нишах... От тех, кто пришёл из Нижних миров.

От Пришлых.

Тут мои мысли вернулись к Пришлому с Ангелом.

Зачем Ангелу нужно играть в шарады?

Почему он не может вмешаться в ситуацию напрямую и вынужден делать всё нашими руками, да ещё не делясь информацией, а давая лишь её крохи — и то через Олю?

И правда ли он вынужден так поступать или же это прихоть... бзик космического разума, чьи дебри нам не постичь?

— Он сказал что-то о коллективной и индивидуальной ответственности, — я сам не заметил, как заговорил вслух. — Якобы из-за неё он действует так запутанно... Но что это может быть?

Однако я тут же помотал головой: нам не узнать мотивы Ангела, если он сам их не раскроет. Важно другое: как остановить Пришлого? А сделать это надо срочно, пока он не продолжил убивать.

Во мне опять проснулась злость. Речь Ангела наполнял пафос, но в ней не было ни слова о том, как драться с Пришлым.

Хотя, если подумать... Вдруг в ней были намёки?..

Присев, я стал пальцем чертить в снегу слова.

— Что ты делаешь? — удивилась Оля.

— Пытаюсь понять... — я уже вывел «АНГЕЛ», «ПРИШЛЫЙ» и «КОВЧЕЖЦЫ». Береговые фонари равномерно освещали мою писанину.

Когда я закончил, на снегу было вот что:

АНГЕЛ

ПРИШЛЫЙ

КОВЧЕЖЦЫ

МЫ

Под «мы» я имел в виду призраков — и общагских, и Олю.

Наблюдая за мной, она предложила:

— Может, мне повторить свой рассказ? Ты же вряд ли запомнил его с одного раза.

Мы переглянулись, и я наконец осознал, что не только с её памятью случилась метаморфоза:

— Вообще-то запомнил, — я даже как-то не удивился. — Могу и сам его повторить. Слово в слово.

Глаза Оли округлились, но затем она кивнула. Как и меня, её не слишком удивляли связанные с Ангелом чудеса.

Мой взгляд вернулся к словам на снегу, и я стал размышлять вслух:

— Есть множество миров, так? Нижние, Средние и Верхние. В Нижних живут демоны, в Верхних — ангелы или те, кого мы так называем, а в Средних — люди...

— Мне кажется, — вставила Оля, — что обитатели Средних миров тоже духи, как и ангелы с демонами: люди, животные... может, даже и растения. Наши тела — это лишь временная оболочка.

— Глядя на нас с тобой, трудно с этим не согласиться, — усмехнулся я. — Но давай пока не усложнять, ладно? Ангел и Пришлый — вот что главное.

Заговорив медленнее, я из сказанного Ангелом попытался выделить суть:

— В наш мир проник Пришлый, привлечённый, возможно, поступками людей. На его перехват отправился Ангел. Он пытался остановить Пришлого в сорок первом году, но не смог, и тот сбежал в две тысячи восемнадцатый... А в две тысячи восемнадцатом случилось что-то, из-за чего Ангелу пришлось уйти в сторону. Но поскольку его восприятие времени отличается от нашего, он знал заранее, что так будет, и принял меры... — тут я посмотрел на Олю. — Он решил бороться с Пришлым руками застрявших и... как он там сказал? Поспособствовал нашему застреванию? Короче, ему нужны были призраки, и он получил их, оставив в Нигде несколько душ.

— Почему-то он начал с меня, — мрачно заметила Оля. — А ведь я погибла ещё в две тысячи четырнадцатом...

— Да, точно. Но с его слов выходит, что ты в этой истории важна из-за случая с платком... и что тот случай — это какой-то намёк.

— На то, как одолеть Пришлого, — уточнила Оля.

— На оружие, — сказал я. — Ангел говорил, у нас есть оружие...

— Которое вовсе не оружие, — дополнила Оля.

Я опять сел на снег и добавил к уже написанному:

СЛУЧАЙ С ПЛАТКОМ

ОРУЖИЕ, КОТОРОЕ НЕ ОРУЖИЕ

Получившееся выглядело белибердой. Что именно Ангел нам пытался сказать?..

Чем дольше я на это глядел, тем сильнее мне казалось, что мой разум вскипит как Бабулин суп.

— И как это связать с ларцами, которые мы разносим? — я уже терял надежду во всём этом разобраться. — А ведь есть ещё Часы...

Оля всё ещё не знала, о каких ларцах речь, но мне было не до объяснений — я уцепился за другую мысль:

— Группа бедолаг... — это была фраза Ангела. — Он назвал нас группой бедолаг, словно жалел... Но тогда почему он выбрал нас? Почему для битвы с Пришлым он избрал тех, кто жалок, а не кого-то посильнее?

Я уставился на Олю, будто ждал ответа.

— Может, он и не выбирал? — с сомнением сказала она. — Оставил тех, кто подвернулся под руку...

— Нет, не думаю — выбор-то у него был: в городе ежедневно кто-то умирает, а застряли мы... как будто никто больше не смог бы с этим Пришлым сражаться. Но ведь это же глупо, — я едва не засмеялся. — Какие из нас бойцы? Я в своей жизни дрался всего пару раз. Бабуле с Палычем под семьдесят... ну в смысле было перед смертью. Близняшки... про них и говорить смешно. Кошатница... — тут я задумался. — Ну да, про неё известно мало, но она вряд ли была снайпершей и владела кунг-фу. Тогда кто остаётся — Макс и Коршун? Но Макс сразу отпадает — он типичный ботаник. Вот Коршун много чего повидал... Пожалуй, его можно назвать бойцом. Но ведь он такой один на восемь человек... то есть на девять, — я вновь глянул на Олю.

Но она уже мотала головой:

— Меня в расчёт не бери — я сильная только в нишах.

Вымученно вздохнув (неизбывная прижизненная привычка), я оглядывал засыпаемые снежинками строки. Оля смотрела на меня. Её платье и кожу озарял свет, волосы шевелил ветерок. Она казалась принцессой.

И то ли её облик, то ли белокаменные стены Крома, освещённые подсветкой и волшебно смотревшиеся под падавшим снегом заставили меня ощутить то, чего я не чувствовал прежде — хотя должен был; мне полагалось ощутить это, ещё когда мы танцевали.

Нет, даже раньше... В ту минуту, когда я пришёл к Нижним решёткам.

— Ковчежец... — прошептал я — и зашагал вдоль берега.

Оля что-то испуганно спросила. Вопрос достиг моих ушей — но не разума. Мой разум занимало другое.

Я размеренно шёл — не как призрак, но как зомби, идущий на зов некроманта.

Я и впрямь шёл на зов.

На зов, знакомый каждому в Общаге.

Остановился я между башнями — там, где мы с Олей стояли в начале нашей встречи.

— Вот почему я не почувствовал сразу, — прошептал я, хотя спешившая за мной Оля ничего не понимала. — Будь он на поверхности, почувствовал бы... Но он под водой.

И я нырнул, как умеют лишь призраки.

Не так давно Рита спросила, почему мы не проваливаемся сквозь лёд. Мы и правда не проваливаемся... если не захотим провалиться.

Надо мной сгустилась тьма. Не ощущая холода, я погружался всё глубже. Разок глянул вверх и увидел тающий у берега свет; опустил взгляд — и увидел свет под ногами.

Надо же... А я и не знал, что ковчежцы сияют в воде.

Он лежал на дне, куда доставил его кто-то из нас, общагских. Точно не я, потому что я бы это запомнил. Но какая разница, кто?

Этот ларец был одним из тех, что мы разносили по Пскову.

Всплыл я легко, едва лишь этого пожелав: вода словно потакала моим движениям. Мне даже показалось, она сама вытолкнула меня обратно сквозь лёд.

— Семён, ты что?.. — испуганно спросила Оля.

— Ниши, — с меня стекало как с живого, но холодно по-прежнему не было. — Оля, скажи: где именно возникают ниши и почему?

— Но я этого не знаю... — её растерянность росла на глазах. — Могу лишь предположить...

— Предположи, — попросил я. — Оля, пожалуйста — предположи.

— Эмоции... — она помедлила, формулируя свой ответ. — Я думаю, ниши возникают там, где люди испытывают сильные эмоции. И это не обязательно какое-то место: ниша может быть привязана и к предмету.

— А бывают ниши в автобусах или в фургонах?

— Бывают... — Оля удивлялась моим вопросам, но всё-таки отвечала. — Я таких видела три: они возникли прямо в транспорте и вместе с ним перемещались... то есть перемещалась дверь, но не сама ниша — это ведь как нора в не-пространстве: дверь может ездить по всему городу, но нора как была в Нигде, так там и останется, — умолкнув, Оля глядела на меня с тревогой. — А что?

Мой кивок окончательно её озадачил — как и моя усмешка.

Слова Оли подтвердили догадку, возникшую у меня при виде ларца. Если бы она сказала, что ниш в транспорте не бывает, догадка бы не подтвердилась: ведь я сам оставлял ларец в автобусе, а Палыч — в фургоне с пивом. Но Олин ответ разбил сомнение в прах.

Я покосился в сторону невидимой двери — той, что вела в её нишу. В недра Олиной памяти, где мы смотрели «кино».

Ниша находилась над лежащим на дне ларцом, и совпадением это быть не могло. Таких совпадений не бывает даже в посмертье.

Ниши...

Эмоции...

Призрачные двери в Нигде...

В каких местах мы оставляли ковчежцы?

Квартиры, дороги, подвалы, больницы, магазины, общественный транспорт и даже парковые аттракционы — нам казалось, что системы в этом нет никакой. Но система была — просто мы её не видели.

В квартирах ссорятся, в больницах теряют близких, в подвалах греются бездомные, на дорогах психуют из-за пробок, в магазинах злятся на цены, в автобусах — на весь мир, на аттракционах вопят от страха. Эти места объединяет одно: эмоции. Даже фура-рефрижератор, куда отнёс ларец Палыч, могла стать местом ссоры (если не местом преступления: может, в ней когда-то дрались). А телевышка, где я оставил ларец в декабре, притягивает экстремалов. Пусть и редко, но эмоции там бьют через край.

Ну а здесь, у Псковской крепости, драматических событий уж точно хватало — город не раз осаждали.

Я улыбнулся, думая о ковчежце, омываемом водами двух рек.

Теперь я знал: мы кладём их не бессистемно, а рядом с нишами. У фантомных порогов и дверей. Подле входов в Нигде.

Вот только зачем?..

Прежде, чем я вернулся в Общагу, мы с Олей кое о чём договорились. Поводом стали её слова:

— Думаю, я смогу найти место, где обитает Пришлый.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осмыслить сказанное.

— Постой... Ты же не собираешься заявиться к нему в одиночку?

— Я что, похожа на дуру? — скривилась Оля. — Просто обойду все ниши, про которые знаю — Пришлый наверняка в одной из них прячется. Но входить туда я не стану... буду стоять рядом с дверью. Если почувствую чьё-то присутствие, свяжусь с тобой.

— А ты сможешь его почувствовать?

Оля фыркнула:

— После встречи с Ангелом я и не на такое способна.

— Всё равно это опасно, — сказал я. — Нельзя обходить ниши одной.

— Напрашиваешься в сопровождающие? — улыбнулась Оля — но тут же посерьёзнела: — Присутствие другого призрака мне помешает.

— Чем? — удивился я.

— У нас своя энергетика... и у нас, и у живых. Даже рядом с тобой я её ощущаю.

— А я нет...

Оля дёрнула плечами, как бы говоря: «Ну не ты же болтал с Ангелом четверть часа».

Эта беседа состоялась, когда мы шли к её дому... ну то есть к сгоревшему дому за проспектом Энтузиастов. Скажу честно, мне было не по себе — ведь я понимал, что Олины чувства ко мне не исчезли. Но Оля (к большому моему облегчению) об этом помалкивала.

Мы вошли в заброшенный двор, где встретились в полдень. Набравшись смелости, я спросил:

— Может, ты всё-таки зайдёшь к нам в Общагу? Мне кажется, что тебе стоит познакомиться с моими соседями.

— Когда кажется, крестятся, — отрезала Оля.

Мне оставалось лишь вздыхать. Правда, другого я и не ждал.

Явно желая сменить тему, Оля сказала:

— Если вдруг найду Пришлого, дам знать. Ты заметишь моё послание на снегу, так что почаще смотри под ноги.

— Ну не ищи ты его одна, — я даже повысил голос, силясь её отговорить. — Давай обходить ниши вместе. Ты будешь подходить к дверям, а я, чтобы тебе не мешать, стану держаться на расстоянии... Скажем, метрах в десяти.

— Да хоть в пятидесяти, — Оля вздохнула с видом няни, урезонивавшей ребёнка. — Меня собьёт это с толку, понимаешь? Я не определю, чью энергетику ощущаю — Пришлого или твою.

Мне хотелось возразить, но Оля меня опередила:

— Вариантов ведь нет: либо так, либо бездействуем. Или предложишь что-то получше?

К моему стыду, предложений у меня не было.

А бездействовать нельзя: если не найдём Пришлого, снова прольётся кровь. Он ведь вряд ли прекратит убивать.

— Ты не думай, — успокоила меня Оля, — геройствовать я не стану. Буду очень осторожной...

— И трусливой, — я нехотя уступил в споре. — Если что-то почувствуешь, сразу же убежишь.

— Со скоростью антилопы, — отшутилась Оля.

На том мы и порешили.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 15

Простившись с Олей, я направился в Общагу. Предстоящий разговор с соседями обещал быть непростым, но избегать его было нельзя — девять голов в любом случае лучше двух. Вдвоём с Олей нам не разобраться в преподнесённой Ангелом тарабарщине.

Пока я шёл, снежить перестало. Псков храпел под одеялом золотистого света, наброшенным заботливыми фонарями. Во тьме изредка звучали голоса.

Я поглядывал на окна. За ними спят, смеются, ссорятся, смотрят фильмы, дописывают курсовые... За ними, как у Пастернака (моя нелюбовь к классике всё же не означает, что читал я исключительно «Колобка») скрещиваются судьбы и тени на потолке... За ними гадают, есть ли жизнь после смерти.

За ними живут.

В одном из дворов я сел на присыпанную снегом скамейку. Посмотрел на звёзды. Вспомнил слова Ангела о «камере хранения»... Нет, я не думал, что гляжу сейчас на другие миры; их увидеть нельзя.

Я смотрел на звёзды лишь потому, что мне хотелось на них смотреть.

Мы в Общаге очень редко задавались вопросом, ждёт ли нас что-то после. Полагаю, за это надо благодарить Ангела: он навёл на нас чары в первый же день, когда мы не боялись... И он же избавил нас от рефлексий.

Но теперь я опасался, что этих чар скоро не станет — они исчезнут, едва в Общаге прозвучит мой рассказ.

Слова Ангела о том, откуда прибыли он и Пришлый, разорвут его же чары, как буря рвёт ветхий парус: им не выстоять перед глобальностью сказанного. Стоит мне заикнуться об иных мирах, и все те вопросы, что подавлялись в нашем сознании, вмиг всплывут на поверхность.

Как долго нам осталось пребывать в этом мире?

Куда мы уйдём... и уйдём ли мы куда-то — или просто растаем, как дымка после зари?

Кто мы, в конце концов... не «мы — призраки», а «мы — люди»? И что есть наш мир: поле брани демонов с ангелами, лишний ряд между низом и верхом в астральной «камере хранения» — или ступень, откуда каждый шагнёт вверх или вниз?..

Я смотрел на звёзды и понимал: не мне на это отвечать. Не мне и не другим застрявшим. Эти вопросы мучают человечество веками и, как правило, только его отвлекают.

Нас они тоже отвлекут — от борьбы с тем, кто убивает людей.

И я решил, что о «камере хранения» не скажу в Общаге ни слова.

Есть демон, зовущийся Пришлым. Есть ангел, зовущийся Ангелом. Второй велит нам остановить первого, поскольку не может сделать этого сам.

Искать Пришлого предположительно следует в одной из ниш — мест, находящихся в Нигде.

«Камера хранения» останется между Ангелом, Олей и мной.

Ещё я не скажу о попытке Оли (и весьма удачной!) меня напугать: к её персоне в Общаге и без того отнеслись с недоверием — незачем возводить его в степень.

Остальное прозвучит без утайки.

Поднимаясь со скамьи, я ощущал решимость — будто кто-то подтверждал, что я прав; что главное — борьба с Пришлым, а мысли о тайнах бытия для нас стали бы обузой.

И что времени на эту борьбу слишком мало.

Как вскоре выяснится, так оно всё и было.

На подходе к Общаге я услышал пение:

Когда мы были молодые, И чушь прекрасную несли, Фонтаны били голубые, И розы красные росли*.

На льду Псковы, за заснеженными деревьями, стояла Бабуля. Это место было её любимым — она могла петь тут часами. Впрочем, петь она могла где угодно, и ей было всё равно, нравится ли её пение остальным.

Хотя чего уж там — петь Бабуля умеет. Уж не знаю, что она делала тридцать лет в поликлинике, но советская эстрада явно многое потеряла.

Я свернул было к ней, но вдруг заметил впереди свет. А затем увидел сидящего на берегу Палыча: пристроив рядом кемпинговый фонарь (Ангел создал его для Коршуна, но фонарём пользовались мы все), он смотрел на Бабулю и слушал. Его взор выражал нежность: он глядел на Бабулю так, словно у них был роман.

Остановившись, я забыл даже про Ангела с Пришлым.

Палыч и Бабуля... вот это да!..

Они же вечно друг на друга ворчат: то ей не нравится, что он пьёт, то ему — что она поёт. Хотя, если подумать, оба действа слишком уж часто совпадали по времени и месту: Палыч пил — Бабуля пела. Будто они практиковались в утончённом садизме...

И до меня теперь дошло, почему...

Я невольно улыбнулся. А тем временем Бабуля допела куплет, и Палыч — то ли в шутку, то ли всерьёз — зааплодировал.

— Ты бы ещё автограф попросил, — засмеялась Бабуля.

— И попрошу!.. — вызвался Палыч. — У кого же мне просить, кроме тебя? Вот застряла б с нами Гурченко, я бы, конечно, выбрал её...

Бабуля с удивительной ловкостью наклонилась, слепила снежок и запустила им в Палыча. Тот столь же ловко увернулся.

— Ну пошутил я, пошутил! — Палыч уклонился от ещё двух снежков. — Преступник кается и молит о снисхождении!

— Будет тебе снисхождение, — отозвалась Бабуля, — когда начнёшь мне аккомпанировать. Кто месяц назад обещал освоить аккордеон?

— Ну я... — виновато признал Палыч. — Только сложно это... Да и зачем мне играть? Лучше я тебя буду слушать...

— Подлиза! — резюмировала Бабуля — и вновь запела:

Дурманом сладким веяло, когда цвели сады, Когда однажды вечером в любви признался ты. Дурманом сладким веяло от слова твоего. Поверила, поверила, и больше ничего*.

Взяв фонарь, Палыч приблизился к реке и сел у её кромки, по-прежнему не сводя с Бабули глаз. А я не мог отвести глаз от них обоих: от обожания, читавшегося у Палыча на лице, от движений Бабули, проникнутых неожиданной грацией, и даже от её блестевшего под луной платья (и почему Бабуля так одета?.. Два года пристаём к ней с расспросами, а она молчит как партизан).

Потом я всё-таки развернулся и украдкой пошёл к Арке. Ангел вряд ли разозлится, если эти двое услышат мой рассказ утром. А пока его услышит кто-то другой.

«Кем-то другим» оказался Макс.

Когда я вошёл в кухню, он в одиночестве чаёвничал. Вот ему-то я о Пришлом и рассказал.

Макс долго молчал, потом хмуро на меня посмотрел:

— Даже спрашивать не стану, веришь ты во всё это или нет...

— Правильно, — одобрил я. — Не спрашивай.

— Значит, веришь... — Макс потёр бровь, задумчиво поправил очки. Спросил (подразумевая беседу Ангела с Олей): — Ты действительно запомнил всё наизусть?

— Как письмо Онегина к Татьяне, — подтвердил я.

— Ну ладно, — признал Макс, — допустим, они и правда виделись — хотя мне трудно поверить, что Ангел нёс такой бред. Но раз уж ты помнишь всё слово в слово...

— Только реплики Ангела, — перебил я. — Он как будто хотел, чтобы я их запомнил.

Макс вздохнул и постучал ногтем по чашке.

— Вообще-то девчонка могла на тебя как-то воздействовать: мы же точно не знаем, на что она способна...

— Макс!..

— ...но и вариант, что на тебя воздействовал Ангел через пересказанную ею беседу исключать нельзя. Если верно второе, то она не врёт.

— Я в этом не сомневаюсь, — тут мне на ум пришла очевидная мысль: — И вот тебе доказательство правдивости Оли: вспомни, во сколько мы собирались вчера за диваном?

— А это-то тут при чём? — удивился Макс.

— Ну ты вспомни!

— После обеда...

— Вот-вот, — хмыкнул я. — А пошли утром. Почему?

Макс был явно озадачен:

— По-моему, я сам это предложил...

— А почему? — повторил я.

Макс задумался, потом прошептал:

— Не помню...

— Ну так и я не помню, — это была чистая правда, и я мог лишь удивляться, что не подумал об этом раньше. — Зуб даю, что не помнят и Рита со Светой. Мы просто решили — вдруг, ни с того ни с сего! — что нам надо пойти утром. И мы пошли. И я услышал плач. А пошли бы хоть на десять минут позже...

— Ясно, — перебил Макс, — дальше можешь не продолжать.

Он понял то же, что и я: к пустырю нас «привёл» Ангел. А потом Ангел направил туда меня одного, чтобы показать мне ссору.

— Ангел хотел, чтобы мы узнали о Пришлом, — озвучил я и без того очевидный вывод. — Наверное, это был единственный способ дать нам о нём узнать.

— Ерунда какая-то, — проворчал Макс. — Ангел ведь пишет нам записки...

— Ну и что? — пожал я плечами. — В беседе с Олей он сказал, что не может с нами говорить, но про записки не сказал ни слова. Видимо, сообщать в них о Пришлом он по какой-то причине не может, — тут я кое-что вспомнил: — А ещё он упомянул о Часах: сказал, пока они не встанут, он будет лишь давать намёки; но ведь они однажды встанут? И он, возможно, с нами встретится.

— «Видимо», «возможно», «по какой-то причине»... — передразнил меня Макс. — Ну ты сам-то понимаешь, как это звучит? Ангел достаточно могуществен, чтобы оставить нас в Нигде, верно?

— В нише, — уточнил я.

— Которая с его же слов находится в Нигде, — отмахнулся Макс. — И он творит тут, что хочет — даже нашей психикой управляет. Мы ни истерик не закатываем, ни в панику не впадаем... Ведём себя так, будто попали на курорт.

Я кивнул, понимая, к чему он клонит. Всего полчаса назад, сидя в заснеженном дворе, я думал о том же: чары Ангела (если это можно назвать чарами) на нас как-то влияют.

Ну а Макс продолжал:

— И вот на это у Ангела власти хватило — а разговаривать с нами ему видите ли нельзя? И о Пришлом написать тоже?

Мне опять оставалось лишь плечами пожать. Я и без Макса понимал, насколько это выглядит странным.

Даже хуже, чем странным: нелогичным.

С другой стороны — где мы, и где логика? Само наше застревание ей уже противоречит.

— Ангел сказал о каких-то обстоятельствах, — напомнил я. — О том, что коллективная ответственность совпала с индивидуальной.

— Но что это значит, ты, конечно, не представляешь, — с сарказмом подытожил Макс.

— То есть Оля по-твоему врала? — я уже начал раздражаться: мы пришли к тому, с чего начали. — Но зачем? Макс, бога ради — зачем ей это надо?

— Не знаю я... — он откинулся на стуле. — И я не говорю, что она врала — просто... — Макс развёл руками. — Просто я без понятия, как на всё это реагировать.

«Да уж, — подумал я, — всё, что с нами происходит, достойно этих же слов».

Но вслух я сказал другое:

— По-моему, фраза Ангела об ответственности — ключевая: за ней кроется причина, по которой он не вправе противостоять Пришлому.

— А мы значит вправе? — бросил Макс. — Удобно же у него всё получается... Проделки высшего разума, блин... — желчность Макса заставила меня растеряться. — Разносите ларцы, воздержитесь от вопросов... Наслаждайтесь посмертьем, пока можете... Придёт день — и мы дадим вам врага...

С язвительной усмешкой Макс уставился в стену. Уже другим тоном сказал:

— Не принимай на свой счёт, Сёма — это я так...

Отвечать я не стал — лишь робко кивнул. Догадаться о мыслях Макса было несложно: ведь я сам недавно думал о том же. А Оля и вовсе высказала это Ангелу в лицо.

Он вертит нами, как хочет.

Макс снял очки, поиграл желваками. Потом встал со стула:

— Пойду прогуляюсь.

Он вышел, а я остался сидеть, запоздало понимая, в какую кутерьму втянул меня Ангел... То есть втянул-то он нас всех, но роль гонца, несущего дурные вести, досталась мне. А вести, несомненно, были дурными.

Мне предстояло объявить остальным, что мы все — марионетки. Что эти два года Контракт отвлекал нас, как погремушки отвлекают малых детей; добрый доктор машет игрушкой у носа малыша, пряча в другой руке шприц.

Ангел был доктором, а мы все — малышом.

Я же был тем, кто об этом расскажет.

Остальные собрались в кухне к пяти утра — все, кроме слонявшегося по городу Макса: в «собрании» он не участвовал, поскольку мой рассказ уже слышал.

Теперь я этот рассказ повторил.

На какое-то время в кухне повисла тишина — даже Близняшки притихли. И длилась тишина долго. Куда дольше, чем мне бы хотелось.

Извините за банальность, но тишина была гнетущей.

Нарушил её Коршун. Он сказал почти то же, что говорил Макс: раз слова Ангела «въелись» мне в память, Оля вряд ли их выдумала (шпионскую версию, что она на меня воздействовала, Коршун, к счастью, не высказывал).

Затем опять стало тихо, и я чувствовал, как растёт напряжение. Наконец Бабуля сказала:

— А я всё равно не верю, — она поймала мой взгляд. — Не тебе, Сёма, а этой девочке. Не верю, и всё тут!

— Почему? — спросил я, хотя и без того знал: услышанное противоречит Бабулиной картине мира.

Её ответ это подтвердил:

— Всевышний не допустил бы, чтобы какая-то нечисть учинила столько зверств. Нет таких обстоятельств, при которых это возможно!

— Как же, не допустил бы... — буркнула Рита. — Ха-ха.

Света высказалась в том же духе:

— Он же допускает войны. И всякие катастрофы, где сотни людей гибнут...

— А с чего бы Ему их не допускать? — Бабуля перешла на менторский тон. — Трагедии даны нам за грехи, и всё то зло, что есть в мире, тоже вошло в него с грехом...

— Угу, с первородным, — перебила её Рита (в последние дни они с Бабулей часто об этом спорили: той никак не удавалось убедить Близняшек в существовании доброго и всемогущего Бога). — А дети, гибнущие в пожарах, сгорают из-за него же? Потому что Адаму с Евой захотелось яблочка?

Бабуля открыла было рот, но тут встрял Коршун:

— Стоп-стоп-стоп. Только давайте без ссор, ладно? Мы не для этого собрались.

— Да я вообще буду молчать, — обиделась Бабуля. — До вас же не дойдёт, что в дела людей Господь влезать не обязан — мы сами виновны в том, что творим! Но разгуливать демону среди живых Он не позволил бы, — Бабуля взглянула на меня. — Рассказ той девочки — ложь.

Я поднял руки, показывая, что не хочу спорить.

— Семён, а как насчёт ларцов? — спросил Коршун. — Если нас оставили для борьбы с демоном, то зачем мы их разносим?

— И что в них лежит? — ввернула Рита.

Вздохнув, я ответил на оба вопроса сразу:

— Я не знаю.

Бабуля что-то проворчала (что именно, я предпочёл не уточнять).

Следующим был Палыч:

— Вы, ребятки, как хотите, но я руководствуюсь только Контрактом. Вот если б я сам услышал, как Ангел приказал разобраться со злым духом... с Пришедшим или как его там...

— С Пришлым, — мрачно напомнил я.

— Хорошо, с Пришлым. Вот когда Ангел потолкует лично со мной или с кем-то из вас, тут уж, как говориться, ничего не попишешь... А пока покорно прошу меня простить.

Он отодвинулся от стола, всем своим видом демонстрируя, что считает эту тему закрытой.

— Да что с вами такое? — неожиданно спросила Кошатница; она вновь заняла мою сторону, хотя вчера требовала, чтобы я не ходил к Оле (уж не знаю, в чём тут дело, но гадать мне сейчас было недосуг). — Мы же знали, что разносим ларцы не просто так. Что за этим есть некая цель. Или вы думали, наша работа на том и закончится?

— Хорошенькая цель... — проворчал Коршун. Посмотрел на меня и спросил: — Ангел ведь не сказал, что конкретно надо делать? Как с этим Пришлым бороться?

Я покачал головой, почему-то чувствуя себя виноватым.

— Он говорил, у нас есть оружие...

— Да уж, — усмехнулся Палыч, — целый арсенал. Зато, если верить девчонке, Пришлый может убрать нас из этого мира. А куда убрать? Мне вот не хочется проверять это на своей шкуре. Я с конца восьмидесятых ничего хорошего не видел...

(тут мне захотелось вставить «а кто виноват?», но я сдержался)

— ...и только теперь начал... жить, блин! Жить в своё удовольствие! Ни тебе проблем, ни тебе начальников, ни тебе копейки считать... Делай целыми днями, что хочешь. Вы небось думаете, что он там может хотеть, алкоголик несчастный. А я знаете, куда хожу после ужина? В театр!

Почти все, включая меня, потрясённо уставились на Палыча. Лишь Бабуля не удивилась — наверное, она уже это знала.

— Чего смотрите? — буркнул Палыч. — Да-да, в театр! Я там не был чёрт знает с какого года, пока вместе с вами тут не оказался. Или вы думаете, я всю жизнь только пил? А пил-то я в баре с корабельным антуражем — знаете, почему? Да я на крейсере «Михаил Кутузов» до восемьдесят седьмого служил, пока корабль в резерв ВМФ не перевели. Капитаном третьего ранга ушёл в отставку. В бизнес потом полез, дьявол бы его побрал... Доторговался до того, что последние штаны чуть не сняли. И жить с тех пор по-настоящему начал только сейчас — после собственных похорон!

Палыч замолчал. Я глядел на него и не находил слов.

Как же мы плохо друг друга знаем...

— Я ведь всё понимаю, — Палыч глянул на меня, потом на Кошатницу. — Пришлый этот людей убивает. Остановить его надо. Ну так скажите, как? Можете сказать?

Я потупился.

— Вот и выходит, — подытожил Палыч, — что ничего не выходит... Поди туда — не знаю куда, сделай то — не знаю что. Оружие у нас есть... Какое оружие? Найдите его, покажите на него пальцем. Дайте хоть намёк, как с этой нечистью бороться. Вот если дадите — тогда я передумаю.

Мне на мгновение подумалось, что в чём-то он прав — но далеко не во всём. Ведь было бы проще, если бы мы действовали сообща.

Я с надеждой глянул на Коршуна, но вместо него подала голос Рита:

— А вот мы готовы помочь, — она пихнула сестру в бок, и та поддакнула:

— Да, хоть сейчас. Только скажите, что делать.

Я вымученно им улыбнулся, втайне надеясь, что как раз сёстрам делать ничего не придётся.

И снова я посмотрел на Коршуна. Тот выдержал мой взгляд и спросил:

— А Ангел случаем не сказал, что с нами будет, если мы этого Пришлого... убьём или что мы там должны сделать?

— Порешим, — подсказала добрая Рита.

Остальные тоже смотрели на меня вопросительно.

— Нет, — я виновато покачал головой, — не сказал.

— Так может, мы после этого исчезнем? — проронил Палыч. — Мавр сделал своё дело, мавр может уходить...

Ответить мне было нечем (я о таком и не подумал), но меня спасла Кошатница:

— Тогда можно допустить и обратное: мы исчезнем, отказавшись сделать то, чего ждёт от нас Ангел.

И в третий уже раз повисла проклятая тишина.

Разумеется, я всё понимал. Мало кто пожелает — даже в нашем престранном положении — связаться с чем-то ещё более странным; нам предлагалось фехтовать со шпажистом-невидимкой, да ещё и без шпаги, так как её наличие (то бишь шпаги или упомянутого Ангелом оружия) — большой вопрос.

Враг, да ещё какой грозный, есть точно... а оружия, возможно, и нет.

Глупо было ожидать, что кто-то этому обрадуется.

Но когда я уже решил было, что и Коршун предпочтёт с Пришлым не связываться, тот внезапно сказал:

— Ладно, — он со вздохом распрямился на стуле. — Хоть мне и не хочется ничего менять в нашем призрачном существовании, но, наверное, придётся. Мы ведь застряли не навечно, — взгляд его бегло скользнул по присутствующим. — Так и так однажды покинем этот мир. Да и накуролесил я при жизни — особенно в последний день.... Надо как-то искупать.

По глазам Коршуна я понял, что за словом «накуролесил» таится нечто ужасное: не пьяный дебош и прочий мелкий криминал. Нечто, возможно, ненамеренное, но при этом такое, о чём ему страшно вспоминать. Да и тон его свидетельствовал о том же.

Коршун кивнул мне (мол, я в деле), а потом кивнула Кошатница. Хотя в её участии я и не сомневался.

Расклад в итоге был таким: остановить Пришлого решились Коршун, Кошатницаи Близняшки, Палыч с Бабулей влезать в это отказались. Макса я пока не «приписал» ни к тем, ни к другим.

Наш план был примитивен и целиком основывался на Оле: она будет проверять ниши, о которых знает. Если наткнётся на ту, где скрывается Пришлый, сообщит о ней нам. Ну а мы...

А мы найдём способ этого гада прикончить.

Как же я был тогда наивен...

* Мориц Ю.П. «Когда мы были молодые»

* Рябинин М.И. «Когда цвели сады»

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 16

Дверь в общагскую библиотеку, возникшую когда-то по желанию Кошатницы, находится в углу холла. Ведёт она в огромный зал, что при каждом её открытии обескураживает: входя сюда, ждёшь, что прилегающая к двери стена продолжится и за порогом, а вместо этого попадаешь в гигантское помещение, где стен, кажется, нет вовсе — лишь вздымающиеся ввысь стеллажи. Сколько раз тут бывал, а всё к этому не привыкну.

Возможно, поэтому, войдя в библиотеку вслед за Кошатницей, я тут же потерял её из виду.

— Настя! — позвал я.

Мой голос, пронёсшись по узким проходам — мимо книг и приставленных к полкам стремянок — вернулся эхом: «...астя, астя, астя...» В обычных библиотеках такого эха не бывает — его нет даже в спортзалах; то ли Ангел торопился, создавая это место, то ли нарочно добавил экзотики.

— Семён?.. — она вышла из-за ближайшего стеллажа. — Ты что, шёл за мной?

— Да, — признался я. — Хотел кое-что спросить.

Я подошёл к ней. Кошатница выглядела удивлённой, но я сомневался, удивлена ли она в действительности: сомневался по той же причине, из-за которой сюда шёл.

Вчера, когда Оля меня напугала и я пытался выбраться из её ниши, кто-то открыл снаружи дверь. А потом мелькнул джемпер. Возможно, он был плодом моего воображения — глюком, привидевшемся мне с испугу...

Ну а если всё-таки нет?..

Да, вход в нишу не заметить без способностей Оли — но ведь кто-то мог увидеть, как мы с ней туда вошли... Кто-то, кто за мной следил. И тогда этот «кто-то», поначалу удивившись, что мы с Олей исчезли на ровном месте, подошёл туда — и разглядел смутные очертания двери.

Кошатница ждала. Собравшись с духом, я спросил прямо:

— Это ты вчера выпустила меня из ниши?

Она вроде растерялась, но я бы не ручался, что это не игра.

— Из какой ниши? — спросила Кошатница.

Я всматривался в её лицо.

— Семён, я не понимаю, — её голос посуровел. — Объясни толком и...

Она вдруг запнулась, словно мой взор стал помехой для её речи.

— И — что? — уточнил я.

— И перестань на меня так смотреть.

Но я не перестал, и она отвела взгляд первой.

— Вчера Оля напугала меня из-за случая с платком, — сказал я. — Честно говоря, напугала до чёртиков. Я пытался сбежать от неё, но не мог. А потом кто-то открыл дверь.

— И ты решил, что это была я? — Кошатница явно хотела, чтобы это прозвучало небрежно.

— А это была не ты?

— С чего мне тебя спасать? — она пожала плечами. — И вообще, как бы я там оказалась?

— Например, потому, что ты за меня боялась, — осмелев, сказал я. — Ты же сначала не хотела, чтобы я шёл на встречу с Олей, считая её опасной.

— По-твоему, я шла за тобой? — Кошатница усмехнулась, но её попытки избежать моего взгляда несколько смазали эффект. — Да с чего ты это взял?

— Потому что я за тобой пошёл бы.

Не знаю, как у меня это вырвалось. Именно вырвалось — ведь такое произносится само. Мысли подобным словам не сопутствуют... а если сопутствуют, то слова фальшивы.

И вот тут глаза Кошатницы наконец встретились с моими — всего на миг. Но этот миг сказал мне больше, чем предыдущая минута.

Она и впрямь за меня боялась. Ошибался ли я насчёт вчерашнего или нет, но её неравнодушие к моей скромной персоне стало вдруг очевидным. Вся её неприступность не помешала ему выставиться напоказ.

Кошатница поняла это — и отступила.

А потом тихо сказала:

— Как думаешь, долго нам ещё осталось? Недавно ты сам завёл похожий разговор. Спросил, что нас ждёт после...

— Я помню, — сказал я.

— Ну так как — долго или нет?

Я молчал.

— Тогда — зачем?.. — почти шёпотом спросила Кошатница.

Разумеется, я понял, что её «зачем» означало; в противном случае мне следовало бы играть в конструктор, а не вести такие беседы.

И ещё я понял, почему она пряталась за своими «шипами»...

Не знаю, что бы я ответил (и сумел ли бы найти хоть какой-то ответ), но тут открылась дверь и вошёл Макс. Он явно просёк, что оказался третьим лишним, но Кошатницу это не смутило: затараторив о какой-то книге, она устремилась к нему. На меня она больше не взглянула. Она давала мне понять, что «шипы» снова при ней.

Только я уже не верил.

Лучшим местом для раздумий я считаю крышу.

После нашего с Кошатницей разговора прошёл час. Слегка удручённый, я покинул Общагу и сам не заметил, как дошёл до дома Вики: она живёт здесь в квартире, купленной Боровчуком. Он так испугался моих эсэмэсок, что раскошелился на дорогое жильё: квартира Вики расположена на верхнем этаже, снабжена тёплым полом, большой кухней и даже балконом-лоджией. Но главное, есть выход на крышу — настоящая экзотика! Одно из окон выходит на огороженную металлическими перилами площадку, в стену которой вмонтирована лестница; всего двадцать перекладин — и добро пожаловать в мир антенн, труб вентиляции и натянутых над головой проводов.

Сидя рядом с вентиляционным «грибком», я глядел на раскинувшийся внизу город.

В каждый свой визит к Вике я поднимаюсь сюда. Сначала наведываюсь в квартиру и стою где-нибудь в стороне, чтобы сестра сквозь меня не прошла (но не подумайте о непристойностях — если она неодета, я ухожу в другую комнату), а уж потом иду на крышу. Я побыл бы с Викой дольше, но по-моему, она моё присутствие иногда ощущает — и именно в пустой квартире, когда там лишь мы вдвоём; нет-нет, да и глянет в мою сторону... Причём без испуга, но со смутной тоской. И от этих её взглядов мне хочется плакать.

Так что в квартире я не задерживаюсь: прохожу сквозь окно на огороженную площадку и взбираюсь по лестнице. Крыша стала компромиссом: я ведь как бы рядом с Викой, но и не так близко, чтобы доставить ей дискомфорт... Или сделать больно себе.

Впрочем, сейчас Вика была не одна.

С недавних пор с ней ночует её парень. Не скажу, чтобы меня это напрягало (ну разве что слегка), однако данный факт беспощадно напоминал, что жизнь идёт своим чередом — и что Вика уже не девочка. Её весёлый однокурсник с простым именем Митя, но нелепой фамилией Кашкин стал ей ближе, чем был я. Честно, я радуюсь, что он у неё есть, но видеть их с Викой немножко грустно.

Глядя на них, я ощущаю себя призраком в сто раз острее, чем когда хожу сквозь стены.

Вот поэтому тем утром я смотрел не во двор, где целовались Вика с Кашкиным (он покидал любовное гнёздышко, а она его провожала — улыбка, румянец, наспех накинутое пальто), а в сторону заснеженных крыш.

Пятиэтажный дом Вики соседствует с трёхэтажками, поверх которых открывается живописный обзор. Из достопримечательностей видны три храма и Гремячка. Правда, и без ложки дёгтя не обошлось: в двух метрах от крыши висят провода — можно даже их коснуться. Причина в ремонте дороги и переносе опоры ЛЭП. Сначала сказали, что это временно, потом признали, что незаконно, и наконец обещали провода демонтировать — но пока они висят.

Вот под теми проводами я и сидел, без особого восторга любуясь пейзажем.

— Тогда — зачем?.. — спросила Кошатница час назад.

И действительно — зачем?..

Думать о делах амурных душам вроде поздновато — нас не для этого оставили. Да и потребность в нашей деятельности может вскоре отпасть: не вечно же нам ларцы разносить... Это и раньше было ясно, а теперь стало очевидным: не будет Пришлого — не будет и нас. Тут я был согласен с Палычем, над чьим мнением уже успел поразмыслить — мавр сделал своё дело, мавр может уходить. Может, мы и не исчезнем, но я был почти уверен: после истории с Пришлым, чем бы та ни завершилась, наша «жизнь» изменится. Возможно, даже примет иную форму.

Так что Кошатница права...

Ну вот что бы я сказал ей, если бы не вошёл Макс? Что смысл любых отношений — не в том, сколько им отпущено, а в самих отношениях?

Как-то коряво и банально.

Что не имеет значения, есть ли «завтра», ибо важно лишь «сегодня»?

Ещё банальнее и спорно.

Что глупо отказываться от чувств, пока те у нас есть — и пока есть мы сами?

Так ведь страх — тоже чувство, и весьма сильное. И наш страх перед будущим — пусть и «приглушённый» Ангелом — никуда не денется. Не раздавит ли он в пыль ту хрупкую связь, что замаячила между Кошатницей и мной — и не лучше ли от этой связи отречься? Сделать вид, что друг другу мы безразличны... Умудрялись же мы прежде поступать именно так, хотя я год себя спрашивал, а не втрескался ли я по уши в эту девушку-загадку? И мне удавалось убеждать себя, что не втрескался — или притворяться, что это под вопросом. Потому что я знал, какова будет её реакция. Знал стопроцентно.

Но двадцать минут в полусгоревшем доме отправили моё притворство в нокаут...

Из амурных размышлений меня вывел голос Вики, распрощавшейся наконец с Кашкиным (если Вика с ним останется, то бедные мои племянники: детство под такой фамилией обещает быть тяжким). Как я понял из их фраз, у того билет на поезд, а у Вики работа, и она не едет с ним на вокзал. Теперь ясно, почему она его провожает: он на неделю отбудет к родителям в Печоры — небольшой городок западнее Пскова, у российско-эстонской границы.

Подойдя к краю крыши, я всё-таки посмотрел во двор.

Кашкин ушёл, Вика вернулась в подъезд. Пожалуй, и мне пора в Общагу. У Вики я уже побывал, так что сегодня больше к ней не пойду.

И когда я так подумал, во двор въехал «Мерседес» — серебристый спортивный внедорожник.

От потрясения я чуть не шмякнулся вниз: это же машина Боровчука!..

Тот ездит с водителем, так что дверца открылась со стороны пассажира. Мой бывший отчим грузно вышел. Оправил дорогое пальто и пошёл вразвалку к крыльцу.

Цепенея, я пялился на закрывшуюся за ним дверь. Выходит, Боровчук оставил себе домофонный ключ... Значит, у него есть и ключи от квартиры?

Но какого чёрта ему нужно от Вики?!

В следующую секунду я уже бежал к лестнице.

Спустившись на выступ с перилами, я прошёл сквозь окно. За ним была спальня: светло-серый ковёр, уже сложенная кровать, этажерка (в тех же серых тонах), телевизор на стене и фикус в кашпо. На столе у планшета лежал блистер с таблетками... Полагаю, с противозачаточными.

Шагнув сквозь фикус, я сквозь стену сунул голову в кухню.

Вика мыла посуду, оставшуюся с завтрака; шорты, футболка, светло-рыжие волосы стянуты в хвост. Вика смотрелась восхитительно.

Я подумал о Боровчуке — и пожалел, что она сейчас не выглядит чучелом.

Полминуты спустя в дверь позвонили.

Сестра явно удивилась — домофон-то молчал. «Может, ключей от квартиры у Боровчука всё-таки нет?» — подумал я. Но тут же эту мысль отмёл: нельзя принимать желаемое за действительное. Отчим лишь притворился, что уважает Викино личное пространство.

Вслед за сестрой я вышел в прихожую. Прильнув к глазку, Вика вздрогнула и отступила.

— Не открывай, — сказал я. — Вика, не надо — пошёл он к чёрту.

Она обернулась, будто меня услышав. Но потом сдвинула щеколду, открыв верхний замок, и повернула ключ в нижнем: тот всегда там торчал, если Вика была дома.

— Что вам нужно?

— Даже не поздороваешься? — Боровчук изобразил улыбку.

— Здороваются с теми, кому желают здоровья. Вы всерьёз думаете, что я желаю его вам?

— Ну зачем ты так? — взгляд Боровчука излучал раскаяние. — Желать людям зла — большой грех.

Я закатил глаза. Как же модно сейчас стало рассуждать о грехах — особенно среди тех, кто в них погряз!..

— Пожалуйста, позволь мне войти, — Боровчук мялся за порогом. — Нам надо поговорить.

От тревоги за Вику я сжал кулаки.

— Закрой дверь, — прошептал я. — Вика, захлопни эту чёртову дверь у него перед носом!

Но она его впустила.

Боровчук вошёл, изображая смущение. В фальшивости последнего я даже не сомневался. Смущаться он не способен.

— Вижу, у тебя всё хорошо, — за невинным замечанием крылся намёк: помни, кто всё это купил. — Честно говоря, я давно хотел тебя навестить... Извиниться, как положено...

— Вы уже извинялись, — холодно сказала Вика.

— Да, и очень много раз — чуть ли не на коленях стоял. Только ты ж меня не простила... А ведь я тогда был пьяный, — прозвучало это так, будто хмель мог оправдать содеянное. — Еле соображал, что к чему.

— Но всё-таки соображали, — Вика сделала паузу, вздохнула. — Послушайте, мне через час нужно быть на работе. Что вам нужно?

Боровчук сменил тон:

— Это касается твоей матери.

Вика сразу напряглась. Если честно, и я тоже.

— У нас завтра годовщина, — сказал Боровчук. — Три года, как поженились. Дата вроде пустяковая, но мы решили её отметить: позвать гостей, устроить праздничный ужин... — он прокашлялся и закончил: — В общем, нам бы хотелось, чтобы ты пришла.

Вика дёрнула плечом. Отношения с матерью у неё были сложные и сводились к телефонным беседам — причём я не помню, чтобы Вика звонила первой. Может, конечно, и звонила — я же не слежу за ней сутками, чтобы знать наверняка, — но это маловероятно.

— У меня сессия, — сказала Вика. — И работа. Передайте матери, что я готовлюсь к экзаменам.

— Да брось... Ну к чему эти отговорки — работа, сессия? Мы же взрослые люди.

— Ладно, — Вика заговорила твёрже. — Я просто не хочу идти. Такой ответ вас устроит?

— А ты не думаешь, что это эгоистично? — Боровчук перешёл на тон учителя, наставляющего запутавшегося подростка. — Я понимаю, ты не хочешь общаться со мной, но при чём тут твоя мама? Неужели наш брак отменяет всё, что она для тебя сделала?

Вику это явно задело — Боровчук надавил на больное место. Но ответила она с прежней прохладой:

— Для нас с братом больше сделал отец. Моя мать не работала ни дня в своей жизни. Когда я в пять лет упала с качелей и разбила бровь, она болтала по телефону в том же дворе и даже не слышала мой плач, — голос Вики зазвенел от эмоций. — Мы с Сёмой были для неё декорациями... приложениями к красивой жизни. И меня должна грызть совесть из-за нежелания её видеть? — Вика натужно усмехнулась. — Простите, но у моей совести выходной.

Боровчук не сразу нашёлся с ответом. Ну а я обошёл Вику и встал рядом с ним. Можно сквозь него прыгнуть, если он чего удумает.

— Ты всё-таки несправедлива, — сказал Боровчук. — Это ведь Вера платит за твою учёбу...

— Из оставшихся папиных денег, — перебила его Вика. — Он нам с Сёмой их и оставил, только я до восемнадцати не могла ими распоряжаться. И вы прекрасно это знаете.

Она вдруг глянула сквозь меня — уже второй раз за сегодня: ни с того ни с сего покосилась влево. Я сглотнул и застыл. Метнулась безумная мысль: «Шевельнусь — и Вика увидит...»

Но затем её взор вернулся к Боровчуку:

— Это всё, что вы хотели сказать?

— Не совсем, — он вновь прокашлялся, и внезапно в его облике проступило что-то искреннее. — Пьёт она... Как ты от нас съехала, так и стала прикладываться...

По лицу Вики скользнула тень. Боровчук продолжал:

— Сначала не злоупотребляла — так, коньяк на ночь глотнёт для успокоения... Но в последние месяцы... — он неуклюже развёл руками. — Чем меньше вы общаетесь, тем больше она в себя вливает. Да ты и сама должна была понять...

— Понять что? — вымученно спросила Вика.

— Как сильно ты ей нужна. Сначала сын погиб, а потом и ты от неё уходишь...

— Не от неё, а от вас, — в голосе Вики звенела сталь. — И я не ушла бы, если бы вы не попытались...

Она резко умолкла. Воздух словно накалился.

Вика сделала глубокий вдох. Медленно выдохнув, уже спокойнее сказала:

— Вы сами купили мне жильё... а если бы и не купили, я жила бы в Питере с тёткой — она хоть и небогатая, но меня бы приняла. С вами я бы не осталась.

Мой невольный кивок выразил согласие с Викой: папина старшая сестра — бездетная, так и не вышедшая замуж — приняла бы её без колебаний. Характер у тётки скверный, но уж лучше жить с ней, чем с Боровчуком.

— Да, конечно, понимаю... Но насчёт завтра... — тот всё гнул свою линию: грешник, жаждущий прощения. — Может, всё-таки придёшь? Не хочешь со мной мириться — не надо. Но ты о матери подумай...

Вика уставилась в стену, черты её лица заострились. На пять долгих секунд стало тихо.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Только учтите, что если вы снова посмеете... не соображать, что к чему, вам это с рук не сойдёт. Молчать я уже не стану.

— Нет, конечно, не посмею, — зачастил Боровчук. — Да я бы и тогда... если бы только не перебрал...

— Вот и постарайтесь снова не перебрать. Я скажу знакомым, куда пошла. Даже сниму на смартфон, как вхожу в подъезд, — каждое Викино слово Боровчук сопровождал кивком. — И я не намерена играть с вами в семью: если стану навещать мать, то когда вас не будет рядом.

— Это справедливо, — признал Боровчук (мне показалось, уж больно поспешно). — Я всего лишь хочу, чтобы вы с ней общались. Она ведь даже с подругами разговаривать перестала: назавтра всех гостей позвал я.

Он замолчал и оглянулся на дверь. Вику — а меня тем более — это порадовало:

— Да, вам пора, — она взглянула на часы. — Мы говорим уже шесть минут — на шесть минут больше, чем мне бы хотелось.

Боровчук смиренно кивнул:

— Завтра вечером я пришлю за тобой машину...

— Не утруждайтесь, приду пешком, — обойдя Боровчука (мне пришлось посторониться), Вика сдвинула щеколду. Толкнула дверь, и та открылась. — Удачного дня.

Её тон был холоднее воздуха, ворвавшегося из подъезда.

Попрощавшись, Боровчук вышел, но уже за порогом мельком глянул на Вику — очень нехорошо глянул... Глазами волка, рыскавшего у фермы, но не сумевшего найти брешь в заборе.

Подстёгнутый интуицией, я вышел сквозь дверь. Мне нужно было уловить мысли отчима. Даже малейшие фантазии касательно Вики — пусть Боровчук и не намерен воплощать их в реальность — для меня станут сигналом к действию: я от него не отстану двадцать четыре часа в сутки! Ещё и Близняшек привлеку: они-то могут воздействовать на живых физически... И бейсбольную биту, надо думать, сёстры не выбросили.

Но ни одной его мысли я почему-то не уловил.

Боровчук вызвал лифт, а я, приблизившись к нему сбоку, прислушался, как делал тысячу раз. Да только тщетно. У него будто не было никаких мыслей, что, конечно, невозможно — просто «поймать» их не всегда получалось.

Зато он что-то бормотал, беззвучно шевеля губами: так обычно бормочут чей-нибудь номер телефона, чтобы его не забыть.

Я удивлённо пригляделся. Бледные губы Боровчука двигались, как у безумца, глаза смотрели в одну точку. Пальцы правой руки сжались в кулак.

А потом тренькнул лифт, и всё резко прекратилось: кулак разжался, губы сомкнулись в линию. Черты лица отчима разгладились, словно он постиг некую истину. Взгляд обрёл умиротворённость.

Створки лифта разошлись, Боровчук вошёл в кабину.

Я остался на площадке, гадая, что же это было. Усталость?.. Нервы?.. Хронический недосып?..

Или же что-то другое?..

Но уже через мгновение я приказал себе расслабиться. Глупо видеть во всём мистику. В наш век стрессовых расстройств президенты жуют галстуки — чему уж тут удивляться?

Так в тот день я и подумал. У страха ведь глаза велики...

Как уже упоминалось, я болван.

Визит Боровчука к Вике занял все мои мысли, временно изгнав из них даже Пришлого.

Я боялся за сестру. Завтрашний семейный праздник (хотя для нас с Викой он сошёл бы за траур) ей лучше бы пропустить — и тем более сейчас, когда уехал её бойфренд. Нельзя Вике идти туда одной!..

Но раз она пойдёт, я пойду с ней. Допустить, чтобы Вика без защиты осталась с отчимом на застолье (пусть там и будут гости) я не мог. Свою гнусную натуру он однажды явил, и никто не даст гарантий, что не явит ещё раз.

Однако безопасность Вики была лишь первым номером в числе волнующих меня факторов: вопреки своей воле я стал тревожиться за мать.

Она пьёт...

Об этом я думал, покинув Вику и идя по утренним улицам.

Подняв капюшон, я сквозь машины перешёл дорогу на красный. Побродил немного по скверу. Зашёл зачем-то в кафе и вышел через чёрный ход в заставленный автомобилями двор.

Мать пьёт... А раньше она даже в праздники пила мало — говорила, алкоголь сушит кожу...

Над Псковом сияло тусклое солнце, небо отливало серым. Прохожие были вялыми. В такие дни хандрят даже призраки.

Хандрят — и ворошат прошлое.

Я свернул к Рижскому проспекту, куда ещё минутой раньше не собирался идти.

Дом, к которому я прибыл, словно бы хвастался благополучием: уютный дворик, камеры наблюдения, парковка, охрана и открывающийся из окон вид на Кром. Взгляд мой сразу метнулся вверх, к пятому этажу. К окнам квартиры Боровчука, куда вся наша «семья» (не могу я без сарказма произносить это слово) переехала после их с матерью свадьбы.

Здесь я не был с тех пор, как отсюда съехала Вика — именно тогда я последний раз видел мать. Если честно, я не думал, что ещё её увижу: мои злость и досада пересиливали тоску. До сегодняшнего дня я бы и не представил, что приду в этот дом.

Пройдя сквозь шлагбаум мимо будки охранника, я бродил по парковке, не решаясь зайти в подъезд.

Элитная пятиэтажка. Квартира премиум-класса. Брендовая сантехника, камин с дымоходом, итальянские люстры. И наслаждайтесь сериалами на широком экране...

Наслаждайтесь, ибо жизнь удалась.

— Удалась, да? — спросил я у двери подъезда. — Что, серьёзно?

В подъезд я всё-таки вошёл.

Свой второй брак мать считала удачным — в отличие от первого. Интересно, изменила бы она мнение, узнав, что её муж чуть не изнасиловал падчерицу? Хочется думать, что да... Но уже то обстоятельство, что я в этом не уверен, говорит о ней многое.

Миновав консьержку, я прошёл лестничный пролёт.

Вика ей ничего не сказала — вероятно, из жалости: ведь всё случилось сразу после моей гибели. Но мне порой кажется, эта причина не главная: Вика не желала знать, как наша мать отреагирует.

Может, правильно делала? Неведение не зря прослыло блаженством...

Второй пролёт. Девять чистеньких ступеней. Оказалось, я их считал.

Поднимался я медленно — словно не призрак, неспособный устать, а страдающий астмой старик.

Пятый этаж. Люстра, зеркала на стенах, белоснежные панели. Массивные двери отделаны медью и декорированы стеклом.

У одной из них я остановился.

Всего шаг — и я попал бы в квартиру. Увидел бы женщину в тунике и леггинсах (мать всегда их обожала), вечно гнавшуюся за молодостью. Женщину с нетипичным для Пскова загаром (спасибо салонам красоты — надо думать, маман снова их посещает) и белоснежной улыбкой. С причёской от лучших парикмахеров города.

Или всё-таки нет? — ведь она стала пить...

Меня кольнул страх.

Может быть, я увижу её утопающей в кресле, в домашнем халате, с полной рюмкой коньяка? Или на смятой простыне, в спальне с включённым телевизором, чей звук слишком слаб, чтобы достичь её снов? Или в ванной, у зеркала, за подсчётом прочерченных алкоголем морщин?

Но затем я вдруг понял, что боюсь вовсе не этого: не признаков деградации и уж точно не морщин на полузабытом лице; я боялся признать, что мне этого лица не хватает. Мне его не хватало всё это время, сколько бы я себе ни лгал.

Это горькое понимание оттолкнуло меня от двери, когда шаг был почти сделан.

Я сбежал вниз по лестнице, убеждая себя, что просто быстро иду. Пересёк двор, не оглядываясь. Всё равно завтра придётся вернуться — нет смысла приходить сейчас.

А глаза мои слезились исключительно от солнца — едва заметного в глянцево-сером небе.

Вечером того же дня со мной связалась Оля.

Уже вечерело. Набродившись по улицам, я возвращался в Общагу и поблизости от Арки заметил на снегу слова. Пригляделся и прочёл:

«Кажется, я что-то нашла. Это не ниша, где прячется Пришлый, но он точно там был. Встретимся завтра в полдень. Завокзалье, переезд на Крестовском шоссе».

— Webgirl... — прошептал я.

Значит, она меня ждала, но подойти к Арке боялась. Заметила, что я иду, оставила послание — и сбежала... Вероятно, из-за играющих у Гремячки Близняшек.

Всё-таки годы одиночества даром не проходят...

Я внимательно перечитал выведенные в снегу предложения.

Крестовское шоссе, Завокзалье, переезд... ясное дело, железнодорожный.

Это место я знал.

Немного подумав, я разворошил снег, превратив строки в бороздки.

Что бы Оля ни нашла, Пришлого там уже нет (это следовало из фразы «он точно там был») — а значит, на встречу с ней мне лучше идти одному: Оля вновь убежит, если со мной кто-то будет.

Ни к чему моим соседям видеть её послание.

Но в назначенный Олей полдень я об этом решении пожалел.

Часть вторая. Испуганный призрак. Глава 17

Завокзалье я не люблю.

В пятом классе мы наведались сюда с пацанами и устроили квест в полузаброшенных местах — среди развалин и мусора. Для таких развлечений этот район идеален: рельсы, мрачные здания, ржавые трубы, кучи отходов, пара зловещих и почти развалившихся двухэтажек (по ним мы вдоволь побродили, натыкаясь на брошенное бомжами тряпьё), уже вросшие в землю «скелеты» вагонов... Большинство домов тут из дерева, построенные при царе Горохе, но с некоторыми соседствуют коттеджи — хотя вторых меньше. Весной здесь натуральное болото... собственно, Болотом этот район и прозвали.

Я дошёл до переезда, остановился у шлагбаума и стал ждать.

Прошла минута-другая. Оли ещё не было, зато на голые деревья слетелось с карканьем вороньё — возможно, из-за меня: Макс утверждает, что вороны нас видят, как и кошки. От нечего делать я махнул им рукой, а потом начал думать обо всякой ерунде. Ну вот к примеру — что бы было, приди я в аэропорт и проберись в самолёт? Ведь Контракт нас обязует не покидать Псков... Значит, самолёт не взлетел бы? Или Ангел бы как-то меня покарал?

Прошла ещё пара минут. Во дворе старенького частного дома, стоящего за железнодорожной будкой, завизжала бензопила. Вновь закаркали вороны, словно ей отвечая.

Я стал размышлять об Оле.

То, что Ангел втянул её в эту историю, в высшей степени странно. На что он пытается намекнуть? Ну влюбилась она в меня, а я, не зная этого, её обидел (хотя я своим незнанием себя не оправдываю). Теперь мы встретились уже призраками, и Оля меня простила... Какой тут намёк? Умейте прощать, возлюбите ближнего своего?

О’кей, а что дальше?

С Пришлым-то это как поможет бороться?

Я вздохнул и от безделья стал ходить взад-вперёд. Мимо ездили машины. Во дворе дома залаял пёс.

Оли всё не было.

Сигнал светофора сменился на красный, шлагбаум под громкое треньканье опустился. Машины остановились, проехал поезд.

Оли не было.

Я занервничал.

Может, она опять мстит мне за случай с платком?..

Не зная, что и думать, я переминался с ноги на ногу. Время тянулось с неохотой, словно норовя застыть.

Из будки вышла дежурная и закурила. Пёс уже не лаял, зато вороны голосили до хрипоты. Да что у них там, вороний съезд, что ли?..

И тут я заметил, что все птицы сидят в одном месте — на берёзах, стоящих в стороне от дороги: всего на двух или на трёх, почему-то игнорируя остальные.

Предчувствуя неладное, я пошёл туда. С каждой секундой я ускорял шаг, хоть и не понимал, что именно боюсь там увидеть. Что-то, связанное с Олей? Но она ведь застрявшая, она призрак... Что ей может грозить в мире живых? Мы даже боль тут не чувствуем — только в Нигде...

Однако эти мысли не избавили меня от тревоги. Я как будто уже знал, что случилась беда.

Берёзы я прошёл — почти что пробежал — насквозь и, выскочив на поляну, остолбенел.

Впереди под голыми кустами лежала Оля.

Я осознал это не сразу — слишком уж сюрреалистичной была картина: Оля корчилась на снегу, а лицо её усеяли какие-то чёрные точки, словно нанесённые фломастером — и именно это придавало происходящему нереальность... Не то, что она (призрак, застрявшая, та, кому в мире живых уже нельзя навредить!) корчится и не может встать, а эти чёрные, непонятно откуда взявшиеся точки...

— Оля!.. — крикнул я и бросился к ней.

Она приподнялась, застонала и попыталась что-то сказать. Ничего не разобрав, я упал на колени и схватил её за плечи.

— ...менил... шу... — услышал я.

— Что?.. Оля, что с тобой?! Оля!..

— Изменил... нишу...

Я так и не понял, о чём она говорит, зато с ужасом увидел, что загадочные точки — вовсе не точки, а ранки, словно от укусов каких-то больших насекомых... и покрывали они не только её лицо, но и шею, и руки, и даже босые ступни. Возможно, они усеяли всё её тело.

— Оля!..

Но она не отвечала.

Я в панике заозирался, будто ища подсказку, что делать.

Снег, деревья, кусты. Грязно-серая дорога с проезжающими машинами. И вороны заливаются отрывистым карканьем.

Не было тут никаких подсказок... Не было и быть не могло.

А Оля не двигалась. Её глаза были закрыты.

Но она же призрак!.. За пределами Нигде она неуязвима!

И в те страшные секунды мне вспомнились две вещи.

Во-первых, недавняя беседа с Кошатницей: ведь я сам утверждал, что мы состоим из эфира (пусть название условно, но назовём это так), а Ангел на него воздействует; так где гарантия, что на это не способен и Пришлый — и что ему не по силам навредить нашим «эфирным» телам?

А во-вторых, слова самого Ангела: «Он может причинить вам боль и даже убрать из этого мира».

В мрачный хор моих мыслей неожиданно вторгся Олин шёпот:

— Семён... — а после было нечто странное: — Мухи...

«Мухи».

Она прошептала это трижды, прежде чем снова замолчать.

Я чувствовал себя беспомощным. Что мне делать?!

Как я могу её спасти?!

Но тут меня осенило: эмоции... «Пища», которую она поглощала в своей нише с телефонами...

Нужно доставить Олю туда!

Я поднял её и понёс к дороге. Я призрак — она призрак; нас нет лишь для живых, но не друг для друга, — а значит, я могу её нести. Мне даже казалось, она весит килограммов сорок, как, наверное, весила при жизни... Хотя дело тут не в весе, а в моём восприятии.

Я встал на шоссе — той полосе, что вела вглубь Пскова, — готовясь прибегнуть к одной из своих забав: «автостопу». Заскочить с Олей на руках в мчащуюся по дороге машину.

На нас неслась легковушка. Я втянул голову в плечи, присел, и в тот миг, когда смог различить лицо водителя, подался вперёд. Мне удавалось проделывать это тысячу раз — значит, удастся и теперь.

Но я слишком волновался. Мелькнул салон, а потом заднее стекло сменилось лентой дороги — автомобиль проехал сквозь нас. Всё потому, что я промедлил, не успев сесть на сиденье.

Задавив в себе панику, я опять согнул колени. На меня летел «Ленд Крузер», явно превышая скорость. При иных обстоятельствах я и не пробовал бы в него запрыгнуть, но Олино состояние не оставило выбора; я присел, чуть наклонился — и рванулся навстречу хромированному бамперу.

Странно, но трюк на сей раз удался: не дав джипу сквозь нас проехать, я рухнул на сиденье с Олей. Наверное, мою реакцию обострил шок.

Началась гонка со временем.

На Октябрьском проспекте «Ленд Крузер» свернул, и я, выпрыгнув сквозь дверь, заскочил в направляющийся к центру минивэн. Но уже метров через сто Оля вдруг стала исчезать: лёжа на моих коленях, она становилась прозрачной. Это было не то исчезновение, которое она уже демонстрировала — осознанное и внезапное... Нет, теперь она казалась состоящей из тумана, готового вот-вот развеяться.

«Значит, туман — это и правда эфир, — подумалось мне с ледяной отстранённостью. — Или наши глаза воспринимают эфир как туман».

Теперь я видел, что был прав — и отдал бы всё на свете, чтобы этого не видеть.

Сквозь Олю проглянул резиновый коврик, её кожа подёрнулась рябью. Платье словно расползлось — но не на нити, а на струйки белёсого дыма. Оля на моих глазах превращалась в зыбкую мглу.

Минивэн повернул не туда, куда надо, и я вновь выскочил на дорогу. Сквозь машины побежал к перекрёстку, а ветер сдувал нити хмари, отделявшиеся от Олиного лица: скручиваясь и клубясь, они растворялись над обледенелым асфальтом. Мне уже не казалось, что я несу сорок килограммов; эту цифру я сейчас уменьшил бы вдвое.

— Нет, нет, нет... — твердил я как мантру. — Мы спасём тебя — продержись ещё немного!

На перекрёстке я запрыгнул в хетчбэк, ехавший в сторону Гремячей улицы: раз до Олиной ниши не дотянуть, значит, спешить надо в Общагу.

Замелькали витрины и знакомые повороты. Потом мы встали на светофоре, а из Олиного тела всё сочился туман, словно заменявший ей кровь. Крыша салона ему не мешала — он свободно взмывал в небо... Взмывал к хриплому и быстро нараставшему гвалту.

Даже не знаю, когда я его услышал — на светофоре или после. Но ворон я заметил, когда мы уже ехали: те нас преследовали на глазах у испуганных горожан. Как псы чуют мясо, они чуяли клубящийся над Олей морок.

Водитель тоже их увидел (птицы были не только сзади, но и спереди) и с чувством выругался:

— Что за дьявольщина?..

Высунувшись в окно, я задрал голову и обмер: стаи слетались отовсюду, снижаясь до воздушных ЛЭП.

— Убирайтесь... — прошептал я. — Валите туда, откуда прилетели... Вы её не получите!

Но они не убрались.

Спикировав, одна из птиц врезалась в ветровое стекло, превратив его в сетку багряных трещин. Водитель вырулил на встречку, и меня оглушило — хетчбэк и встречная машина столкнулись лоб в лоб. Смялся капот, брызнули стёкла; мы с Олей — уж не знаю, как — вылетели на проезжую часть... должно быть, сквозь дверь.

Надо мной кружились птицы. Визги, крики, вой клаксона. Ещё несколько ударов: тормозившие машины врезались друг в друга.

Эта сцена наверняка была достойна Голливуда, но я, лёжа на асфальте, всю зрелищность пропустил.

Я поднялся, взвалил Олю на плечо и побежал. На хетчбэк даже не глянул; знаю, прозвучит цинично, но в те секунды я думал лишь о тающем на моём плече призраке.

Кто-то кричал, к окнам автобуса, перекрывшего сразу две полосы, прильнули испуганные пассажиры. Женщина на тротуаре зажимала рукой рот (даже не знаю, что потрясло её больше — авария или вороньи полчища), какой-то парень снимал происходящее на смартфон. Подгоняемый гвалтом и хлопаньем крыльев, я нёсся прямо сквозь прохожих, в ужасе задиравших головы: эфемерная мгла, покидавшая Олю, манила ворон как магнит.

Через сотню метров я свернул к деревянным одноэтажкам, боясь вовсе не птиц (те ничего бы нам не сделали — две или три уже пронеслись сквозь меня), а того, что Оля исчезнет: не дотянет до места, где её — как я надеялся — можно спасти.

Вбежав сквозь штакетник во двор частного дома, я метнулся к крыльцу в надежде сократить путь. Небо закрыла галдящая туча, по снегу заплясали тени. Всполошившиеся псы истошно залаяли.

Спотыкаясь, я взбежал по деревянным ступеням. Ржавые вёдра, потом дверь... полутёмная прихожая с грязным ковром... обшарпанная комната со штабелями бутылок... резкий, противный запах спирта...

Этот запах убил во мне чувство вины, вызванное вторжением в чужое жильё: здешним горе-жильцам встряска не помешает.

Я понёсся сквозь комнаты, а за мной в окна влетали вороны. Звон стёкол, гвалт, пьяные крики... Отборная брань и беспорядочный грохот...

Всего несколько мгновений — и дом остался позади: сквозь наружную стену я выпрыгнул на дорогу и побежал в сторону Гремячки.

— Ещё чуть-чуть... — шептал я Оле. — Только не смей исчезать... Не смей, слышишь!..

Гремячей улицы мы достигли через минуту, но мне показалось, что через час.

Никогда ещё я не бегал так быстро — и вряд ли так бегал какой-нибудь призрак до меня. Тем более с другим призраком на руках.

— Ангел, смартфоны! — заорал я, подбегая к Арке. — Нам нужны смартфоны — срочно!.. Столько, сколько ты можешь создать!

Наверное, Оле повезло — или дело в законах, о которых я не знаю... Законах Нигде, столь же незыблемых, сколь и законы физики. Если так, то в тот день они сыграли нам на руку.

За Аркой Оля потяжелела — так резко, что я чуть не упал; её тело уплотнилось и утратило прозрачность, перестав превращаться в туман. Лицо быстро стало прежним.

Но со знакомыми чертами вернулись и ранки, похожие на укусы.

На мои крики сбежались соседи: кроме Коршуна с Максом (сегодня Макс доставлял ларец, а Коршун пошёл с ним за компанию) все были в Общаге. Едва слыша их вопросы, я ворвался в свою комнату и положил Олю на кровать. Бабуля порывалась ворчать («Зачем ты принёс сюда эту девочку? Мы не можем доверять ей!»), но примолкла, увидев искусанное лицо Оли. Близняшки сразу бросились за планшетами — по моим сбивчивым объяснениям они первыми поняли, что нужно делать. Ну а Ангел уже создавал смартфоны: те возникли на полу, столе, стуле... Всюду, где можно было положить их.

Наверное, Ангел видел, что происходит...

Вслед за Близняшками свои планшеты принесли остальные — даже Бабуля. Олю ими обложили со всех сторон. Палыч притащил из других комнат стулья, чтобы все могли сесть.

— Ну а дальше-то что? — спросил он.

— Не знаю, — признался я. — Наверное, она сама как-то начнёт поглощать свою пищу...

— А если не начнёт? — спросила Рита.

Но Оля каким-то чудом начала это делать, причём с закрытыми глазами: планшеты и смартфоны ожили, в воздухе вспыхнули цифры. Это были комментарии из Сети, но исключительно хорошие — и, видимо, искренние, написанные не для «галочки», а выражавшие настоящие чувства. Это были «сладости».

Я засмеялся. Если бы мог, я бы эти цифры расцеловал.

Но радость была недолгой: Оля не двигалась, не размыкала век, не издавала ни звука. Был момент, когда лицо её снова стало прозрачным, и я схватил её за руку, словно надеясь удержать. Я готов был в ту секунду поменяться с ней местами.

К четырём пополудни ранки на теле Оли стали тускнеть — не затягиваться, как у живых, а исчезать. Но тускнели они медленно, а иногда сменялись язвами — чёрными, как капли дёгтя... Будто проникшее в Олю зло жило собственной жизнью и яростно давало нам бой.

К вечеру половина ранок исчезла, а Олины губы два-три раза шевельнулись. Но в себя она не пришла, хотя цифры мерцали над ней непрерывно: то водили хоровод, то кидались врассыпную, чтобы вскоре вновь сойтись в вереницы. И я несколько раз видел золотистую дымку — ту, в наличии которой усомнился позавчера: тогда, в Олиной нише, я решил, что мне эта дымка почудилась... Но оказалось, не почудилась: это был цвет эмоций, «транслируемых» из мира живых. Цвет Олиной «пищи», а теперь и лекарства. Цвет того, что исцеляло призраков.

Однако в тот вечер — сколько бы цифр ни кружилось над кроватью — Оля так и не очнулась.

Без четверти шесть я вошёл в Сеть. Загуглил псковские новости, чтобы узнатьпоследствия аварии. К моему облегчению, обошлось без погибших, но двое попали в больницу. Их травмы оценивались как среднетяжёлые.

Смалодушничав, я отодвинул планшет: побоялся выяснять, что скрыто за этим словом.

В семнадцать пятьдесят я вышел из комнаты.

Рядом с Олей остались Близняшки с Бабулей, а иногда заходили и остальные. Последней была Кошатница: она принесла всем бутерброды и, избегая моих взглядов, ушла. Со вчерашнего разговора в библиотеке мы едва ли с ней обмолвились парой слов.

Я пересёк холл, открыл дверь и шагнул в стылый сумрак Пскова.

Снег вокруг Арки отливал синевой, бутоны маков шевелил ветер. Под темнеющим небом разлилась тишина. Невидимый горизонт охранялся пурпурными облаками.

Я направился к дороге.

Даже тревога за Олю не стёрла из моей памяти визит отчима к Вике; слишком настойчиво и мягко он её приглашал. Но с тем, как он глянул на неё из подъезда, эта мягкость не вязалась.

Чем дольше я об этом думал, тем больше нервничал. Мысль о том, что Вика окажется с ним рядом, жгла меня как огонь.

Потому я и шагал прочь от Арки, заглушив чувство вины: помочь Оле я не мог, а Вике, возможно, грозила опасность. И на весь этот вечер мне предстояло стать её стражем. Ангелом-хранителем, если угодно.

Чтобы сэкономить время, я добрался до Рижского проспекта «автостопом», перескакивая из машины в машину. На Рижском, избегая пробок, устроил пробежку. Минута, пара тёмных дворов — и я был у пятиэтажки, где находилась квартира Боровчука.

Шагнув в подъезд, я стал быстро подниматься. Перспектива встречи с матерью пугала уже не так, как накануне — должно быть, из-за прочих сегодняшних страхов. Я, конечно, волновался — пусть и меньше, чем вчера... но в квартиру вошёл сразу, не успев даже подумать.

И в ту же секунду увидел мать.

Принимая гостей, она стояла в прихожей. Какая-то женщина, очевидно, вошедшая чуть раньше меня, рассыпалась в поздравлениях, а мать ей кивала, держа перевязанную лентой коробку.

Я застыл у входной двери, напрочь забыв, что сквозь меня могут пройти.

Мать постарела, но как-то по-особенному: без морщин, седины и лишнего веса. Одетая в джинсы и блузу без рукавов, она всё ещё выглядела модницей, но взгляд выдавал тоску: апатию, которую не скроешь нарядом. Глаза любительницы сериалов, мечтавшей о светской жизни, обрели взор старухи.

Я поймал себя на том, что не узнаю этот взгляд. Раньше она так не смотрела... Она не умела так смотреть.

Сзади хлопнула дверь, но отскочить я не успел.

— Боже мой, Вера, как у вас холодно...

Сквозь меня прошла гостья в дорогущем пальто. Следом шёл кто-то ещё, и я отпрыгнул, злясь на собственную нерасторопность.

— Разве?.. — мать глянула вверх, на решётку вентиляции. — Может, кондиционер барахлит? Но он вроде выключен...

Чтобы не досаждать живым, я ушёл в сторону.

Ещё минуту я смотрел, как принимают гостей. За материнской улыбкой зиял мрак — в нём не было ни грана радости; лишь пустота и трагедия.

Я глядел на мать с болью. Всю мою злость по отношению к ней сменил в те секунды один порыв — её обнять.

Проследовав за ней в кухню, я обнаружил там Вику: сестра помогала пожилой домработнице разложить еду по тарелкам.

— Нужна ещё салатница, — Вика вытерла пальцы салфеткой. — Они у вас где?

Я заметил, как мать вздрогнула.

— Там... В шкафу, на нижней полке... Справа.

Домработница (не знаю, как её зовут — при моей жизни тут была другая прислуга) достала салатницу. Потом взяла тарелки с хлебом и вышла из кухни.

Голос матери прозвучал сдавленно:

— Я думала, ты не придёшь.

— Я и не собиралась, — призналась Вика.

— Это он тебя позвал, да? — мать покосилась на дверь. — Сказал, что я иду на дно и меня надо спасать?

— Такого он не говорил.

— Да, — мать грустно усмехнулась, — такого он не скажет...

Вика пристально на неё посмотрела:

— Вы что, поссорились?

— Нет... Нет, у нас всё хорошо, — эта фраза показалась мне призывом о помощи. — Видишь, даже дату свадьбы справляем... и не в ресторане, а дома, в семейном гнёздышке. Чтим семейные ценности...

— Угу, скрепы, — в тоне Вики был сарказм. — Ты извини, что я без подарка — просто времени не было.

— Брось, ерунда. Если хочешь, купи мне пирожное.

— А ты разве не на диете?

— Ну их к чёрту, — мать внезапно улыбнулась. — К «логатому чёлту» — ты так в детстве говорила.

Вика ответила удивлённым взглядом, в котором читалось: «Я думала, ты не помнишь». А глаза матери отвечали: «Ты имела право так думать».

Вернулась домработница, и разговор перешёл на кулинарные темы. Это явно обрадовало обеих: беседовать о еде им было легче, чем о семейных делах.

Пока шла подготовка к застолью, я обошёл квартиру, где успел прожить почти год. К празднику (хотя какой это праздник? подумаешь, трёхлетие совместной жизни) тут всё украсили: надувные шары в форме сердца, гирлянды, банты на стульях. По стенам на ленточках развешаны фото жениха и невесты. На столах — цветы в вазах.

Я созерцал это с усмешкой. Сплошная показуха и пыль в глаза.

Вскоре все прошли в столовую — большое, разделённое аквариумом помещение. Почему-то здесь пахло яблоками, хотя круглые столики были заставлены салатами с сыром. Над барной стойкой золотились плафоны.

Пока гости рассаживались, я встал в углу. Как и ожидалось, Вика не села с отчимом и матерью, выбрав свободный столик... ближайший ко мне, но я счёл это случайностью.

Боровчук произнёс тост, зазвучали разговоры. Мать зачем-то принесла сувениры, оставшиеся с медового месяца, и показала их какой-то женщине. Та улыбалась и кивала.

Скривившись, я уставился в сторону. Идиллия, блин...

В беседы я не вслушивался, пока вдруг кто-то не спросил:

— Слышали про аварию? Сразу семь машин столкнулись. Говорят, из-за ворон...

Меня передёрнуло. Семь машин... Всё-таки чудо, что никто не погиб.

— Где говорят? — грубовато поинтересовались в ответ. — В интернете, что ли?

Обладатель этого голоса был грузным, похожим на борца. Судя по тону, интернет он не жаловал.

В беседу встряла старушка с воздушными локонами и хитрым смеющимся взглядом:

— Мне внучка видео прислала — как раз с той аварией, — она с гордостью достала смартфон. — И вы знаете, над машинами и правда вороны летали. Страшно смотреть, честное слово...

Вопреки сказанному, старушка включила запись и устроила «сеанс» для соседок по столику.

— Это всё липа, — буркнул «борец». — Шуточки сопливых блогеров.

Его супруга поддакнула:

— Кто-то из водителей был пьяный, только и всего, — в её интонациях была надменность из разряда «я никогда не ошибаюсь». — Сначала напьются, а потом гробятся за рулём. И ладно бы сами, а то ведь врежутся в кого-нибудь или собьют... — тут она осеклась и, глянув на мать, прижала пальцы к губам: — Господи, Вера, прости... Я не хотела... Вика, и ты тоже...

Воцарилась тишина.

Вика с матерью вдруг сделались очень похожими: прямые спины, окаменевшие лица. Хрупкость и напряжение в позах. И обе глядели в одну точку.

Но потом мать сказала с нарочитой небрежностью:

— Перестань извиняться. Что ж теперь, не упоминать в нашем присутствии ни об одном ДТП? Глупо, ей-богу...

Кто-то смущённо кашлянул и спросил:

— А тот водитель... ну, который... неужели его до сих пор не нашли?

— Нет, — тихо сказала Вика. — В том районе нет камер. Свидетелей тоже не было. Он сбил Сёму и скрылся.

— Мы уже и не ждём ничего, — поднеся к губам бокал (за вечер далеко не первый), мать отпила вино. — Раз не нашли до сих пор — значит, не найдут вообще.

Сидящий рядом Боровчук покосился на Вику. И кулак вроде бы сжал — прямо как вчера у лифта... Хотя мне могло и показаться.

В разгар застолья Вика ушла из столовой. Все уже съели горячее, перешли на десерт и, сдвинув столы, говорили и смеялись. Отсутствия Вики никто не заметил.

Решив, что ей нужно в туалет, я остался на месте: пока отчим с гостями, Вика в безопасности. Но сестры не было пять, десять, пятнадцать минут... Причём на столике лежал её телефон.

Волнуясь, я вышел за дверь.

Вику я нашёл в спальне. Дверь была приоткрыта, в коридор долетал шорох. Мне показалось, что шуршали страницы.

Пройдя сквозь стену, я попал в просторную комнату: кровать, кресла, туалетный стол, шкаф. Мебель, стены и ковёр в тёмных тонах. Многое сделано на заказ.

Платяной шкаф был открыт. В свете ночника рядом с ним лежала коробка, которую я узнал: в ней хранились мои альбомы. Их стал собирать отец, притащив как-то с работы белый короб из картона. Туда легли мои рисунки... не первые, нет — их и раньше было полно; но это были те рисунки, в которых, как сказал папа, «проскальзывал талант». И он решил их сохранить.

А когда его не стало, я перестал рисовать. Не буду врать, что эти события связаны — может, дело было в лени. Или моему таланту надоело «проскальзывать».

Папин короб я потом и не открывал, потому что стыдился: у меня было чувство, будто я его предал.

Именно этот короб (оказывается, мать его сюда привезла) и стоял у распахнутого Викой шкафа. Рискуя помять платье, она сидела на ковре. В руках её был альбом.

Вика листала его и плакала.

— Не плачь... — сказал я. — Вика, не надо... Смерти нет.

Если честно, я сомневался, что говорю правду.

Тут до меня дошло, что это не первый просматриваемый ею альбом: рядом лежал второй. Он был тоже открыт, словно Вика в нём увидела что-то, причинившее ей боль — и отложила. Но закрыть не решилась, надеясь к нему вернуться.

Альбом лежал так, что я мог видеть рисунок. Я поглядел на него и замер.

Если есть боги, ответственные за совпадения (при условии, что боги вообще есть), то этот рисунок — их заслуга.

«Смерть-завистница» — так я его назвал.

Это был чистой воды плагиат картины Густава Климта «Смерть и Жизнь». Но плагиат этот был «честным»: я рисовал лишь потому, что хотел рисовать. Мне понравилась идея, а тот факт, что её уже раскрыл гений, казался неважным. В четырнадцать лет можно тягаться и с гениями.

На отложенном Викой рисунке — простом, карандашном — дети смеялись на лужайке, а из тёмной лесной чащи на них взирала Смерть. Но взирала не с угрозой, а с завистью. Даже коса в её руках казалась жалкой... Постыдно бессильной против детского смеха.

(Правда, у Климта лужайки не было, зато он изобразил преемственность поколений, намекая на торжество Жизни: мужчина и женщина, старуха, дети на руках матерей... Но меня на всё это не хватило).

И вот этот рисунок оказался между Викой и мной.

— Смерти нет... — повторил я. — А если и есть, она всегда проиграет.

И Вика вздрогнула.

Её пальцы разжались, альбом упал на ковёр. Немигающий взгляд устремился ко мне. Но влажные от слёз глаза явили не страх: в тот миг их озарила радость.

Я потрясённо отступил.

— Вика...

Она вытянула руку. Её губы задрожали в улыбке... В несмелой улыбке, смешанной со слезами.

Вика смотрела в мою сторону.

Она смотрела сквозь меня.

Она смотрела на меня.

Я стремглав бросился за дверь. Пересёк коридор, забыв в те секунды, что могу бегать сквозь стены. Я и не видел этих стен, потому что перед глазами стоял Викин взгляд.

Она вышла за мной. Замерев за углом, я услышал её шаги. Хотел бежать дальше, но Вика остановилась и прошептала:

— Кажется, я спятила...

К моему облегчению, она пошла в ванную. Я так и остался стоять — ошеломлённый и неспособный сдвинуться с места.

Скрипнула дверь, зашумела вода. Потом стало тихо. Потом Вика вышла.

И, идя по коридору обратно в столовую, тихонько сказала:

— Смерти нет.

Остаток вечера я к Вике не приближался.

После её возвращения к гостям я стоял за стеной. Потом «проводил» её до дома, проследил, как она входит в подъезд и ушёл с мыслью, что больше не подойду к ней так близко.

Живым — жизнь, мёртвым — смерть... Пусть даже её и нет.

Я — призрак, а Вика — живая. У меня нет права её тревожить.

Что же до отчима, то он Вику не беспокоил — разве что косыми взглядами. Но ведь это просто взгляды, верно? Будь у него что-то на уме, стал бы он терпеть два года?

И я счёл Боровчука неопасным.

Недаром в самых разных книжках утверждается одна и та же банальность: мы часто не видим того, что под носом.