Застенец

Пролог

Громкий стук в дверь прозвучал как приговор.

Ирмер привык, что к нему давно перестали ходить просто так, по дружбе. Да и друзей у Его Светлости уже не осталось. Кто был — умер, а другие сгинули Там. Разве что Самарин. Но Ирмер сам отдалился от былого друга, чтобы не портить тому карьеру в Высоком Сенате.

Поэтому Даниил Маркович напряженно прислушался к звукам в собственном доме. Скрип половиц, негромкий шорох голосов, тяжелые шаги Иллариона, повторный стук, только теперь уже в дверь опочивальни.

— Входи, — хотел крикнуть, но в итоге тихо просипел Ирмер.

На пороге появился рослый мужик с едва забеленными висками. Даниил Маркович напрягся, пытаясь вспомнить, сколько Илька ему уже прислуживает. Пятый десяток пошел. Его Светлость выкупил вихрастого мальчишку на ярмарке. Тот оказался не только крепким и сильным, но еще и смышленым. Оттого и остался при Ирмере.

— К Вам гости, — с явным неудовольствием сообщил Илларион. И добавил уже намного громче, чтобы слышали и ожидающие внизу: — Их высокоблагородие граф Дараган, их превосходительства господа Зейфарт и Зубарев, их высокопревосходительство светлейший князь Максутов.

Ирмер досадливо крякнул и тяжело вздохнул, пробежав дрожащими пальцами по воздуху. Плетение защитного заклинания распустилось, дозволяя гостям войти. А Даниил Маркович тем временем размышлял.

По поводу Дарагана даже не беспокоился, тот его пороги с месяц обивал. Все сулил золотые горы, если он передаст дар Дарагану-младшему, почти бесталанному балбесу, которому волшба сделает больше худа, чем добра.

И Зейфарт захаживал. Директор лицея одаренных подростков. Но к его чести, тот действительно больше за судьбу мальчишек беспокоился. Были у него на виду несколько «способных», которые с даром Ирмера могли стать сильнейшими в Империи. Ну, или в том, что от нее осталось.

Но генерал-лейтенант, Главноуправляющий Третьим отделением Зубарев был редким гостем. Да и то, Там. После перехода Ирмер его и не видел почти. Так, на каких-то приемах, мельком. Причем без особого удовольствия.

Что до князя, Даниил Маркович искренне надеялся, что их жизненные пути не пересекутся никогда. Максутова, правую руку Императора и председателя Государственного Совета, называли Бульдог. И не просто так. Ежели вцепится, уже не отпустит.

— Подай халат, — повелел Ирмер.

Облачившись, Даниил Маркович медленно, опираясь то на руку Ильки, то на витую трость, спустился вниз. Где и застал всю честную компанию. Зейфарт, по своему обыкновению, замер возле окна, Дараган расхаживал взад-вперед по комнате, а Зубарев стоял посреди ковра, вытянувшись в струнку. И только Максутов, щеголь лет сорока, с убранными в пробор волосами и тонкими усиками, сидел в кресле закинув ногу на ногу. Более того, нахально курил длинную коричневую сигарету в вишневом мундштуке.

Ирмер возмущенно закашлялся. Князь тут же поднялся туша сигарету.

— Прошу прощения, Ваше Сиятельство, закурил от скуки.

Сказал, но в глазах плясал бесовский огонек. Будто нарочно так устроил. И ни секунды не раскаивался.

Даниил Маркович махнул свободной рукой, мол, ничего страшного, и уселся в кресло.

— Чем могу быть полезен, господа?

Нет, конечно, Ирмер знал. Он был сильный маг первого ранга, переживший эпидемию представитель древнего княжеского рода. Всем хорош, разве что бездетный. Отчего с каждым годом поток просителей к нему множился. И что ему только не предлагали! Деньги, поместья, должности, фамильные реликвии редкой работы, даже угрожать пытались. И все в обмен на дар. Но раз уж явился Максутов, значит, за него принялись всерьез.

Как уже было сказано, Ирмер являлся сильным магом, опытным. Сам чувствовал, что ему осталось немного. Полгода, год. Даниил Маркович и так задержался на этом свете. Когда вспыхнуло моровое поветрие, выкосившее треть всего населения, ему уже было пятьдесят два. Получается, восемнадцатый десяток разменивает.

С каждым новым месяцем тело слушалось Ирмера все хуже. Волшба его только и поддерживала. И Максутову, как магу, пусть и молодому, но все же сильному, это тоже было известно.

Гости переглянулись, словно решая, кто заговорит первым. Не повернул голову лишь князь. Он и начал.

— Привели нас к Вам дела государственной важности, Даниил Маркович, — заполнил комнату его до отвращения властный голос.

Ирмер склонил голову, рассматривая свои расслоившиеся ногти. Он знал, что сейчас ему скажет Максутов. Родина в опасности, как и сам Император.

— Над Его Величеством сгущаются тучи, да и для нас ничего хорошего не предвидится. Родина в опасности, Даниил Маркович.

Эти разговоры Ирмер знал почти наизусть. Их печатали в единственной оставшейся газете, повторяли в лавках и магазинах, твердили как долдоны на балах толстые генералы. Застенцы хотят нас уничтожить!

— С каждым новым днем внимание застенцев становится все более навязчивым, — не обманул ожидания Его Светлости князь. — И не сегодня-завтра они вновь попытаются напасть на нас.

— Может, тогда следует попробовать договориться с ними, а не воевать? — предложил Ирмер.

— Вздор! — не сдержался Зубарев. — Кто они против нас? Вша!

— Застенцы, насколько мне известно, в технологическом плане ушли далеко.

— Это пустой спор, — отмахнулся Максутов. — Мы не суесловить пришли. Даниил Маркович, Вы уважаемый в Империи человек, не последний дворянин в Собрании. Но все мы понимаем, что Ваше время пришло. Дар такой силы не должен исчезнуть безвозвратно.

Ирмер чуть не задохнулся от возмущения. Он ожидал всякого, но не подобной прямоты. Максутов не мог не знать, что если Даниил Маркович отдаст свой дар, то долго не протянет. Но Ирмер смог скрыть чувства, приняв удар достойно.

— Прощу прощения, господа, — тяжело поднялся на ноги Его Светлость. — Я оставлю вас на пару минут. Старый стал, в уборную приходится каждые полчаса бегать. Тело, что называется, подводит. Илька, поди сюда.

Зубарев досадливо крякнул, а Максутов даже не попытался скрыть свое недовольство. Ирмер с помощью верного слуги поднялся наверх. Однако направился не в уборную и не в опочивальню, а прямиком в кабинет.

Даниил Маркович был не только хорошим магом, но и умным человеком. Он понимал, что этот день придет. И даже подготовился к нему. В ящике стола давно лежали оформленные задним числом надлежащие документы. С одной лишь пустой графой, которую Его Светлость до сих пор так и не заполнил.

Ирмер предусмотрел все, кроме самого главного. Он не нашел наследника. Щупал по всей Империи волшебным Глазом, собирал множество различной информации от частных сыщиков, но подходящего кандидата не обнаружил. Ни среди дворян, ни среди простолюдинов. Всех обуяла ненависть и желание уничтожить соседей. Тех самых застенцев, которые жили здесь задолго до появления магов.

Внезапно странное предчувствие овладело Ирмером. Он подошел к окну и вгляделся в туманную дымку Стены, возведенной и поддерживаемой сотней магов. По сути, созданного магического барьера, защищающего от возможного вторжения. Хорошее заклинание, кованое. Даниил Маркович снял сначала один слой, потом второй. Раньше бы он побоялся, поостерегся, что заметят, но теперь терять было нечего.

И магическим зрением, через десятки стен зданий Васильевского острова, в крохотном оконце тумана, увидел другой, чужой мир. Высокие каменные дома, снующие по дороге закрытые самокатки вроде телег, выставленные солдаты с, должно быть, винтовками. Но взгляд Ирмера оказался прикован к омнибусу со странными рогами. С той лишь разницей, что никаких запряженных лошадей Даниил Маркович не заметил. Омнибус вез себя сам по железным рельсам.

Внутри, облокотившись на руку, сидел парнишка. Ирмер не особо разглядывал его внешне, с лица воду не пить, а вот Взором ощупал как только мог. И остался доволен. Светлая душа, на долю которой выпало много испытаний.

— И еще выпадет, — негромко произнес Даниил Маркович.

Парнишка был не идеален. Была в нем и тьма, пусть и спрятанная очень глубоко. Раньше бы поглядел на него да прошел мимо. Но что делать, когда ты оказываешься на безрыбье?

На мгновение время если не остановилось, то принялось течь невероятно медленно. А Ирмер хоть и говорил шепотом, едва различимо, однако мальчишка его слышал. Каждое слово громом отзывалось в голове подростка.

— Назови свое имя.

Конечно, лучше бы было устроить все по-другому. Познакомиться, рассказать самому о текущей ситуации, ввести в курс дел. Однако именно времени теперь катастрофически не доставало. Поэтому Ирмер не церемонился. Надавил своей магической мощью, и парнишка тихо выдохнул.

— Коля… Куликов Николай Федорович.

И тогда Ирмер отпустил мальчишку. Но прежде вложил в него почти всю силу. Он понимал, что рискует. Парнишка может попросту не выжить. Как умирали все прочие при моровом магическом поветрии. Потому дар вкладывали только в тех, кого уже коснулась волшба. Однако сейчас выбора не было.

После он тяжело уселся на высокий стул, достал дрожащими руками документы и везде вписал имя. Писал невероятно долго, с огромным трудом выводя каждую букву. А закончив, позвал слугу.

— Илька! Илька, сукин сын! Поди сюда.

Голос Ирмера звучал тихо, бесцветно, словно принадлежал призраку. И если бы Даниил Маркович видел себя со стороны, то поразился бы, как сильно постарел. Удивился переменам и Илька, застывший на пороге. Слуге стоило невероятных усилий над собой, чтобы приблизиться к сидящей за столом живой мумии в одежде хозяина.

— Отведи… Вниз…

Каждое произнесенное слово казалось сравнимо с подвигом. Ни о какой самостоятельной ходьбе теперь и речь не шла. Потому Илька поднял Его Сиятельство на руки и понес вниз.

— В столе письма… — шептала ему на ухо мумия. — Тебе и Самарину.

Силы почти покинули Даниила Марковича. Разве что только пальцы до сих пор крепко сжимали листки бумаг. Он даже не понял, как оказался в кресле. Лишь обвел всех взглядом, увидев растерянные лица господ и рассерженное — князя. Потому позволил себе напоследок улыбнуться, наконец расцепив пальцы.

— Дар… — только и сказал он.

Листы бумаг упали под ноги разгневанному Максутову. На том история жизни мага первого ранга, Его Светлости Ирмера Даниила Марковича кончилась. А другая началась.

Глава 1

— Проклятые иносы!

Хмельному возгласу тетки вторил звон рюмки. Опять чокается с бутылкой. Дурацкая привычка, которая меня невероятно бесит.

Я свесился с кровати, посмотрев на дисплей смартфона. Восемь сорок пять. Будильник поставлен на девять. С одной стороны — все равно скоро вставать, с другой, — именно эти пятнадцать минут я бы предпочел поваляться в кровати.

Первым делом забил в телефоне прогноз погоды. Облачно, но дождя нет. А следом посмотрел в окно. Все так, синоптики не обманули. И обещанный ночной дождь обошел нас стороной. Это здорово. Значит, поле сухое.

Сначала я заглянул в ванную комнату, умылся и почистил зубы. А потом все же пришлось зайти на кухню. Честно говоря, я не любил общаться с тетей в таком состоянии. Но тут уж никуда не денешься. Я живу в ее квартире, поэтому вынужден терпеть периодически обостряющиеся приступы алкоголизма.

Если честно, даже не знаю, что их активизирует. Она может спокойно держаться два-три месяца, а потом неделю пить, превращаясь в подобие берсерка. Оттого и постоянной работы лишилась. Перебивается мойкой полов. Сегодня катализатором стал телевизор и новостные передачи. Хотя, может они подвернулись под руку уже после.

— Проклятые иносы! — указала она на экран нашего крохотного LG на стене.

— И тебе доброе утро, тетя Маша.

— Смотри, как лебезит перед ними! — с отвращением выплюнула она.

На экране был наш президент с их министром иностранных дел. С виду — обычный репортаж делегации на высшем уровне. Только стоит знать: один из них человек, а другой — инос.

Забавнее всего, что кличку дало само правительство. Точнее, после необъяснимого появления иноземного города они нарекли вторженцев «оккупационными силами иномирных существ». Военные сократили всю эту тряхомудию до «иносов». А от них слово ушло в народ.

Правда, с тех пор многое поменялось, конечно. Теперь пришельцы именовались «наши иномирные партнеры», но простой народ все равно называл их иносами. По старой памяти. И боялся так же, как и раньше.

— Всех их надо к ногтю! — брызгала слюной тетя.

— Надо, надо. Весь мир в труху, теть Маш. Ты бы только закусывала.

На столе расположились дешевенькие пресервы, буханка черного хлеба и початая бутылка водки. Вторая, только уже пустая, лежала на полу. Такой себе натюрморт.

— Уничтожить всех, чтоб неповадно было. Пока они на нас не напали!

— Ты опять по Рен-ТВ передач насмотрелась? Да и вроде пытались уже уничтожить. Ничего не получилось.

Официально это называлось «акт принуждения к миру и отступлению оккупационных сил к предыдущей точке дислоцирования». Короче, туда, откуда они прибыли. А кто-то из блогеров обозвал «семидесятиминутной войной». Потому что именно столько времени в непонятно откуда взявшийся посреди нашего миллионника чужой город летели ракеты.

Что было потом — непонятно. Нас всех вырубило. И военных, и гражданских. Упали несколько самолетов близ города, зарегистрировали кучу аварий со смертельным исходом. После оказалось, что и большинство военной техники выведено из строя, без шанса на восстановление. А чужой город накрыт непроницаемым щитом, сквозь такой и мышь не проскочит. С тех пор и начались медленные неповоротливые танцы, которые принято называть дипломатией.

Я сварил себе гречки, приправив ее сливочным маслом. Отрезал немного дешевой колбасы с привкусом картона и быстро съел. Надо успеть размять ребят. На тренера надежды никакой.

На прощание тетя Маша поцеловала меня в щеку. В нос ударил резкий запах дешевой водки.

— Так на маму похож, — сказала она, и ее голос сорвался.

Я обнял ее и улыбнулся. Если тетя заводила разговор о матери, значит, она доходила до нужной кондиции. Еще рюмка-другая, и уснет.

Что до матери — да, похож. По крайней мере, если судить по фотографиям. Вживую я ее не помнил, как и отца. Они разбились, когда мне только исполнилось три года. Ехали на машине вместе с тетей Машей, которая и была за рулем, когда на встречку вылетела фура. Автомобиль понесло, и их выкинуло в кювет. Отец умер сразу, мать — уже в реанимации. Тетя выжила. Хоть и не была виновата, но это ее надломило.

Я тряхнул головой, скидывая морок прошлого. Было и было. Давно это уже все пережили, надо двигаться дальше. Сейчас самое главное — предстоящий турнир.

Не скажу, что у меня есть какие-то особые надежды на его счет. Что обычная детско-юношеская спортивная школа могла противопоставить профессиональным академиям? Да ничего. Мы даже не СДЮСШОР. Поэтому — что имеем? Ободранные мячи, тренера-пьяницу и поле с кочками за школой.

К тому жевозраст у нас уже подходит. Почти всем нашим семнадцать, это я на год младше, к ним случайно затесался. После совершеннолетия всех вежливо попросят из системы детско-юношеского футбола. Государство дало нам все, что могло. Да и так понятно, профиков из нас не вышло. Теперь на вольные хлеба, играть любителями. Или скорее уж — учиться и работать. Так будет более правдиво.

Но на прощание хлопнуть дверью — хотелось. Вот мы и заявились на областной Волжский турнир. Даже денег на взнос собрали. Большинству помогли родители, я же подрабатывал втайне от тети курьером.

— Кулик! — окликнул меня на улице знакомый голос.

Ко мне спешил наш долговязый нападающий Максон. По совместительству — лучший друг. Длинный с горбинкой нос, чуть оттопыренные уши, зато идеально зачесанные волосы и выбритые виски. За прической Максон следил лучше, чем за состоянием бутс.

— Как мы их вчера, а? — улыбался он, словно жил в престижном районе Самары, а не на Портянке. — Все три игры выиграли. С первого места вышли.

— С группой повезло, — сухо заметил я. — Сегодня самая заруба будет.

— Ну так порубимся, — легкомысленно ответил Макс. — Ты чего рюкзак взял?

— Мяч, фишки, вода, бутсы, форма. Это только ты после игры не переодеваешься. Погнали быстрее, а то опоздаем.

— Куда опоздаем? Времени еще вагон.

— Я через Волгина пройти хочу.

— Опять на своих иносов будешь пялиться?

Я не ответил. Ну да, так уж получилось, что мне повезло дважды. Если, конечно, это можно назвать везением. Мало того, что иномирцы появились в моей родной Самаре, так в довершение ко всему — еще и в нашем районе. Да что там, практически, на соседней улице.

Конечно, нас сначала даже временно выселили. Правда, через месяц вернули обратно. Лишь ближайшие дома к городу, окруженному туманной стеной, оставили безлюдными да выставили солдат и ограждение. Теперь квартал между Мориской и Гагарина был четко заблокирован.

— Что там хочешь увидеть? — пожал плечами Макс, когда мы вышли на Волгина. — Один хрен, ничего не видно. Туман и туман.

В этом он оказался прав. Сама улица, за последний год обзаведшаяся новыми тротуарами, бордюрами и даже подстриженными газонами, густо заросла деревьями. И без тумана на таком расстоянии мало что разглядишь, а последний и вовсе делал это невозможным.

Однако каждый раз, когда я проходил здесь, сердце начинало бешено биться. Будто вот именно сейчас что-то должно произойти. Понятное дело, ничего не происходило. Но меня продолжало сюда тянуть.

Мы прошли улицу и свернули к остановке. Благо, ждать пришлось недолго. Вот уж в чем главный плюс появления иномирцев — они в Самару вдохнули вторую жизнь. Стали делать новые дороги и вовремя ремонтировать старые, автобусов и трамваев на маршрутах добавили, строили новенькие гостиницы.

А как иначе? Наша волжская провинция прогремела на весь Земной шар. Поначалу власти даже собирались не пускать иностранных журналистов, а город сделать закрытым. Но почему-то передумали. Вроде как сами иносы на этом настояли. А в последнее время и вовсе пошли на серьезные послабления. Журналисты и туристы ломанулись сюда рекой. И то поговаривали, что за ними хорошенько присматривают спецслужбы.

Мы между тем спокойно сели на новенький трамвай с цифрой «3». Ехать на нем недолго, до «XXII Партсъезда». А там пересядем на семерку и до стадиона доберемся. Но важно другое, если занять самое высокое место в конце вагона, то в момент пересечения Волгина будет виден дальний блокпост, за которым уже и раскинулся сам город.

— Все равно ничего не видно, — понял все Макс, когда моя физиономия прилипла к окну.

— Отстань, — отмахнулся я.

Потому что в этот момент мы как раз выехали на перекресток. Ничего особенного, все как обычно. Куча туристов и журналистов, которые бесцельно бродили по улицам. Они приехали посмотреть иносов, но видели только туман. Ближе к чужому городу их не пустят солдаты. Сейчас немного побродят и поедут «на Дно» пить разливное пиво. Потом на пляж или за Волгу, ловить последние теплые деньки августа.

Я прищурился и от удивления даже перестал дышать. Неожиданно в плотном тумане показалась крохотная прореха на уровне третьего этажа. И пара огненных глаз, которые буквально припечатали меня к месту.

— Назови свое имя! — повелел властный, полный необъяснимой силы голос.

Ему невозможно было противиться. Я понимал, стоит незнакомцу захотеть, тот убьет меня щелчком пальцев. А может, и щелкать даже не придется. Самое благоразумное — сделать то, что он просит.

— Коля, — сказал я.

Однако легче не стало. Скорее даже — наоборот. Незнакомец усиливал давление.

— Куликов Николай Федорович, — выпалил я.

И лишь тогда отпустило. Словно кто-то разжал жесткую хватку. Стало легче дышать, мышцы расслабились, только вот справа в нижней части живота резко заболело.

— Колян, Колян, ты чего? — испугался Макс.

Я обнаружил, что почти сполз с сиденья на пол. Надо ж, даже не заметил. Слова Максима привлекли ненужное внимание кондуктора. Я поспешил сесть нормально, прислушиваясь к ощущениям собственного тела. Боль медленно стала затихать.

Другу я не сказал о случившемся по одной простой причине — сам не знал, что сейчас произошло. Для чего иносу, а я явно разговаривал с одним из них, мое имя? Вписать в поздравительную открытку и прислать на Новый год? Можно просто СМС отправить.

Раньше я бы точно не поверил, что такое может быть. Но когда рядом с тобой возникает чужой город, жители которого обладают, мягко говоря, сверхъестественными способностями, поверишь хоть в черта.

— Колян, наша остановка, — толкнул меня в бок Макс.

Это мы минут пятнадцать уже проехали. Совершенно потерял чувство времени. Я поднялся и вышел наружу. И вот именно тогда меня скрутило по-настоящему. Боль была такой силы, что потемнело в глазах. Даже дышать стало тяжело.

— Колян, Колян! — слышал я испуганный голос Максона. Чуть позже к нему прибавился еще один, недовольный.

— Накурятся своей соли и блюют везде.

Я с трудом сфокусировал взгляд на старенькой бабулечке в застегнутом, несмотря на жару, пальто. Божий одуванчик участливо трясла клюкой. Создалось ощущение, что сейчас она меня огреет.

— А Вы откуда знаете, что ее курят? — с подозрительным видом, будто дело шло о госизмене, спросил Максон.

— Я… — растерялась на мгновение бабка, но тут же собралась. — Знаю, и все.

— Может, и где достать — в курсе? — перешел на заговорщицкий шепот Макс.

Бабка почему-то заозиралась, а после со странным бормотанием, больше похожим на древнеарамейские проклятия и клекот птиц, ушуршала в закат.

— Карга старая, вот прицепилась. Коля, ты как?

— Норм, просто прихватило. Наверное, у колбасы срок годности кончился.

Боль действительно потихонечку отступила. Однако тонкий противный голосок внутри ныл, что дело совсем не в колбасе. И даже не в гречке. А в том самом пронзительном взгляде иноса. Зараза, и как, спрашивается, я буду играть в таком состоянии? Когда в любой момент меня может выключить.

Но мерзкий живот, который вдруг перестал болеть, убеждал в обратном. Мол, все отлично, не переживай. Мы даже добрались до остановки «семерки» и сели на трамвай. Теперь ехать придется долго.

А может, все дело в фантазии? Я ведь действительно только и жил надеждой, что в какой-нибудь момент увижу иноса. Или даже поговорю с ним. А сегодня не выспался, состояние, что называется, пограничное. Вот и почудилось.

Что до боли… Я поморщился, выискивая в голове нужное слово. И даже вспомнил. Точно — психосоматика. У нас Матвей лодыжку сломал два года назад. Так он теперь при любом серьезном стыке за нее держится.

— Жестко будет, — между тем болтал без умолку Максон. — Первая игра, и сразу — с москвичами. Вот, на кой хрен они к нам заявились, а? В Москве турниры все закончились, что ли?

Я пожал плечами. С одной стороны, он в чем-то прав. Турнир не самый серьезный. Из явных претендентов на победу были две местные академии — из Самары и Тольятти. В одну из которых меня даже в свое время взяли. Только отцепили при первой же травме. Потом, конечно, звали обратно, но я не пошел. Гордость и все такое.

А тут нарисовалась еще третья академия, красно-белая, с ромбиком на груди. Может, тоже решили на Самару посмотреть? С другой стороны, всегда приятно играть с серьезным соперником.

— Как думаешь, сильно влетим?

— С таким настроем лучше на поле даже не выходить, — серьезно ответил я. — Если очкуешь, так мне и скажи. Я Шиху вместо тебя выпущу.

— Шиху? Ты издеваешься? Он же медленный, как черепаха!

— Зато с пяти метров не промахивается, — хмыкнул я, намекая на вчерашний матч, в котором все же удалось победить.

— Да мне там защитники мешали, — надулся Макс. — Зато посчитай, сколько я тебе голевых отдал.

Да, наша тактика с наконечником-столбом, который принимал верхние мячи и скидывал на набегающего полузащитника, сработала. Футбол простой, как две копейки.

Но теперь Макс хотя бы замолчал. Да и ладно. Пусть лучше пообижается, зато на матч настроится.

В таком задумчивом состоянии мы и доехали до стадиона. Нам, само собой, надо было не на него. Кто даст сорокатысячник под юношеский турнир? А перед ним, если идти от трамвайной остановки, уже раскинулась огромная поляна с искусственным газоном. Так похожая на ту, в Москве, где я однажды чуть не попал на карандаш в серьезную команду.

Это произошло на одном из турниров. К нам тогда пришел Мишка Фигурнов, отец которого был какой-то крупной шишкой. Играл Мишка, откровенно говоря, средненько. Да еще и характер у него поганый. Все время норовил одеяло на себя перетянуть, мяч передерживал, пасы не отдавал, то и дело обрезался. Гонору у него на пять рублей, а игры — на копейку. Отовсюду его вытурили, несмотря на деньги отца. Вот он у нас и оказался.

Тут его батя решил, что мы достойны лучшего. Оплатил взнос за турнир с тем лишь условием, чтобы сын играл в основе. Ну, нам не жалко. Для нас поиграть на таком турнире, да еще за бесплатно — удовольствие, которое не каждый день доводится испытывать.

И мы поехали за счет Фигурнова-старшего в Москву, точнее в Подмосковье, на довольно сильный турнир. Он даже автобус для родителей оплатил. Понятное дело, ничего мы не выиграли. Из шестнадцати команд седьмое место заняли. Вот только потом началось самое интересное.

Играл я тогда нападающим. Не совсем моя позиция, все же не такой длинный, как Макс. Но он очень уж не вовремя сломался. И так случилось, что стал я лучшим бомбардиром турнира. Даже дали награду в виде дешевенькой пластиковой бутсы на постаменте.

А после игры подошел ко мне тренер из одной столичной команды, достаточно известной. Похвалил, спросил, где мои родители. Очень с ними поговорить хотел. Я его к тетке-то и отвел. А сам будто отошел, но все же рядом крутился.

И оказалось, что этот хороший и красивый дядя звал меня в академию. На полный пансион, где я смогу развить свои футбольные качества. И возможно, когда-нибудь стану профессионалом с хорошей зарплатой и перспективой играть в лучших клубах страны. А там, чем черт не шутит, и за рубеж можно. У меня даже крылья за спиной выросли.

Правда, потом обмолвился, что таких как я много и конкуренция серьезная. Поэтому неплохо бы посодействовать в денежном эквиваленте для попадания в академию. Мне тетя потом говорила, что она озвученную сумму и в руках никогда не держала. А я все понял. Про футбол, государственные академии, свое будущее. И крылья сами собой отвалились.

Либо тебя Бог целует в ногу и все называют гениальным с детства, либо ты очень богат. К слову, мою теорию через пару лет подтвердило появление в той же академии Фигурнова. Видимо, папа лазейку нашел. И пусть он плотно сидел на банке, но суть я уловил. И надежды связать свое будущее с профессиональным футболом отмел.

Планы на жизнь у меня были простые. Закончить школу, поступить в училище и побыстрее слезть с теткиной шеи. Первые два пункта удались. Теперь остался третий. Да и вообще, я хотел тетю Машу вылечить. Нашел одну клинику с хорошим отзывами на Демократической улице. Вот только стоимость лечения там была совсем не демократическая, что в очередной раз говорило в пользу клиники.

Все было просто, понятно и рационально — не надо витать в облаках. Необходимо зарабатывать деньги. Как можно быстрее. Однако в те самые моменты, когда я выходил на поле, в душе все равно просыпалось какое-то детское чувство. Хотелось двигаться с мячом как Рональдиньо, обводить как Зидан и забивать с дальних ударов как Бэкхэм.

Вот и сейчас, стоило почувствовать запах резиновой крошки и увидеть блестящий на солнце газон, как внутри все затрепетало. Тем более вдалеке стояли наши парни, большей частью уже переодетые и довольно злые. И было отчего.

На всеобщем фоне выглядели мы не очень-то презентабельно. Стоптанные и видавшие виды бутсы, самые дешевые гетры, старая, почти выцветшая форма, которой уже не год и не два. Последнюю мы берегли как зеницу ока, надевая только на официальные матчи. Но та все равно поистрепалась.

Понятно, что пацанам тоже хотелось выглядеть достойно. Вот только все из самых обычных семей, где родители получают совсем не миллионы. Тут попробуй просто одень-обуй своего балбеса, про футбольные аксессуары речь не идет. Я это понимал довольно четко.

И что-то мне подсказывало, что именно на этой почве моя команда сейчас собиралась подраться. С теми самыми москвичами. Я сбросил рюкзак и припустил так, что тоже ускорившийся Максон остался далеко позади.

Глава 2

С генетической лотереей мне не сказать чтобы повезло. К примеру, я не был высоким. Что для футболиста в нынешних реалиях большой минус. Да и откровенно красивым меня назвать нельзя. Не урод, конечно, лицо симметричное, но на этом природа решила остановиться. Мол, с тебя хватит.

Однако в чем я вытащил счастливый билет — пошел комплекцией в отца. Коренастый, как старое кряжистое дерево. Бывало, так корпус поставлю, что соперники отлетают, будто кегли. А мне хоть бы хны.

Вот и сейчас я влетел между ругающимися, так оттолкнув главного мажора с капитанской повязкой, что тот чуть не упал. Его подхватили товарищи, иначе бы оценил собственной задницей самарское гостеприимство.

— Чего хотел? — сразу перешел я к сути.

Высокий пацан в красно-белой футболке стиснул зубы, однако драться не кинулся. Ага, с ним все ясно. У нас бы из-за такого уже точно махач начался. Видимо, хорош только на словах. Если начать давить, то может и заднюю дать.

— Да я говорил своим, что на турнир «Зенит» вроде не заявлялся, — сверлил он меня взглядом. — А бомжи все же приехали.

Противный смех его дружков резанул слух. Словно шакалы скалятся.

— Шел бы ты отсюда, пока не наваляли, — вежливо предложил ему я.

— Кто мне наваляет? Ты, что ли, козел?

Тут я понял, что дипломатические переговоры зашли в тупик. Я сам был сторонником мирного разрешения конфликта. Таким становишься, когда с десяток раз получаешь по морде. Вот только есть индивидуумы, которые миролюбие принимают за слабость. Поэтому тут действовать нужно быстро и резко. Как в футболе. Чуть зазевался — упустил момент.

Удар у меня тяжелый, выверенный, мажор даже среагировать не успел. Лишь плюхнулся на газон, удивленно хлопая глазами и схватился рукой за лицо. Мои ребята подобрались, готовясь накинуться на противника. Они тоже тонко чувствовали ситуацию. Только москвичи драться не собирались. Обступили поверженного товарища и завопили на все лады, привлекая внимание. Сам мажор с запозданием вскочил, почему-то глядя поверх меня. А потом закричал.

— Реф! Товарищ судья, вы видели?! Он меня ударил. Дисквалифицируйте этого…

Видимо, мажор хотел добавить какое-то обидное слово. Возможно, намекая на очередное парнокопытное животное. Однако сдержался. Ага, мышечная память она такая. Его бы к нам на Портянку дня на три, совсем бы человеком сделали.

— Кого дисквалифицировать? — будто бы удивился проходящий мужчина в ярко-желтой футболке. — На нем и формы нет. Да и вообще, турнир не начался. Давайте лучше расходитесь.

Из взглядов москвичей сейчас можно было высекать искры. Но совету они вняли. Медленно и неохотно побрели прочь, то и дело оглядываясь.

— Не можешь ты спокойно жить, Коля? — вкрадчиво поинтересовался рефери.

— Стараюсь, Василий Степаныч, — ответил я, — получается плохо. Москвичи первые начали.

— Первые начали, — передразнил меня пузатый судья. — Как ребенок, ей богу, Коля.

Он обернулся посмотреть, не глядят ли на нас, а после подал руку. Я ее пожал.

— Ты хоть знаешь, кому в морду дал? — спросил он.

— Мудаку, который не умеет себя вести, — честно признался я.

— У мудака фамилия есть. И фамилия эта — Спиридонов.

— Сын того самого, который за «Динамо» гонял?

— Ага. А этот за нашу молодежку уже привлекается. Непростой парень. Ты бы аккуратнее, хотя, чего уж теперь… Петрович где? — спросил он.

— Обещал прийти. Задерживается, наверное.

— Давайте, через двадцать минут начало. И не лезь сегодня больше никуда. Выясняйте все на поле, — сказал он и тут же поспешил добавить. — В пределах правил, разумеется.

— Постараюсь.

Я проводил его взглядом и открыв рюкзак вытащил фишки. А после расставил их по полю, а сам быстро переоделся. Прямо здесь. Не хватало еще время тратить, чтобы до раздевалки добежать.

— Федя, Белый, мячи принесли?

— Ага.

— Давайте, в три колонны. Ведение мяча до середины, потом передача. Я пока Ибру разомну.

Ибрагим — худой длинный татарин, был нашим вратарем. Вообще, талантливый пацан, что называется, с данными. Если бы у нас еще тренировки вратарей были — так он точно бы стал профиком. А так — играл в основном на рефлексах. Единственное, за все годы научился позицию правильно занимать. Но его техника была сыровата.

Вот и сейчас он ловил мячи с моих подач, пытаясь сразу фиксировать их стертыми почти до пальцев перчатками.

— Ибра, твои сегодня будут? — спросил я.

— Не-а. Отец на работе, мать с малым, — ответил тот.

Я кивнул, хорошо. Когда на матче присутствовали родители, играл наш вратарь плохо. Всегда волновался, оглядывался, ожидая реакции. А реакция была. Отец то и дело орал на него, вводя в еще большее смятение. Иногда родитель — самый худший враг начинающего футболиста. Да что там иногда — очень часто.

— Пацаны, пас через стеночку. На месте не стоим, семеним ногами! Что вы как мухи сонные? Щас вас москвичи разбудят.

Команда у нас подобралась неплохая, но уж очень подвержена переменам настроения. Могли лидеров обыграть, а порой аутсайдерам сливали. Я надеялся, что небольшая стычка с москвичами настроила всех на боевой лад.

— Длинные пасы в одно касание! Темп, темп! Макс, ногой об наковальню постучи! Почему ему три шага надо делать после твоего паса?

— О, Коля, начал уже, молодец!

На поле, постепенно заполняющееся зрителями, появился наш тренер, Геннадий Петрович. Ну или просто Петрович. В прошлом профессиональный футболист, даже в ФНЛ играл до тридцати восьми. А потом, когда вышел в тираж, выяснилось, что никому он особо не нужен. Без образования, без специальности. Благо, хватило ума, прошел какие-то курсы на детского тренера и оказался у нас.

Вообще, мужик он неплохой. Детей любит, и не орет, в отличие от других наставников. Он научил нас многому. Одна у него беда — бутылка. Вот и сейчас Петрович шел неуверенной походкой, оглядывая собравшихся мутными глазами. Либо с жуткого похмелья, либо еще пьяный.

— Команда, давайте сюда, — сказал он. — Размялись? Молодцы. Короче, не слушайте никого, играйте в свое удовольствие. Нам тут все равно ничего не светит.

— Ты, Петрович, мотиватор от Бога, — ухмыльнулся я.

— Как есть, так и говорю. Не садитесь под противника. Главное, высокий прессинг, заставляйте их ошибаться, а свои позиции не прое… не теряйте. Не давайте им поднять голову и принять решение. Коля, по полю расставишь всех? Я схожу водички возьму.

Я кивнул.

— Максон центральный нападающий, Шиха, ты под ним. Я и Горян опорники. Правый край нападения — Илюха, левый — Князь…

Все слушали меня внимательно, будто это был последний матч в нашей жизни. Хотя, наверное, так оно и есть. На подобном уровне вряд ли мы еще когда-то поиграем. Скоро каникулы закончатся, кто поступит куда, кто в армейку пойдет. Да я и сам собирался с футболом завязывать. Слишком много времени отнимает.

— Пацаны, садимся чуть глубже, мы их все равно не перебегаем. Но и бить не даем. Наш шанс — контратаки.

Василий Степаныч свистнул и махнул нам рукой, приглашая к центру поля. Я глубоко выдохнул, пытаясь унять волнение, и пошел вперед. Команда поплелась за мной. Москвичи уже стояли, негромко переговариваясь. И что-то мне очень не понравились их довольные лица.

— Команде напротив наш физкульт-привет, — сказал тот самый мажор, а остальные вяло поддержали последние слова.

Ну-ну. «Напротив»? Ведь знает название нашей команды. В протоколе написано. Видимо, пытается вывести из себя.

— Команде напротив наш физкульт-привет, — ответил я.

Шеренги двинулись навстречу друг другу, пожимая руки. Я все ожидал какой-нибудь подлянки, вроде выставленной подножки или чего-то подобного, но Спиридонов-младший шепнул, когда мы приблизились: «Тебе конец».

Интересно, он действительно думает, что сможет меня подобным напугать? Я лишь усмехнулся и подошел к судье, как капитан команды. Следом двинулся и сам мажор. В самую старую игру под названием «Орел и решка» выиграл я, выбрав ворота. Взял те, которые располагались по солнцу. К тому моменту светило периодически пробивалось из-за туч. Ибре будет неприятно играть, поэтому его надо обезопасить. А вот во втором тайме может быть все, что угодно. Сегодня обещали переменную облачность. Вдруг какая туча и набежит.

Мяч, соответственно, достался москвичам. Его установили на центр, а разыгрывать подошел сам Спиридонов. Понятное дело — нападающий. С такой-то фамилией и родословной, куда ж ему еще? Не вратарем же. Блин, и вратарь у них здоровый, под два метра. Ну ладно, мы еще посмотрим, что да как.

Мне показалось, что свисток прозвучал даже несколько тревожно. Спиридонов отпасовал мяч ближайшему партнеру, а тот уже катнул назад. И игра москвичей мне не понравилась с первых минут.

Они не стояли и смотрели, что там делают товарищи. А заполняли нужное пространство, отлично двигаясь без мяча.

Как только наше нападение дошло до защиты, попытавшись показать хоть какой-то прессинг, они тут же поменяли фланг. Короткая стеночка, если не прошла, то отдать назад, потом диагональ, и вот игра переместилась на другую сторону.

— Миха, твой, твой, добегай! — орал я, рискуя сорвать голос. — Уже! Не растягивайтесь. Максон, садись ниже, все равно в офсайде!

Пару раз я пытался вступить в отбор, вот только безрезультатно. Они играли слишком быстро для нас. И это при том, что даже не собирались переходить к плотному наступлению. Скорее, катали мяч, присматриваясь. С другой стороны, присматривался и я.

Опорник у них, к примеру, левой играет довольно средне. Правда, его средне — как у Максона правой хорошо. Но пару пасов пришли не сказать чтобы в ногу. Хаву пришлось делать несколько шагов для приема мяча. А это время.

Правый центральный защитник у них здоровый, но медленный. Поэтому в пару к нему поставили бегунка среднего роста. Видимо, тот и страхует.

Края защиты — великолепны. Тут уже ничего сказать не могу. Правда, левый бровочник слишком высоко поднимается. На этом можно попытаться поймать. Если удастся отобрать мяч, конечно.

Что до Спиридонова, то он, зараза, оказался хорош. Пару раз накрутил наших центральных защитников и ударил. Первый раз с фланга успел выдвинуться Сема, подставив ногу в самый последний момент, а второй сыграл Ибра, переведя на угловой. Если так пойдет, то нас порвут как Тузик грелку.

И именно в этот момент живот неприятно заныл. Блин, ну почему сейчас? Я сделал два шага и остановился, следя за мячом.

Атака москвичей как раз разбилась о нашу оборону. Ибра забрал мяч и вынес его далеко вперед. Мы сначала пытались играть в короткий пас возле своих ворот, но не преуспели. Поэтому упростили футбол до невозможности. Правда, Максону зацепиться не удалось. Тот самый здоровый защитник легко выиграл единоборство и отпасовал опорнику.

Вот только сейчас что-то изменилось. У меня создалось ощущение, что все стали двигаться намного медленнее. Словно перешли на энергосберегающий режим. А еще я внезапно понял, что знаю, куда сейчас отдаст передачу опорник. Он на ходу сначала поднял голову, мельком оценив диспозицию на поле, потом оперся на левую ногу, вытянул правую, вывернул стопу…

Я выдвинулся навстречу весьма вовремя, буквально, пролетев несколько метров на одном рывке. И даже почти не удивился, когда мяч оказался у меня в ногах. В отличие от команды противника. Что-то кричал вратарь, матерился Спиридонов, но я уже несся на всех парах. Передо мной лишь два защитника — тот самый бегунок и здоровяк.

Первого я убрал чуть качнув корпусом. Оперся на правую ногу, а сам рванул в левую. Тот даже пытался цепляться за футболку, но стартовал я всегда хорошо. Да и черта с два ты руками остановишь такого шкафа как я.

Передо мной встал здоровяк. Только вблизи я понял, какой же он огромный. Просто гигант. Примерно на две головы выше меня. А руки… как мои ноги. И взгляд какой-то недобрый, словно хочет сделать мне что-то плохое.

Я не люблю эффектные финты, предпочитая им эффективные. Да и вообще, дриблеров, которые нарочито издеваются над противником, никто не любит. Такие обычно сразу получают по ногам.

Но именно сейчас все сошлось. «Марсельская улитка», он же финт Зидана, пришелся как нельзя кстати. Я крутанулся вокруг рослого защитника и вывалился один на один с вратарем. Который уже быстро пятился, растопырив огромные руки. Зараза, какой же комбикорм вам вместо еды выдают?

Я сделал ложный замах, заваливая голкипера на газон. И уже был готов отправить мяч в пустые ворота, когда почувствовал удар по ногам. Тот самый здоровяк, видимо, обиделся, и вмазал со всей дури по ахиллу. Испуганную тишину разорвала длинная трель свистка. А уже после звуки заполнили пространство вокруг.

Судя по движухе, намечалось что-то вроде драки. Я даже на месте подскочил, кинувшись разнимать ближайшую ко мне парочку. Тут уже подоспел и Василий Степанович, врубившись своим внушительным авторитетом в толпу. Полетели желтые карточки, но самое важное, в его руках появилась красная. Для моего обидчика. Ну да, что тут скажешь? Фол последней надежды. А еще рефери показал на точку. Хотя, в справедливости пенальти ни у кого не оставалось сомнений.

— Ты как? — спросил недовольный Максон, получивший одну из желтых.

— Да нормально. Все в порядке.

— Он шипами тебя сзади по ахиллу ударил. Я думал, все, хана. А ты вскочил, будто даже боли не почувствовал.

— И не надейся, — усмехнулся я. — Пенальти я сам бить буду.

И отошел к точке, прислушиваясь к своему организму. Странно, но ахилл действительно не болел. Словно и удара никакого не было. Зато неприятно пульсировал низ живота. Зараза!

Раздался свисток. Я разбежался и влупил. Сильно и точно. Вратарь не реагировал, а гадал. И даже направление нужное выбрал. Вытянулся в струну, пытаясь достать рукой мяч. Но тот предательски ушел выше, под самую перекладину, «сбив паутину» с девятки.

Наши праздновали так, будто мы только что выиграли лигу чемпионов. Даже на руки меня подняли, придурки. Мои придурки.

— Собрались, — тормошил я каждого, оказавшись на ногах. — Сейчас самое тяжелое начнется.

И оказался прав. Вместо хава тренер москвичей выпустил центрального защитника, высокого пацана с квадратным лицом. Вот только легче нам не стало.

Совершенно не ощущалось, что у противника не хватает одного игрока. Напротив, нас возили, будто это мы были в меньшинстве. Вдобавок и стыки стали еще жестче, противник то и дело норовил нарваться на карточку. Только мне в центре поля раза четыре хорошенько дали по ногам. Но даже здесь чувствовался профессионализм. Фолили москвичи именно в тот момент, когда перекрывали судье обзор. Степанычу приходилось свистеть по факту, когда он видел, как я валился на газон.

— Реф, сколько осталось? — спросил я пробегая рядом.

— Две минуты, — мельком взглянул на часы Василий Степаныч.

Хотелось, чтоб меньше. Москвичи устроили настоящий навал на наши ворота. Как мяч еще не залетел в сетку — я до сих пор не понимал. Точнее, понимал. Мы сейчас показывали, наверное, свою лучшую игру. Бегали на морально-волевых. Все же стычка перед матчем пошла на пользу. Все понимали, что именно сейчас нельзя пропускать никак. Попросту никак. Надо выстоять.

Мы опустились так низко, как только могли, не помышляя о нападении. Даже Максон «сел» на свою половину поля. А все остальные и вовсе не пытались выйти из штрафной.

Забавно, но несмотря на нарастающую боль, я, наверное, был самым подвижным из всей команды. Даже не чувствовал, что устал. Прямо сейчас готов еще тайм отбегать.

— Бить не давайте! — кричал Ибра, которому мы закрыли почти весь обзор.

Оно и верно. Если сейчас отскочит какой-нибудь рикошет, он даже среагировать не успеет.

Мяч перешел к Спиридонову. Тот сделал ложный замах, прокинул вперед, чтобы следующим касанием пробить по воротам. Именно тогда я успел выскочить и обокрасть его, после чего помчался, как подорванный. Бежал так, словно не было сыграно тайма, а меня, свежего, только что выпустили на поле.

Опорник соперника попытался схватить за плечо, но я двинул им так, что он улетел в сторону. В грязном подкате, даже не пытаясь сыграть в мяч, на меня несся один из защитников. Не знаю, как мне удалось в последний момент подпрыгнуть. Теперь между мною и воротами соперника были всего лишь половина поля, второй защитник и вратарь. Голкипер вышел слишком далеко, и сейчас с прытью испуганного кабана бежал обратно. Такое ощущение, что даже быстрее меня.

Но я увидел то самое окошко, в которое и можно было забить. Перекинуть голкипера. Раньше меня бы смутило расстояние. Все-таки, так далеко я точно никогда не бил. Однако именно теперь вкупе со все более нарастающей болью в животе укреплялась и решимость. Поэтому я прокинул мяч на несколько шагов вперед, разбежался и шмальнул.

Замерли все. И мои пацаны, и москвичи, и зрители. Лишь вратарь вытянулся в тщетной попытке достать мяч, пущенный ему за шиворот. Но тот пролетел под самой перекладиной и оказался в воротах.

Первые несколько секунд никто даже не поверил. Сначала опомнился Василий Степаныч, свистнув и указав на центр. А уже потом ко мне рванула вся команда, крича нечто невразумительное. Я шел им навстречу, пытаясь сдержать эмоции, но губы сами растягивались в улыбке. Вот только шел все медленнее и медленнее. Потому что боль в животе не просто вновь ослепительно вспыхнула. Она нарастала с каждой секундой, пока терпеть ее не осталось сил. И последнее, что я увидел — испуганное лицо Максона.

Глава 3

Очнулся я на чем-то мягком, приятном. И это было довольно странно. Газон не похож на перину. И бровка, с избытком засыпанная резиной, тоже.

А когда открыл глаза, то стал изучать новое место своего пребывания. Я находился в больнице. Причем довольно крутой, насколько мог судить по мебели и каким-то навороченным приборам. Одноместная палата с решетками на окнах — не хухры-мухры. Так, а зачем здесь решетки?

Тюрьма? Так я вроде ничего такого не делал. Ну, немного физиономию Спиридонову поправил, он даже лучше стал. И ума точно прибавилось. Если за это закрывать, у нас вся страна сидеть будет. Тогда что?

Как я ни силился, не мог придумать ничего такого, за что меня можно было закрыть. Я не ангел, конечно, но законы старался не нарушать. Потому что мне в голову вбили — делать херню легко и весело. А вот расхлебывать ее — долго и уныло.

Первым делом я проверил конечности. Нет, свободен, даже наручников нет. Значит, все не так уж плохо. Я медленно привстал, ожидая возобновления боли в животе. Даже на тумбочку возле кровати оперся на всякий случай. Но нет, чувствовал себя почти как космонавт. Ну, или Илья Муромец, вставший с печи за банкой холодной «Колы». Или за чем он там вставал?

Более того, состояние было как после хорошего долгого сна. Голова ясная, тело свежее. Еще бы добавить в котелок немного понимания, что произошло.

Одежда на мне тоже была чужая. Какая-то серая пижама, подогнанная точно по размеру. Что же это за странная такая больница? Я осмотрел себя и обнаружил на правой руке следы от шприца. Либо кровь брали, либо уколы делали.

Мягкой походкой я подошел к двери и попытался открыть ее. Ручка ушла вниз, но замок не подался. Зато с той стороны началось какое-то оживление. Рассыпались шорохом голоса, застучали каблуки мужских туфель, щелкнуло что-то вдалеке. И сразу все стихло.

Ладно, понял, не дурак. Был бы дурак, не понял. Я вернулся к кровати и прилег обратно, ожидая тех, кто меня запер. То, что они придут, сомнений теперь не вызывало. Хотя бы телефон оставили. Нет, я не собирался звонить в полицию, внутреннее чутье подсказывало, что без нее тут не обошлось, но хотел узнать, как там ребята сыграли.

Вскоре мое терпение было вознаграждено. Сначала щелкнул замок, затем повернулась ручка и открылась дверь. В палату вошли три человека. Собственно, врач, и двое невысоких мужчин почти одинакового роста в костюмах. Я даже удивился, насколько похожи и невзрачны были их лица, зацепиться не за что. Ни носа картошкой, ни большого разреза глаз, ни волевых подбородков. Все отличие у них в том, что первый был одет в костюм серого цвета, а второй — синего. А еще у Серого была кожаная папка. У меня как-то сразу неприятно заныло внутри.

А вот врач располагал к себе. Высокий дядька с мясистым красным носом и густой щеткой усов. И голос у него оказался громкий, с первых секунд заполнивший всю палату.

— Коля, как себя чувствуешь? – спросил врач.

— Спасибо, хорошо. А где мы?

— В госпитале ФСБ.

Серый дернулся было, собираясь что-то сказать, но усатый будто почувствовал его движение, и отмахнулся. Ого, значит, это не простой дядька, а какой-то авторитет в здешних кругах. Или просто тот, кого нельзя заменить.

— Ох, и напугал ты нас. Вчера полуживого привезли, сердце еле бьется, пульс нитевидный, а к вечеру уже стабилен. Кровь мы у тебя взяли, все в порядке. Давай еще давление проверим, — продолжал врач, заодно поводив фонариком перед глазами. И вытащил из прикроватной тумбочки навороченный автоматический тонометр. — Рукав закатай. Ага…. Так… Так… Сто двадцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос. Ладно, тогда я готовлю выписку. А ты пока пообщайся с товарищами.

— Привет, Коля, — улыбнулся Серый, доставая из нагрудного кармана удостоверение темного, почти черного цвета, и раскрывая перед моими глазами. — Меня зовут Павлов Иван Иванович.

«Военная разведка» — успел скользнуть я взглядом, и рядом раскрылась вторая корочка.

— Кораблев Иван Павлович, — представился другой.

— Угу, понятно. А я тогда Саня Григорьев, очень приятно.

На мгновение между нами повисла такая напряженная тишина, что казалось, продолжения беседы не будет. Однако Синий с Серым, не сговариваясь (они вообще все делали не сговариваясь, словно две руки одного человека), улыбнулись.

— Значит, правильные книжки в детстве читал, — хмыкнул Синий.

— Каверин на полке стоял, — кивнул я. — Ладно, будем отталкиваться от того, что вы из разведки, пусть и обойдемся без реальных имен. Вы же сейчас расскажете мне, что происходит? Почему я здесь, когда моя команда там играет?

— Матч закончился вчера, — открыл Серый папку, передав мне плотный лист глянцевой бумаги. — Вы проиграли москвичам два-три. А потом еще местной академии. Но если тебе будет приятно, тольяттинцы москвичей в финале выбили. Зато ты стал лучшим бомбардиром. Позолоченную статуэтку мы тебе домой отвезли. А то еще потеряешь здесь.

Я грустно взглянул на грамоту, пытаясь сглотнуть появившийся в горле комок. На душе было паршиво. Надо же, подвел пацанов. Представляю, в каком они сейчас состоянии.

— Что интересно, ты игрок центра поля, опорник, даже не атакующий полузащитник. А все же забил больше всех в своей команде за четыре игры, — подхватил Синий.

— Просто оказался в нужное время в нужном месте, — ответил я, пожав плечами.

— Скажу больше, у тебя удивительная способность к этому.

— Товарищ Кораблев, или Павлов, я забыл, кто из вас есть кто, а можно не ходить вокруг да около? И просто уже сказать, что происходит? Зачем я здесь? Может, вы меня с кем-то перепутали?

— К сожалению или к счастью, нет, — сказал Серый. — Нам нужен именно ты. Скажи, Коля, а ты вчера не чувствовал себя странно?

— Вчера? — пробежал по моей спине неприятный холодок.

— Вчера, — повторил Синий.

— Да нет, вроде, день как день. А что такое?

— А вот что, — Серый выудил еще листок из своей папочки.

Только теперь он был не такой глянцевый. Но красивый, с массивными печатями, заполненный каллиграфически ровным почерком. Правда, копия. Бумажка оказалась ни много ни мало, а завещанием. Составленным Его Светлостью Ирмером Даниилом Марковичем в присутствии нотариуса Куропаткина на… мое имя.

— Ничего не понимаю. Это… это оттуда? — поднял я голову от листка.

— Оттуда, Николай Федорович, — ухмыльнулся Серый.

— Если говорить серьезно, — впервые не поддержал его Синий, — то Ирмер Даниил Маркович завещал все, что имел, тебе. Имущество, деньги, но что самое главное — дар.

— Дар? — опять попугайски переспросил я.

— Именно так, — подтвердил Синий. — Дар, магия, пси-энергия. Названий можно придумать множество. Но это именно то, что отличает иносов от нас.

— То, из-за чего нам пришлось заключить перемирие, — поддакнул Серый.

От слова «перемирие» меня передернуло. Значит, подразумевалось возобновление военных действий. Видимо, я был слишком наивен. И когда по телевизору говорили о наших «иномирных партнерах, сотрудничество с которыми будет взаимовыгодно», то новостные программы врали. Надо же…

— Мы довольно мало знаем об иносах, — продолжал Серый. — К примеру, в чем секрет их силы? Или какие у них слабости? За все время в наших руках не было ни одного иномирца. Ни одного.

— Наши граждане, — Синий презрительно выделил последнее слово, — постоянно пытаются прорваться туда. А вот оттуда никто не бежит. Знаешь, почему у большинства солдат на блокпостах оружие с глушителем? Те совсем не для иносов. Глупцы, стену все равно никто и ничто не может преодолеть.

— Я вас понял, — мне стало жутко от этих откровений. — Но я, честно, не понимаю, за что мне все это. Как вы говорите, деньги, недвижимость, дар. Если хотите, я могу отказаться от всего в пользу какого-нибудь подготовленного агента. Нашего Джеймса Бонда.

— Боюсь, иносы не пойдут на это, — покачал головой Синий. — Не знаю как, но они слишком быстро навели справки. Когда ты еще играл, к нам уже пришли с требованием от их императора. От самого императора. Мы были вынуждены в спешном темпе переправить тебя в другую больницу.

— Мы очень ограничены во времени, — подтвердил Серый. — Мы условились, что ты будешь здесь, пока не поправишься. К нашему удивлению, по этому пункту у иносов не возникло никаких возражений. Но, боюсь, они постоянно мониторят твое состояние по своим… — он запнулся, явно подбирая слово, — …каналам. И скоро точно будут здесь.

— Я так понял, вы предлагаете мне переехать туда и стать… вашим информатором?

— В общих чертах. Мы пока не придумали, как передавать информацию. Иносы блокируют всю электронику, но это дело времени. Мы что-нибудь придумаем. Ну так что, Коля, вопросы у тебя есть?

— Какие вопросы? — пожал я плечами и развёл руки. — Я так понял, вариантов у меня особенно и нет.

— Есть, но они тебя вряд ли устроят, — ответил Синий. — Можешь сам выбрать, что тебе больше нравится: кнут или пряник.

— В этом мире у тебя есть тетя и друзья по футболу. А у них братья, сестры, родители, — стал загибать пальцы Серый. — Ты не представляешь, на что способна государственная машина, когда речь идет о собственной безопасности.

— Или можно сделать все по уму, — кивнул Синий. — Не артачиться, не лезть на рожон, а медленно и аккуратно собирать информацию. И тогда все выйдет просто замечательно. К примеру, тетя попадет в лечебницу для алкоголиков по специальной государственной программе, на Филатова Максима совершенно случайно обратит внимание какой-нибудь профессиональный футбольный клуб. Ну, последовательность ты понял.

— Коля, война будет, это неизбежно, — сурово процедил Серый. — А кто говорит об обратном — либо лжецы, либо глупцы. И непонятно, кто из них опаснее.

Они впервые с начала разговора замолчали, внимательно глядя на меня. Молчал и я. А что тут скажешь, когда тебя приперли к стене? Вообще, этой парочке на каких-нибудь соревнованиях по ораторскому искусству выступать. Минут десять всего разговариваем, а они спокойно и по делу все разложили. Даже нигде не подкопаешься.

— И что, мне надо где-то подписаться кровью? — наконец спросил я.

— Простого согласия будет достаточно.

— Хорошо, — ответил я. — Но в таком случае и мне от вас кое-что нужно.

— Наши передатчики и оружие у тебя отберут иносы, если обнаружат, — сразу сказал Синий. — А они обнаружат.

— Я о другом. Информация. Расскажите все, что знаете об иносах. Чтобы у меня хоть что-то было на руках.

Видимо, я удивил разведчиков. Ну, или кем они там являлись. Потому что те переглянулись. Причем смотрели друг на друга довольно долго. Может, они телепатически общаются? Однако я понимал, именно здесь и сейчас принимается важное решение.

— О самом основном ты, наверное, знаешь и так, — наконец заговорил Серый.

Для меня теперь все встало на свои места. Старший здесь он. Папочка в руках, лично принял решение относительно секретных сведений... Тем интереснее.

— Они появились у нас чуть больше полугода назад. В границах улиц Мориса Торезы, Дзержинского…

— Это я знаю. Мы с пацанами везде объездили вокруг их города. Там, где можно пройти, конечно.

— Ну и, сам понимаешь, вызвали транспортный коллапс. Они буквально сдвинули наш город своим. Потому что после зоны разрыва спокойно начинается улица Гагарина. Словно и не было ничего. В связи с этим существенно изменился рельеф Волги и…

— Это я тоже знаю, — поспешил вставить я. — Чужой город появился в нашем, сдвинув, именно сдвинув, а не заменив часть нашего. Расскажите лучше об иносах.

— Из того, что мы успели увидеть, их столица похожа на часть Санкт-Петербурга конца девятнадцатого века. Только без Невы. После перехода город стал зависеть от нашей экосистемы, поэтому каналы обмелели. Из географии, наверное, это все.

— Чем мы торгуем?

— С чего ты решил, что мы торгуем? — удивился Синий. Но в его вопросе я почувствовал ехидцу.

— Вы сами сказали, что переместилась определенная часть города. Людей у них хватает. Им нужно что-то есть, пить, носить. Как я понял, производство осталось там, откуда они прибыли.

Разведчики переглянулись еще раз. Только теперь совсем ненадолго.

— Ты прав. Мы поставляем им много чего. Но помимо еды, строительных материалов, угля, сырья для их устаревшего оборудования и прочих мелочей, они требуют драгоценные камни.

— Зачем они им?

Серый медленно расстегнул рубашку, ослабил галстук и вытащил наружу целую россыпь амулетов. Какие-то были на простых шнурках, другие на изящных цепочках. Но каждый венчался драгоценным камнем в искусной огранке.

— Это амулет от любого физического воздействия, — выделил разведчик один из камней рубинового цвета. — Может принять на себя шесть пуль калибра 7,62 мм. Если будет больше, тогда разрушится. Получше любого броника. Только восстанавливается долго.

Он выбрал другой камень, светло-голубого цвета, подцепив его пальцами.

— Этот мы называем «Противогаз». Создает нечто вроде маленького купола вокруг головы на непродолжительный срок. С ним можно даже пару минут под водой пробыть, спокойно дыша. Восстанавливается быстрее.

Следом Серый взял темно-фиолетовый камень .

— Ненадолго слегка усиливает носителя. Реакцию, силу, ловкость. Из плюсов — не разрушается. Из минусов — долго восстанавливается. То есть ты не можешь несколько раз за бой применить его. Самый редкий из того, что достается нам. Их можно было использовать в отрядах спецназначения.

Серый потряс связкой, убирая амулеты за ворот рубашки, после чего застегнулся и подтянул галстук.

— А почему вы думаете, что это не уловка? Что они не распространяют их специально .

— Каждый камень изучается в лабораториях. И мы действительно считываем их свойства, чтобы иносы случайно не подкинули троянского коня, способного разом убить всех носителей амулетов. Каждая подобная вещичка в наших руках — дипломатическая победа. Иносы больше любят торговать золотом, которого у них предостаточно.

— Плохо то, что у нас нет самого главного амулета, — серьезно сказал Синий. — Того, который защитит от магии.

— Возможно, что его и не существует, — задумчиво продолжил Серый. — Но если б мы получили такой, у нас был бы идеальный щит против них.

Ага, тогда б вас ничто не удерживало, чтобы вдарить ядерными бомбами по иносам. Нет, не скажу, что я был в восторге от иномирцев. Во-первых, как и всякое неизученное явление, они действительно пугали. Во-вторых, никто не знал зачем они появились, и что, самое главное, хотят от нас. В-третьих, сотрудничали они с нами на правах сильного. И зачастую их просьбы походили на требования. По крайней мере, так показывали по телевидению.

Но все же меня необъяснимо влекло к магической стене. В первые дни, когда царил кавардак, мы обшарили всю округу в поисках лазейки. Но ничего не нашли. А теперь мне предлагают вообще отправиться туда и вступить в непонятное наследство. И этот дар… Что с ним делать — тоже не ясно. Когда он проявится?

Нашу беседу прервал топот сапог в коридоре. В палату ввалился целый капитан, если я ничего не напутал в звездочках, после чего отдал честь моим собеседникам и с некоторым волнением отрапортовал.

— Они уже здесь.

— Нам нужно еще несколько минут, — ответил Серый. — Задержи их.

— Они сказали, если через минуту их не пустят, войдут сами.

Синий тихо выругался, а Серый повернулся ко мне.

— Запомни все, о чем мы говорили. Это враги. Ты не должен расслабляться ни на минуту. Скоро мы с тобой свяжемся. Или сделаем так, чтобы ты выехал за стену. О друзьях и тетке не беспокойся. Удачи, Коля.

Все трое стремительно вышли, не сказав самого главного, — что именно мне делать сейчас. Идти за ними или остаться здесь? Промедление привело меня ко второму варианту. Ладно, посидим тут еще немного.

Правда, получилось, именно что — немного. Потому что меньше чем через минуту послышался шум шагов. Будто сюда шла целая делегация. Впрочем, так оно и оказалось. Помимо кучи военных, моих знакомых бравых разведчиков, в палату вошли еще трое иносов. И самого главного из них я знал — министр иностранных дел, которого показывали по телевизору.

Он оглядел помещение, потом посмотрел на меня и коротко кивнул.

— Господа, принесите, пожалуйста, вещи. Николай, Вам следует одеться. И побыстрее. Пора ехать домой.

Глава 4

Его звали Алексей Симеонович. Именно Симеонович, а не Семенович. Наверное, потому я и запомнил эту говорящую голову из телевизора. С другой стороны, иносов не так часто показывали, чтобы начать в них путаться.

В жизни он оказался чуть плотнее и старше. Видимо, в новостных программах работали хорошие визажисты. Или — нам давно пора менять свой старенький телевизор на большую плазму.

Прямой как палка, с вытянутым чуть надменным лицом, украшенным сеткой морщин, серыми глазами и носом-крючком. Мундир с золотыми пуговицами придавал ему определенную стать. При этом министр не вызывал неприязнь. Все его движения были одновременно усталыми и естественными, как у человека, прожившего слишком долгую жизнь.

— Надеюсь, ничего страшного, что я обращаюсь к Вам по имени? Официально Вы еще не вступили в права наследства, да и титул у меня все-таки выше.

— Титул?

— Понимаю, для Вас все в новинку. Я — светлейший князь.

— Вы меня извините, а я — кто?

В любой бы другой ситуации вопрос звучал до невозможности глупо. Но не сейчас. Вот и министр спокойно ответил на него.

— После официального вступления в наследство Вам будет присвоено дворянство. Вы первый из засте… из обитателей этого мира, кто станет графом. Понимаете ли, Ирмер был Светлейшим Князем. Но его титул может быть унаследован только сыном, коим вы не являетесь.

— А так ли нужно это дворянство? — вновь спросил я.

— Если Император так решил, то нужно, — загадочно ответил министр.

Мы шли по коридорам, причём, уже значительно долго. Госпиталь оказался гораздо больше, чем можно было представить. Однако министра это нисколько не смущало. Более того, не стеснялся он и окружающих людей, беседуя со мной совершенно свободно.

— И что я должен делать как граф?

— Постараться не умереть, — ответил министр.

— У всех графьев такая серьезная жизнь?

— Нет, только у Вас, — без тени иронии сказал он. — Осторожнее, ступенька.

— Вы здесь не в первый раз? — решил я сменить тему, поняв, что ничего путного из разговора о дворянстве не добьюсь.

— В первый. Но у меня есть, скажем так, определенные способности, которые позволяют чувствовать себя вполне приемлемо в любом месте.

Таким образом мы дошли до выхода, где уже выстроилось порядочно военных. Спутники министра за все время не произнесли ни слова.

— Выходим, садимся в машину, все остальное расскажу позже. И самое главное, Николай, постарайтесь не нервничать. — После он обернулся к разведчикам, при этом обращаясь к Серому: — Признателен за содействие, господа. В своем отчете упомяну вас. Честь имею.

Мы вышли наружу. Я мельком увидел и даже узнал эту часть Самары. Самый, что ни на есть, центр. В десяти минутах Струковский парк, а там уже и Волга.

У обочины нас ждал черный «Кадиллак». Один из сопровождающих открыл дверь, другой сразу же сел за руль. Через пару секунд все оказались внутри. Ерзая по кожаному сиденью, я с некоторым волнением ждал продолжения нашего разговора. Мне почему-то казалось, что оно точно будет интересным.

— Завещание вам отдать? — спросил я, вытаскивая сложенный листок из джинсов.

— Нет, это копия. Оригинал уже лежит там, где надо.

Министр внимательно поглядел на полицейские машины сопровождения, после чего провел рукой по воздуху, словно что-то щупая. И тут же скривился.

— Как дети, ей-богу. Каждый раз не оставляют свои тщетные попытки нас подслушать.

Он опустил руку и повернулся ко мне. Видимо, министр произвел какие-то манипуляции, потому что лицо его вновь приобрело спокойный скучающий вид. Что именно — осталось для меня загадкой.

— Почему Вы попросили меня не нервничать, Алексей Симеонович?

— Наша магия способна подавлять устройства этого мира. Как правило, разрушать. А эта машина, великодушно предоставленная нам, буквально вся состоит из электроники. Не хотелось бы идти пешком.

— Вы думаете, что я… владею магией?

— Даниил Маркович передал Вам дар, в этом нет никаких сомнений. И коли уж Вы не умерли в первые часы после передачи, то теперь он потихонечку обустраивается на новом месте. Возможны случайные всплески. Поэтому Вам лучше всего вести себя спокойно, не испытывать ярких эмоций. По крайней мере, до определенной поры.

Я скривился. Ну да, подумаешь, вчера ты был обычным человеком, а теперь вдруг стал Светлейшим Князем. И пожалуйста, не дергайся. Делай вид, что все идет по плану. Превосходно, просто восхитительно.

— Я понимаю Вашу растерянность и раздражение, — произнес министр. — Скажу больше, многие в Высоком Сенате и Государственном Совете восприняли Ваше появление без особого энтузиазма.

— Это меня должно как-то успокоить?

— Моя задача — ввести Вас в курс дела, Николай, а не строить воздушных замков. Скажу честно, придется сложно. Старик Ирмер был для всех как кость в горле. А Вы, помимо его имущества и дара, унаследовали и любовь к нему.

— Точнее, нелюбовь.

— Не без этого, — легко согласился министр.

— Алексей Симеонович, можно начистоту? — спросил я.

— Будьте любезны, — впервые в уставших глазах светлейшего князя появилось нечто вроде любопытства. Будто он поймал жука, а тот вдруг заговорил человеческим голосом.

— Что мешает вам у меня этот дар забрать? Ведь у вашего правительства, или не знаю, Совета или Сената, точно есть способы для этого?

— Прямых нет, конечно, но при должном желании… — министр прочистил горло и продолжил. — Если бы Вы, Николай, были только нашим подданным, все действительно оказалось бы проще. В особых, чрезвычайных ситуациях можно сделать так, что дар будет собственностью Его Величества. Однако Вы также являетесь гражданином этого мира.

— Российской Федерации, — поправил его я.

— Это уже не столь важно, — легко отмахнулся светлейший князь. — Сегодня вечером по вашим газетам и те-ле-ви-де-нию объявят неслыханное. Что обычный человек стал иносом. Не смотрите так, я знаю, как вы нас называете. И тут уже дело осложнится.

Он вновь посмотрел в окно, жуя нижнюю губу. Словно впервые попробовал ее на вкус.

— Если с Вами что-нибудь случится, это приведет к эскалации конфликта между нами. В данный момент ни вы, ни мы не готовы к полноценной войне. Точнее, если она начнется, то неизвестно, кто одержит верх. И жертв будет слишком много. Скажу больше, внушительная часть дворян при Императоре склоняются к силовому варианту. Некоторые из депутатов Государственной Думы имеют противоположное мнение. Третьи просто боятся. Ситуация очень шаткая, поэтому возможны различные провокации.

Я ехал, глядя на улицы родного города, и пытался привести мысли в порядок. Еще недавно мне думалось, что я и есть синоним слова «невезение». Сирота с пьющей теткой, без особых перспектив на будущее, который всю жизнь будет влачить жалкое существование. Но нет, оказывается, все может быть гораздо хуже. И все из-за этого дара, который я в глаза не видел.

Для «своих» я теперь разменная карта. Они готовы пойти на все, чтобы воткнуть меня к иносам в качестве шпиона. Да и иномирцы, как выяснилось, особой любви ко мне не питают. Для них я вообще чемодан без ручки. Более того, моя смерть будет отличным поводом, чтобы развязать войну. Ну, что тут скажешь? Идти покупать лотерейный билетик точно не стоит.

Чем ближе мы подъезжали к родному району, тем мрачнее я становился. Мелькнуло стороной городское кладбище, оказался позади Дом Молодёжи, и вот наконец мы повернули на Волгина. Только не по направлению к дому, как я привык, а к иносам. На мгновение я почувствовал себя рок-звездой. Потому что толпа зевак так и норовила вылезти на дорогу. Только куда уж там.

Вся улица уже была оцеплена полицией и военными. Даже ближайшие выезды из дворов временно перекрыли. Я смотрел на это все и пытался унять бешено стучащее сердце. А потом вдруг машина задрожала и заглохла.

Сопровождающие, водитель и пассажир впереди, не сговариваясь, обернулись. Видимо, ожидали распоряжений.

— Дальше пешком, — грустно выдохнул министр.

— Ваша Светлость, можем пересесть в следующую машину, — предложил водитель.

— Ты еще не почувствовал? Он вырубил все машины в округе.

Только через несколько секунд, под осуждающим взглядом сопровождающих, до меня дошло: «он» — это я. Получается, все случилось именно так, как и предупреждал министр. Я каким-то образом вывел электронику, а может быть кое-что еще, из строя, даже не поняв, как именно.

Небо затянуло серыми тяжелыми тучами, и вдобавок заморосил легкий дождик. Вот тебе и «без осадков», верь после этого синоптикам. Хотя, судя по событиям сегодняшнего дня, верить вообще нельзя никому.

Люди на улицах, на балконах и в окнах встретили наше появление восторженными криками, будто впервые на сафари увидели прайд львов. Самое забавное, что в здешних домах снять квартиру туристу было в разы дороже, чем в том же центре. Но они шли на это, в тщетной надежде, что туманный полог откроется, и они увидят таинственный город. Правда, сегодня все их затраты окупились. Зеваки не только лицезрели быстро проехавшую машину с сопровождением, но и настоящих иносов. Одним из которых оказался сам министр иностранных дел.

Вот только последнему не нравилось всеобщее внимание. Ленивый и чуть уставший взгляд Алексея Симеоновича стал цепким, колючим. Глаза бегали, словно не могли сфокусироваться, хищно щупая каждое резкое движение зевак.

А его пальцы меж тем все время двигались. Вот мизинец коснулся большого, потом то же самое сделал безымянный, на смену ему вновь пришел мизинец. Я задышал часто, поняв простую вещь — именно сейчас министр колдовал. Ну или чародействовал, ворожил. Не знаю, как правильно. Суть в том, что он использовал магию.

Но еще больше я удивился, когда почувствовал ее. Эту самую магию. Теплую волну, которая неторопливо накрыла меня. Словно вытянутым щитом укрыл. Причем, только меня, на сопровождающих Алексей Симеонович тратиться не стал.

И именно тогда пришло некое успокоение. Возбужденные голоса притихли, даже дождь будто бы капать сверху перестал. Вот только оказалось, что расслабляться рано. Потому что через этот невидимый кокон я услышал громкий хлопок, похожий на взрыв. А следом еще один.

Вроде бы ничего не произошло. Разве что военные замахали руками да несколько полицейских бросились к ближайшему дому. А Алексей Симеонович остановился, медленно ощупывая себя. И только когда к нему подскочил один из сопровождающих и взвалил раненого на плечо, я увидел окровавленную ладонь министра. Ею он пытался прижать рану.

— Не лечи, — грозно рявкнул министр в ответ на вытянутую руку подчиненного. — Помню я твои художества на Соколовском, еще шрам оставишь. Доберемся до стены, а там уж займутся. Ничего страшного, дотерплю. Николай, не отставай!

Из-за ранения или ситуации в целом, но министр впервые за все время обратился ко мне на «ты». И надо сказать, в его словах чувствовалось столько нечеловеческой силы, что казалось, она способна смять тебя без остатка. Именно сейчас Алексей Симеонович преобразился. Он напоминал разъяренного медведя, исхудавшего и злого, проснувшегося после зимней спячки.

Инос остановился лишь на мгновение, безошибочно повернувшись к той крыше, с которой и велась стрельба. Я ожидал сейчас огня, молний или хотя бы того, что дом провалится в какую-нибудь дьявольскую бездну. Но министр не сделал ничего. Он несколько секунд смотрел внимательно, словно считывая информацию, а потом продолжил путь, опираясь на провожатого.

Между тем большая часть окон стала захлопываться. Зеваки покинули балконы, а оставшиеся на тротуарах туристы рванули прочь. Причем я не понимал, куда именно они бегут. Казалось, что попросту в разные стороны. Главное — подальше от этого места.

Низенький плотный военный в первые несколько минут пытался что-то кричать в мегафон. Однако после того, как оцепление было распалось, раздались автоматные очереди. Я видел, что стреляли в воздух, но попытка привести к какому-то порядку возымела обратный эффект.

Если сначала люди молча, но как можно скорее пытались покинуть улицу, то теперь рвались с нее в панике. Несколько человек упали, но так и не поднялись, а по их телам бежали уже следующие зеваки. Мелькали в толпе приклады, раздавались сочные удары, а тот самый военный все еще что-то говорил.

Однако до нас волна беглецов не добралась. Мы продолжали двигаться вперед, оттесняя всех, кто попадался на пути. Это я понял, когда одного из раненых поволокла в сторону невидимая сила. С той лишь целью, чтобы он оказался подальше от нас. Мы будто находились в прозрачной субмарине, прокладывая свой путь посреди океанского планктона.

Всего за несколько минут мы добрались до той части улицы, где уже не было зрителей. Военные расступились перед нами, после чего вновь сомкнули ряды. Причем произошло это все безмолвно, словно было обычным делом.

А я с удивлением отметил, что мы почти добрались до пересечения с Мориса Тореза. Странное место, если честно. Раньше здесь ничего такого не было. Школа-интернат слева и куча сервисов и автомонтажек справа. Вроде, еще какая-то небольшая гостиница в виде частного дома стояла. Честно говоря, уже не вспомнишь.

Когда было можно, мы сюда не особо и мотались. Медвежий угол, спрятанный подальше от основных улиц. Но именно там теперь и возникла стена, состоящая из медленно плывущего, струящегося тумана.

С нашей стороны ближайшие дома были расселены. Но судя по свету в окнах, там что-то происходило. Наверное, разместили какой-нибудь временный штаб, а может, казармы для военных. Или еще что.

Непосредственно на перекрестке оказался развернут последний блокпост: расставлены бетонные блоки, раскрашенные красными полосами, навалены сверху мешки с песком, устроена пара пулеметных гнезд.

Но самое забавное, блокпост был круговым. Повернутый одновременно и к туманной стене, и к нашему городу.

Навстречу нам выскочил пузатый дядька, выполнив воинское приветствие. В руках сопровождающего, который шел впереди, появился ворох бумаг. Их он и передал военному. Затем мы без всяких промедлений прошли через блокпост, и подошли вплотную к туману.

Я прежде не видел подобного. Создавалось впечатление, будто огромную теплую конструкцию облили жидким азотом, и теперь от нее валил пар. Казалось, подождешь немного, и наконец проявятся какие-то очертания. Но секунды шли, а туман все так же струился сверху вниз, расходясь клубами по асфальту. И ничего не происходило.

— Я сам! — прикрикнул министр на своего подопечного, который шагнул вперед. И в голосе Алексея Симеоновича послышался гнев. Я даже удивился, насколько это не соотносилось с его флегматичным характером.

Он поднял здоровую руку и стал производить странные манипуляции. Со стороны казалось, словно министр очищает огромную луковицу. «Сняв» три или четыре чешуйки он опустил кисть, а в образовавшемся оконце среди тумана появилась косматая голова с бакенбардами. Привратник коротко кивнул, после чего туман расступился еще больше, образовав вполне внушительный проем.

Едва я ступил внутрь, как в глазах зарябило от количества людей и животных. В нос ударил запах навоза и прелой соломы. Уши заложило от гомона. К нам бросились сразу несколько иносов в голубых мундирах, точнее не к нам, а к министру, голося и причитая на все лады.

— Да нормально все, нормально, — отмахнулся он, — царапина там. От Зеркала срикошетило. Где Варвара Кузьминична?

Из-за могучих спин выскочила маленькая девушка в черном платье, белом чепчике и фартуке. На последнем, кстати, был нарисован красный крест. Это что-то вроде сестер милосердия?

Сказать, что девушка была хороша — не сказать ничего. Я рассмотрел крохотный вздернутый носик, огромные голубые глаза и рассыпанные по щекам веснушки. Из-под чепчика выбилась прядь рыжих волос. А ведь она всего на пару лет меня старше.

— Варвара Кузьминична, — обратился к ней министр. А я еще удивился: меня называл просто Николай, а ее — по отчеству. — Там пустяки, но рана больно рваная. Сделайте так, чтобы следы не остались. У Вас рука легкая.

Что происходило потом — я уже не видел. Министра обступили со всех сторон, а ко мне подошла целая делегация. К слову, ее возглавлял красивый рослый мужчина с ровным пробором и тонкими усиками. А еще, в его присутствии очень хотелось ему понравиться. Интересно, это что, природная харизма или магия?

— Куликов Николай Федорович? — спросил он, не сводя с меня внимательного взгляда. Создалось ощущение, что незнакомец буквально прощупывает насквозь.

— Да, — ответил я и чуть помедлив спросил: — С кем имею честь?

Вообще, я никогда так не разговаривал. На Портянке в ходу были более известные фразы, вроде: «С какого района?» и «Каким образом дышишь?». Но, видимо, из-за окружения, этой девушки, молодцов в мундирах, запряженной повозки, хотелось говорить на языке Куприна.

Незнакомец улыбнулся, отчего стал не таким холодным и опасным.

— Максутов Игорь Вениаминович. Позвольте, я Вам покажу Ваш новый дом.

Глава 5

В Питере я был всего один раз. Правда, мало что запомнил, учитывая возраст. Мне тогда было девять. Тетя Маша только начала прикладываться к бутылке, однако делала это редко, и еще стеснялась своего недуга. Так или иначе, но на работе она была на хорошем счету и даже смогла скопить на недельную поездку в северную столицу. Поэтому кое-что о детище первого русского императора я представлял.

И надо сказать, город иносов действительно сильно походил на наш Петербург. По крайней мере, по первым впечатлениям. Мы как раз проезжали помпезное здание с классическими колоннами. Поодаль, вдоль дороги, располагались колонны другие, с изображением морских божеств. Я даже запоздало вспомнил, что именно здесь мы с тетей были. Называлось место «Стрелка Васильевского острова».

Правда, и отличия нашлись. К примеру, я не увидел реки внизу. Вместо нее там раскинулось широкое обмелевшее русло с узким ручейком. А дальше все — туман. Точнее, магический барьер, вдоль которого мы и ехали. На мои расспросы по поводу произошедшего Максутов подробно все рассказал:

— В одну из ночей небольшая часть нашего города оказалась здесь. Небольшая — это весь Васильевский остров и окрестности. Как сказали ученые, наш рельеф буквально врубился в ваш. Какие-то подземные воды магогидрологам удалось вытянуть наверх, но их недостаточно для судоходства. Да и, справедливости ради, необходимости в Неве теперь нет. Главное, что мы обеспечиваем себя питьевой водой.

Я внимательно слушал его, безбожно трясясь в карете. Ну, или как она называется — экипаж? В общем, легкая повозка с откидывающейся крышей, рассчитанная на четверых. Собственно, столько в ней и ехало.

После долгих препирательств с министром, как я понял, последний очень сильно хотел доставить меня лично, Алексей Симеонович все же сдался. Но отправил с Максутовым свое сопровождение. Не доверял ему, что ли?

Игорь Вениаминович Максутов мне понравился. Ухоженный, но в то же время без переборов. Рослый, крепкий, с приятным располагающим лицом. Мне он представился председателем Государственного Совета. Если честно, пока я ни черта не понял в их иерархии. Но должность внушала уважение. Председатель — это же какой-то начальник, так? Да еще целого Совета.

Как стало понятно, существует Император. Его даже один раз у нас по телевизору показывали. Также были Госдума, Госсовет и Сенат. Для чего и зачем, если есть Император, пока непонятно. Я в школе, несмотря на футбол, совсем дубом не был. И книжки даже читал. Поэтому искренне недоумевал над бюрократическим аппаратом иносов. Либо просто — я молодой, всего не понимаю.

Из того, что отталкивало от Максутова, была лишь тонкая коричневая сигарета, которую он вставил в деревянную штучку. Не помню, как она называется. Но увидев, что мне неприятен табачный дым, Игорь Вениаминович тут же ее затушил .

— Николай, позволь на «ты», — не стал держать дистанцию между нами Максутов. — Значит, ты говоришь, что в вас стреляли?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Сначала раздался хлопок. Точнее два хлопка. Потом Алексей Симеонович схватился за бок. Они, наверное, больше знают.

Я указал на сопровождающих, которые и бровью не повели. Максутов тоже посмотрел на молчаливых соглядатаев, но как-то пренебрежительно. Как на мебель.

— Разберемся, — только и сказал он, приглаживая тонкие усики. — В любом случае, ты у нас человек новый, всего не знаешь. Не лезь на рожон, осмотрись. Мы постараемся тебя защитить.

— А «мы» это кто? И от кого?

— Мы — те, кто и есть власть в этом городе, — улыбнулся Максутов. — А обидчиков, боюсь, будет хватать.

Оставшуюся часть пути он повествовал мне о Петербурге. Своем Петербурге. Собственно, ничего такого. Что где находится, кто где живет. К примеру, так я узнал, что царская семья обитает в особняке, который уступили им купцы Морозовы. Будто это мне хоть что-то могло рассказать.

Но было и кое-что интересное. На мои вопросы Максутов отвечал прямо, а не загадками, в отличие от министра. И даже не пытался юлить.

Интересная деталь заключалась в том, что до какого-то момента наши миры были буквально двойниками. Но в конце XIX века пришел таинственный мор, который выкосил две трети планеты. А те, кто выжил, изменились навсегда, приобретя магические способности.

Само собой, все в разной степени. Кто-то стал сильным волшебником и со временем продолжал развивать свой «дар». Возможностей другого хватало лишь на то, чтобы зажечь свечу или остановить течение реки для перехода по дну. Существовали и вовсе пустышки. Те, способностей которых не хватало ни на что. Их называли недомы с ударением на «е» — сокращенно от недомаги.

Не всем странам повезло в волшбе. К примеру, Британия и Германия оказались середнячками, зато на первый план вышли Франция, Испания и Османская империя. Ну и мы, само собой. Не было никакой революции. В арсенале российской армии оказалось кое-что намного действеннее вооруженных полков — преданные дворяне.

Но и могучего технологического прорыва не произошло. Как выяснилось, нет смысла сильно развивать науку, когда ты можешь добиться всего с помощью магии. Да и отсутствие войн тоже сказалось. Вот мир и застрял в конце девятнадцатого века.

Император поступал мудро, приближая к себе высокоранговых магов-простолюдинов. Именно тогда многим перепали титулы. А одиночки, способные повести за собой толпу, попросту исчезли.

Так не случились ни Первая, ни Вторая мировые войны. Конечно, локальные стычки были, как без них. Австро-Венгрия распалась, большую часть ее приютила Россия, защитив от разграбления. Оставшиеся земли заняла Франция, после поглотив и Италию. Испания забрала Португалию и ушла в Африку. Ну а на Ближнем Востоке жару давали османы.

Но опять же, все это происходило без каких-то существенных потрясений. За несколько десятилетий к людям пришло понимание, что сопротивляться магам — себе дороже. Поэтому лучше жить тихонько и не отсвечивать.

Рассказывал Максутов интересно, красочно. Я слушал и будто сам становился участником этих самых событий. Меня, конечно, коробили некоторые выражения. К примеру, по его словам Россия именно «обрастала» территориями. Словно была обычным грибом, который расположился на дереве. Народы, жившие на этих землях, обязательно с радостью получали наше подданство. Разве что чепчики в воздух не бросали.

Тогда как Испания вела «агрессивную политику» и «насильственно сгоняла народы под свою пяту». Я понимал, что слова Максутова на какое-то определенное число делить надо. И окажись здесь представитель другого государства, он, наверное, говорил бы ровно обратное.

Однако это не мешало получать хоть какие-то крупицы информации о моем новом доме. Если можно так выразиться. Признаться по правде, я до сих пор переживал, как там без меня будет тетя. Да и оказаться в новом месте без друзей — такое себе удовольствие. И чтобы хоть как-то отвлечься, задавал все новые и новые вопросы.

К примеру, так как революции не случилось, Романовы остались у власти. Николай II пережил своего сына, погибшего при неудачном покушении. Точнее, оно оказалось удачным. Но по замыслам мятежников, умереть должен был император.

Поскольку у Николая II не оказалось больше наследников по мужской линии, после его смерти власть перешла к внуку Николая I, великому князю Петру Николаевичу Романову, как наиболее достойному. И с тех пор никаких эксцессов и потрясений на престоле не происходило.

Тут я уже попросту сдался. Если про царей Николаев я что-то еще знал, то про великого князя Петра Николаевича даже не слышал. По словам Максутова, тот был практически гений, миллиардер, плейбой, филантроп и все такое. Короче, Тони Старк на максималках. Сейчас на троне сидел его то ли праправнук, то ли прапраправнук Роман Николаевич. Я даже внутренне посмеялся, они других имен, что ли, не знают?

В целом чужой Петербург производил впечатление какого-то исторического фильма — экипажи и повозки, прогуливающиеся господа с дамами в вычурных нарядах, стайки плохо одетых босоногих мальчишек.

Ах, точно. Максутов же говорил, пару десятков лет назад Российская Империя отменила крепостное право. По поводу чего все испытывали гордость. Вон они какие, прогрессивные и современные.

Но все же были серьезные отличия, которые жирно намекали — этот город из другого мира. К примеру, проехавшие мимо военные в синих мундирах сидели на жутких существах, лишь отдаленно напоминающих лошадей. При внимательном рассмотрении их морды оказались слишком вытянутыми, с выступающими клыками сверху и снизу, зрачки вертикальными, как у змеи, а хвост длинным и тонким. Будто от какой-то рептилии.

Одна такая «лошадка» повернула голову ко мне. Так я от ее взгляда чуть штаны не испортил. Слегка усмехнувшись, Максутов рассказал, что это кьярды — магические кони, используемые только в отдельном корпусе жандармов. С кьярдами все оказалось сложно. Они существа гордые и нетерпимые к людским слабостям. Могут какое-то время передвигаться по воде и воздуху. Вот только выбирают себе хозяина сами. По словам Игоря Вениаминовича, мороки с ними порядочно. Часто бывало, что после смерти жандарма, приходилось убивать и его кьярда. Потому что сил у того было с избытком, а кроме хозяина он никого не слушал. Правда, так случалось раньше, теперь каждого кьярда берегли, как зеницу ока.

Несмотря на день, перед нами слабо светили фонари. Но не электрические. Я заметил, что внутри стекла, вокруг крохотных камней, плясали разноцветные сполохи огня. Как объяснил Максутов — это своеобразный светильник с датчиком движения. Стоило мимо проехать хотя бы среднему магу, они вспыхивали ярче, освещая путь. Это меня тоже покоробило. Получается, недомы вынуждены путешествовать по городу в полной темноте.

Забавляли названия лавок «Зачарованная продукция братьев Коростылевых», «Драгоценные камни для ворожбы и прочее», «Банк „Империал“ для благородных господ». На широкой площади раскинулась церковь с табличкой на дверях «Вход в храм со своими свечами для магических ритуалов запрещен».

Но больше всего меня поверг в шок огромный дирижабль, кабина которого была обшита стальными пластинами. Ну да, логично, человека всегда влекло к птицам. А с магией подобное стало гораздо легче осуществить.

— Последний из оставшихся, — проследил за моим взглядом Максутов. — После перехода все их разобрали для внутреннего использования. Путешествовать теперь опасно. Застенцы, то есть, наши иномирные партнеры, могут расценить это как факт агрессии. Мы и так стараемся сидеть ниже травы…

В его голосе чувствовалась то ли обида, то ли неприязнь. Будто это мы перенеслись к ним, а не маги очутились в нашем мире.

— Игорь Вениаминович, а как вы вообще здесь оказались? Не конкретно Вы, а весь город?

Аристократ поморщился, поглаживая усики. Будто действительно думал, рассказывать мне историю их появления или нет. Но все же заговорил, глядя при этом прямо в глаза.

— После морового поветрия, не сразу, но стали появляться Разломы. Сложно объяснить, что это такое. Будто ткань нашего мироздания расходилась в некоторых местах и там появлялись неведомые существа, незнакомые нам раньше. Ряд ученых выступали с теорией, что и магия пришла оттуда. Из другого мира.

Он помолчал, наморщив лоб. Однако своих эмоций скрыть не смог. Фонари на мгновение загорелись так ярко, что пришлось зажмурить глаза. Видимо, Максутов вспомнил что-то неприятное.

— Из одних Разломов выходили существа мирные, пусть нам и незнакомые. Из иных — те, кого пришлось долго и кропотливо приручать. Те же кьярды, например. Но были и такие дыры в пространстве, появление которых вставало нам необычайно дорого. Из них выходили поистине страшные чудовища, часто ко всему прочему наделенные магией.

Он так задумался, что даже вытащил серебряный портсигар и повертел его в руках, будто собираясь закурить. Правда, тут же опомнился, убрав дорогую вещицу в карман.

— Но это все в прошлом. А мы, кстати, уже и приехали.

Максутов указал на скромный трехэтажный дом с почти плоской крышей. Он примыкал к четырехэтажной громадине и находился в проулке огромного двора. Если честно, не так я себе представлял фамильный особняк целого князя. Всего по два окна на каждом этаже. Да, сбоку здание вроде чуть шире, но сколько там комнат всего? Тоже по паре на этаж? А ведь Ирмер был не последним человеком, да? С другой стороны, сам факт, что это все в ближайшее время станет моим, заставлял сердце биться чаще.

Хотя я не испытывал особых иллюзий и понимал, что обосноваться здесь будет довольно сложно. Кто я для местных? Мозоль на ноге, с которой приходится мириться. Для «своих», если тех бравых ребят из оборонки можно назвать своими, всего лишь потенциальный источник информации. Не больше.

А тем временем я понимал, что нельзя быть марионеткой в чужих руках. Нет, конечно, можно. Вот только вряд ли марионетка проживет долгую и счастливую жизнь. От нее избавятся, когда кукла надоест. Значит, надо что-то придумывать. Как минимум, узнать, что это за дар и как им пользоваться.

Максутов с людьми министра выгрузились из экипажа и замерли возле дороги. Что интересно, несмотря на обилие домов вокруг, прохожих на улице не было. Видимо, заметил это не только я, но и сам князь. Он долго осматривался, словно выжидая чего-то, сердито поглаживал усики, а после дал знак сопровождающим. И те пошли вперед. А мы с князем за ними.

— Пусть тебя не смущает скромное убранство дома, — пояснял Максутов. — После перехода на этом острове пришлось разместить большое количество людей. Многие дворяне вынуждены были потесниться.

— Я думал, что переход осуществился спонтанно, — удивился я.

Хотя запоздало до меня начало доходить. Васильевский остров, если мне не изменяет память, не мог похвастаться какими-то стратегическими зданиями. Тот же Зимний, Генеральный штаб, Адмиралтейство, да и много чего еще находились не здесь. Но вместе с тем, как я понял, большая часть дворянства, да и сам Император с семьей, оказались во время перехода на Васильевском острове. Совпадение?

— Нашим ученым стало известно о необходимости перехода буквально за несколько часов. Поэтому мобилизация и сборы оказались на скорую руку. Если будет подходящее время и место, я еще расскажу об этом, Николай.

Я пожал плечами. По мне, когда говорят именно так, то дело не во времени и не в месте. А просто человек что-то не хочет говорить. С другой стороны, Максутов и так много чего мне рассказал. Хватит, чтобы поразмыслить на досуге. К тому женадо еще оглядеть свои новые владения.

Люди министра, шедшие впереди, почти добрались до небольшого крыльца, выходящего с торца здания, когда один из них легонько вскрикнул. Я так и не понял, что же именно произошло. Лишь увидел, как человек заваливается на спину, а его глаза, полные ужаса, стекленеют.

Второй успел выбросить руки вперед, и по проулку загрохотал гром. Застучали друг о друга камни мостовой, заскрипели стропила крыш, жалобно зазвенели стекла в окнах. И только следом я разглядел выплывающую навстречу фигуру, завернутую в черное тряпье.

По внешнему виду это нечто напоминало огородное пугало. С той лишь разницей, что я не видел палку, к которой оно должно быть присобачено. Пугало плыло по воздуху, вытянув вперед рукав без малейшего намека на руку. Я почувствовал могильный холод, окутывающий переулок. И пар изо рта стал тому подтверждением.

Непонятно, что сделало это пугало. Оно вроде просто плыло себе вперед. Однако второй человек министра рухнул как подкошенный с застывающей печатью ужаса на замершем лице. А пугало тем временем продолжило двигаться к нам.

— Игорь Вениаминович, что это? — спросил я чужим голосом.

Максутов вышел вперед, быстро переплетая пальцами по воздуху. И только потом, будто вспомнив о моем вопросе, ответил:

— Порождение Разлома.

Глава 6

Иногда я казался себе учебником русского языка, где сначала идет теория, а потом информация уже подкрепляется примерами из книжек. Для закрепления материала.

К слову, минут пять назад я благополучно узнал о Разломах. И что следовало ожидать? Конечно же, одного из представителей этого загадочного явления. Повезло, что называется, как покойнику. Собственно, пугало явно намеревалось меня им сделать.

Голову сдавили невидимые тиски, мысли стали путаться, точнее, они смешивались с другим, чуждым разумом. Я понимал, что этот коварный засланец явно хочет мне навредить. Но вместе с тем он как-то искусно маскировался. И спустя всего несколько секунд я понял, что не могу отличить, где мои мысли, а где чужие.

«Нужно умереть!»

«Уснуть!»

«Уйти в небытие!»

«Сдаться!»

Мысли набегали со всех сторон, словно волны теплого моря. Они опутывали подобно сотням веревок. От них нельзя было укрыться или спрятаться. И что самое интересное, эти волны расслабляли. Делали все, чтобы я забыл о проблемах реальности.

Мой взгляд упал на небольшой кусок кирпича, валяющийся под водосточной трубой. Пальцы сами потянулись к нему. И даже сомнений не возникло — смогу ли я размозжить себе голову этим куском? Конечно. Стоит хорошенько ударить. А если не получится, надо попробовать еще раз.

Шершавая грань кирпича оцарапала кожу. Но я лишь сильнее сжал разбитый кусок, намереваясь приложить самого себя. Как вдруг мозги словно прочистились. Я понял, насколько нелеп был мой план по собственному умерщвлению. Нет, не потому, что орудие выбрал неудачно. Скорее, у меня возник другой вопрос — зачем?

Какого это черта я собрался скоропостижно умирать? Из-за трудностей? Так у меня в жизни вообще никогда не бывало, чтобы все шло гладко как по маслу. А тут выпал джек-пот: попал к иносам, еще дар обещали да недвижимость, пусть не ахти какую, но опять же, без пап-мам и ипотек. Стоило лишь дяденьке из Америки, то есть, из другого мира, умереть.

И только позднее, путем длительных умозаключений я понял, что дело далеко не во мне. Идея немножко самоубиться пришла в голову, когда пугало на меня посмотрело. Хотя это, скорее, образное выражение. Насколько можно было судить, головы, соответственно, и глаз, у этого странного существа не оказалось. Но в то же время я четко чувствовал, когда оно обращало свое внимание на меня. Вот сейчас, к примеру, ему было не до этого. Максутов перетянул одеяло на себя.

Пальцы Игоря Вениаминовича порхали, как у пианиста-виртуоза. То взмывали вверх, то опускались, создавая невиданные, едва различимые глазом формы. А после те обрушивались на чучело. Вот пролетело подобие палицы, следом громыхнуло громадное ружье, ему вторил огромный клинок, попытавшийся рассечь это пугало надвое.

Надо сказать, что пришельцу из разлома не нравились подобные манипуляции. Не знаю, как это объяснить, я почувствовал, что ли? Оно злилось, отмахивалось и будто бы накапливало силы.

А еще я уловил некоторую систему в движениях Максутова. Он создавал заклинания проворно, быстро забивал-накладывал подобие чешуек друг на друга. Где-то больших, в иных местах совсем крохотных. Под невидимыми манипуляциями князя они расползались все дальше, заполняя форму, а после образовывали заклинания. Самое долгое, на какое потратил время Максутов, заняло четыре секунды. Самое короткое — полторы.

Мне вдруг вспомнился министр, который перед тем самым хлопком и ранением тоже наворожил заклинание. Я почему-то запомнил каждое движение его пальцев. Скажу больше, именно сейчас внутри зародилась уверенность, что я смогу повторить, справлюсь. Совсем как в последнем матче, когда шмальнул мяч в ворота через половину поля.

Я начал неуверенно перебирать пальцами, чувствуя себя полным идиотом. Постарался сконцентрироваться. И самое главное, я верил, что у меня получится. Формировал в руках невидимые крупицы, которые пытался выстроить в широкой плоской поверхности перед Максутовым. Не сразу, только раза с четвертого или с пятого, я ощутил дрожь, пробежавшую по всему телу. Что-то происходило.

Голова закружилась, кровь будто бы превратилась в горячее вино, которое пьянило и придавало мне дополнительной энергии. Движения стали увереннее, быстрее, словно я всю жизнь только тем и занимался, что создавал заклинания. Но вместе с тем дело шло.

Я почти успел сотворить тот самый, вытянутый по вертикали овальный щит, когда пугало рванулось вперед. Энергия, исходящая от него, была колоссальна и чудовищна. Она могла свести с ума кого угодно. И даже такого человека как Максутов. Но не достигла князя, влетев в созданное заклинание.

Мое творение какие-то доли секунды держалось, наливаясь чужой силой. А потом разлетелось на части, ударив и по мне. Ноги стали ватными, из тела будто вынули все кости, и я повалился на камни, теряя сознание. И последнее, что услышал — леденящий душу вой.

***

При пробуждении я решил, что меня пытаются убить. Другого объяснения, почему надо мной склонился здоровый мужик с самой злодейской физиономией, я не нашел. Я попытался дернуться, но голова взорвалась, словно фейерверк на день города.

— Лежите уж, господин, лежите, куда собрались? Я, почитай, уже четвертый час жду, когда Вы очнетесь.

— Господин? — удивился я, разглядывая комнату и при этом стараясь лишний раз не шевелить головой. — А Вы кто?

— Известно кто, Илларионом меня кличут. Даниилу Марковичу прислуживал, теперь, стало быть, Вам буду.

— Илларион…

— Можно попросту, Илька. Чего ж Вам язык-то ломать…

— Илларион, — повторил я, еще не понимая, как этого здоровяка с проседью в курчавых волосах именовать Илькой. — Расскажите, пожалуйста, что произошло?

— Да что тут рассказывать, — пожал плечами мой новоиспеченный слуга. — Принес Вас высокопревосходительство бесчувственного. Мне на руки передал. Я Вас уложил, наружу выглянул, а там трупы. Двое — явно из служивых. Магией, стало быть, убиты.

— С чего Вы решили?

— Так тела у них целехонькие. А вот глаза стеклянные. И ужас в них запечатлен. Впрочем, за ними слишком скоро приехали. Да еще двор весь в жандармах до сих пор. Ходят, спрашивают. Ко мне вот заходили. Вопросы разные задавали, может, видел или слышал чего.

— А Вы слышали? — наконец сел я на кровати, облокотившись на стену. Голова гудела, будто ее перепутали с мячом и влупили со всей дури.

— Нет. Мне сказали, что Вы сегодня прибудете. Я вот и ждал. Трактирной еды заказал, не бог весть что, однако ж, пища неплохая, прежний хозяин ею потчевался. У нас, господин, и кухарки-то нет. А мою стряпню Вы вряд ли есть будете. И еще, господин, тут высокопревосходительство вещицу ценную с Вами оставили. Вон она, на столике.

Столиком оказалась прикроватная тумба. А вещицей — внушительный кристалл соли. Ну, или чего-то похожего на соль. И почему-то новоиспеченный слуга смотрел на эту «вещицу» не то со страхом, не то с благоговением. Видимо, действительно нужная в хозяйстве штука. Суп варить или кашу. Только с какой стати ее Максутов мне передал? Правда, помимо этого у меня был еще миллион вопросов.

— Илларион, скажите, пожалуйста, а почему Вы остались? — спросил я. — Вы ведь не крепостной. Да и, как я понял, крепостных уже не осталось. А после смерти… — я напряг память, — Даниила Марковича могли уйти на все четыре стороны.

— Да куда ж я пойду? — пожал плечами он. — К тому же господин просили за Вами приглядеть. Мол, одного Вас оставлять нельзя.

— Надо же, — искренне удивился я. — А что еще просил Даниил Маркович? Илларион, говорите, я Вас очень прошу. Нет, я требую!

Сказал, а сам осекся. Да, власть меня, определенно, портит. Помахали даром перед носом, пообещали титул, слугу выдали, так голова кругом пошла. Однако Илларион воспринял подобное обращение как должное. Он пожал своими широкими плечами, а после короткой паузы ответил:

— Да ничего такого, господин. Наказал оберегать Вас от дурного, сказал, какие книги дать читать в первую очередь, кому письмо отнести по Вашему поводу.

— Что за письмо?

— Того не знаю. Внутрь не заглядывал. А кому — сказать могу, про то уговора не было.

— Так кому?

— Его превосходительству господину Самарину Александру Дмитриевичу. Он в кассационном департаменте служит. Великого ума человек, пусть и недом. Еще надворным советником дружили с хозяином. Да все там. Как его в Сенат назначили, так разошлись их дорожки.

Я кивнул, еще слабо понимая, что к чему. Но имя для себя отметил. Друзей у меня тут нет. Но Ирмер не случайно отдал дар мне. И если уж он отправил письмо Самарину, то, может, тот хоть что-нибудь знает о великом замысле Даниила Марковича. Ведь зачем-то он все это устроил? Наверное, составил какой-то план и в точности его придерживался.

Надо будет навести справки, когда представится возможность. Вопрос только — как. Интернета, я так понял, тут нет. Можно ли здесь попросту прийти в гости? Я же не Винни-Пух какой-нибудь, а без пяти минут граф.

Словно подслушав мои слова, Илларион заговорил вновь.

— Господин, тут его высокопревосходительство на Ваш счет указания давал. Чтобы доктора пригласить, как Вы очнетесь. А если все хорошо будет, то за господами послать, по поводу наследства. И еще, я Вам тут одежду приготовил.

Одежда оказалась в огромном шкафу. Большую часть занимало облачение прежнего хозяина дома, но нашлось кое-что и на меня. Точнее пришлось примерить немало вещиц, прежде чем удалось подобрать нечто по размеру.

Если честно, выглядел я как папуас на королевском балу. Белая блуза с воротником, подобие фрака и широкие в бедрах штаны с высокой талией. В таком и за хлебом стыдно выйти, не то что гостей принимать. Однако Илларион уверил, что я выгляжу как франт.

Не знаю, как мой новый слуга все успевал, но только мы закончили с нарядами, как в дверь постучали. А ведь вроде все время со мной был, но все-таки успел доложить куда следует. Илларион метнулся ко входу, после чего вернулся и отрапортовал.

— Доктор с помощницей прибыли, еще их высокоблагородие господин Куропаткин, нотариус и их высокопревосходительство князь Разумовский по велению Императора.

Я обреченно вздохнул. Если честно, количество князей вокруг начинало утомлять. Я чувствовал себя, как диковинное животное в цирке, которое не понимает, чего от него хотят. Но все продолжают ходить и смотреть на представление. С другой стороны, если уж по велению самого Императора…

Однако тут меня ждал сюрприз. И не в виде доктора, имени которого я даже не заметил (да что там, я и остальных не запомнил), а его прелестной спутницы. Той самой Варвары Кузьминичны, встреченной совсем недавно у стены. На ней было все то же черное платье с красным крестом. И только оказавшись рядом, я обратил внимание, что она далеко не симпатична, как показалось на первый взгляд. А ослепительно красива.

— Я осмотрю Вас, господин Куликов, если Вы не против, — достал доктор стетоскоп. — Рефлексы проверю.

Я кивал, как болванчик, позволяя проводить с собой все нужные манипуляции. А сам изредка посматривал на Варвару. Мне казалось, что краска так и не сходит с моих щек. Я почему-то стыдился нынешней ситуации: вроде как здоровенный детина, а еще прикидывается больным. Ну, и своей дурацкой одежды, в которой я смотрелся, наверное, ужасно нелепо.

— У меня нареканий никаких, — сказал доктор. — Господин Куликов, позвольте теперь осмотреть Вас Варваре Кузьминичне. Она — лекарь четвертого ранга.

— Да, конечно, — ответил я, старательно разглядывая пол.

Князь, высокий худощавый старик, тем временем был занят разговором с толстеньким носатым нотариусом и пока внимания на нас не обращал. Девушка подошла вплотную, я почувствовал легкий аромат цветочных духов. Отчего покраснел еще больше.

С виду Варвара Кузьминична не делала ничего сверхординарного. Просто положила мягкие ладони мне на голову и стояла молча. Хотя на самом деле, наверное, она сейчас меня сканировала. Ладно, главное, завязать непринужденную беседу. Девушки любят уверенных в себе. Еще желательно — с чувством юмора.

— Я думал, что Вы дежурите у стены, — сказал я. — Видел, как Вы лечили министра.

— Я прикреплена к госпиталю, — негромко ответила она. — Иногда, когда нет больных, нас отправляют на помощь туда. А Его Превосходительство я не лечила, он кровь себе сам остановил. Лишь рану закрыла, чтобы шрам не остался. Да и для лечения у таких господ есть свои лекари.

— А Вы вынуждены меня лечить? Согласен, немного несправедливо.

— Не вертитесь, — отрезала она.

Ну ладно, шутка не понравилась. Ишь ты, какая строгая. А ведь действительно, всего на чуть-чуть меня старше. Но чудо как хороша. Хрупка, стройна, еще глаза такие голубые, и рыжие волосы. И грудь.

Я снова зарделся, как маков цвет. Вот, блин, Колян, не о том ты вообще думаешь. Тут бы понять, как дальше жить, а тебе все о девчонках.

— Ничего опасного для жизни нет. Срикошетило от примененного Зеркала. Точь-в-точь, как у его превосходительства. Только там рана физического плана, а здесь — ментальное воздействие. Пара дней — и все придет в норму.

Что самое интересное, говорила она это не доктору, который, судя по всему, был недомом, а тому самому князю-старику. По крайней мере, он внимательно ее слушал и кивал. После чего Варвара Кузьминична сделала легкий реверанс и откланялась, на прощание одарив меня пристальным взглядом. Ушел и доктор.

— Зеркало, — покачал головой князь, явно удивляясь. А я все силился вспомнить его имя-отчество. Вот ведь голова моя садовая. — Признаться, не думал, что Вы так быстро воспользуетесь даром. К тому же еще на таком сложном уровне. Когда заклинание-то успели выучить?

— Да я не учил, Ваше Высокопреосвящ…

— Высокопревосходительство, — поправил он, лукаво улыбаясь.

— Высокопревосходительство, — покраснел я вновь. — Увидел, как Алексей Симеонович его применил. Решил повторить.

— Похвально. И весьма недурственно, надо заметить. Заклинание четвертого уровня сложности, да еще в случае первого сотворения… Знаете ли Вы, что спасли жизнь Максутову? Хотя Бог с ним. Знаете ли Вы, что смертельно рисковали, применяя его? Ведь Зеркало действует именно так. Отражает большую часть нанесенного урона, а меньшая достается заклинателю.

У меня комок в горле встал. Так значит, вот что сделал министр. Повесил заклинание на меня, а совсем не на себя. Получается, это пытались убить меня, а не Алексея Симеоновича? Вопрос — кто и зачем? Я же, вроде, никому дорогу не переходил.

— Видимо, на этот счет у Вас нет ответов, — князь правильно воспринял мое молчание. — Тогда перейдем к делу. Сначала Вы, Петр Филатович, — обратился он к нотариусу.

— Благодарю Вас, Ваше Высокопревосходительство, — смешно взмахнул рукой собеседник, отчего бумаги, зажатые под мышкой, чуть не полетели на пол. — Тут сущие пустяки, надо лишь поставить подпись. После чего все имущество ныне покойного Даниила Марковича и его средства перейдут к Вам. С одной оговоркой.

Я даже не удивился. Сейчас будет какая-нибудь приписка мелким шрифтом, вроде «вступающему в наследство надлежит каждое утро кричать петухом, умываться слезами девственниц и бить себя веригами». Наши банки такое часто практиковали. Разве что без слез девственниц.

— У господина Ирмера было только одно условие. Все достанется Вам, если Вы примете его фамилию. При этом необязательно отказываться от своей. У Вас, к примеру, фамилия может быть двойная.

— Это упростит получение герба, — вторил нотариусу князь. — Поскольку у Ирмера более нет наследников, то Вы можете взять за основу его изображение, добавив несколько деталей. Ибо в противном случае необходимо сначала подать прошение в Департамент Геральдики об изготовлении нового герба. После состоится заседание общего собрания, и Сенат вынесет определение, затем нужна процедура согласования с герольдмейстером и подношение к министру юстиций на высочайшее утверждение…

— Я понял, Ваше превосходительство, — прервал я к явному его неудовольствию. Ладно, отметим себе: нельзя перебивать старших по титулу и званию. — Я возьму фамилию Даниила Марковича. И в то же время оставлю свою.

— Превосходно, — почему-то обрадовался нотариус, будто был сам заинтересован в происходящем. — Тогда подпишите, пожалуйста, здесь, здесь и здесь. И еще вот здесь. Эти бумаги остаются у Вас, берегите их, а эти у меня.

— Спешу поздравить Вас, граф Ирмер-Куликов, — то ли с насмешкой, то ли искренне сказал Разумовский, протягивая мне приготовленную заранее грамоту. — Мы немного спешим и делаем все в обход заведенных правил, но таковы времена. Отныне Вы подданный его Императорского Величества. Со всеми правами и обязанностями. Еще, господин граф, думаю, не надо напоминать, что об инциденте с господином Максутовым лучше никому не говорить. А сульфар, скажем, достался Вам по наследству. Налог только на него все же не забудьте заплатить.

Я стоял в теперь уже своем доме, наделенный дворянским титулом, наряженный в дурацкую одежду. Во рту образовалась горечь, как у ребенка, которому пообещали мороженное, а дали рыбий жир. Разумовский заранее знал, что я соглашусь на условия покойного Ирмера и возьму двойную фамилию. И грамоту сразу подготовил. Что называется, увяз клювик, всей птичке пропасть.

Но больше всего я не мог понять, почему мне так не нравится интонация, сделанная на слове «обязанностями».

Интерлюдия

Вся компания разместилась во флигеле, выходящем во внутренний двор. Его построили уже после перехода. И все потому, что бывший особняк Морозовых был относительно небольшим (учитывая царские запросы), оттого супруге императора, Елизавете Сергеевне, сильно докучали собрания. Пусть и целью их были дела исключительно государственные. За довольно редким исключением.

Его Величество Роман Николаевич, несмотря на кажущуюся строгость, а порой и суровость с поданными, жене противиться не мог. Оттого и переместился сюда. Впрочем, довольно скоро обставил новое место согласно собственному вкусу. Разместил во флигеле письменный стол, многочисленные диваны для «компании», массивное кресло для себя.

Помимо прочего здесь стояли книги, небольшая коллекция оружия, и еще один крохотный столик — курительный. Именно за ним сейчас восседал Его Величество, облачившись вполне неофициально в бархатный костюм. Елизавета Сергеевна считала, что бархат хорошо поглощает табачный дым и запах, и они не выходят дальше флигеля. Поэтому после совещаний император переодевался, и только потом посещал супругу.

Сейчас Его Величество пил пряный испанский портвейн, запасов которого, кстати, почти не осталось. По разумению Романова, в этом мире давно пора было заняться поиском хорошего алкоголя. Вот только, покамест, имелись более насущные дела.

Компанию Его Величеству составляли великий князь Владимир Георгиевич — сын дяди императора, председатель Государственного Совета Максутов Игорь Вениаминович, личный Вестник Его Императорского Величества Вельмар Илья Викторович, а также сенатский обер-прокурор и действительный тайный советник граф Покровский. К слову, последний был единственным недомом среди присутствующих.

Вся немногочисленная компания молча курила, пила — кто коньяк, кто портвейн — и ждала. Пятого постоянного члена группы приближенных к Романову, ныне отбывшего по срочному делу обер-гофмейстера двора Его Императорского Величества князя Разумовского Бориса Карловича.

Нынешний хозяин дома в очередной раз стряхнул пепел, погладил свои роскошные усы и заговорил.

— Каким он Вам показался, Игорь Вениаминович?

— Обычный мальчишка, Ваше Величество, — пожал плечами Максутов. — Неглупый, физически развит хорошо. Но на этом все, таких тысячи. Почему Ирмер выбрал именно его, мне непонятно.

— Надо было раньше этого Ирмера дожимать, — добавил Владимир Романов.

Холодное лицо брата императора выражало крайнюю степень решимости, отчего походило на восковую маску. Владимир Георгиевич вообще оказался не похож на прочих Романовых. Ни статью, ни природной красотой, ни магическими данными он не вышел, да и умом, если говорить начистоту, тоже.

При выпуске из лицея четвертого ранга добился, а потом за все года еле дополз до второго. Да как ни пыжился, на нем и остался. Может, вследствие этого, а может, чего еще, но имел он характер жесткий, порой даже жестокий. Единственное, за что его привечал сам брат, император Великой России, так за собачью преданность.

— Мы, Володенька, очень уж крепки лестничным умом, — вздохнул Его Величество. — Да после драки кулаками-то не машут. Дар у мальчишки, мы, стало быть, забрать просто так не можем?

— Технически, можем, — с радостью отозвался обер-прокурор. Будто только этой фразы и ждал, — И прецеденты подобные были, Ваше Величество.

— Вот только прецеденты были с Вашими подданными, — сухо заметил Максутов, глядя на императора. — А он из застенцев. Сейчас все взоры того мира будут обращены на него. Придется даже время от времени выпускать его, показывать, что все с ним хорошо.

— А если иллюзией заменить? — спросил император.

— Застенцы аппараты какие-то приспособили для измерения магии, — ответил Максутов. — Раскроют нашу уловку.

— Разве это не повод наконец начать войну? — рубанул ребром ладони по столу великий князь.

Все присутствующие с прискорбием посмотрели на брата императора. Как на переболевшего свинкой ребенка, который ныне пускает слюни. Даже обер-прокурор, уж он-то титулом и вовсе не вышел, укоризненно покачал головой.

— Войны начинают в нужное время, Володенька. А мы лишились одного из магов первого ранга. Лишились глупо. Да и рекогносцировка застенцев еще не окончена. Нужно ждать.

Они продолжили молча выпивать, наполняя комнату дымом сигарет. И никакой бархатный костюм Его Величества не помогал.

— Илюша, а ты что думаешь? Что тебе звезды говорят? — спросил император.

На самом деле звезды тут были ни при чем. Вестники, в отличие от прочих магов, имели только одну способность — заглядывать сквозь ткань настоящего в грядущее. И опирались не на звезды, а исключительно на собственный дар.

Однако деятельность их была окутана такой таинственностью, что прочие, не сведущие в подобных тонких волшебных сентенциях, воспринимали их особые способности как чудо. Император, к слову, не самый сильный маг, несмотря на молодость Вельмара, относился к тому с превеликим уважением. Ко всему прочему, более сильного Вестника, чем Илья Викторович с его третьим рангом, в Империи на сегодняшний день попросту не существовало.

Гладко выбритый Вельмар поправил пенсне, воровато оглянулся, после чего закатил глаза и томным голосом произнес:

— Смерть. Кровь. Война.

— Смерть, кровь, война, — передразнил его Максутов. — Будто Вестники говорят что-то другое.

Вельмар обиженно замолчал, решив, что вступать в перебранку с князем ниже его достоинства. К тому жесказать по правде, он искренне побаивался Максутова. И, учитывая его способности, наверное, не зря.

— Так что же получается: один из сильнейших даров в Империи достался непонятно кому, — разочарованно протянул император. — Да и сделать мы теперь ничего не можем?

— Сильнейший дар был у Ирмера, Ваше Величество, — возразил Игорь Вениаминович. — Он ближе всех оказался к последней ступени. Как тот же дар проявит себя в мальчишке, нам пока неизвестно.

При этих словах он вызывающе посмотрел на Вестника, мол, Вы, господин, может, что-нибудь скажете? Но Вельмар в очередной раз побледнел и поправил пенсне.

В дверь постучали, и появился слуга. Тот открыл было рот, чтоб доложить о прибытии князя, но Разумовский следом вошел сам.

Был он сухого сложения и крайне неприятной наружности. Редкие седые волосы вокруг проплешины на затылке, крючковатый нос, сгорбленная спина. Да и внутреннее содержание не уступало внешности. В чем поспешил уверить одного из присутствующих острой шпилькой.

— Что ж Вас, Игорь Вениаминович, ментальная сущность среднего порядка так напугала? Кому скажешь, на смех поднимут. Самого Бульдога за воротник такая пустяковина взяла.

Максутов не ответил, зло скрипнув зубами. А Разумовский противным дребезжащим голосом продолжил.

— Все в порядке. Отныне птенец наш именуется Ирмером-Куликовым. Можно его в оборот брать. Заодно я осмотрелся, на место битвы нашего мага первого ранга поглядел. Жалкое зрелище, сказать по правде. Кто ж ментальную сущность, Игорь Вениаминович, Кистенем и Ружьем бьет? Ох, засиделись Вы на бумажной работе, засиделись.

— Жалко, Вас там не было, Борис Карлович, Вы бы продемонстрировали свое мастерство. Или нет? Куда уж там, магу второго ранга, — прошипел в ответ Максутов.

— А Вы бы Погребальный звон применили, как каждого юнкера-молокососа учат, так может, и помог бы.

— Хватит, господа, хватит, — возвел руки к потолку, где клубился сизый дым, император. — Будет вам собачиться. Одно дело делаем. Расскажите, Борис Карлович, что узнали?

— Полного отчета еще нет, — будто оправдываясь, начал старик. — Но случай Разлома в городе подтвержден. Ментальная сущность среднего порядка убила двух магов третьего ранга и чуть не расправилась с нашим князем.

— Второй Разлом в этом мире, — испуганно прошептал обер-прокурор.

— Значит, напрасно мы думали, что сможем убежать от всего этого, — устало спрятал лицо в ладонях император. — И сразу ментальная сущность?

— Все так, — согласился Борис Карлович. — Так что решительно прошу Вас усилить его охрану до трех магов второго ранга и одного первого. Только берите опытных, а не канцелярских крыс, — издевательски скосил он глаза на Максутова. — Что до парня, тот… уничтожил ментальную сущность.

— Подождите, я думал, это Вы с ней разделались, Игорь Вениаминович, — удивленно приподнял бровь император.

— Я все хотел сказать Вам, Ваше Величество, — смущенно начал Максутов. — Да не успел.

— Позвольте мне, — поспешил вмешаться гофмейстер. — Из первых рук, так сказать. Из разговора с мальчишкой стало ясно, что он использовал Зеркало. Прикрыл им князя. Сущность ударила сильной ментальной волной, и, как это ни забавно, убила сама себя. По парню срикошетило, конечно, но не сильно. Очухается. Был бы у нее высший порядок, убила б. А еще я заметил у него на столике возле кровати сульфар.

— Он уничтожил чудовище, и все права на добычу принадлежат ему, — возразил Максутов. Но при этом на его висках выступили крупные капли пота.

— Ваше благородство делает Вам честь, Ваша Светлость, — шутливо поклонился Борис Карлович. — Как и Ваша глупость. Мальчишка не знает ценность всему этому. И прагматичнее было бы забрать сульфар в пользу Его Императорского Величества.

— Остыньте, Борис Карлович, остыньте, — махнул рукой Романов. — Формально Игорь Вениаминович прав. Кто уничтожает существо из Разлома, тот и забирает сульфар. Вы же описали его в своем докладе, Игорь Вениаминович?

— Все так, Ваше Величество.

— Значит, мальчишка заплатит налог, и дело с концом. Думаю, если здесь станут появляться Разломы, недостатка в сульфарах мы испытывать не будем.

Император залпом осушил фужер и прикурил еще одну сигарету. От них уже першило в горле, но не курить в таком состоянии Романов не мог.

— Скажите, милейший Борис Карлович, а откуда мальчишка узнал про Зеркало? Если не ошибаюсь, это заклинание…

— Четвертого ранга, — подсказал гофмейстер. — Но это никоим образом не говорит о способностях паренька. Порой и второсортные маги способны применить Взор или Невидимость. Причём разово. А после, как ни стараются повторить, у них ничего не выходит.

— И все же…

— Говорит, что подсмотрел, — ответил Борис Карлович, — У Алексея Симеоновича, когда тот успел сотворить Зеркало для защиты мальчишки.

— Для защиты мальчишки? — брови императора поползли на лоб. В одно мгновение Романов на глазах превратился из домашнего подкаблучника в сурового правителя. — На кой черт понадобилась ему защита? Кто мог позволить себе глупость нападать на моего подданного?! И почему я узнаю об этом последним?!

— Еще не успели составить доклад, Ваше Величество, — поспешил вмешаться Максутов. — Зубарев до сих пор занимается…

— И ты, Игорь, знал и молчал? Эти застенцы попытались убить мальчишку, чтобы не отдавать мне. Это же… это…

— Это не застенцы, Ваше Величество, — негромко заметил гофмейстер. — Все, что мы знаем — заклинание Зеркало не нашло себе цель. Там работал маг первого ранга.

Во флигеле повисла поистине гробовая тишина. Сказанное Разумовским не укладывалось в голове императора. Все маги первого ранга были наперечет. И тут один из них попросту решил убить мальчишку. Измена! Измена подлая и коварная. И именно в тот момент, когда им вновь стали угрожать чудовища из Разломов.

— Приставить к мальчишке охрану из моей личной сотни. Двух. Нет, трех магов. Переодеть в жандармов и приставить. Пусть следят за каждым его шагом. Если что с ним случится, головой ответят!

Император затушил сигарету и гневно посмотрел на собравшихся. Обычно после трех-четырех выпитых фужеров портвейна его характер смягчался, а настроение приподнималось. Но подобным сейчас и не пахло.

— И, думаю, пора начать готовить всех, кто сможет сражаться против существ из Разломов. Мы думали, что убежим от всего этого. Но, к сожалению, за собой притащили смерть в этот мир.

Глава 7

Следующие несколько дней ушли на восстановление здоровья. Несмотря на то, что физических ран у меня не было, котелок немного подтекал. Это проявлялось в частых головокружениях и отголосках чужих мыслей, которые постепенно становились все тише.

Я решил провести это время с максимальной пользой. Сначала ознакомился с домом. Ничего особенного, как отметил Илларион. Всего-то лишь кабинет, опочивальня, библиотека, две ванные, обеденная, гостиная, скромная кухонька, большой чулан и комната Иллариона. Так сказать, граф Ирмер-Куликов был бедный, и слуга у него был бедный, и прочая нечисть.

К слову о нечисти. Исследуя чулан, я познакомился еще с одним домочадцем. Причем, произошло это так неожиданно, что я с испугу даже заорал. Хотя раньше за мной подобных слабостей замечено не было. Говорю же, расшатались нервишки.

— Что такое, господин? — появился на пороге здоровый Илларион. — Ударились? Али голова опять закружилась?

— Кто это? — указал я пальцем на крохотное создание, приютившееся на ящике.

— А, это, так Пал Палыч, — объяснил Илларион.

— Здрасьте, — добродушно протянуло нечто.

Похоже оно было на… колобок, что ли? Маленькое, круглое, в широких коротких штанах, которые еле сходились на талии. Точнее, на том месте, где должна быть талия. На голове у Пал Палыча красовалась меховая шапка, из-под которой торчала копна русых волос. И все бы ничего, он вполне мог смахивать на ожиревшего мужчину средних лет, если бы не рост. В нем и полуметра не было.

— Я дико извиняюсь, а Пал Палыч — это кто?

— Суседушко, — опять «доступно», как он, наверное, считал, объяснил Илларион. — Прошлый господин большой был охотник до всего, что Разломов касалось. Вот и приютил Пал Палыча.

— Истинно так, — согласился суседушко. — Широкой души человек был. Царствие ему небесное.

— А… Вы вроде домового? — догадался я.

— Вроде, — усмехнулся Илларион. — От домовых хоть прок какой-то, по хозяйству они помогают. А этот — нахлебник самый настоящий. Божился, что дом оберегать будет. От несчастий и бедствий охранять. А на деле — только жрет и спит.

— Это грязные инсинуации. Во-первых, не случалось подобных событий, о которых бы предупреждать надобно было. Во-вторых, дом я оберегаю. По мере сил. Он вон какой большой, я же, напротив, махонький. В-третьих, мне ж тоже надо чем-то питаться.

— Предупреждает, ирод. А о переходе хозяину сказал? Кабы не он, так ты сам бы Там остался. И про скорую смерть его даже словом не обмолвился, зараза. Вон разъелся как, одежда по швам трещит. Я ж, господин, только из-за него дома и не готовлю. Зазеваешься, эта прорва все и стащит.

Лишь теперь я начал понимать, почему недоеденные за ужином блюда к утру исчезают. Еще грешил на Иллариона, он мужик здоровый, может, устраивает ночной дожор. А тут все объяснилось гораздо проще.

— Извольте, бытие формируется индивидуумом исключительно в разрезе восприятия мира этого индивидуума, его собственного разумения и способностей, — протянул Пал Палыч. — А не готовишь ты, потому что у тебя из любого продукта кислые щи получаются.

— У нас Там, — махнул неопределено куда-то за спину Илларион, — погреб возле библиотеки был. Вот эта зараза и понахваталась всего. Книги он любит, стервец.

— Без книги в мире ночь и ум людской убог, без книги, как стада, бессмысленны народы. В ней добродетель, долг, в ней мощь и соль природы, в ней будущность твоя и верных благ залог.

— Тьфу, балабол, — и в самом деле сплюнул на пол Илларион.

Что интересно, голос у соседушки был распевный, чарующий. Ему бы аудиокниги для детей озвучивать. Но меня не отпускала одна важная мысль.

— Получается, ты создание Разлома? Значит, и магией владеешь?

— В меру способностей, — уклончиво ответил Пал Палыч.

— Какая у него магия? — фыркнул Илларион. — Так, грязь из-под ногтей. Свечи подпалить, камин разжечь.

— Мясо с кровью довести до полного приготовления… — будто согласился соседушко. — Работник безалаберный пошел, Ваше Сиятельство. Тот же трактир взять…

— Не Сиятельство он, — буркнул Илларион.

Я же понял, что разговор стал уходить в ненужное для меня русло. Пришлось поправлять.

— Пал Палыч, а что там, за Разломом?

— Холод, мрак и бесчинства.

Соседушно произнес эти слова скороговоркой, чужим, испуганным голосом. Будто готовил их заранее. Впервые за все время он утратил свое спокойствие и заерзал на ящике.

— Вот и прошлый хозяин, как ни бился, а ничего вразумительного от него выудить не смог, — сказал Илларион. — Да и не говорят они ничего. Когда паразиты эти к нам поперли, жандармы сначала даже пытали их. И водяных, и бесов, и леших, и луговиков. Только толку чуть. Может, господин, выгнать эту мерзость, а?

Стоило слуге сказать это, как соседушко с громким хлопком, словно пробку выбили из бутылки шампанского, исчез. Хотя я слышал обиженное сопение приживалы где-то рядом.

— Вот так всегда, — усмехнулся Илларион, довольный своей шуткой. — Паразит, что и говорить. Правда, безобидный.

— Пусть живет, — махнул я рукой. — Мы в ответе за тех, кого приручили.

— Разумен господин не по годам, приятно слушать, — отозвалось из пустоты. Но обратно Пал Палыч не вернулся. — Всем бы такую светлую голову на плечи. А это из какой книжки слова, позвольте полюбопытствовать?

На том и разошлись. Впрочем, Илларион оказался прав. За все время я более не слышал и не видел это крохотное создание. Изредка находил раскрытые книги в библиотеке да по пустым тарелкам утром вспоминал о наличии у нас такой диковинки. Ну что ж, не мешает, и то хорошо.

К чему я приступил незамедлительно — перечитал все бумаги, касающиеся моего наследства. Как оказалось, слишком рано я раскатал губу. Имущества у господина Ирмера оказалось с избытком: две фабрики, фамильный особняк, летняя резиденция, небольшой доходный дом, какие-то дорогие предметы искусства и прочее, прочее. Вся беда в том, что практически все это осталось Там, в родном мире Даниила Марковича.

Как рассказывал Илларион, узнали они о перемещении благодаря Самарину, который прислал посыльного. Да и то, узнали в последний момент. Что успели, собрали, и рванули на Васильевский остров. Поэтому только в родном мире Ирмер Даниил Маркович был богатый князь, а в этом стал простым бедным аристократом. Причем не он один.

Вообще, с этим перемещением вышла забавная вещь. Как я понял из рассказов Иллариона, дела в Империи шли — не сказать чтобы замечательно. Не проходило недели, чтобы не случился новый Разлом. Причем больше няшных телепузиков вроде Пал Палыча он не приносил. А рождал исключительно разных смертоносных существ, ликвидация которых несла больше затрат, чем пользы.

В народе зрели усталость и недовольство. Помимо постоянных нападений, люди сетовали на отсталость в реформах. Хотя тут я императора понимал. Зачем менять то, что и так работает? Только хуже делать. Восстаний тут практически быть не может. С нынешним-то уровнем магического надзора. А промахи в отсталости и экономическом развитии компенсировались сульфарами.

Что такое сульфар? Тот самый белый кристалл, похожий на соль, который мне отдал Максутов. Они являлись универсальными источниками магии и использовались для создания различных амулетов и реликвий, удерживая волшебную энергию в предметах. Получались сульфары просто — выпадали из чудовищ. Способ овладения ими тоже довольно незамысловат, кто существо убил, тот и забирает кристалл. Либо добыча делится между группой. С другой стороны, когда тварей стало больше, цены на сульфары упали. А подготовленные в военном плане люди и созданные амулеты тем временем заканчивались.

Игорь Вениаминович, как человек благородный, почему-то отдал эту вещицу, похожую на кристалл, мне. Сказать по правде, я так и не понял, почему. С той самой битвы ничерта не помню. В сознании остался только кусок с созданным воспоминанием, атакой пугала и чудовищным криком. А что дальше — пустота. Вряд ли я там чего-то героического наворотил. У меня и красного плаща даже не было.

Но раз дали, значит, так надо. Дают бери, а бьют беги. Мой пыл остудил Илларион. Мол, с каждого сульфара надо платить в казну пятнадцать процентов от стоимости кристалла. И правда, не прошло даже пары дней, как на пороге появился почтальон с официальным уведомлением от департамента акцизных сборов. Мне необходимо в месячный срок с момента получения этого уведомления оплатить налог.

С почтальоном пришел и сгорбленный дядька, с виду типичный ювелир с бинокулярной лупой, которую он сразу надел на глаз. После длительного осмотра этот дядька оценил сульфар в две тысячи шестьсот имперских рублей. Заполнил квитанцию, поставил печать и поблагодарил за убийство существа Разлома. А после они ушли, оставив меня с грустным осознанием, что теперь нужно отслюнявить в казну почти четыреста рублей.

Вот так, не успел полюбить новую родину всей душой, а она уже стала обдирать как липку. Не скажу, что сумма была очень серьезной. После похода в банк, тот самый «Империал», который для благородных господ, выяснилось, что немного денег у меня есть. Ключевое слово «немного». Тысяча двести семь рублей, пару сотен из которых я снял.

Тратили мы в день самые крохи, от девяти до семнадцати рублей, на еду. Все-таки у нас три рта, а третий, несмотря на размер, самый основной. Видимо, рано я пообещал не выгонять соседушко. Если кушать нечего станет, его замаринуем. Осталось только выяснить, где у них тут можно шашлыки делать.

Дом, в котором мы жили, Ирмеру не принадлежал. Один плюс, он оказался арендован до декабря. То есть у меня в запасе остались несколько месяцев, чтобы не париться, где я буду жить. Обнаружился, кстати, какой-то судоремонтный завод на местной верфи. Еще со времен, когда Ирмер жил Там. По словам Иллариона, господин и в лучшие годы на васильевскоостровской верфи пару раз всего появлялся. А что на заводе теперь, один бес знает.

Учитывая, что Нева сделала ручкой, ничего хорошего. Поэтому я решил, что и там меня ожидают , скорее всего, очередные убытки. Но, на худой конец, территорию завода можно будет продать. Если дела пойдут очень плохо, тогда избавлюсь от сульфара. Думаю, если даже удастся продать его в половину заявленной стоимости, и то плюс. Илларион говорил, что государственные оценщики, как правило, завышают цену, чтобы стрясти побольше налогов.

В общем, много чего интересного здесь. Надо пожить, осмотреться и не совершать резких движений. С тем же самым расчетом я пока и налог решил не платить.

К слову, мне принесли все имущество, позабытое в больнице — рюкзак с футбольной формой и личными вещами. Телефон превратился в кирпич, не реагируя даже на включение. Именно в этот момент я жутко затосковал. Вспомнил тетю Машу. Несмотря на все недостатки, тетя была хорошей. Как она без меня там, интересно? И пацаны. Грудь сдавила жуткая тоска и предчувствие грядущей беды. Новый мир оказался жестким, недружелюбным, и что самое важное, чужим. Он не торопился принять меня, иноземца, в свои объятья.

Все, что я делал — сидел взаперти и читал, читал, читал. Географию, к примеру, сразу отмел. Зачем она теперь? К тому же миры одинаковые. Историю, вот, просмотрел. А после и вовсе нашел книгу по заклинаниям, некий «Самоучитель господина Ваянского, мага третьего ранга и почетного профессора высшей школы волшбы им. Рейне».

Сказать по правде, самоучитель был так себе. Либо с моими способностями оказалось что-то не так. Я как ни пыжился, но не смог сотворить ни одного заклинания. Даже Компас или Погребальный звон — самые простейшие из заклинаний седьмого ранга. Первое находило нужный путь к цели (например, к собственному дому), а второе, что вполне логично, использовалось в роли набата в случае опасности.

Зато почерпнул много интересной информации о магии и способах сотворения заклинаний. Основных видов существовало два: «ковка» и «плетение». Еще их называли «мужской» и «женский». Ковку придумал один русский граф из Тульской области, а плетение — испанская виконтесса.

Что интересно, одно и то же заклинание можно было создать двумя разными способами. Вот только по характеристикам они отличались. Ковка творилась быстрее, и соответветственно, меняла свою структуру проще. Как я понял, судя по манипуляциям того же министра, вся защитная стена была кованым заклинанием. Здесь, помимо постоянных открытий и закрытий проходов, наверное, сыграла свою роль и масштабность волшбы.

Плетение обычно использовали, когда позволяло время. Для его создания требовалась особая внимательность и скрупулезность. Зато плетеные заклинания были самыми мощными.

Правда, успехов мне эта информация не принесла. Я внимательно все прочитал, но так и не смог создать ничего путного. Ни плетеного, ни кованого. Нет, честно пытался, даже чувствовал и боль в животе, и непонятный жар внутри. Только результатов — ноль целых, ноль десятых.

Так я и проводил время. Читал, пыжился, бесцельно смотрел в окно, тоскуя о близких мне людях, и изредка ел вкусные блюда из трактира. Хоть что-то радовало. Еда была действительно вкусная. Соврал соседушко или оказался попросту большим привередой. Что, впрочем, не мешало ему сметать к утру все подчистую.

Пару раз я попытался было прогуляться в компании Иллариона. Одного он меня отпускать не собирался ни под каким предлогом. Но не успели мы пройти квартал, изучая таинственный магический город, как к нам подошли сразу целых три человека в красивой синей форме. Один из них показал удостоверение отдельного жандармского корпуса и настоятельно порекомендовал в целях моей безопасности оставаться в доме.

Рекомендация звучала таким образом, что если я его ослушаюсь, то эти ребята с красивыми лицами с удовольствием свяжут меня и отнесут туда, где мне быть и полагалось. В ту самую золотую клетку, арендованную до декабря.

Мог ли я подумать, что долгожданное знакомство с иносами закончится домашним арестом? Нет, формально я вроде был волен делать что хотел. А по факту меня заперли, будто не совсем понимая, как вести себя с таким бесполезным товарищем. Поэтому я сидел, проедая деньги господина Ирмера. Ждал хоть каких-то изменений. И, видимо, кто-то услышал мои молитвы.

В тот день Илларион пришел из трактира раньше обычного. Что самое удивительное — без еды. На мой недоуменный взгляд он вытянул дрожащей рукой перед собой газету. Чем удивил меня еще больше.

Нет, Илларион был обучен грамоте. Однако прессу не жаловал. Говорил, что самое важное всегда в трактире расскажут. К тому жепохоже, тоже знал нарок профессора Преображенского — не читать за завтраком имперских газет.

— Его Величество… подписал… — только и сказал он, пытаясь отдышаться. Ничего себе, да он бежал всю дорогу!

Он развернул газету на нужной странице, ткнув в нее грязным ногтем. Пришлось читать вслух.

— Осуществить с первого сентября для всех юных дворян, имеющих дар, обязательное прохождение обучения в лицее для одаренных подростков с целью подготовки к участию в возможных военных кампаниях. Обучающимся до выпуска присвоить звание юнкеров, после прохождения экзаменов и получения ранга зачислить в армию для службы Его Императорскому Величеству.

— Дурное затевается, господин, коли уж молодых под одну гребенку стали собирать, — дрожащим голосом сказал Илларион.

— Зато, может, там меня все-таки научат заклинаниям. Да и с людьми все же лучше, чем одному дома сидеть.

Именно тогда я вспомнил слова князя Разумовского об обязанностях. Не зря меня графом сделали, ох не зря. Создавалось ощущение, что я играю в игру, правила которой мне так и не рассказали. А если сказать более грубо — то играют мною. Но ничего, я всегда был хороший распасовщик. И мы еще посмотрим, кто кого.

Глава 8

В футболе ты должен четко знать, что сделаешь, когда получишь мяч. Нужно заранее поднять голову, посмотреть, кто и где находится, а после понять, куда двигаются твои партнеры по команде. Чтобы решить, отдашь ты передачу или потащишь мяч сам.

Жизнь не особо сильно отличается от футбола. Всегда нужно иметь план. Заранее знать, к чему и зачем ты движешься. И что будет, когда ты достигнешь конечной цели. Нет, бывают любители плыть по течению в надежде на везение. Дескать, их выбросит на хороший берег, полный вкусных фруктов и драгоценных камней. Но лучше выбирать место остановки самому.

Что наиболее неприятное — не всем везет одинаково. Разговоры о равноправии — самая масштабная чушь, которую продолжают втирать простому народу. Да, мы все плывем по реке под названием Жизнь. Но только кто-то делает это, уцепившись за скользкое бревно, а кто-то попивает коктейль на шикарной яхте.

У меня яхты нет. И родственников, которые ее подарят, тоже. Мой жизненный план сводился к простым вещам — пойти учиться на токаря, устроиться на завод имени Масленникова, чтобы получить стаж, а потом даже можно попробовать рвануть вахтовиком на север. Да, там тяжело, зато прибыльно.

На яхту быстро не заработаешь, но мои дети, возможно, когда-нибудь начнут свое плаванье уже на моторной лодке.

Однако неожиданно в мой мир пришло наследство. Многие шутят про дядюшку в Америке, который вдруг умрет и оставит тебе кучу денег. Я о таком даже не мечтал. Да и наследство, мягко говоря, вышло с подвохом. Будто ешь спелое красивое яблоко, которое в середине оказывается червивым.

В общем, я был намерен получить профессию и практические навыки, а обстоятельства сложились так, что придется учиться совсем другому. Да еще с весьма непонятными перспективами. Но оказалось, лицей для одаренных подростков — не просто крутое учебное заведение, а нечто вроде своего маленького государства в государстве.

Началось все задолго до первого сентября. В один из прекрасных (на самом деле на этот счет были определенные сомнения) дней в дверь постучались двое. Почти как в той старой шутке: с топором и лопатой. Высокий дядька с кипой бумаг и низенький подслеповатый старик. Первый записал все данные, проверил дворянскую грамоту от императора, выдал информационное письмо от директора Зейфарта Федора Григорьевича с подробными сведениями и поздравил с зачислением в лицей. Будто у меня был выбор.

Второй долго и муторно снимал мерки, после чего заверил, что в ближайшее время все будет готово, забыв сказать, что именно имеет в виду под этим «все». Но тут, вопреки ожиданиям, сюрпризы оказались приятные.

Через пару дней мне принесли несколько свертков. В одном был мундир темно-коричневого цвета, к груди прикрепили золоченую сову на фоне луны, в других — фуражка, черные штиблеты до лодыжек и короткий кортик с золоченой ручкой. У меня почти сердечный приступ случился, каких же денег это будет стоить? Но и тут нового графа ждал приятный сюрприз. Обучение в лицее, включая обмундирование и питание, осуществлялось за счет государства. Точнее, императора.

Понятно, что тебя могли отчислить, но даже в таком случае ты ничего не терял. Кроме, разве что, репутации. С другой стороны, когда на тебя и так весь город смотрит криво, а сам ты не особо рукопожатный — ничего страшного.

Что меня удивило еще больше — мундир пришелся впору. Да нет, он сидел как влитой, будто его сначала купили, а после подгоняли по фигуре. Так я познакомился с волшебным миром индивидуального пошива.

С штиблетами вышло чуть похуже, но и тут грех жаловаться. За несколько дней я разносил обувь. А после стал готовиться к самому важному. К вступительному экзамену, как значилось в письме.

Мне стало интересно: правда, что за экзамен такой, если меня уже официально взяли? Но потом я понял, на нем будут выявлять силу дара. И вот тут у меня не просто похолодело внутри. Казалось, что внутренние органы будто заледенели.

За все время я смог сотворить лишь одно заклинание, когда мы повстречались с пугалом. И то не совсем понял, как у меня оно получилось. Анализируя то, что помнил, я пришел к выводу, что сотворил с помощью «ковки» заклинание Зеркало, которое в самоучителе относилось к четвертому рангу. Не халам-балам, как говорила тетя Маша.

Только с тех пор мои потуги больше не привели ни к чему. Я прочитал про все заклинания в самоучителе, попытался создавать их, отталкиваясь от структуры, использовал оба вида сотворения и добился одинакового результата. Нулевого.

Что будет, если на экзамене все повторится? Меня определят как профнепригодного? А может, и вовсе с позором выгонят из города обратно за стену? Забавно, но неожиданно я осознал, что не хочу этого. Я тут один, без родных и близких, с весьма непонятной перспективой, но вместе с этим не хочу покидать волшебный город иносов. Почему? Надеюсь стать магом?

— Господин, экипаж подан, — прервал мои мысли Илларион.

— Какой экипаж? — удивился я. — Тут пара кварталов. Деньги девать некуда?

Вот тоже странность. Я к слугам не привык. Вырос в обществе, где даже толстые бодипозитивные коты имеют больше прав, чем местные холопы. Но прошло всего немного времени и «барство» очень хорошо укоренилось на демократическом фундаменте. Даже позволил себе пару раз прикрикнуть на Иллариона, о чем потом искренне сожалел.

— Нашли дурака. То Третье Отделение прислало. Пролетку и сопровождение.

В роли сопровождения выступал еще один открытый экипаж с тремя суровыми мордоворотами в синих мундирах. Кстати, со знакомыми лицами. На мое появление они отреагировали ровно никак. Будто грузчики, которые должны везти неудобный шкаф. Хорошо, что Илька, тьфу ты, черт, Илларион вызвался сопроводить меня, хотя об этом я сам постеснялся его попросить

— Интересно, а возница тоже их? — шепотом задал я вопрос, как только мы тронулись.

— Знамо дело, господин, — ответил постоянно ерзающий слуга. — В Третье Отделение случайные люди не попадают.

Забавно, но я чувствовал себя точно так же, как школьники, идущие в первый класс. Волнение, тревога и абсолютное непонимание, что ждет впереди.

Встречные люди из благородных останавливались, провожая нашу процессию внимательными взглядами. Обычный народ показывал пальцами, были даже те, кто кланялись. Как объяснил Илларион, в мирное время попасть в лицей означало схватить бога за бороду. Не каждого мага туда брали. Вот только где они остались, эти мирные времена?

Ехать и правда пришлось недолго, всего минут десять. Я все еще слабо ориентировался в нынешней географии. Мы сначала свернули в проулок, затем выехали на широкую улицу и уже более никуда не сворачивали. А вскоре и вовсе остановились возле вытянутого четырехэтажного здания.

Тут уже жандармы оживились. Двое подошли к входу во внутренний двор, третий встал возле моего экипажа. И только после этого один из них, видимо, старший в группе, кивнул мне. Мол, можно.

— Успехов Вам, господин. Главное, не тушуйтесь, — напоследок сказал Илларион, слезая с козел. Ему теперь предстояло проделать обратное путешествие домой уже пешком. — И на рожон не лезьте, осмотритесь. Вдруг и новых друзей получится завести.

Предостережение было, что называется, безосновательным. Не в том я положении, чтобы себя показывать. Вот на людей посмотреть — очень интересно. К лицею уже стягивались многочисленные экипажи с юношами и девушками. Правда последних было совсем немного. Хотя что я от них требую? Тут крепостное право недавно отменили. Про эмансипацию же и вовсе имели слабое представление. Вот уж где бы наши феминистки развернулись.

Как я успел почерпнуть из книг, всего у нескольких дворянских семей не было наследников. В смысле, дети имелись, но девочки. Таких в толстом «бюллетене», странной книжке, перечисляющей всех благородных и хоть сколько-нибудь значимых людей, которые попали в наш мир, я встретил всего девять. Вот и посмотрим, что тут да как.

Жандармы довели меня до внутреннего двора, в буквальном смысле сдав с рук на руки. Вперед вышел худощавый бодрый старик с вьющимися седыми волосами и большими глазами. Глаза действительно были большие, даже чересчур, как у анимешного персонажа, отчего все время создавалось ощущение, что он чем-то невероятно удивлен.

— Господин Ирмер-Куликов, — чуть склонил он голову, — имею честь отрекомендоваться, директор лицея одаренных подростков, Зейфарт Федор Григорьевич.

— Очень приятно познакомиться, Ваше высокопревосходительство, — поклонился я чуть ниже.

А что? Я же не лапоть какой-нибудь. И получив письмо, сразу навел справки в бюллетене об этом самом Зейфарте. Генерал-лейтенант, Георгиевский кавалер, ныне тайный советник. Ух, сколько я копий сломал, запоминая этот гребаный «Табель о рангах» и многочисленные «благородия» и «превосходительства». Но, видимо, все было не зря. По крайней мере, глаза Зейфарта излучали удовольствие.

— Буду надеяться, что мы станем встречаться только по хорошим поводам. Не сомневаюсь, что Его Сиятельство передал свой дар в достойные руки.

Было в его словах какое-то двойное дно. Точно подозрение какое-то, что ли? Будто он сам был знаком с Ирмером и рассчитывал, что дар перейдет к кому-то еще. А может, и к нему самому. Кто знает? С другой стороны, к собственному удивлению, мне этот старик понравился. Чувствовалось в нем что-то живое и настоящее.

Внутренний двор можно было бы назвать глухим, если бы не два выхода в переулки. Через один пришел я и продолжали приходить остальные лицеисты. Второй оказался огражден решеткой. Нас обступали серые дома с обшарпанными стенами. Держу пари, прежнее здание лицея можно было на открытках печатать. Теперь же пришлось работать с тем, что есть. Надо только выяснить, что в этих зданиях располагается. Так, на всякий случай.

Между тем двор постепенно наполнялся абитуриентами. Большей частью юношами, хотя пару девчонок я все же разглядел. Я бы хотел сказать, что почти все принадлежали к золотой молодежи, но Зейфарт, а может и сам Император, сделали самое главное — уравняли всех. Никаких соревнований по вычурности одежды и драгоценным украшениям. Все это правила лицея строго запрещали, включая защитные кольца и зачарованные диадемы.

Каждый мог носить лишь некоторые амулеты. И то только в том случае, если подобное не отражалось на внешнем виде учащегося. Другими словами, если придешь, обвешанный так, что мундир будет топорщиться, тебя отправят домой.

Поэтому все, что мне оставалось — лишь рассматривать лица дворян. По большей части — моих ровесников. Что сказать, я не великий физиогномист, но на некоторых из них прямо читалось, что родились они с серебряной ложкой в одном месте.

Другие общались исключительно полупоклонами, словно держали на голове стакан с водой и боялись расплескать. И лишь немногочисленные из лицеистов вели себя вполне нормально. Смеялись, когда было смешно, закатывали глаза, размахивали руками.

Один из хлыщей рядом скривил губы и презрительно выплюнул: «Простолюдины». Ага, спасибо большое, хотя бы буду знать, с кем надо общаться.

Вскоре появился Зейфарт. Что меня порадовало, минута в минуту, если судить по настенным часам на центральной стене здания.

— Приветствую вас, дорогие ученики лицея для одаренных подростков. В этом году, в силу определенных причин, вас необычайно много. Впервые за всю историю мы набираем не только тех, кто хочет и способен развить свои магические навыки, но и… прочих.

Хлыщ рядом вновь скривился, словно съел целиком лимон, и скосил взгляд на притихших простолюдинов. Между тем Зейфарт продолжал. Как мне показалось, он даже не пытался никого обидеть.

— По причине большого числа учеников, у нас нет должного количества времени для подробного экзаменирования каждого, как это происходит всегда. Поэтому по истечении полугода мы проведем повторный экзамен, где либо убедимся в правильности своих действий, либо признаем ошибки. Случалось так, пусть и редко, что ученики с одного заявленного ранга переходили на более высокий.

Я слушал жадно, пытаясь уловить суть. По рангам все понятно, существовало их всего семь. Правда, единичек было очень мало. Потому что помимо природных способностей добиться столь высокого результата можно только упорным трудом. И невероятным везением.

— Кое-что еще об учебном процессе. У нас военный лицей, поэтому за порядком и вашей физической подготовкой будет следить фельдфебель. Те из учеников, кто проявит себя с особым отличием в учебе, получит звание портупея-юнкера. Спешу напомнить, что отныне лицей днем — это ваш дом. Место, где вам ничто не угрожает. Итак, господа юнкеры, когда услышите свое имя, прошу выйти и без лишних слов продемонстрировать свои умения. Первым идет Аничков Константин Сергеевич.

Названный аристократ с кучерявыми волосами и бегающими глазками подошел к Зейфарту. Директор что-то сказал тому, после чего отступил на пару шагов назад, вскинув руку. Я не понял, что именно произошло, но воздух перед Зейфартом зарябил, будто превратившись в сетку. А тот самый Аничков стал что-то быстро перебирать пальцами, формируя прозрачный металлический шар на не менее прозрачной палке.

Ага, понятно, сначала директор спрашивает, что именно ты хочешь создать. Аничков выбрал Кистень — заклинание ближнего боя шестого ранга. Незамысловатое, но если верить самоучителю, быстро создаваемое и довольно мощное для борьбы с простейшими чудовищами Разлома или обычными недомами.

А та самая рябь в воздухе — Баррикада, одно из защитных заклинаний четвертого ранга. Оно в отличие от Кольчуги или Эгиды может оградить от повреждений не только самого мага, но определенную площадь вокруг. Более того, Зейфарт слегка искривил Баррикаду, чтобы случайно созданный Кистень ненароком не задел никого. Что интересно, оба заклинания оказались коваными. Ну да, не год же нам тут стоять.

У Аничкова получилось все с первого раза. Созданное холодное оружие ударило в еле видимый щит. Зейфарт спросил что-то еще, аристократ отрицательно помотал головой.

— Шестой ранг, — громко сказал директор. И подождав, пока Аничков займет место возле одного из преподавателей, продолжил. — Следующим идет…

Так один за одним к Зейфарту потянулись юнкеры. Надо сказать, это было довольно любопытно. Хотя бы потому, что я в жизни не видел столько заклинаний. С другой стороны, сколько я видел?

Некоторые из претендентов и не были претендентами вовсе. Они попросту подходили, что-то говорили и занимали места. Как я понял, это те, кто уже учился здесь ранее. Было чрезвычайно любопытно наблюдать за этим. Но вместе с тем внутри рос жуткий страх. А вдруг не справлюсь? Не смогу?

И тревога забила во все колокола, когда очередной претендент после четырех или пяти попыток не смог создать ни одного заклинания. Судя по злорадному смеху хлыща и его дружков, этот юнкер был из простолюдинов.

Зейфарт ободряюще похлопал претендента по плечу и сказал чуть тише, чем обычно.

— Подготовительная группа.

Мне казалось, что от этих двух слов будто барабанные перепонки лопнули. Сердце бешено застучало, ладошки вспотели. И смех хлыща жутко раздражал. Хотелось его хорошенько приложить чем-нибудь. Нет, не высовываемся. Да и куда там, надо сосредоточиться, вот какого-то Зубарева вызвали. Сейчас пойду я.

Казалось, время набирало такой быстрый ход, как скоростной японский поезд. И черта с два ты его остановишь. По крайней мере, стоп-крана я не наблюдал. Вот и Зубарев уже отправился к немногочисленной группе четвертого ранга, самой сильной из юнкеров. А Зейфарт без всяких усилий отыскал меня среди прочих, после чего произнес.

— Ирмер-Куликов.

Сказал он это негромко, но тут же гомонящая толпа, еще смутно представляющая, что такое дисциплина, затихла. Я почувствовал на себе десятки раскаленных любопытством взглядов. Они жгли спину. Хотелось стать меньше и поскорее проскользнуть к директору.

— Прошу Вас, — улыбнулся Зейфарт. И добавил еще тише: — У нас есть подробный список из заклинаний, с описаниями. Можете ознакомиться, мы не торопимся.

Я слабо улыбнулся директору.

— Спасибо, я знаю. Заклинание седьмого ранга, Силок.

Конечно, хотелось бы создать Стрелу или даже замахнуться на Водоворот пятого ранга, но куда уж там. Я всегда довольно трезво подходил к себе и своим способностям. Особенно сейчас.

Перед глазами встала картинка из самоучителя — подобие капкана. Слабое заклинание, в которое может попасться либо недом, либо совсем неопытный маг. Так, проецируем картинку и начинаем чешуйка за чешуйкой заполнять его силой.

Поначалу мне показалось, что даже получается. По крайней мере, Зейфарт удовлетворенно кивал головой. Но что-то пошло не так. В середине сотворения я почувствовал, что сила не задерживается на мысленной проекции, и Силок разваливается.

Я начал размахивать руками быстрее, чем только все усугубил. Не прошло и пары секунд, как стало понятно — это фиаско, братан.

— Может, попробуете что-то еще? — великодушно предложил Зейфарт.

— Компас, — чуть слышно пробормотал я.

Не знаю, на что я надеялся. По мне, это было самое сложное заклинание из всех, находящихся на седьмом ранге. Наверное, хотел реабилитироваться перед директором за свой провал. Вот только — не преуспел.

Нет, я честно пытался. Потел, делал пассы руками, снова потел. Пока не почувствовал крепкие пальцы на своем плече. И вот тогда душа упала в пятки.

— Ничего страшного, Николай, в конце полугодия можно будет попробовать снова, — а после добавил громче. — Подготовительная группа.

И под оглушительный смех я поплелся к остальным неудачникам.

Глава 9

Я никогда не был изгоем или объектом для издевательств. Во-первых, со всеми всегда как-то удавалось находить общий язык. Во-вторых, удар у меня слишком тяжелый, а желание терпеть насмешки стремится к нулевой отметке. Поэтому недоброжелатели в довольно короткий срок стремились стать хотя бы приятелями. Или просто старались не замечать мое существование.

Но так было у меня дома. А новый мир диктовал новые правила. И теперь внезапно я стал отщепенцем. Нет, с моей биографией даже перспективы стать сверхновой звездой школы не было. Но и изучать дно пищевой цепочки лицея не хотелось. Только все сложилось именно так, что пришлось. К слову, даже там оказалось довольно любопытно.

В подготовительной группе собрались тринадцать парней и одна девушка. Большая часть «нулевок» представляла собой дворян. За редким исключением. Что забавно, у нас оказалась самая крохотная группа, поэтому основная часть занятий проходила вместе с «семерками». У которых, в отличие от нас, было несколько классов.

Но и среди «нулевок» были те, с кем можно общаться. Хотя, наверное, сошлись мы на фоне общей ненужности.

— Отец сказал, если я выпущусь с шестым рангом, он мне имение купит, — со вздохом пробормотал Илюха.

Точнее, Горчаков Илья Сергеевич, тоже, кстати, граф. Тонкий, высокий, с длинным носом, он все время витал в облаках. К тому жевыходец из довольно богатой семьи. Единственное, с даром не повезло. У него и отец еле-еле до пятого ранга дотянул.

— Тут некоторые уже изучают заклинания для четвертого, — пробормотал коренастый Макар Протопопов. — А нам хоть бы экзамен на седьмой сдать. Тогда такие перспективы откроются…

Обычно угрюмое квадратное лицо Макара преобразилось. Был он из простолюдинов, поэтому для него седьмой ранг действительно открывал многие двери. Мало-мальского мага могут взять в услужение куда угодно. А вот Горчаков встретил слова нашего товарища с самым кислым выражением лица.

— Я узнала, — Лиза подошла с обедом на подносе к нашему столу. — Расписание поменяли, сейчас все идем к фельдфебелю, а потом два урока в кузне.

— Чтоб меня жандармы драли, — поник Макар. — Нас тут вообще будут когда-нибудь магии учить?

— Можно в присутствии дамы не выражаться? — скривилась Лиза.

Макару девушка очень нравилась. И мне кажется, он нарочито пытался в ее присутствии быть крутым, поэтому частенько использовал грубые выражения и рисовался. Вот только одно-единственное слово Лизы мгновенно сбивало с него всю спесь.

Елизавета Павловна Дмитриева была одной из девяти дворянских дочерей, которые поступили в лицей. Только ей на экзамене не повезло, впрочем, как и всем нам.

В ней чувствовалась некая почти королевская стать. Ростом она оказалась выше каждого из нас, пусть и ненамного, но держала спину так прямо, что при общении приходилось задирать голову.

Я понимал, почему она так понравилась Макару. Ее можно было описать одним словом — изящество. Прямой нос, тонкие брови, узкие скулы, небольшие губы и всегда аккуратно убранные каштановые волосы. Какого цвета глаза — я так и не понял. Казалось, они все время меняли свой оттенок. От темно-голубого до светло-серого. Каждое движение будто совершалось сотни раз, настолько оно было отточено и грациозно.

На Лизу с тихими вздохами смотрел весь наш подготовительный курс — тринадцать изгоев, которые не смогли сотворить простейшее заклинание седьмого ранга. А первым познакомился с ней именно я. Причем, довольно просто и незамысловато, переступив через свою стеснительность.

Вопреки ожиданиям, непосредственно магии нас не учили, а пока лишь подготавливали к ней. К примеру, на кузнечном деле мы махали молотками, как заведенные. Чтобы потом с легкостью создавать кованые заклинания. Когда наступит это потом — оставалось загадкой.

Также нас подготавливали и к «плетенке». Заключалось это в незамысловатой процедуре — вязании шарфов. Вот тут и оказалось, что если махать молотком у нас хоть как-то получалось, то работать со спицами не умел никто.

Кроме Лизы. Воспитание у нее было хорошее, поэтому вязать и вышивать она могла почти с завязанными глазами. Вот я без всякой мысли и подошел к ней с одной единственной просьбой — показать что и как. А она не отказала.

— Это ты, что ли, тот самый застенец? — только и спросила она.

— Я, — не стал отрицать очевидное. — Ирмер-Куликов, к Вашим услугам.

— Дмитриева Елизавета Павловна, — девушка сделала легкий реверанс.

Так и познакомились. А позже к нам подтянулись Горчаков с Протопоповым.

Ребята не смотрели на меня как на невиданную зверушку, в отличие от большинства. И даже шарахаться не собирались. А переборов стеснительность, стали живо интересоваться моим миром, искренне удивляясь быту застенцев. Пацанов, понятное дело, изумляли самолеты, машины, скоростные поезда и сотовые телефоны. Лиза больше любопытствовала по поводу моды. Когда я рассказал про бикини на наших пляжах, она покраснела и чуть в обморок не грохнулась. А после буквально завалила вопросами.

— Как вы можете это есть? — скривился Горчаков.

— А че? Нормальная жрачка, — пожал плечами Макар и тут же взглянул на девушку. — Прошу прощения, еда.

— Да, бывало и хуже, — поддержал его я.

— Видимо, в вашем мире с продуктами все не так уж хорошо, — Лиза с некоторым сомнением ковырнула тушеную капусту.

— Ага, так плохо, что мы снабжаем вас всей едой, — ухмыльнулся я.

Я до сих пор называл этот мир «ваш», а тот покинутый, «мой». Ничего с собой не мог поделать. Да может, и не надо было ничего делать. Не стоит забывать, кто я, и зачем здесь нахожусь. Думаю, в скором времени доблестные разведчики все же спросят свое.

— Ладно, пообедать все равно надо, — Лиза зачерпнула вилкой капусту. — Если сейчас не поедим, после занятий у фельдфебеля с ног валиться будем.

Это правда. Фельдфебель, хромой военный с мрачным выражением лица, в гробу видел все титулы и звания. И муштровал нас, как самых настоящих солдат. Мы, например, могли по полчаса стоять спиной к стене для выправки осанки. А если он, не дай Бог, почувствует запах сигарет (некоторые из учащихся баловались), то все занятие мы будем бегать, нарезая круги по внутреннему двору.

— Эй, иди сюда, — прозвучало совсем рядом. Буквально у соседнего стола.

Я дернулся, ожидая, самого худшего. Но оказалось, что несколько аристократов перегородили путь худенькому низенькому юнкеру в круглых очках. Заметив мой взгляд один из них злобно зыркнул и стал говорить тише. И судя по выражению лица очкарика, приятного в его словах было мало.

Я внимательно рассматривал троицу. Заводила у них — крепкий высокий пацан лет восемнадцати. Рядом тощий, чуть ссутулившийся парень с торчащими передними зубами и длинным кривым носом. Про себя я ему и кличку придумал — Крыса. Последний был огромным амбалом. Даже идеально подогнанный мундир не мог скрыть его живота. Что интересно, его я как раз вспомнил. Он шел на экзамене как раз передо мной. Зубарев, четвертый ранг.

— Это не наше дело, — негромко произнес Горчаков. — Николай, двое там шестиранговых, а один — вообще пятерка.

— Четверка, — поправил я. — Зубарев. И разве я куда-то лезу?

Для убедительности даже пришлось пожать плечами.

Лиза закусила губу, явно не от умопомрачительного вкуса тушеной капусты, но промолчала. Так бы эта незначительная чужая стычка и прошла мимо меня, если бы аристократ не сказал напоследок уже громче, чуть издеваясь:

— Не сбежишь? — спросил заводила.

— Я вас не боюсь, — с вызовом произнес очкарик. — И готов отвечать за свои слова.

Хотя голос, да и весь его вид, говорили об обратном. Пацан чуть ли не дрожал.

— Ну, смотри, Самарин, мы будем ждать.

У меня в мозгу щелкнуло. Самарин! Конечно, это не тот самый, кому Ирмер адресовал письмо относительно меня. А скорее всего, сын. Но это шикарная возможность выйти на отца и поговорить.

— Илья, ты у нас почти всех знаешь, — сказал я, глядя на удаляющихся аристократов. — Вот этот, который в очках, кто такой?

— А-а, тот? Самарин, у него дядя в Сенате. Он семерка.

Семерка — это хорошо. Их классы рядом с нашими, мы даже иногда пересекались на общих предметах. Той же «ковке» . Просто раньше на этого тощего пацана я не обращал внимания. Хотя он ничего, с гонором. Не зассал против нескольких. А еще меня позабавило, что даже в мире высокородных все было, как у нас. Сильный гнобил слабого.

— Что, Николай, тоже распробовал вкус высокой кухни? — ехидно спросил Горчаков.

— Ага, уже минуту вилку возле рта держишь, — прыснула Лиза.

— Просто наслаждаюсь, – улыбнулся я.

А в голове уже созрел план. Что ж, иногда нужно заниматься благотворительностью. Особенно когда несколько дурней хотят отоварить одного худого пацана.

То ли фельдфебель был сегодня слишком мягок, то ли я сильно погружен в свои мысли, однако занятие пролетело как миг. А в кузне я не сводил взгляда с Самарина. Да, хлипок парнишка. Молоток держит даже не ладонью, а пальцами.

— Вот на кой черт им эти гвозди? — жаловался рядом Горчаков, глядя на собственное кривоватое творение.

— Поди, плохо? — пожал здоровыми плечами Макар. — Тебя кормят, одевают, мастерству учат. Если волшба не сложится, потом в кузнице подмастерьем работать будешь.

— Или вязанием заниматься, — улыбнулась Лиза, убирая с раскрасневшегося лица прядь волос.

— Я вообще-то граф, — возмутился Горчаков.

— Ага, Калиостро, — хмыкнул я. — Бери пример с Елизаветы Павловны. Она не спрашивает, зачем ей ковать гвозди и стучать молотком. А просто делает. Знаешь, полезное занятие для благородных. Очень уж вы много думаете, а говорите еще больше.

— Господа юнкеры, — зычный голос преподавателя Михаила Сергеевича раскатился по кузнице, — у вас осталось десять минут занятия. Потихоньку заканчивайте, складывайте инструмент по местам и вешайте фартуки.

— Скорей бы новый день, чтоб мы опять ничему не научились, — буркнул Горчаков.

— А ты думал, что придешь сюда и сразу, за день, научишься волшбе? — усмехнулась Лиза.

— Было бы неплохо, — не смог оставить без комментария слова девушки Макар. — Я вот только не понимаю, отчего нас вообще в этот лицей взяли? Мы же нулевки полные.

— Говори за себя, — возмутился Горчаков. — Я вот точно до выпуска шестой ранг возьму.

— Так имение хочется? — хохотнул я.

— Очень, Коля. Наконец-то от отца съеду.

— Но будешь так же от него зависеть, — вздернула точеными плечиками Лиза. — И в чем смысл? Что же до нулевок, Макар, может, ты и не знаешь, но никто из присутствующих недомом не является. Каждый, кого пригласили в лицей, когда-нибудь проявлял свой дар. В той или иной степени. Просто сейчас у нас, как бы сказать, временные трудности.

Да уж, временные трудности, по-другому и не скажешь. Я вот, к примеру, каждый вечер пытался что-нибудь сотворить дома. Пока без особого успеха. А ведь и вязать немного научился, и молотком махать. Значит, было что-то еще, чего я пока не заметил.

— А какие заклинания вы создавали? — спросил я.

— Только не смейтесь, — будто бы стесняясь сказал Горчаков. — Я сотворил Образ. В общем, я как-то задумался, что когда-нибудь женюсь… Ну и нафантазировал себе. Слишком уж убедительно. Отец и конюх увидели. А после сообщили куда следует.

— Иллюзорное заклинание, весьма сложное для сотворения, — серьезно заметила Лиза. — Минимум, пятого ранга.

— Ага, — с горечью признался Илья. — Только с тех пор прошло два года, и все. Дар больше не проявлялся.

— А я отца замолчать заставил, — Макар еле удерживался, чтобы не прервать беседующих раньше. — Он орал на меня, орал, а я хоп…

Протопопов щелкнул пальцами. Правда, на этот раз ничего не произошло.

— Немота, примитивное заклинание седьмого ранга, — подрезала ему крылышки Лиза. – А ты, Николай?

— Зеркало, — ответил я, и тут же спохватился, вспомнив слова Разумовского. — Правда, использовать его не пришлось.

И поспешил перевести стрелки на кого-нибудь еще.

— Ну а ты, Елизавета Павловна, чем отличилась?

— Вещим сном, — грустно призналась девушка.

— Погоди, — встрепенулся Горчаков, — так это же заклинание из школы Вестников!

— Да, — кивнула она. — Меня даже забирали к ним в Кронштадт на стажировку. Только безуспешно. Но знаете, я думаю, у нас всех просто черная полоса. И когда-нибудь она точно закончится.

— Было бы здорово, — ответил я. — Судьба мне неплохо задолжала за все время. Ладно, дамы и господа, прошу меня извинить, но мне надо отлучиться. Не ждите, я надолго.

— Николай, куда ты? — с легкой досадой посмотрела вслед Лиза.

— В уборную, — ответил я уже на ходу. — Не при дамах будет сказано, но что-то не пошла мне капуста.

А сам прислушался к себе. «Прошу меня извинить», «надо отлучиться». Тьфу ты, понахватался же.

На самом деле ни в какой туалет мне не было нужно. У меня желудок такой, что гвозди может переваривать. Те самые, которые мы делаем. Просто я все это время искоса поглядывал на Самарина. И вот именно сейчас тот поспешил к выходу. А я рванул за ним.

И даже испугался, что в коридоре потерял его в толпе коричневых мундиров. Хорошо, что пацан обернулся, блеснув своими очками. Теперь я уже не сводил с него взгляда. Кстати, я ведь даже не знаю, как его зовут.

Самарин поспешил на второй этаж, где уже было относительно потише. Вообще, в лицее все оказалось устроено просто. Чем круче ранг обучающихся, тем на более высоких этажах они учатся. Поэтому на первом и в подвале обычно было не протолкнуться. Большую часть юнкеров составляли «семерки». Про четырнадцать «нулевок», как назвал нас Протопопов, я молчу.

Между тем Самарин поднялся на третий этаж и судорожно вздохнув, будто готовился к самому плохому, направился к туалету. Серьезно? Это даже не смешно. Я же говорю, в чем-то миры совсем не отличаются друг от друга.

Хотя это аристократы придумали неплохо. Сюда вряд ли кто поднимется отлить, и можно вдоволь поиздеваться над «лохом». Интересно, что такого им сделал Самарин?

Я постоял еще немного, ожидая самого главного. И дождался. С противоположной стороны поднялась знакомая троица, и тоже двинулась в туалет. Они прошли, окинув меня пристальным взглядом. А я даже не посмотрел на них, в течение минуты завязывая то и дело развязывающийся шнурок на штиблете. Выждал еще секунд десять, после чего направился вслед за троицей.

Как оказалось, весьма вовремя. Потому что именно в этот момент Самарин уже косплеил супермена — оторвался от земли и показывал, как он может летать. Правда, при помощи того самого аристократа, который позвал его поговорить по душам. Последний страховал очкарика, взяв за грудки.

Все четверо недоуменно посмотрели на звук открывающейся двери. И если благородные с явным раздражением, то в глазах Самарина читалась надежда. Не боись, братан, все нормально будет.

— Ты? — спросил самый главный, видимо, узнав. Ну да, я — местная рок-звезда. Хоть временно и оказался за бортом.

Вообще, выглядел он до боли знакомо. Будто я уже с ним когда-то встречался. Правильные, пусть сейчас и злые черты лица, прилизанные волосы и легкий пушок над губой. Хотя всю остальную подростковую растительность он сбривал.

— Чего здесь забыл? — добавил благородный юнкер.

— Справить нужду. Или вы, господа, против?

После непродолжительных колебаний Самарина поставили на пол. Ну вот, не стать тебе суперменом. А аристократ мотнул головой в сторону унитазов. Кстати, последние меня немало позабавили. Они были странной приплюснутой формы, а стульчаки на них и вовсе из темного дерева. Что называется, умели раньше жить красиво.

И что более интересно, с начала учебного года я ни разу не видел в туалетах срач. Скажу больше, тут даже мочой не пахло никогда. Правильно, наверное, Булгаков писал: разруха не в клозетах, а в головах.

— Ты там долго еще?

Я буквально спиной чувствовал, как кипит от негодования заводила. Удивительная у тебя, Куликов, способность — выводить из себя всяких мажоров.

— Господа, у меня очень тонкая душевная организация мочевого пузыря. И, пожалуйста, отвернитесь, я стесняюсь.

Еще минуты через полторы я наконец застегнул ширинку и вернулся к честной компании.

— Теперь катись, — чуть ли не плясал от злости мой оппонент.

— А как же руки помыть? — делано удивился я. — Господа, где ваши манеры?

— Мой, — сквозь зубы процедил аристократ.

И тут я продемонстрировал, что значит скрупулезный подход к вопросам гигиены. Была бы моя воля, я б этот брусок мыла в крохотную щепку стер. Но всему хорошему приходит конец.

— Теперь вали!

— Не так быстро. У меня тут возник вопрос, пока я справлял нужду и мыл руки. Что же такие уважаемые господа, явно из хороших семей, ведут себя как последние гопники?

— Кто? — не понял благородный.

Ну да, у них же гопников, наверное, и не было. Вот они, сложности межмирового общения.

— Как шакалы себя ведете, короче.

— Как ты нас назвал? — теперь глаза благородного налились кровью. Слава Богу, нашлись общие точки соприкосновения.

Он стал перебирать пальцами, явно собираясь сделать что-то плохое. Пришлось предупредить, чтоб мой новый знакомый не делал глупости.

— Вы же помните, что применение атакующих заклинаний на учащихся разрешается лишь для защиты собственной жизни?

— А мы скажем, что ты напал на нас, — ухмыльнулся аристократ.

— Все бы ничего, да только я «нулевка», — пришлось улыбнуться в ответ. Пусть и неискренне.

— Точно, — раздался писклявый голос Крысы из-за спины заводилы. — Его в подготовительную группу определили.

— Ну что ж, — пожал плечами благородный, — тогда придется по-старинке. Зубарев, займись им.

Здоровяк с лицом, лишенным всякого осмысленного выражения, шагнул из-за спины аристократа, демонстративно потирая кулаки. И тут я снова улыбнулся. Только на этот раз — даже не думая притворяться.

Глава 10

Зубарев двигался, как танк. Столь же угрожающе, неуклюже и неотвратимо. Наверное, будь мы на открытом воздухе, лишний вес пошел бы ему в минус. Однако в небольшом помещении он вполне мог задавить меня.

Пока позволяло пространство, я проверил защиту благородного. Пару раз в корпус и боковым по скуле. Тот от удивления даже пошатнулся.

Тот, кто говорит, что нельзя бить первым и правильнее получить в щи, а потом уже защищаться и всех побеждать — явно никогда не дрался. Тут самое главное — эффект неожиданности. Посмотрел бы я на него, когда окружают четверо, и он благородно ждет, пока ему всекут, чтобы на законных основаниях всем навалять. Вангую — наваляют ему.

Вообще на улицах всегда было одно правило — бей первым. Правда, только что я сделал определенную поправку. На улицах и в туалетах. И надо сказать, что моя тактика принесла плоды.

Пока Зубарев соображал, как вообще так получилось и почему вдруг бьют его, я продолжил наступление. Судя по первым секундам — кулаками колотить его можно долго и безуспешно. Хорошо, изменим тактику.

Я быстро подскочил и ударил с локтя в скулу, а следом добавил ногой в живот. И уже сцепив пальцы в замок, приложил согнувшегося противника по хребту. Не скажу что это было очень сложно.

Только я решил, что наша потасовка станет легкой прогулкой среди старой сантехники, как Вселенная посмеялась в кулачок. Выяснилось, что заводила оказался не таким уж простым оппонентом. По крайней мере, два моих дальних боковых — цели не нашли. И только после я понял, что засранец пользуется магией. Непонятно как, вроде, заклинания он не применял. Однако каким-то способом успевал отклоняться.

Если с тобой дерутся нечестно, надо отвечать тем же. Я сделал еще пару выпадов, после чего разрешил аристократу подойти ближе. Более того, дал себя ударить.

Блин, давно мне не прилетало, даже как-то непривычно. Я закусил кровоточащую губу и сделал шаг назад. А вот противник, воодушевленный успехом, как раз подался вперед. И тут же угодил в клинч.

Это в боксе, который на ринге, не разрешают бить по затылку или ниже пояса. Но когда двое дерутся в туалете, и один из них пользуется магией, можно все. Поэтому я, не мудрствуя, зарядил коленом заводиле по шарам, а после рывком подтянул за голову и тем же коленом влепил по переносице.

Поверженный маг рухнул без сознания на кафельный пол. Я перевел взгляд на Крысу, который тут же выставил руки перед собой.

— Сдаюсь, сдаюсь!

— Умное решение, — ободрил я, а сам обратился к Самарину. — Пошли отсюда быстрее, пока нас не спалили.

Не сказать чтобы я чувствовал себя героем. Хотя легкое ощущение удовлетворения появилось. Например, если бы заводила вышел один на один с очкариком, я б даже слова не сказал. Подождал, пока Самарина отлупят, помог подняться и поговорил. Или придумал другой вариант знакомства с ним. Очень уж на дядю надо выйти.

Вместе с тем именно сейчас я ожидал от очкарика хотя бы минимальной благодарности. Короткого «спасибо» было бы достаточно. Но он удивил по полной.

— Нет.

— Что значит, нет? — остановился я на полпути.

— Это неправильно, — он стал перебирать пальцами в воздухе. — К тому же им нужна помощь.

Я слишком поздно понял, что именно Самарин хочет сделать. Поэтому не успел ударить его по рукам. А когда рванул вперед, он уже создал заклинание.

Мы с Крысой схватились за уши, падая на пол. Да и сам очкарик пострадал от собственного творения. Придурок. Надо же скастовать Погребальный звон в закрытом помещении! Если не порвет барабанные перепонки, это будет здорово.

Что хорошо — заклинание напрямую зависит от мага. Стоило ему перестать напитывать его силой, оно закончило свое воздействие. Поэтому оглушительный колокольный звон в туалете звучал секунды две-три, не больше.

— Вот ты идиот! — я с трудом поднялся на ноги.

— Что? — не услышал меня Самарин.

— Ничего. Ладно, разбирайся сам, меня тут не было.

Я открыл дверь, но наружу не шагнул. Потому что неприлично наступать на ноги директору лицея. Пусть у тебя с ним и хорошие отношения. Рядом с Зейфартом стоял наш фельдфебель и еще пара преподавателей. Федор Григорьевич заглянул за мою спину и его лицо приобрело какую-то мрачную торжественность. А я понял: все Куликов, это залет.

***

Мне и в своей школе приходилось периодически попадать к директору. Не то чтобы я был тупой или неусидчивый, просто с определенного момента мне надоело играть роль послушного мальчика. Надоело подыгрывать и пытаться понравиться учителям.

Ну и раз в месяц меня таскали к директору. Как правило, занималась этим физичка. Причин у нее была масса — то опоздал, то разговаривал, то самостоятельную специально за двадцать минут закончил, чтобы урок сорвать. В жизни редко встретишь человека, с которым чувства будут взаимны. У нас были именно такие.

Благо, директор наш оказался мужиком разумным. И кстати, он вообще старался ни с кем не ссориться. Ни с физичкой, ни со мной. С этой вредной шестидесятилетней теткой все понятно — у нее стаж, опыт, да кто еще на такую зарплату из пединститута придет? Со мной тоже. Чуть что, так — кто поедет на городские соревнования по легкой атлетике честь школы отстаивать? То-то же.

Поэтому как только физичка закрывала дверь директорского кабинета с другой стороны, тот доставал шахматы, и мы весь урок молча с ним рубились. А на перемене отпускал, к явному удовольствию физички. Она-то думала, что меня там целые сорок пять минут отчитывают.

Что-то мне подсказывало, что с Зейфартом так не прокатит. Не создал я еще столь доверительные отношения с местным директором. Да и, судя по всему, никакие соревнования они тут не проводят.

Сейчас мы, участники великой туалетной потасовки, сидели в коридоре перед дверью директора. И напоминали тех самых собак, которые рвут себе глотки, лая через забор. Но стоит открыть ворота, как они же уже дружелюбно машут хвостами.

Нет, само собой, товарищества между нами не было. И вряд ли оно возникнет. Но сейчас все мы находились в одной лодке, которая плавно следовала к отчислению. Из кабинета как раз вышел Самарин. Но дверь после него не закрылась.

— Ирмер-Куликов, зайдите, пожалуйста, — услышал я голос директора.

Ну все, приплыли.

Зейфарт сидел за антикварным столом (с другой стороны, тут все антикварное), и что-то торопливо записывал. На меня даже не посмотрел. Дурной знак.

— Николай, расскажите, пожалуйста, что произошло? Со всеми подробностями, — сказал он.

Я пожал плечами и стал рассказывать. С самого начала, без утайки. Как услышал про разговор в столовой, где Самарину угрожали. Как последовал за ним и увидел саму потасовку. Ну, и как вмешался.

— Знаете, что отличает юнкера от обычного дворового мальчишки? — директор поднял голову .

У меня вертелось несколько колких ответов, вроде «нас одевают бесплатно», но я благоразумно решил, что в данном случае лучше промолчать. Целее буду.

— Не могу знать, Ваше высокопревосходительство.

— Юнкер никогда не занимается самоуправством, — сурово ответил директор. — А идет и докладывает все вышестоящему по званию. Вы юнкер, не забывайте. С того дня, как поступили в наш лицей, Вы уже на службе у государя императора.

— Федор Григорьевич, времени не было государю императору жаловаться, — не удержался я. Ляпнул и тут же закусил губу. Ну куда ты лезешь, дурачок!

Зейфарт устало посмотрел на меня своими анимешными глазами. Но ругать не стал.

— А Леониду Леопольдовичу, вашему фельдфебелю, можно было сказать? Или мне, на худой конец. Мои двери всегда открыты для лицеистов.

— Виноват, Ваше высокопревосходительство. Признаю свою ошибку.

— И ведь двоих отделал, — покачал головой Зейфарт. — Самого Зубарева и Бабичева. А Красина почему не тронул?

Я еле сдержался, чтобы не засмеяться с фамилии последнего. Это же надо, как совпало.

— Крыса сдался, Ваше высокопревосходительство. А лежачих не бьют.

— Хоть что-то полезное ты принес из того мира. Занимался где-то раньше?

— Футболом только, Ваше высокопревосходительство.

— А драться как так научился?

— Жизнь научила, — пожал я плечами.

Я попытался выдержать взгляд директора, но видя, как морщины собираются вокруг его больших глаз, а рот расползается в улыбке, засмеялся и сам.

— Пафосно вышло, Федор Григорьевич?

— В высшей мере, Николай, — ответил он, вытирая заслезившийся глаз. — Будто кавалергард перед дамой красуется. Ладно, на самом деле веселого здесь мало. Сейчас прибудут ближайшие родственники твоих обидчиков, и мы решим, что делать.

— А что решать будете, Ваше высокопревосходительство?

Зейфарт не ответил, лишь уткнулся в бумагу на столе.

— Понимаешь ли, Николай. У всех есть недоброжелатели. Говорят, если у тебя нет врагов, у тебя нет характера. Но неглупый человек всегда старается выбирать недоброжелателей себе под стать. А умный и вовсе — избегать конфликта. Ты же залез двумя грязными сапогами в высшую лигу. Отец Зубарева — главноуправляющий Третьим Отделением, а родственник Бабичева — председатель Государственного Совета. У Крысина, тьфу ты, у Красина родитель всего лишь граф и действительный статский советник, — Зейфарт возвел глаза к потолку, словно призывая Бога в свидетели. — Всего лишь! Я к тому, что тебе хватит и первых двух. Что-то мне подсказывает, что как минимум Зубарев будет жаждать крови.

— Федор Григорьевич, — серьезно сказал я. — Если надо, то отчисляйте. Не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь еще пострадал. Самарин или сами Вы.

— Разберемся, Николай. Ступай. И жди в коридоре.

Я вышел, словно пыльным мешком ударенный, и сел рядом с Самариным. Ну да, Зейфарт прав. Умею я заводить врагов. Это же надо — нарваться на детей таких шишек. Ну или почти детей. Насколько помнится, я знал только одного председателя Государственного Совета. И фамилия у него была не Бабичев. С другой стороны, Зейфарт так и сказал — не отец, а родственник.

И тут меня осенило. Ну точно, вот кого мне заводила напоминал! Он ведь реально — Максутов на минималках. И лицом похож, и по комплекции. И пушок этот дурацкий под носом — явно под Игоря Вениаминовича косит.

Что самое гадкое, не спросишь. «Бабичев, ты извини, я тут тебе по мордасам надавал. Да еще колокольный звон устроил. Причем, без всякой магии. Ты, случаем, Максутову не близкий родственник?».

И с Самариным не поговоришь. Я было попробовал, только Леонид Леопольдович, наш фельдфебель, выпучил глаза да повелел молчать. Он ветеран какой-то войны, если судить по хромоте, пусть и недом, но злить его лишний раз не хотелось.

Да и странный пассажир, этот младший Самарин. Я бы с ним в разведку не пошел. Его спасаешь, рискуешь своей фотогеничной стороной лица, а он тебя же и сдает. Как-то не по-товарищески.

Тяжелые шаги вдалеке возвестили, что мой конец близок как никогда. В коридор влетел здоровенный толстый мужик с длинными усами и бакенбардами. Синий мундир, грудь увешана какими-то орденами. Хотите, я угадаю, чей это папаша?

Зубарев-старший недовольно окинул нас взглядом, после чего презрительно посмотрел на сына. Ну да, тот выглядел не совсем презентабельно. Разукрасил я его — будь здоров, да еще младшенький при падении мундир на плече порвал. Интересно, как быстро тут новую одежду выдают?

Следом появился Крысин. То есть Красин. Хотя по внешности — один в один, сын. Последнему, кстати, надо внимательно на отца смотреть и делать выводы. Если не будет следить за осанкой, станет таким же.

Незнакомый низенький старичок с седыми вьющимися волосами и хитрыми карими глазами, видимо, и был Самариным. Тем самым Самариным, который мне нужен. Он внимательно поглядел на меня, потрепал по голове младшего и зашел в кабинет.

Внутри что-то грохотало, басило и требовало объяснений. Мне почему-то казалось, что это рвет и мечет Зубарев. По крайней мере, ему подходил такой голос. Зейфарт просил не горячиться и дождаться господина Максутова.

Тот появился только спустя минут пять после того, как собрались все остальные.

Игорь Вениаминович как всегда был неотразим. Тут я понял, кого он мне напоминает. Пантеру, которая медленно перебирается по ветке, готовая в любую минуту прыгнуть на противника. В нем чувствовалась сила, самая настоящая.

Увидев меня, Максутов чуть заметно улыбнулся и поклонился. Я ответил тем же. Точнее, сначала встал со стула, после чего поклонился, к явному неудовольствию фельдфебеля. Видимо, я должен был не только все время сидеть, но желательно и не шевелиться.

— Как твое самочувствие, Николай? — Максутов неожиданно подал руку, а я ее пожал.

— Спасибо, Игорь Вениаминович, все отлично.

— У тебя тут кровь, — указал он на губу.

— Упал в туалете. Не представляете, какой тут скользкий кафель.

— Думаю, Зейфарт сейчас об этом расскажет.

— Брат, — попытался сказать что-то Бабичев, но встретился с тяжелым взглядом Максутова и осекся.

Игорь Вениаминович зашел в кабинет и все споры неожиданно прекратились. Вдруг оказалось, что разговаривать можно вполне тихо и сдержанно. Так, чтобы мы не слышали ни слова.

Бедный Бабичев тем временем сидел белый, как простыня. Он и так не особо обрадовался, когда директор сказал, что вызовет опекунов и родственников. А вот наше знакомство, как теперь выяснилось, с братом, и вовсе выбило его из колеи.

Впрочем, и я веселиться не спешил. Все-таки уработал двух отпрысков аристократических семей. Последствия точно будут.

К счастью, томили нас недолго. Прошло всего минут пять, после чего дверь в кабинет директора открылась, и Зейфарт нарочито равнодушным тоном сказал.

— Господа юнкеры, прошу вас войти.

Внутри и раньше было не то чтобы просторно. Почему-то директор выбрал себе довольно небольшое помещение.

Нас выстроили напротив родственников. А им разве что автоматы в руки не дали. Да уж, очень символично.

— Мы выслушали все стороны, — начал Зейфарт. — И исходя из полученной информации смогли восстановить цепочку событий. Таким образом, юнкер Красин нелестно отозвался о юнкере Самарине. На что юнкер Самарин взаимно оскорбил юнкера Красина. За последнего вступились юнкеры Бабичев и Зубарев. Юнкер Ирмер-Куликов заметил перепалку, проследил за Самариным и пришел ему на помощь. При этом позволил себе физическое насилие, что является недопустимым в стенах нашего лицея.

Директор оглядел нас, будто что-то обдумывая. А после продолжил:

— Поэтому попрошу юнкеров Самарина, Красина, Бабичева и Зубарева в ближайшее время разрешить свой конфликт исключительно мирными способами.

— Уж не сомневайтесь, Федор Григорьевич, разрешим, — угрожающе посмотрел на сына Зубарев. — Не сегодня-завтра в ружье встать придется во имя Его Величества, а они здесь друг другу носы квасят. Как мужики в кабаке, ей-богу.

— Петр Александрович, — сердито оборвал Максутов жандарма. Тот смущенно замолчал, будто и вправду сказал что-то лишнее.

— Юнкеру Ирмер-Куликову, — продолжал Зейфарт, — назначить тридцать часов административных работ, для чего передать его в подчинение фельдфебеля Казакова. Леонид Леопольдович, вы его сильно не гоняйте, не больше часа в день. За месяц и отработает.

Я чуть не задохнулся от возмущения. Этим гусям наказ помириться, а мне — административные работы? Я сжал кулаки, готовый опять разукрасить Бабичева, а потом прикинул — все не так уж и плохо. Меня могли вообще отчислить. Или еще чего хуже. А административные работы — это что? Метелкой помахать. Подумаешь!

— На этом можете быть свободны. И, господа, еще раз повторю, если у вас есть какие-то неразрешимые вопросы, то с ними вы можете прийти ко мне.

Мы стали постепенно покидать кабинет директора. Первыми вышли Зубаревы.

— Застенец тебе навалял, — дал суровый подзатыльник главноуправляющий Третьим отделением.

— Отец, просто все произошло быстро, — оправдывался младшенький.

Максутовы вышли молча. Но судя по напряженным лицам, разговор был неизбежен. Просто состоится он без лишних ушей.

А я остался наедине с Самариными. Если не учитывать Зейфарта и фельдфебеля.

— Николай, простите, не знаю, как Вас по батюшке, — сказал родственник очкарика.

— Федорович, — ответил я.

— Александр Дмитриевич, сенатор гражданского кассационного департамента, действительный статский советник, к Вашим услугам, — поклонился он. — Благодарю, что Вы вступились за моего племянника. Позвольте проводить до экипажа. Вас, наверное, ожидают?

А ведь правда. Жандармы отвозили меня в лицей и обратно, не позволяя сделать шага в сторону. Интересно, они справились, почему их объекта до сих пор нет? Или тупо ждут возле пролетки?

— Конечно, — дал свое согласие я.

— Господа, мое почтение. Еще раз прошу прощения за этот досадный инцидент.

— Всего хорошего, Александр Дмитриевич, — кивнул Зейфарт.

Мы вышли в коридор, после чего Самарин закрыл за собой дверь.

— Мишка, беги вниз, — сказал он очкарику. — Нам с Николаем надо срочно поговорить. Ты уж извини, что пришлось все это устроить. Но другого способа связаться с тобой, не привлекая внимания, у меня не было.

Глава 11

Мне оставалось лишь удивляться методам Самарина. Если ему понадобится незаметно пробраться, к примеру, в магазин, он для отвлечения внимания соседнюю улицу разнесет?

Чем больше Александр Дмитриевич мне рассказывал, тем сильнее у меня волосы вставали дыбом. И на голове тоже.

Для осуществления своего плана Самарин по анонимному доносу стал пристально изучать состояние дел действительного статского советника Красина. Так пристально, что встречался с отцом Крысы чуть ли не каждый день. Зачем? Да все просто.

Это в вымышленных мирах единорогов и непукающих принцесс отцы не отвечают за дела детей, и наоборот. Самарин же точно знал, что его племянник и Красин-младший учатся в одном классе по причине одинакового ранга. А еще Александр Дмитриевич понимал, кто впишется за своего приятеля: Зубарев и Бабичев. Те, как он выяснил, дружили с самого детства.

Мишка Самарин нарочно все время попадался на глаза Крысе. Вот тот как-то и не сдержался. Наговорил много хорошего, на что очкарик тоже в долгу не остался. Обозвал отца Крысы вором. За такое и в моем мире эмаль зуба можно испортить. Тут уже вписались товарищи, и понеслась. Остальное я знал.

Все это Самарин рассказывал, перебирая крохотные деревянные четки. Создавалось ощущение, будто жизненной энергии в нем было так много, что она постоянно требовала какого-то выплеска.

— Вы опасный человек, Александр Дмитриевич, — искренне поразился я, пока мы неторопливо спускались по лестнице. — Просто манипулятор восьмидесятого левела.

— Восьмидесятого чего? — не понял Самарин.

— Да не берите в голову. Но это комплимент. Как можно вообще все так предусмотреть?

— Не скажу, что все, — окинул меня собеседник своим неизменно хитрым взглядом. — Я надеялся, что ты не упустишь шанса вступиться за человека со знакомой фамилией. Только рассчитывал, что Зубарев и Бабичев намнут тебе бока.

— Офигенный план, — хмыкнул я. — Надежный, блин, как швейцарские часы.

— Но получилось все тоже неплохо. Иными словами, кто может предположить, что я устроил всю эту стычку в туалете, чтобы познакомиться с тобой?

— Да уж, слишком хитрая многоходовочка. Вам бы детективные романы писать. Итак, Александр Дмитриевич, для чего это все было сделано? Из-за письма Ирмера?

— Я все же просил бы, чтоб ты упоминая Даниила Марковича говорил Его Светлость, или хотя бы — господин Ирмер.

— Пусть так, — легко согласился я. Не в моем положении выкобениваться. — Илларион сказал, что вы не общались в последние годы.

— Как только меня назначили в Сенат, Даниил Маркович свел наше общение к минимуму. А после и вовсе стал затворником. Боялся, что связь с ним может испортить мою карьеру.

— Что же Его Светлость такого делал? Младенцев, что ли, ел? — удивился я.

— Нет, все дело в его даре, — бусины на четках защелкали быстрее. — Его Светлость был одним из самых первых магов. Ему достался чистый дар, не пропущенный через сито человеческих вместилищ. И он несколько отличается от того, чем владеют нынешние маги.

Своим рассказом Самарин разволновал себя не меньше, чем меня. Его глаза лихорадочно блестели, губы дрожали, тело напряглось подобно вытянутой гитарной струне. Я даже испугался, как бы этого бодрого старика инфаркт не хватил. Последние слова он, кстати, сказал почти шепотом.

— Александр Дмитриевич, не томите, — тоже негромко проговорил я. Но казалось, что Самарин не слышит меня.

— Одно время утверждали, что Даниил Маркович единственный из магов, способный выйти за рамки рангов. И все из-за своего дара. Все дело в том, что он всегда очень быстро восстанавливался.

— Повышенная регенерация? — сиплым от волнения голосом спросил я.

— Нет, нет, — усмехнулся Самарин, возвращаясь в свое нормальное состояние.

К тому времени мы вышли во внутренний двор, устланный поникшей травой и немногочисленной палой листвой. В этом году лето уходило тяжело, медленно, потому осень угадывалась лишь в мелких деталях. Самарин подобрал один из листьев, чуть подернутых по краям умирающей желтизной, и положил себе на ладонь.

— Представь, внутри этого листка помещен дар. А он сам — это магический резервуар, заполненный энергией. То есть тело.

Я утвердительно кивнул, давая понять, что с образным мышлением у меня полный порядок.

— А теперь ты, делающий первые шаги на поприще волшбы, создаешь заклинание, — в подтверждение своих слов Самарин осторожно смял листок. — Чтобы вернуться к исходному состоянию, когда магический резервуар вновь заполнится, нужно время.

Он опять положил лист на ладонь, и мы вместе стали смотреть, как тот медленно и неохотно распрямляется . Лишь желтые края немного потрескались.

— У кого-то процесс может занять день, у других неделю. Я не могу точно сказать, от чего это зависит. Я же не маг, а всего лишь жалкий недом.

— Индивидуальные способности организма, сила дара, умение им пользоваться, — кивнул я, накидывая варианты.

— Возможно, — легко согласился Самарин, выбрасывая лист. — Но вот у Даниила Марковича процесс восстановления даже после самых сложных заклинаний занимал часы.

Мы замолчали, медленно, черепашьим шагом двигаясь к проулку. Подумать было о чем. Но вместе с тем время сейчас являлось невероятно дефицитным продуктом. Поэтому Самарин продолжил.

— Из-за этого Его Светлость, точнее, его дар, стал лакомым куском для многих власть имущих. Не знаю, что произошло в тот день, почему он передал свои силы тебе, в письме об этом ни строчки, но должно быть, случилось нечто очень и очень плохое. Могу только предположить, что Даниила загнали в угол. Раз уж он столь поспешно избавился от дара, который и поддерживал в нем жизнь.

Александр Дмитриевич впервые назвал своего товарища без отчества. Видимо, расчувствовался.

— Я знаю, что в день смерти к нему приходили четверо. Максутов, Зубарев, Дараган и Зейфарт, — продолжал Самарин. — Почему именно они, почему именно в таком странном составе, непонятно. Я даже не могу предположить, что связывает этих четверых. Просто хочу напомнить, чтобы ты был осторожен. Между прочим, именно Максутов приложил все силы в кабинете директора, чтобы ты отделался легким испугом, а не вылетел из лицея. Не будь его…

Самарин многозначительно покачал головой. А у меня по спине холодок пробежался. Значит, четверо приходили к Его Светлости. И именно после их посещения тот передал дар мне. А потом скоропостижно скончался. Как-то дофига совпадений.

— Получается, никому нельзя верить? — серьезно посмотрел я на Александра Дмитриевича.

— Это лучшая максима, которой тебе стоит следовать. Никто не понимает, что ты за фигура и какое место займешь на шахматной доске. Станешь ли когда-нибудь единицей, как господин Ирмер, или не выберешься из шестерок. Магия — весьма загадочная вещь.

— Почему бы не убить меня прямо сейчас?

— Скажем так, — Самарин почти остановился, потому что мы добрались до выхода из внутреннего двора. — Сейчас ты принадлежишь двум мирам. Нашему и своему. И к тебе приковано пристальное внимание. Твоя смерть будет означать эскалацию конфликта между застенцами и магами. Именно поэтому тебя оберегают жандармы. Это раз.

Самарин почти успокоился, неторопливо отщелкнув одну бусину от остальных. Создавалось ощущение, что он ждал этого вопроса.

— В нынешней Империи магов первого ранга чуть больше десятка. И опытных среди них меньше половины. Смерть Даниила Марковича серьезно подкосила боевую силу Империи. Скажу больше, если бы дар удалось передать одному из опытных магов, то война началась бы в ближайшее время.

— Почему? — удивился я.

— Чем дольше мы медлим, тем меньше у нас шансов победить. Как мы поняли, люди готовы к объединению. Они видят в нас серьезную угрозу. А магов без притока новых одаренных больше не становится. Именно поэтому Его Величество и объявил дополнительное обучение. Хотя его лучше назвать мобилизацией. Это два.

Вторая бусина отправилась к первой.

— И зачем убивать молочного поросенка, когда можно пустить под нож толстого хряка? В данный момент передача дара господина Ирмера, заключенного в тебе, не принесет необходимых дивидендов. Это понимают все. Но вот если у тебя все получится, если дар пробудится…

Звучало жизнеутверждающе. Давай учись, развивай способности, пробивай ранги. А мы тебя потом пустим в расход. Как ненужный элемент. Ведь таковым я и являюсь. Любопытно только, в чем будет заключаться моя роль? Едва ли они всерьез рассчитывают на мое горячее участие в возможной войне с земляками.

— Спасибо, Александр Дмитриевич, я все запомнил. Никому нельзя верить. Вас включать в этот список?

— Лишним не будет, — усмехнулся Самарин. — Воспринимай мои слова, как информацию, которую нужно проверить. Вообще любые слова так воспринимай.

— И какова ваша цель в моей жизни? Наставничество?

— Нет, я буду лишь информатором. Стану выдавать тебе именно те сведения, которые нужны в данный момент. Об этом просил Его Светлость.

— Почему не сказать все сразу?

— Понимаешь, Николай, информация в малых дозах может стать для тебя лекарством, а в больших – ядом. Все нужно усваивать в подходящее время. Сейчас тебе необходимо заняться пробуждением силы дара. Хотя бы для того, чтоб как можно скорее повесить защиту на собственный дом.

— Да, я читал про это. Чтобы без моего позволения никто не мог проникнуть внутрь. Или, если вдруг проник, то это ему бы очень не понравилось.

— Именно.

Мы уже вышли на главную улицу, где нас ожидали. У крохотного видавшего виды экипажа стоял Мишка Самарин. Точнее, как я его теперь прозвал, коварный очкарик. А я ведь в какой-то момент его даже пожалел. Мои верные жандармы переговаривались возле пролеток. Правда, завидев меня, замолчали.

Мы с Александром Дмитриевичем тоже стали говорить тише. И при этом улыбаться, словно Самарин сказал мне что-то приятное, а я вроде как смущался. Хорошо, что мы были не в театральном институте, а сотрудники Третьего Отделения не вступительной комиссией, поэтому наш блеф зашел на ура.

— Тут есть одна большая проблема, Александр Дмитриевич, — проветривая свои зубы широкой улыбкой, сказал я. — Как раз с развитием дара. Иначе бы я не загремел в подготовительный класс.

— Что ж, не думал, что порекомендую тебе этого человека так скоро, — на мгновение Самарин словно бы действительно задумался. — Но если будет совсем туго, то пройдись по четырнадцатой линии и найди старый синий дом. Тебе нужен Будочник.

— Спасибо, Александр Дмитриевич.

— Это Вам спасибо, Николай Федорович, что вступились за Михаила, — нарочито громко стал благодарить меня Самарин. — Боюсь представить, что бы было с ним, не появись Вы вовремя.

Мы пожали руки, раскланялись и отправились по домам, довольные друг другом.

После этой туалетной встряски потянулись относительно скучные и однотипные учебные будни. Помимо работы ручками мы изучали тактику, математику, аналитическую геометрию, каллиграфию, физику, химию, механику и прочее, прочее. К счастью, мое фактическое образование ушло немного (очень сильно) вперед, поэтому я большей частью на уроках скучал.

Отрадой стали спецпредметы — работа с амулетами, свойства магических печатей, высшее сульфароведение. Особняком стояло «Изучение иномирной фауны». И речь шла не о наших, застенных, зверушках. Поэтому и предмет с легкой подачи Лизы мы назвали «Разломоведение». Что интересно, несмотря на продолжительную историю взаимодействия с чужим и весьма враждебным миром, информации было относительно немного. Более того, в некоторых местах она противоречила себе.

К примеру, в параграфе три, кикиморы относились к телесным сущностям среднего порядка. А в пятом уже добавились в подотряд нетопырей со свойственным тем слабым ментальным воздействием. И вот спрашивается, кому верить?

Лиза, конечно, успокаивала, что кикиморы остались Там, в их старом мире. Но ведь и пугала здесь быть не должно. Однако я его видел воочию. И даже как-то так получилось, что убил.

Пугало, кстати, как я понял, было чем-то средним между Мороком и Фантомом. Первый затуманивал сознание, а второй мог напугать до коричневых штанов. Нередко насмерть. Оба относились к ментальным существам среднего порядка. То есть убить или ранить их можно было соответствующими заклинаниями — Громовым шагом, Дланью Святости, Испепелением. То, что я стал первооткрывателем (пугало в полной мере не подходило ни под одно описание) вообще не радовало. Потому что следующий Разлом, не дай Бог он произойдет, может принести кого-нибудь похуже.

Еще мои серые будни как мог раскрашивал фельдфебель Леонид Леопольдович веселыми административными работами. Он с присущим ему гостеприимством показывал мне самые потаенные уголки лицея. Там уголь закончился, туда воду принеси, доски сбей, хлам разгреби, мусор подмети. Создавалось ощущение, что в этой «школе для одаренных» несколько десятилетий попросту ничего не делалось. И лишь ждали, пока один горячий парень начистит одухотворенные лица парочке дворян.

Иногда мне начинало казаться, что Зейфарт с Самариным нарочно придумали все это, чтобы получить дешевую рабсилу. Директор, кстати, после разговора с Самариным стал нравиться мне меньше. Да и к Максутову я начал относиться с определенным подозрением.

И все же не мог отделаться от чувства, что меня используют втемную. Для чего-то нехорошего. Правильно Самарин сказал, никому нельзя доверять. Включая Ирмера, с его письмами и указаниями. Что за цель он преследовал, скидывая на меня свой уникальный дар? Чтобы теперь я бегал с дымящейся задницей от всех аристократов? Хороший ход.

— Все, можешь быть свободен, — прервал мои мысли фельдфебель.

Я снял брезентовые нарукавники, широкие штаны, которые напяливал поверх своих, и направился к выходу. Это первые несколько дней было тяжело, иногда даже до ломоты в мышцах. Потом я немного привык, только внутри все сопротивлялось. А следом пришло и принятие. Я поглядел на настенные часы и сам себе кивнул. Ну вот, Леопольдыч как всегда задержал на десять минут. Что-то мне подсказывает, что это время в мой административный срок он не добавит.

Однако выйдя на главную улицу, по которой лениво катил на телеге какой-то мужичок, я от удивления встал как вкопанный. К хорошему, как известно, быстро привыкаешь. А когда у тебя это отбирают, чувствуешь, что лишился чего-то нужного.

Так произошло и в этот раз. Казалось бы, подумаешь, велика важность — проехать десять минут в экипаже. Однако теперь, когда ни пролетки с возницей, ни жандармов в сопровождении не было, мне стало не по себе.

Может, на обед отъехали? За пирожками, там, или куда еще? Ведь сами же утром меня сюда привезли. Что произошло-то?

Я попятился, вновь оказываясь на территории лицея. Когда первого сентября Зейфарт говорил, что нам здесь ничто не угрожает, он был чертовски прав.

Над зданием и всей территорией висело множество печатей. Это своего рода мощные заклинания, создать которые под силу только нескольким могущественным магам, обязательно действующим сообща. Эти печати нельзя изменить или снять. Лишь уничтожить группой не менее сильных магов. Учитывая, что над лицеем находилось одновременно несколько крутых печатей, защищающих юнкеров от воздействия извне, даже в продуваемом дворе стоять было как-то поспокойнее.

Что делать? Идти к Зейфарту и просить проводить меня до дома? К человеку, который мог быть причастен к смерти моего… а кем мне Ирмер приходился? В общем, неважно. К директору я все равно не пойду. Тогда к фельдфебелю? Ага, чтобы Леопольдыч издевался надо мной до конца своих дней. Мол, испугался застенец открытых пространств города.

Можно, конечно, пробежаться по кабинетам. Вдруг кто из преподавателей еще остался. Хотя это вряд ли. Ушли все давно.

Я судорожно выдохнул, словно входя в ледяную воду. Что испугался, как маленький ребенок? Если жандармов сняли, значит решили, что моей жизни больше ничто не угрожает. Чего тогда телиться?

Я вышел с территории лицея и поспешил по знакомой дороге домой. Если ехать приходилось минут десять, то быстрым шагом, временами переходящим в бег, я надеялся добраться за четверть часа. Вот только моим планам не суждено было сбыться.

Глава 12

Поначалу казалось, что все идет просто превосходно. Солнечные лучи пробивались через щит, лаская последними объятиями тепла. В воздухе расстилался запах дыма от печных труб и лёгкое марево пыли, забившейся меж камнями мостовой. Наверное, впервые за все время я почувствовал себя на своем месте.

Будто всю жизнь только и делал, что ходил по утрам в лицей, а после обеда возвращался обратно. Шагал, приподнимал фуражку, приветствуя встреченных прогуливающихся господ (почему-то здесь любили юнкеров), которые благодушно здоровались. Обходил изредка попадающиеся лошадиные кучи. Да, не очень живописно, зато в этом мире точно нет экоактивистов, и никто не потребует пересесть с обычных авто на электромобили.

Я дошел до переулка, соединяющего две основные улицы, и свернул в него. Как правило, мы ездили другой дорогой. Но я худо-бедно стал ориентироваться в местности, потому решил срезать.

Стоило только оказаться в длинной пешеходной кишке, где экипаж точно не проедет, и внутри как будто кошки заскребли. Это не было похоже на то состояние, когда я встретил пугало. Нет, никакого ужаса или желания сделать что-то с собой не возникло. Лишь появилось чувство необъяснимого животного страха.

Я обернулся, положив ладонь на рукоять кортика. Последний вообще постоянно мешался, то и дело отбивая мне ляжку. Но считалось, что это неизменный атрибут лицейской формы. Говорят, один из семерок-простолюдинов забыл как-то кортик, так лично Зейфарт отправил его домой, отстранив на день от занятий.

Но у меня из оружия был только этот тонкий кинжал с граненым обоюдоострым клинком. Улица не туалет, да и в окрестностях не видно Бабичева, поэтому можно пустить кровь возможному обидчику. Если он будет.

А он был. За мной двигался рослый мужчина в плотном пальто типа реглан. Очень модном, кстати, в местном Петербурге. Лица я не разглядел. Незнакомец натянул шляпу по самые глаза и будто бы смотрел себе под ноги. Но при этом двигался чересчур проворно, почти бежал.

И тут я напрягся. Меня почему-то очень насторожила его гражданская одежда. Уж как-то я привык к военным или жандармским мундирам. И в их присутствии чувствовал себя в безопасности. Сейчас же внутренний голос бил тревогу, надрывался на все лады. Он кричал, что пора рвать когти, улепетывать что есть духу, делать ноги, пускаться наутек. И меньше читать перед сном что попало. К примеру, словарь синонимов. Гребаный Пал Палыч, не кладет на место книги.

За недолгое время существования в этом мире я привык к своему статусу. Что меня охраняют жандармы, что мне прислуживает Илларион, что в подаренной императором грамоте написано красивое слово граф. И Ирмер-Куликов, наверное, узнал бы причину собственного преследования.

А вот Коля-Кулик даже разговаривать не стал. Он здраво рассудил, что коль его никто не видит, то стесняться некого. Поэтому припустил так, что только пятки пыльных штиблет засверкали, да кортик стал привычно бить по ляхе.

Незнакомец бегать не собирался. Он явно понимал, что молодость и мои крепкие ноги в данном случае решают. Но оказалось, что и отпускать меня на все четыре стороны преследующий не собирался. Я лишь в самый последний момент почувствовал, как позади уплотняется воздух. И тогда дернулся в сторону, как заяц, понимающий, что вот-вот окажется в пасти у лисы.

Мостовая вздрогнула, осыпав меня каменной крошкой, а я рухнул, в последний момент успев выставить перед собой ладони. Кистень прошел мимо, даже не задел, но все рассказал мне о своем создателе.

Целился тот в ноги, видимо, хотел сначала обездвижить. Это хорошо. С одной стороны. Потому что убивать, по крайней мере сразу, он не собирался. Иначе применил бы что посильнее. А незнакомец мог, я это понял.

Как различить, к примеру, семерку и четверку, если они будут использовать одно и то же заклинание? Да очень просто. Кистень семерки может сломать тебе пару ребер. А вот заклинание четверки сделает из груди фарш с перерубленными костями. И сам Кистень будет больше, четче, быстрее.

Я еще слабо разбирался в рангах, однако сразу понял, передо мной не середнячок. И догадался, что нужен незнакомцу относительно живым, но никак не невредимым. К примеру, только что он пытался сломать мне ноги. А сейчас, продолжая приближаться, кастовал новое заклинание.

Меня, наверное, можно было назвать самым крутым начинающим теоретиком. Я невероятно хотел научиться, как здесь это называли — волшбе. Другими словами — колдовать. Создавать заклинания, работать с амулетами, а там, чем черт не шутит, дорасти до реликвий.

Поэтому прочитал всю доступную информацию обо всех заклинаниях и их формах. И когда незнакомец очертил невидимую сферу, став ее быстро заполнять, я сразу понял, что он делает.

Заклинание называлось Очарование. Правда, ничего очаровательного в нем не было. Оно относилось к третьему рангу и разрешалось к использованию только жандармам, когда речь шла о государственной безопасности. Ты оставался в своем разуме, но без воли. И полностью подчинялся заклинателю.

Существовало и множество оговорок. К слову, если ранги противников примерно равны, то Очарование может и не сработать. К тому же от него можно легко защититься, если успеть понять, что обидчик собирается сделать. Я вот понял, только толку с того, когда в одном углу ринга как минимум тройка, в другом нулевка. И ладно бы, если «Балтика» нулевка, а то ведь полная.

Но руки, будто живущие своей жизнью, взметнулись перед собой. Не знаю, на что я рассчитывал. Понимал, что ничего не получится. Но и просто так сидеть и ждать, пока меня выпотрошат, как рыбу, не собирался.

Существовало всего два основных защитных заклинания. Нет, после придумывали множество дополнительных, ту же Баррикаду, которую демонстрировал Зейфарт. Тем не менее основных заклинаний было два. А все остальное — уже их производные.

Первое называлось Кольчуга и ограждало от физического воздействия. К примеру, я мог накинуть ее на себя и выдержать удар Кистеня. Мог бы, если б умел.

Второе заклинание именовалось Эгидой. И уже блокировало любое магическое воздействие. Когда я прочитал о нем в самоучителе, чуть не подскочил на месте. Мол, господа разведчики, все выяснил, забирайте меня обратно. Потому что если на основе Кольчуги делали амулеты, то могли использовать и Эгиду.

Оба заклинания были пятого ранга. Обучались им, как правило, либо под выпуск, либо на старших курсах. Уж слишком непростая форма создания. Точнее, у Кольчуги попроще, потому что она повторяла существующий предмет, а вот с Эгидой все выходило сложнее.

Но сейчас это заклинание я и создавал. Мои пальцы порхали бабочками, проворно сплетая, именно сплетая заклинание. Узлы ложились один на другой, образуя сложную защитную сеть. И… дар работал.

Наверное, будь ситуация менее напряженной, я бы удивился. К счастью, сейчас не было времени для выражения эмоций. Я выставил крохотную Эгиду перед собой как раз вовремя, незнакомец выковал заклинание и ударил.

Скажу честно, приятного было мало. Словно залез в пустую железную емкость, а снаружи по ней лупят кувалдой. Одно радовало: судя по закушенной нижней губе — незнакомец злился. Видимо, что-то пошло не по плану, так?

Но между тем он продолжал сокращать дистанцию. А я все так же лежал на разрушенной мостовой, с трудом удерживая перед собой Эгиду на вытянутых руках.

Шаг, второй, третий!

Резкий удар по скуле заставил перестать выкачивать магические силы и уйти в глухой блок. Незнакомец решил комбинировать свою атаку с кулачным боем. И, надо отметить, эффект неожиданности оказался на его стороне.

Первые секунд десять я позволял ему себя бить, съежившись покруче эмбриона. Подтянул ноги и согнул руки, прикрывая внутренние органы. К сожалению, жизнь меня не баловала, и пару раз приходилось находиться в образе боксерской груши. Которую при этом бьют ногами. Поэтому я знал, не дай Бог, если тебе отобьют печень или порвут селезенку. Конечно, если по лицу попадут – это неприятно. Но опущенные почки намного хуже сломанного носа.

Незнакомец трудился без устали, молотя катающегося по мостовой меня. Прям будто я ему что-то плохое сделал. Денег занял или дочку испортил. Но при этом он как-то слишком увлекся, забыв о собственной защите.

Конечно, с той позиции, в которой я находился, пытаться вести равный бой с превосходящим по силе и весу противником было бесполезно. Поэтому я решил драться без всякой чести.

Улучил мгновение, рывком выдернул кортик и ударил наотмашь. Мой обидчик вскрикнул, отпрыгивая в сторону, и схватился за ногу. Серый камень оросился рубиновыми каплями крови. Но я понимал: ранение несерьезное. Скорее я его разозлил, чем нейтрализовал.

Бог его знает, что творилось в моей голове. Но я одной рукой выковал самое странное заклинание в своей жизни. Форма… да не было у него никакой формы. Сначала я хотел создать Кистень, но по ходу понял, что не успею. Опытный маг поймет мои манипуляции прежде, чем я закончу сотворение. Поэтому скастовал это сырое, непонятное и странное и бросил в преследователя. И несказанно удивился, когда незнакомца откинуло на пару метров.

Досматривать мне это кино не хотелось. Поэтому я вскочил на ноги и рванул прочь из переулка. Тело взрывалось острой болью на каждое движение, но жалеть себя времени не было. Я скрипел зубами и бежал. Прочь отсюда, навстречу широкой улице. Сейчас я закричу, позову на помощь.

Выскочив на мостовую, я почти завыл от досады. Обычно заполненная людьми улица была практически безлюдна. Только метрах в шестидесяти от меня удалялся извозчик на кривой телеге, да в одной из парадных мелькнула, скрываясь, кринолиновая юбка.

Мне нужно бежать за извозчиком. Не потому, что надеялся его догнать — там находился мой дом. Только что меня ждет? Самарин был прав, мой дом не моя крепость. Ни защитного заклинания, ни родовой печати, ни оборонительной реликвии там нет. Бежать туда — попросту множить число жертв. Илларион, конечно, крепкий мужик, но против мага ему не сдюжить.

А вот с другой стороны, в обрамленном осенней желтизной сквере, слышались голоса. Много голосов. Там кричали, требовали, вопили от радости. И я понял, что именно там происходит. Миры были разные, менталитеты тоже, а игра одна. Там гоняли в футбол. Может, мага остановит наличие большого количества свидетелей? Ведь не будет же он калечить меня при всех?

Изо рта вырвался стон, но я все же затрусил в сторону сквера. Едва добежал до угла дома, как из переулка показался незнакомец. Он вскинул руку, но я уже скрылся за зданием.

Под ногами шуршала трава вперемешку с палой листвой, сердце норовило выскочить из груди, а сам я напоминал огородное пугало. Мундир испачкан в пыли мостовой, фуражка осталась в переулке, хорошо хоть, что кортик не забыл.

Голоса раздавались все ближе. И казались мне ангельскими.

— Куда ты бьешь, песья нога?!

— Да ты мне тоже не отдаешь, ирод.

— Не был бы пентюхом таким, отдавал бы.

— Ах ты!

От кулачного боя небольшую группу подростков спасло мое появление. Одного взгляда хватило, чтобы понять — передо мной простолюдины. Дети ломовых ванек, рабочих, трактирных людей и прочей обслуги. Одеты просто — рубахи, штаны до щиколоток, стоптанная обувка. Пара так и вовсе босиком. Это в сентябре-то.

Перед импровизированными воротами, в роли которых выступали деревья, стояли двое. Худой как лист высокий рыжий парень с щербинкой между верхних зубов и толстый, но не менее высокий увалень, с лицом, усеянным веснушками. Последний, видимо, и был пентюхом, что бы это ни значило.

Я согнулся, опершись руками на колени, и обернулся. Никого. Либо оторвался, либо незнакомец понял, что дальше меня лучше не преследовать. Фуф, можно выдохнуть.

— Благородие, случилось че? — спросил Щербатый.

— Нет, все нормально, — махнул рукой я. — Просто решил бегом заняться.

Рыжий кивнул, мол понятно. Но в его глазах я прочитал: «Какой только фигней эти аристократы не занимаются».

— А это вы здесь что, в футбол играете? — решил я сменить тему.

— Играем, — не без гордости взял в руки коричневый кожаный мяч толстяк.

— А можно поглядеть?

— Гляди, благородие, чай, не театр, платить не надо, — хмыкнул Щербатый. — От ворот разводи.

Забавно, еще минут пять назад меня пытались убить. Ладно, не убить, а серьезно покалечить. А я даже выжил, потому что создал два заклинания. Да еще каких! Одно из них вообще-то пятиранговое. Как, зачем, почему? Одни вопросы.

Теперь же я будто забыл обо всем. И все потому, что снова следил за тем, чем занимался всю жизнь. Футбол был отличным средством от дурного настроения. Когда выходишь на поле, исчезает все, существуешь только ты, мяч и чужие ворота.

Пацаны играли восемь на восемь. Да еще в каком-то чересчур варварском построении с одним защитником. Я вдруг запоздало понял, что в этом мире не было радио и телевидения. И футбол не стал главной спортивной религией для всех остальных. Соответственно, и не получил должного развития. Тут все просто, количество всегда переходит в качество. А если в стране всего несколько клубов, то откуда взяться Яшиным, Блохиным и Стрельцовым? То же касается и тактики. Интересно, они до сих пор катеначчо используют? Да блин, или его тоже не было, и все играют по банальной пирамиде, когда крайние полузащитники то опускаются в оборону, то поднимаются в атаку?

На эти вопросы пацаны вряд ли могли мне ответить. Играли они в незамысловатый дыр-дыр. Это когда вратари стараются вынести подальше, а остальные пытаются зацепиться за мяч. В пас почти никто не играл. Каждый старался обвести всю команду. И, конечно, ничего не получалось. К слову, играли ребята жестковато. И это без щитков. Вот в очередной раз один из них, носатый коротышка, получил по ногам и, хромая, заковылял в сторону. На сегодня с ним все.

— Ребят, а можно с вами? Вместо него? — указал я на выбывшего.

Конечно, сейчас и мое состояние было не самое идеальное. Будто у отбивной, которую забыли пожарить. Но я ничего не мог с собой поделать. Внутри невероятно зудело.

— Благородие, лучше не надо, — шмыгнул носом Толстяк. — А то тут так наваляют, что к папеньке побежишь жаловаться.

Остальные нестройно захихикали. Ну вот, никакого уважения к дворянам, хоть крепостное право возвращай.

— У меня нет папеньки. Так что, возьмете или боитесь?

— Мы предупредили, — хмыкнул Щербатый. — Чтобы потом не жаловался.

Я кивнул, заходя в команду. Хотел было снять мундир, чтобы не испачкать, да подумал, что хуже точно не будет.

Прошло всего пару минут, и вот я уже бегаю среди толпы возбужденных пацанов, которые ломятся гурьбой за одним мячом.

Если говорить откровенно, скилл у меня был выше, чем у всех них вместе взятых. Все-таки, всю жизнь в футбол играл. Даже в нынешнем состоянии и неудобной обуви оказался способен удивить местных. Но я попросился к ним не для того, чтобы доминировать. Мне хотелось показать другую игру, а не вести ту, к которой ребята привыкли.

Первые несколько раз, когда получалось отбирать мяч, я даже не пытался проходить сам. Делал пару шагов в сторону, разрывая дистанцию, находил взглядом Толстяка, который оказался в моей команде и решительно играл нападающего, а после отдавал ему пас. Передачи были хорошие, прям в ногу. И большинство тот даже принял. Пусть потом и терял мячи. Ему банально не хватало скорости и дриблинга.

А все это я делал по одной простой причине. Чтобы Толстяк привык ко мне. Стал доверять. Проблема новичков в команде всегда одна и та же — им никогда не отдают пас. Хотя бы потому, что не знают. Но когда ты немного раскроешься, вольешься в коллектив, все меняется.

И вот мне показалось, что этот момент наступил. Я легко отобрал мяч, финтом Кройфа пробросил его в сторону, а после отпасовал Толстяку.

— Обратно дай! — кричал я, обегая защитника.

И Толстяк послушался, исполняя первую и единственную стеночку в этом матче. Я вышел один на один с вратарем, уходя во фланг. А когда голкипер стал заваливаться, пяткой отпасовал на набегающего Толстяка, впечатавшего мяч в воображаемую сетку.

— Ну ты, благородие, даешь, — восхищенно выдохнул он. — А вот эту фигулину, когда бежал в одну сторону, а потом сразу в другую, как сделал?

— Покажу, — улыбнулся я, когда вокруг меня стали собираться все остальные. — Если хотите, все покажу, что умею. И научу. Только у меня одно условие…

Глава 13

— Это точно здесь? — спросил я.

— А тут всего один синий, вашблагородие, других нет — сказал Ефим. Тот самый, щербатый тип. — Если это можно назвать домом. У нас Там хлев — и то краше был.

— Да и Будочника тут все знают, — поддакнул ему толстый рыжеволосый Вадим.

— Я же просил, просто Коля.

— Хорошо, вашбл… Коля, — неохотно согласился Ефим. — А тебе точно этот Будочник нужен? Просто он…

— Что? Детей ест или в крови младенцев купается? — с сомнением смотрел я на чудо архитектурной мысли.

— Нет. Сумасшедший. Вещи всякие говорит.

— Какие вещи?

— Про Его Величество, жандармов, Сенат. Да много про кого. И вроде ничего обидного, больше непонятного, однако ж с ним лишний раз никто ручкаться не хочет.

Забавно. Особенно, если выяснится, что говорит этот Будочник правду. В нынешнее время позволить себе говорить правду без каких-либо последствий может только сумасшедший.

— Наши все его стороной обходят, — поежился, глядя на дом, Вадим. — Говорят, в прошлом поручиком был. Польское восстание подавлял, через то и умом тронулся.

— Ладно, посмотрим. Не поворачивать же теперь обратно, — ответил я.

А сам начал жалеть о том, что попросил ребят показать дорогу. Точнее уж, что вообще мы сюда пришли. Потопали изрядно. Знал бы — взял извозчика. Но раз Самарин говорил, что этот человек мне поможет, значит, так и было. У меня тут не выстраивается очередь из благодетелей. А вот убить уже дважды пытались. Там, в моем мире, и здесь.

Тем более, как выяснилось, я не так уж и безнадежен. Как-то же смог создать целую Эгиду, К тому жеплетеное. С такими данными некоторые из лицея выпускались.

Только вот после наступил опять стопор. По пути сюда я мимоходом пытался выковать на Ефима то же Благословение, пустяшное заклинание седьмого ранга. И вновь потерпел фиаско. Кончилась сила или, как называют это в компьютерных играх, мана? Вряд ли. Когда маг опустошался, прям совсем, то либо терял сознание, либо впадал в кому. Примерно подобное случилось тогда, перед моим домом.

Зеркало оказалось слишком сложным заклинанием для того, кто никогда не колдовал. Вот меня и вырубило. Но именно сейчас я чувствовал себя удовлетворительно, если не считать многочисленные синяки. Тогда в чем дело? Я ожидал, что на этот вопрос ответит Будочник. Я приду, он посмотрит и вынесет диагноз с выпиской рецепта. А что? Было бы неплохо.

— Коля, мы пойдем тогда? — поинтересовался Ефим.

Он вообще был парень задиристый, и не робкого десятка. Однако чем ближе мы подходили к синему домику, тем больше бледнел Ефим. А теперь и вовсе с лица спал. Либо у него анемия, либо он очень не хочет здесь быть. Что сказать, дополнительной уверенности мне это не придало.

— Конечно, — я пожал руку каждому из них.

— Тогда до завтра? — неуверенно спросил Вадим.

— Ага. После лицея я к вам. Начнем, так сказать, с азов. Ведение мяча, короткие передачи, думаю, разучим какой-нибудь простой финт.

Толстый повеселел, а вот Ефим по-прежнему был мрачен. Словно сомневался, что мы вообще встретимся.

Я поглядел вслед пацанам и перевел нерешительный взгляд на домик. Да и не домик, действительно, какую-то будку. Словно собранную для собаки из того, что валялось под рукой. Его уже и синим-то назвать можно было с большим трудом, из-за облупившейся краски. И выглядел он совсем плохенько на фоне многоэтажных доходных домов соседей. Будто бы даже был не из девятнадцатого века, а восемнадцатого. Но делать нечего. Зря, что ли, мы сюда топали? Вошли и вышли, приключение на двадцать минут, как говорил один современный классик.

Стучать пришлось долго. У меня даже костяшки пальцев заболели. В какой-то момент я почему-то обрадовался, что Будочника нет дома. Мол, сделал все, что мог, теперь можно отправляться восвояси. А на нет, как известно, и суда нет.

Однако, когда я уже собирался развернуться и уйти, дверь распахнулась. Точно ее выбили изнутри ногой. Сильная рука с черной грязью под длинными ногтями вцепилась в мундир, после чего меня заволокли внутрь. Я и пикнуть не успел, как дверь захлопнулась, оставив меня наедине с табачным смрадом, запахом пота и непроветриваемым духом чего-то старого и пыльного.

В домике царил полумрак. Свет с трудом пробивался через немытые окна, после чего окончательно запутывался в непонятного цвета занавесках. Впрочем, Будочник прекрасно видел и в темноте.

— Лицеист, — услышал я неожиданно певучий бархатный голос. Он невероятно успокаивал. Хотелось завернуться в него, как в теплое одеяло, и сидеть, не шевелясь.

Но мерзкое зловоние изо рта помножило все приятное впечатление на ноль. Я попытался отстраниться, но уперся затылком в закрытую дверь. Потому просто отвернулся. Почему-то сейчас мне было страшно как никогда. Страшно и мерзко. Даже тот незнакомец в переулке не вселял столько ужаса и отвращения, как Будочник.

— Я пришел по поводу… личного плана… в общем, меня прислал Самарин, — жалобно пролепетал я.

— Самарин, Самарин, Самарин, — пропел хозяин дома отпуская меня. — Старый пройдоха Самарин. Любит деньги и врать. Самарин, Самарин, лучше многих в этом городе.

Он развернулся и проворно пошел прочь. Половицы, несмотря на удручающее состояние, не скрипели под его шагами, а мне хоть немного удалось разглядеть его фигуру. Был он тощ, высок и сутул. Одет в какое-то вязаное рванье. И на ходу все время щелкал пальцами, будто у него нервный тик.

Хозяин скрылся в единственной комнате, отделенной коридором от кухни, и уже оттуда позвал меня.

— Лицеист, сюда.

Во мне боролись два демона. Первый хотел открыть дверь и удрать отсюда домой. Второй желал удрать как можно скорее. Нет, нельзя, нельзя! Отставить панику. Это всего лишь человек. Да, с большой долей вероятности, у него определенные проблемы с головой, но Самарин не стал бы мне его советовать, если тот мог причинить вред. Или стал бы?

Я несколько раз судорожно вздохнул, пытаясь унять бешено стучащее сердце, а потом все же маленькими шажками, на ходу набираясь храбрости, направился в комнату, где скрылся этот тип.

Половицы не просто скрипели, они надрывались ранеными птицами. У меня вообще возник вопрос — почему я не услышал, как Будочник подходит к двери? И уходил он так же, бесшумно. Какой-то заводской секрет фирмы по изготовлению досок, или мой новый знакомый — чертов ниндзя?

Я добрался до проема в комнату и невольно стал дышать ртом. Здесь запах, точнее, жесточайший смрад, был сильнее. Хозяин дома сидел на низеньком кресле, закинув ногу на ногу. Он напоминал сумасшедшего короля, свита которого разбежалась. А вот королевство — сваленный без всякого порядка хлам, с одной крохотной тропинкой к креслу, – осталось.

— Кто ты, лицеист?

— Я Коля. Николай Куликов. Точнее, Ирмер-Куликов.

— Ирмер-шмимер, задавака Ирмер, думал, что всех обманул, да нашел себе костлявую невесту, — болтая ногой, пропел Будочник. А после сердито ткнул в меня пальцем. — Кто ты, лицеист?

Так, он либо прапорщик, которому надо все повторять по два раза, либо глухой. Но деваться некуда. Это я выступал в роли просящего.

— Я… Я Николай…

— Имя пустота. Ветер дунул, и имя забыли. А вот запах может многое сказать. От тебя смердит чужим миром! — грозно рявкнул Будочник.

— Да, да, я оттуда, из другого мира, из-за стены. Застенец, так меня называют. Господин Ирмер оставил мне дар.

— Ирмер, Ирмер, чертяка-Ирмер, хитрый Ирмер перехитрил сам себя, — он замолчал, но продолжил уже спокойным голосом. — Я сразу почувствовал знакомые нотки корицы.

— Корицы? — не понял я.

Вообще, чем дальше заходил наш диалог, тем острее у меня возникал вопрос: «Что я здесь делаю?». Понятно, что в дурдоме амнистия, но я бы за этим типом внимательно присматривал.

— Каждый дар пахнет по-своему. Не все умеют его чувствовать. Я умею. Будочник молодец. Только Будочника списали. Будочник не хочет больше воевать.

Он откинулся на спинку так, что в тусклом свете окна я увидел его коротко и неровно остриженные волосы. Видимо, сумасшедший был сам себе парикмахером. Будочник немного помолчал и вполне нормально, как полноценный член общества и психически здоровый персонаж спросил.

— Что привело Вас ко мне, молодой человек?

— Мой дар. Я не могу им пользоваться. Точнее, не могу пользоваться, когда хочу. У меня получалось создать Зеркало и Эгиду…

— Молчи, молчи, молчи, — торопливо перебил меня Будочник. — Слушай, как они крадутся. Выползают из своих щелей, чтобы залезть тебе в уши, забраться под ногти, обглодать лицо. У, сколько их, какие они толстые, красивые, как россыпь опарышей. Они доберутся до тебя лицеист, доберутся. О, страдания, страдания. Зачем ты им нужен?

Мои нервы и так были расшатаны до невозможности, а этот сумасшедший продолжил подливать масла в огонь. Скоро он перешел на еле различимый свистящий шепот, постепенно наклоняясь, будто хотел стать меньше. Я как ни вслушивался, не мог разобрать ни слова.

Неожиданно Будочник вскочил с кресла и вытянул руку. Он не создал заклинание, по крайней мере, я не видел процесс сотворения, но меня резко отбросило в стену, а невидимая рука сдавила горло. Я дергал ногами, лишь краем носков задевая пол. Тщетно пытался схватить ртом воздух, но только беззвучно открывал рот.

— Зачем Будочнику учить тебя? Будочник лучше заберет дар сам! Отдашь, лицеист?

Не знаю, что в этот момент во мне проснулось. Наверное, сильнейшая жажда жизни. Я вытянул руку и наспех создал нечто похожее на Кистень. Ладно, ладно, вообще непохожее. Разве что напоминающее тот по эффекту. Форма дрожала перед глазами в неистовой пляске, а я пытался ее удержать. И у меня получилось. Заклинание ударило в Будочника, разорвав связь. Он перекувырнулся через кресло, но приземлился, судя по звуку, на что-то мягкое. А я упал на грязный пол, кашляя и утирая выступившие слезы.

Но вопреки ожиданиям, хозяин дома не пытался больше причинить мне вреда. Он поднялся из-за опрокинутого кресла, поставил его на место и теперь тихонько посмеивался. Были бы у меня силы, я б сейчас ему в морду дал.

— Будочник сразу все понял. Будочник умный. Дар живет в тебе, лицеист, но выбирается наружу редко. Когда понимает, что ты можешь умереть. Твой дар очень ленивый, его надо розгами, розгами, да по сусалам.

Он неторопливо подошел ко мне, мягко взял за плечи и помог подняться. Только теперь я разглядел его лицо. Небритое, с глубоко посаженными глазами, которые, казалось, смотрят на тебя из чернеющих провалов, с горбатым сломанным носом и острыми скулами.

— Я знаю, что с тобой, лицеист. И знаю, как тебе помочь. Знаю, как сделать, чтобы ты колдовал, когда хотел. Будешь новым Разумовским. Хотя лучше не надо, тот плохо кончил. Я могу сделать тебя очень сильным. О, да, Будочник это может.

Он вернулся к креслу, вытащил откуда-то из недр своих лохмотьев папиросу. Вместо спички Будочник использовал палец. Тот неожиданно загорелся, осветив страшное лицо хозяина дома. Сейчас он походил на ожившего мертвеца, который по какой-то странной причине не желает смирно лежать в гробу. По крайней мере, у меня складывалось ощущение, что мозг у него точно потек от разложения.

Но вместе с этим было и кое-что интересное. Я понял эту вещь только сейчас. И подобное обстоятельство в данный момент перевешивало всю эксцентричность собеседника.

Сначала мне показалось, что Будочник не создает заклинание. А будто использует силу напрямую. Но именно теперь я понял: это не так. Создает. Только не применяет ни одну из известных техник — ни ковку, ни плетение.

— Как Вы это делаете? — из всего множества вопросов, задал я именно этот.

Несмотря на туманность формулировки, хозяин меня понял. Он громко рассмеялся, затушил папиросу и вытащил следующую.

— Потому что Будочник пожил. Будочник знает много всего. И не уподобляется этим кретинам из лицея. Они выгнали Будочника. Почему? За что? Я просто хотел сделать детей лучше, сильнее. Но нельзя всем ходить в ногу, всем слушаться, всем смотреть в одну сторону. Да, господин директор, хорошо, господин директор. Мы — еще один кирпичик в стене.

Он плотно сжимал папиросу губами, быстро и жадно попыхивая ею, как если бы весь день не курил. И не сводил с меня взгляда. Словно о чем-то размышляя. И наконец принял решение.

— Хорошо, лицеист. Я могу тебя обучить. Не только открывать шкатулку, когда ты захочешь. Но и прочистить твои забитые грязью и дерьмом каналы. Сосуд ведь хороший, это со всем остальным не повезло. Я помогу. Чтобы ты понял и смог. О, да, Будочник это может.

— Я буду Вам весьма признателен, — я все еще не мог понять, хорошо это или нет.

— Признателен-зазнателен, — запел вновь хозяин дома. — Никто никогда не делает что-то просто так. У всего есть цель и цена. Цена и цель, цель и цена. Понимаешь? Я понимаю. Потому что Будочник умный.

— Да, конечно, понимаю, — понял я сразу, к чему он ведет. — У меня есть немного денег. Конечно, их, наверное, недостаточно, но я готов потратить любую сумму.

Ведь всегда можно загнать сульфар.

— Деньги-дребеденьги. Зачем деньги тому, у кого все есть? — будто подтверждая свои слова, он развел руками, чтобы я посмотрел на его хлам. Ну да, действительно. — Будочник не дурак, Будочник умеет торговаться. И своего не упустит.

— Тогда что Вы хотите?

— Сущую малость, малость, шалость, малость. Кусочек, всего лишь кусочек твоего дара.

Будочник сказал это и захлопнул рот рукой. Совсем как маленький ребенок, который произнес нечто плохое. Сказать по правде, офигел и я.

— Кусочек дара? — протянул я.

— Кусочек, совсем немного, — не отрывая руку ото рта, произнес он. — Ты же можешь, я знаю. Ирмер мог, ты можешь. Совсем чуть-чуть. Не будь жадиной!

Последние слова он прокричал и вновь погрузился в молчание. Только теперь тишина угнетала. Давила на плечи, как тонны воды, погружая все глубже и глубже.

— Мне… Мне надо подумать, — сказал я, понимая, что отсюда надо линять. И делать это как можно скорее.

— Думай, думай, будь умницей, не разочаруй Будочника. Только помни, они придут. Не они, так другие. Не другие, так третьи. Ты лакомый кусочек. Сладкий, как пончик. Ха-ха-ха, да, как пончик.

Он так резко поднялся, что я дернулся, ожидая очередных неприятностей. Даже за кортик схватился. Но Будочник проскользнул мимо меня, выйдя из комнаты в коридор, бесшумно прошелся по скрипучим половицам и уже оттуда произнес ровным спокойным голосом.

— Думай, лицеист, думай. Когда надумаешь, придешь, Будочник будет очень ждать.

Я выскочил из комнаты, пробежал по скрипучему полу и вылетел в открытую дверь, которая тут же захлопнулась за мной.

И только теперь отдышался. Снаружи было непривычно хорошо. Светило солнце, легкий дым щекотал нос, воздух казался сочным, как жирный пирог из свинины. Создавалось впечатление, что все произошедшее сейчас внутри — нереально, как дурной сон. Вот только шею по прежнему саднило от невидимой удавки Будочника.

Молодая хорошо одетая парочка, увидев, откуда я вышел, шарахнулась от меня, как от зачумленного. С другой стороны, я и выгляжу сейчас не лучшим образом. Дворяне перешли дорогу, то и дело оглядываясь. А я все стоял, тяжело дыша, словно пробежал пять километров.

Ну, Самарин, чтоб его! Надоумил! Порекомендовал человека, который мне поможет. С такими союзниками и врагов не надо. Отдать часть дара! Вот ведь придумал! А что потом будет со мной? Кстати, непонятно, во всех книгах, которые я читал, об этом не было ни слова. Говорилось, что дар можно отдать добровольно или принудить отдать. Кстати, похоже, именно это и собирался сделать незнакомец с помощью Очарования. Но чтобы поделиться его частью… Что потом будет?

Я решительно направился домой, занятый своими мыслями. Голова гудела, как осиное гнездо. Однако внутреннее чутье подсказывало, что этот поход точно был не зря.

Интерлюдия

Его Величество смотрел с высоты второго этажа на высохшее русло Большой Невы. Он сейчас напоминал себе средневекового феодала, взирающего с крепостных стен на ров. Главная жизненная артерия их города иссякла без какого-либо шанса на восстановление. Да, внизу текла мелкая речушка из местных пресноводных ключей, но это казалось каплей в море.

Министр путей сообщения Империи даже приносил ему проект, по которому в высохшем русле можно было сделать кольцевую дорогу вокруг острова. По его разумению, подобная мера могла сократить количество заторов транспорта в будущем. Когда город значительно разрастется. Стоит лишь разместить внизу станции с самыми резвыми рысаками, соединить кольцевую в нескольких местах с набережной — и вуаля.

Проект одобрения не получил. Во-первых, Его Величество счел затею глупой. Какие, спрашивается, заторы? У них была обратная проблема. Для всех задумок попросту не хватало людей. Зря они поторопились с этим переходом. Нужно было подготовиться получше. И помимо всех запасов сульфара и золота, которые, кстати, довольно быстро иссякали, озаботиться более важным ресурсом — людьми.

Во-вторых, строительство кольцевой выходило слишком уж дорого. Местами глубина русла доходила до двенадцати метров. Это сколько же понадобится земли, чтобы все засыпать? Конечно, с застенцами можно договориться. Купить, попросить, пригрозить, в конце концов. Но зачем?

В-третьих, существовали и более важные проблемы, чем обустройство города. Да, Петербург был родным домом не только для императора, но и для многих его приближенных. Но это лишь стены и булыжные мостовые. Настоящий Петербург, как и империя, находился внутри каждого из них. Ведь как-то отказались они и от Петроградского острова, главной промышленной артерии, любимого Его Величеством Крестовского с яхтами и конными прогулками, от Адмиралтейского, где было вообще все, да и от всей России.

Отказались, потому что поняли — им больше не выжить в том мире. Он стал чужим, враждебным, более доброжелательным для иноземных существ. Но никак не для людей. И им пришлось бежать.

Пусть это значилось как стратегическое отступление, но выглядело именно как побег. Крохотная часть могущественной империи, которая простирала свои земли с запада на восток, от пышущей жизнью Атлантики до неприветливых вод Северного Ледовитого океана.

Его Величество смотрел в туман, расстилающийся по противоположному берегу, и молча курил сигарету. Был он облачен в свой излюбленный белый мундир полка Венской лейб-гвардии с золочеными эполетами. На груди красовались Орден Христа-Спасителя, звезда Андрея Первозванного, императорский орден святого благоверного князя Владимира и медаль «В память 400-летия царствования дома Романовых».

Одежда лучшим образом скрывала намечающийся животик, самый искренний спутник праздной и сытой жизни. А множественные заботы, сыплющиеся, как из рога изобилия, разбивались о крепкую грудь и широкие плечи Романова.

Казалось, ничто не могло сломить этого могучего человека или даже вывести из себя. Однако именно сейчас Его Величество был чрезвычайно зол. Он нетерпеливо разглаживал усы исключительно левой рукой — сначала одну сторону, потому другую, а пальцы правой засунул между пуговиц мундира. И все не сводил взгляда с туманного щита, словно тот мог сейчас развеяться и открыть ему некую тайну.

Позади скрипнула дверь, и уверенной неторопливой походкой бойцовой собаки, знающей себе цену, в комнату вошел человек. Только он, единственный из всех его подданных, мог входить так.

— Вы нашли его, Игорь Вениаминович? — не поворачиваясь спросил император.

Без лишних людей Его Величество мог позволить говорить с князем запросто, как с другом. Впрочем, именно им он и был. Одним из немногих, кто не просто тупо или слепо служил ему. Вот только сейчас в кабинете замер на кресле из резного дерева брат императора, Владимир Георгиевич, да и Разумовский мрачной тенью стоял у двери, протыкая вечность своим крючковатым носом. Поэтому Романов перестраховался.

— Нашел, Ваше Величество. Он как понял, что натворил, напился в стельку. На службу, само собой, не вышел. Нашли его в одном из трактиров на Большом проспекте.

Изначально Меншиковский дворец служил главной императорской резиденцией. Однако ж Елизавете Сергеевне Романовой здесь никогда не нравилось. Потому она и предпочла дворцу Морозовский дом. Роман Николаевич, как мудрый муж, понимал, что главная цель брака — сделать женщину счастливой. Потому отступил. А в Меншиковском дворце разместил министерства и прочие ведомства. Не пропадать же зданию.

К примеру, этажей всего было три. Комнаты слуг располагались на третьем, а господские — на втором. Соответственно, они были шире и лучше спроектированы. Потому именно здесь находился кабинет императора, а мелких чиновников отрядили выше.

Здесь же, на втором этаже, располагалось и Третье Отделение. Однако нужный им человек отсутствовал. Его пришлось искать по всему Петербургу. Благо, нынешний остров был не в пример меньше оставленного города.

— Вводи, — не разжимая зубов негромко произнес Романов, разворачиваясь на каблуках.

Произошла небольшая сумятица, прежде чем Максутову удалось выполнить указание императора. Он в прямом смысле вел Зубарева, который пусть и шел, как маленький телок, но совершенно не понимал куда и зачем.

Только оказавшись в центре кабинета и потеряв поддерживающую его руку, главноуправляющий Третьим Отделением заозирался. Ныне Петр Александрович утратил свою величавость и грозность. Он походил на толстого пьяницу, с обвисшими усами, который по странному недоразумению, напялил синий жандармский мундир.

— Вашвеличство, — выпалил он, заметив императора. И тут же поменялся в лице. — Ваше Величество, простите меня. Простите. Дурак, виноват, не губите, прошу Вас.

Ноздри Романова гневно раздувались, лицо пошло пятнами, что сильно портило вид великодержца. Но вместе с тем император произвел колоссальную работу над собой. И сдержался.

— Я жду объяснений, — стараясь смотреть в сторону, а не на пьяного генерала, сказал он.

— Митька мой, несмышленыш, с застенцем этим подрался… И получил, Вашвеличество… Ох, наваляли ему… А он же у меня здоровый, как этот… как бык.

Зубарев говорил то быстро и сбивчиво, то делал длинные паузы, прижимая руки к груди. Взгляд его все никак не мог сфокусироваться на императоре. При этом главноуправляющего изрядно шатало.

— И мне так обидно стало, — на этих словах в глазах генерал-лейтенанта появились слезы, свидетельствующие о крайней степени его искренности. — А мы этого кухаркина сына катаем, да с сопровождением… Туда-сюда, туда-сюда. Будто он нужен кому, ик… Прошу прощения.

— И ты решил снять и охрану, и лишить его экипажа? Так? Знаешь, к чему могло привести твое ослушание?

Император редко обращался к дворянам на «ты», этикет обязывал. Все-таки не простолюдины, прости Господи. Однако в редких случаях делал это намеренно. Чтобы показать крайнюю степень своей неприязни.

К слову, к чему могло привести ослушание, император мог сказать. Вельмар хоть и был Вестником третьего ранга, покушение на мальчишку предсказывал давно. Правда, каждый раз на это Максутов пренебрежительно закатывал глаза. Не проходило и недели, чтобы Вельмар не говорил о возможном покушении. А когда мальчик постоянно кричит: «Волки», его слова перестают восприниматься всерьез. Более же конкретных предсказаний Вельмар не выдавал уже давно. С момента перехода.

Однако отсутствовал Вестник не из-за своих туманных предсказаний. Он поехал от имени императора с инспекцией к стене. Не было и тишайшего сенатского обер-прокурора Покровского. Но тот отсутствовал по другой причине. Действительный тайный советник, в отличие от большинства собравшихся, работал.

— Я… я… Вашвеличество, — промямлил Зубарев.

— Да за один твой внешний вид тебя стоило бы сквозь строй провести, да шпицрутенами, как встарь! — на миг Романов позволил себе повысить голос, но тут же взял себя в руки. — Нельзя позорить мундир. Тем более такой… Но и людьми разбрасываться не стоит.

Император вновь стал разглаживать усы, словно раздумывая, как бы ему поступить. Хотя все он уже придумал. До того, как Зубарев вошел в кабинет.

— Игорь Вениаминович, примите дела этого, — Романов пренебрежительно показал на пьяного генерала. — Отныне Вы — исполняющий обязанности Главноуправляющего Третьим Отделением. Пока я не найду хоть какую-то кандидатуру. Что до Вас, голубчик…

Император вновь сделал паузу. Даже чуть дольше, чем следовало. Но обратился не к Зубареву, а к собственному брату.

— Володя, сколько у тебя человек в подчинении?

— Трое, — ответил тот.

Когда Владимира Георгиевича назначали главой морского министерства Российской империи, должность казалась верхом карьеры. Один из первых людей государства. По крайней мере, так виделось это всем. Однако так представлялось Там.

Здесь у Империи не было морей. Нева и та осталась в прошлой жизни. Потому министерство не то чтобы расформировали, но значительно сократили. Да и оставшиеся служащие по большей части били баклуши, не зная куда себя применить. Составляли планы развития судоходства по Волге, на случай, если империя расширится. Хотя между собой говорили все же «когда».

Владимир Георгиевич, несмотря на взрывной характер, удар выдержал. Коли угодно Государю, так и быть. Потому ждал лучших времен, когда империя вновь обретет былое могущество. Тогда и должность его перестанет быть номинальной.

— Вот этот четвертым станет. Игорь Вениаминович, проводите…

Император отвернулся к окну, всматриваясь в туманную стену, и лишь по шаркающим звукам понял, что бывший Главноуправляющий покинул кабинет.

— Роман, не слишком ли уж? — подал голос брат. — Всё-таки, это Зубарев. Помнишь, как он покушение австрийцев раскрыл? А восстание…

— Только потому жив и остался, — отрубил император. — Хотя с таких всегда спрос строже должен быть. Ты возьмись за него, приведи в чувство. И пить не давай. Все-таки опытный маг, хоть и пятого ранга.

— Ваше Высочество, — впервые заговорил Разумовский. — Если мы закончили разбираться с трудоустройством пьяниц, то есть у нас проблемы поважнее. Игорь Вениаминович передал. Он хотел сам доложиться, но Вы одарили его более важными делами.

Весь вид Бориса Карловича говорил о серьезности, однако брат Императора почувствовал насмешку. Будто занимаются они здесь последней чепухой. Но и слова не скажешь, Роман высоко ценил гофмейстера.

Его Величество протянул руку к кожаной папке, раскрыл ее и быстро пробежал по строкам. Вот в чем император был действительно силен, он сходу мог вникнуть в суть любого дела. И судя по тени сомнения, которая легла на его лицо, ничего хорошего в докладе не содержалось.

Владимир Георгиевич насторожился, подавшись вперед. А император взял бумаги, подошел к брату и подал их ему.

— Отчеты по магам, — только и сказал он. — Сорок семь семерок ушли в отпуск по причине опустошения, двадцать пять шестерок, семнадцать пятерок. Вроде крохотные цифры, да знаешь, в чем проблема?

Брат понял все сразу, едва мельком пробежавшись по бумагам.

— Кадровый дефицит.

— Именно. Настанет день, когда мы не сможем постоянно подпитывать стену. А сульфаров мало.

— Можно изъять их. Ты император, объяви…

— Чтобы посеять панику? — скривился Романов. — На короткий срок это возымеет действие, а потом? Но надо что-то решать. Если так пойдет, то либо сами встанем в ружье, либо придется стену убирать.

— И что тогда будет? — закусил в волнении нижнюю губу Владимир Георгиевич.

— А то ты не знаешь! Единственный наш шанс – лицей. Да и то, — махнул рукой император. — Думать надо, Володя, крепко думать.

Разговор в кабинете имел важное государственное значение. Однако самое интересное происходило сейчас вне его. В коридоре стоял пьяный Зубарев, будто только теперь понявший, что именно произошло. Генерал гневно сжимал кулаки и в беззвучной злобе тряс ими. Проходившие мимо чиновники, и без того старавшиеся обходить и Петра Александровича, и Игоря Вениаминовича, в ужасе шарахались. Бедный коллежский асессор из мелких конторских, прежде шагавший в самом хорошем расположении духа, и вовсе рассыпал бумаги, развернулся на месте, а после побежал прочь.

— Петр Александрович, пойди, проспись, — оглядываясь по сторонам негромко произнес Максутов. — Люди смотрят.

— И пусть смотрят! Чтобы меня, Зубарева, да так вот! Из-за кого? Из-за мальчишки. Ненавижу этого застенца. Да я его в порошок…

— Петр Александрович, накличешь. Его Величество тебе жизнь сохранил.

— Сохранил, — понуро ответил генерал. — Прав ты, прав, Игорь Вениаминович. Мудрый ты. Прав.

— Вот и хорошо. Иди, внизу тебя уже ждут. Негоже, чтобы самого Зубарева таким видели. Ты же генерал. Тебя весь Петербург знает. Ступай, ступай.

На том они расстались. Однако Максутов не торопился покинуть Меншиковский дворец. Сначала он зашел будто бы по делу к давнему приятелю из министерства юстиций, потом перекинулся парой слов со светлейшим князем Паскевичем, а после отправился в уборную.

Вид у Игоря Вениаминовича при этом был самый беззаботный. Словно и не произошло той неприличной сцены в кабинете у императора. И не Максутов, и без того имевший силу и вес, стал ныне одной из самых серьезных фигур в государстве.

В уборной князь долго мыл руки, разглядывая свои ухоженные ногти. А после громко сказал.

— Ну, будет прятаться, нет тут никого.

Дальняя кабинка открылась, и оттуда слегка прихрамывая вышел высокий мужчина средних лет. Он чуть заметно припадал на левую ногу и виновато улыбался, словно извиняясь за свою хромоту.

— Угораздило же тебя, Давид Богданович, — удивился Максутов.

— Да мальчишка прыткий оказался, Ваша Светлость, — сконфуженно произнес Дараган. — Кортиком отмахнулся. Да и не нулевка он вовсе. Эгиду сотворил, будто только этим занимался. А потом ударил меня… не знаю чем.

— В курсе, в курсе, читал отчет, — выключил воду Максутов. — Но ты тоже хорош. Тебе же сказали — припугнуть, а ты его чуть калекой не сделал.

— Да разве плохо? — пожал плечами Дараган. — Он же все равно, по большому счету, целым не нужен.

— Был не нужен, пока не оказалось, что его Зеркало не случайный выплеск. Теперь видишь, Эгида. Если так пойдет, то он завтра половину Петербурга Небесным огнем накроет. Обстоятельства, дорогой мой Давид Богданович, требуют, чтобы мы внимательно к ним прислушивались. Не так прост наш застенец, как мы думали. К концу года, глядишь, четвертый или пятый ранг получит. А это уже сила, с которой придется считаться.

— Может, у него тогда дар забрать, и все? Или жалеете Вы мальчонку, Ваша Светлость, оттого, что спас Вас?

Максутов нахмурился. Произошедшее в переулке перед домом Ирмера скрылось под грифом секретно. Но уж слишком многие из окружения императора знали о том случае. Да и Дараган не последний человек в Петербурге. Однако все же интересно, кто проболтался?

— Болтаешь много. Очень ты, Давид Богданович, исполнителен, но глуп, — честно признался Максутов. — Все нужно делать в свое время. А время это еще не пришло. К тому жешуму может подняться изрядно. Лучше его на свою сторону перетянуть. Всеми возможными способами. А там, глядишь, что-нибудь и придумаем.

Игорь Вениаминович стряхнул воду с рук, взял бумажное полотенце из поставок застенцев. Оно было не в пример приятнее их грубой квадратной бумаги, использовавшейся Там.

— Ваша Светлость, а мне теперь что делать? — спросил Дараган.

— Ждать, мой дорогой. Сидеть и ждать, покуда я не позову. И не высовываться лишний раз. Говоришь, парнишка тебя не опознает?

— Нет, лица моего он не видел, одежду я купил, а после же сжег. В мундире он меня точно не узнает.

— Ну и замечательно. Хоть кто-то делает все хорошо, без излишнего рвения. А оно подчас может испортить все предприятие. Я выхожу, ты через пять минут. Прощай.

Максутов не торопясь, как и надлежало его чину, покинул уборную и столь же неспешно спустился по лестнице. Здание Меншиковского дворца было большим, однако слухи распространялись в нем с поразительной скоростью. Стоило на одном конце генерал-майору Рашимову чихнуть, как на другом восемь подпоручиков уже желали ему крепкого здоровья.

Оттого прескверная сцена с Зубаревым подобно гидре расползлась по второму этажу и, перескакивая из кабинета в кабинет, захватывала этаж третий. Встреченные кланялись чуть ниже, чем обычно, выдавая свое тайное знание. А Максутов, как правило суровый и напряженный, теперь позволял себе легкую улыбку. Как же иначе, ежели все идет по плану?

Глава 14

— Надо кого-то с седьмым рангом звать, — заключила Лиза, глядя на три кортика, воткнутых в стену.

Вообще, я в жизни не мог подумать, что их можно метать. Это раз. Два — оказалось большим сюрпризом, что Макар умеет это делать. Как выяснилось, у него то ли дядя, то ли кто-то из иных родственников, промышлял чем-то не вполне законным (еще Там, само собой), вот и научил простолюдина плохому.

— Может, снова попробуем? — вздохнул я. — Должно сработать.

— Нет, не должно, — отрезала Лиза. — Ты знаешь, что Макар не причинит тебе вреда. Ты же сам сказал, чтобы он метал их рядом с тобой. И подсознательно понимаешь, что ничего плохого не случится. Вот дар и не включается.

Мучался я недолго, решившись все-таки рассказать хоть кому-то о своих злоключениях. Так получилось, что у меня было только несколько близких знакомцев. На них и выпала тяжелая доля. Пусть Самарин и говорил, что никому нельзя доверять. Но носить в себе все это я больше не мог. Голова разрывалась на части.

К слову, ребята отреагировали положительно. Даже стали предлагать варианты развития дара. Ну и дошли до этого.

— Можете говорить чуть потише? — взмолился Илья. — Если нас обнаружат, то…

— То что? — спросил я. — Думаешь, за всю историю лицея никто никогда не прогуливал занятия? Или империя столь остро нуждается в гвоздях, что за саботаж нас четвертуют?

— Николай, что за глупости? — вздернула плечами Лиза. — Мы же не варвары. Телесные наказания не применяются в учебных заведениях уже почти тридцать лет.

— Действительно, наступил век гуманизма, — согласился с ней я. — Тогда вообще переживать не за что.

Но легче Горчакову не стало. Наш план был прост и изящен. Лизе внезапно поплохело с животом, поэтому Илья вызвался сопроводить ее до медпункта. Мы с Макаром попросту слиняли с занятий. Уже без всякого изящества. И теперь в крохотной лекторной пытались как-то пробудить мой дар. Хотя с тем же успехом можно было заставить девяностолетнего старика с импотенцией исполнить свой супружеский долг.

— Может, вернемся на занятия, а после уроков соберемся снова и попробуем? — предложил Горчаков.

— Илья Сергеевич, при всем моем уважении, не будь занудой, — ответил Макар.

Лиза прыснула на его замечание, а я показал большой палец. Это придало Протопопову уверенности. И он продолжил.

— К тому же Коле после уроков еще повинность отрабатывать.

— Это точно, — мрачно отозвался я. — А потом в экипаж, и домой.

— Снова жандармов приставили, — даже не спросила, а констатировала Лиза.

— Ага, у них же теперь главный Максутов. А мы, вроде, с ним в неплохих отношениях. Он и письмо лично прислал, где попросил меня быть осторожнее.

Вообще, Максутов много чего написал. Я даже удивился. Где человек такого ранга (а о назначении его Главноуправляющим Третьим Отделением не говорил только ленивый) и где я. Еще уверял, что мои перемещения по городу никак не ограничены, лишь упомянул, что теперь за мной неотступно станут следовать жандармы. Куда бы я ни пошел. Они вроде бы даже хотели на занятиях присутствовать. Хорошо, что Зейфарт запретил. Мол, на территории лицея ни одному кадету ничто не угрожает. Вот и получалось, делай что хочешь, но за каждым твоим шагом будут следить. Как по мне, чувствовалось в этом всем какое-то противоречие.

Что до того, как Максутов узнал о покушении — здесь нужно сказать спасибо Иллариону. Когда я явился в непотребном виде домой, тот пристал, как голодный клещ по весне. И не отцепился, пока не получил всю информацию.

Я думал, что на этом злоключения закончены. Однако верный слуга написал куда-то письмо. И уже вечером ко мне примчался сам Игорь Вениаминович, выглядящий весьма встревоженно. Странно, конечно, что именно он. Вроде, охрана молодого графа не входила в обязанности Максутова. Тогда не входила. Но надо же, как все перетасовалось.

Моя враждебная троица вела себя тише воды, ниже травы. Да, обстоятельства на политической карте сильно поменялись. Зубарева-старшего вроде не уволили, но сослали на какую-то незначительную должность. Поэтому его сынок — Дмитрий, ходил как побитая собака. Ну, к слову, действительно побитая.

Максутов-младший, несмотря на карьерный рост брата (как выяснилось, троюродного), тоже не отсвечивал. Ответ я нашел в собственном письме. Игорь Вениаминович уверил, что его родственник не сделает мне ничего плохого. А если попробует что-нибудь выкинуть, то мне стоит сразу же писать Его Светлости.

А Крыса и есть Крыса. Он и раньше не особо рыпался. Теперь же вообще затаился. Казалось бы, живи и получай удовольствие. Вот только что-то не сходилось.

— Может, в словах Будочника есть смысл? — спросил я. — Какой толк в даре, если ты не можешь им воспользоваться.

— Что ты, Николай, отдать дар, даже его часть, это страшный грех! — всплеснул руками Горчаков.

— Рад, Илья, что мы хоть немного отвлекли тебя от прогула занятий. А что, правда грех?

— Илья со свойственной ему экспрессивностью и неустойчивой храбростью выразился не вполне корректно, — заметила Лиза, сев на парту и скрестив на груди руки. — Но в принципе верно. Передача дара — процесс неконтролируемый и рисковый. Потому на подобное могут пойти либо отчаянные люди, либо сумасшедшие.

— Я же не собираюсь отдавать ему дар полностью. А кусочек, как выразился он сам.

— Замечательно, значит, ты упадешь не с самого высокого шпиля четырехэтажного здания, а лишь с карниза крыши, — спокойно парировала девушка. — Пойми, Николай, у всего существуют определенные последствия. Бывали случаи, когда после передачи дар не рубцевался и магические силы продолжали утекать. И так до полного опустошения.

— Макар, можно твою короночку? – вежливо попросил я.

— Елизавета Павловна, при всем моем уважении, не будьте занудой, — развеселился Протопопов.

Правда, тут же пожалел о своем легкомыслии, встретившись с гневным взглядом Елизаветы. Он, наверное, и рад был бы вернуть все назад, но слово, как известно, не воробей. Уж скорее, дятел.

— Дело не в занудстве, — серьезно ответила девушка. — А в том, что от этого может зависеть твое магическое будущее.

— Ты говоришь, как моя мама, — потянулся Горчаков. — Действительно, ужасно скучно.

— Может, это у тебя суперспособность такая? — хохотнул я. — Быть занудой.

— Я не зануда, — сжала кулаки девушка.

— Ладно, как говорили в моем мире, у каждого свои недостатки. Кстати, в занудстве нет ничего такого.

— Я… Не… Зануда!

Мне показалось, или в глазах собеседницы засверкали молнии? Да и сама она как-то выше стала, что ли?

— Лиза… — поднял я руку.

— Николай, — прогрохотала она, — я тебя не перебивала, поэтому, будь добр, дай мне высказаться!

— Елизавета Павловна, — протянул Макар с ужасом, глядя как роскошные волосы предмета его сердца словно наэлектризованные поднимаются еще быстрее тела.

— Господин Протопопов, — ледяным тоном, от которого с непривычки можно было заболеть, ответила девушка, — я понимаю, что Ваше происхождение и воспитание не позволяют Вам чувствовать себя приемлемо среди образованных людей, но все же попытайтесь хоть иногда совершать над собой определенное усилие!

— Лиза, ты поплыла, — откровенно признался Горчаков.

— Нет, не поплыла. Я крепко стою на ногах и отвечаю за каждое свое слово. Ой…

Дмитриева замахала руками, совсем как чайка, после чего рухнула с метровой высоты обратно на грешную землю. В частности, на пол. И хорошенько приложилась коленом. Мы все бросились к ней на помощь, но лучше всего сейчас было б выдать девушке валерьянку или «Новопассит». Потому что в глазах Елизаветы Павловны застыла крайняя степень офигевания. Думаю, умей она материться, сейчас бы точно выдала что-нибудь трехэтажное.

— Что… это… было? — спросила она хватаясь за наши руки, словно боялась опять взлететь.

— Одно из двух, — предположил я. — Либо ты, Елизавета Павловна, внезапно стала легче воздуха. Хотя, вспоминая обеденный жор, я эту версию с негодованием отметаю. Либо ты только что колдовала.

— Но это невозможно, — запротестовала девушка. — Точнее, возможно в теории, но ведь я ничего не сделала.

— Чтобы запустить мой дар, мне нужно понять, что меня пытаются убить, — сел я на соседний стул и стал рассуждать вслух. — И надо сказать, заклинания выходят вполне мощные, не рядовые. Твоя сила высвободилась, когда ты разозлилась. Лиза, скажи, как часто ты выходишь из себя?

— Вообще почти никогда не выхожу, — спокойно ответила наша Снежная Королева.

— А хочешь я скажу, когда ты жутко психанула? — не дожидаясь ответа, продолжил: — Очень давно, у всех на виду, после чего тебя даже отправили в Кронштадт. Так?

Лиза чуть побледнела, но замотала головой.

— Не совсем. Мне просто тогда папенька тоже в порыве ссоры сказал, что я жуткая зануда. И… как-то все само произошло.

— Получается, у каждого есть какой-то провоцирующий фактор, активизирующий дар. Именно он все и запускает. Вроде тумблера в машине, — увидев взаимные переглядывания друзей и их недоуменные лица, вспомнил о своём нынешнем окружении. — Ладно, не берите в голову. Короче, надо просто выяснить, что это у каждого.

— Ну узнаешь ты, что дальше? – нахмурился Макар. — Нам что, теперь Елизавету Павловну каждый раз перед заклинанием занудой называть? Слишком долго, да и, думаю, со временем она привыкнет.

— Протопопов прав, — неожиданно поддержала его девушка. — Вот ты знаешь, что каждый раз, когда тебя хотят убить, дар не позволяет это сделать. И что? В мирное время ты, прости за прямоту, абсолютный магический ноль.

— Надо думать и пробовать, — ответил я.

Чем мы, собственно, и занялись. С завидным на постоянство результатом. И на следующий день собрались снова, забив на ритуалистику. А через день прогуляли, к неожиданному неудовольствию Макара, предмет по изучению амулетов. И даже все-таки вытащили в пустой кабинет Самарина-младшего. Ведь был за ним должок.

Ну и чего добились? Только того, что этот идиот наложил на меня Проклятие. Он, видите ли, больше не знал атакующих заклинаний седьмого ранга. Придурка кусок. Книжки умные надо читать.

А я потом еще полдня ходил бился мизинцем об угол двери, ронял за ужином на штаны жирную еду, пару раз растягивался на полу, споткнувшись о брошенные книги (чертов соседушко!), сломал цепочку в ватерклозете да еще получил по ногам в футболе так, что пару дней хромал. Потому мы решили с Самариным больше дел не иметь. Во избежание эксцессов и того, что я ему шею сверну.

Что до футбола, то я вплотную занялся обучением дворовых пацанов. Конечно, они немного напрягались от новых реалий. К примеру, когда я пришел с жандармами, большинство так попросту разбежалось. Оказалось, что каждому есть чего бояться.

Но терпению простолюдинов можно было позавидовать. Я опасался, что они плюнут и разотрут. Все-таки для того, чтобы поднять футбольный скилл нужно сделать много однотипных и нудных движений, повторяющихся из раза в раз. Нет, конечно, я давал в конце тренировки десять-пятнадцать минут поиграть. Однако исключительно для закрепления.

К слову, теперь мои деревянные солдатики (а с техникой все было по-прежнему ниже среднего), знали — когда они с мячом, нужно растягиваться. И напротив, когда у них этот мяч отбирали, следовало играть поуже.

Вратари не просто замирали между двух деревьев, а выходили вперед и играли ногами. Правда, Филимону, сыну полового, так это понравилось, что он добегал почти до центра импровизированного поля.

Но все-таки я не сдавался. Сборную России же к крупным турнирам готовили, так чем эти хуже? К тому же на свои собственные деньги я купил еще три мяча. И вручил пацанам, наказав беречь как зеницу ока.

— Правая внутренняя, левая внешняя, стопу разворачиваем. Дошли до противоположной стороны, отпасовали назад, назад меняем ногу. На месте не стоим, семеним и не болтаем. Ефим, иди сюда.

Щербатый как раз доделал упражнение и быстро подбежал ко мне.

— Че-такое, Коля? Обидел кто или ослушался? Я им сразу того, этого.

Он продемонстрировал мне костлявый кулак.

— Да угомонись. Ты лучше скажи, это что там за группа поддержки?

Я указал на кучу ребятни самого разного возраста, прячущуюся за деревьями. Ближе подойти они не решались, останавливало разве что наличие жандармов.

— Так это усиление. Там много толковых ребят. Демьян так издали заряжает, любо-дорого смотреть, Костик бегает, как оглашенный.

— Договор был вроде вас играть научить, а не половину беспризорного Петербурга.

— Так-то оно так, — легко согласился Ефим. — Вот только как на турнире играть будем?

— Каком еще турнире? — удивился я.

— Сейчас, покажу.

Он убежал куда-то за дерево, а после появился с внушительной свернутой бумагой. Чуть замедлился, приближаясь ко мне и издали поглядывая на жандармов. Я обернулся и дал им знак, что все нормально.

— Вот, — протянул мне свернутый плакат .

«С 15 по 17 октября. Кубок Санкт-Петербурга среди юношей и кадетов до восемнадцати лет. Приглашаются все желающие. Центральный стадион имени Николая III. Петербургский городской совет спортивных обществ и организаций Российской Империи».

— Коля, это же такой шанс, все наши хотят участвовать, — Ефим поглядел на меня взглядом кота из Шрека .

— Да мы не готовы, — пожал плечами я. — За месяц я из вас профи не сделаю.

— И не надо профи. Ты погляди, чего мы уже добились. От Вадима мяч не отскакивает, как от дерева, Андрей вчера четыре передачи отдал, четыре! Он же никогда никому мяч не давал. А на Глеба посмотри, он же просто расцвел.

— Ладно, ладно, — махнул я рукой.

В чем-то он был прав. Парни действительно старались, и кое-что у них действительно получалось.

— Понимаешь, в чем дело: там явно будут серьезные игроки. И с большой долей вероятности нас обыграют. И, скорее всего, с разгромным счетом. Я за вашу психику боюсь.

— Какую еще психику? — улыбнулся Ефим. — Нет у нас никакой психики, нормальные мы. А проиграть не боимся. Просто тоже хочется показать этим благородным, что и мы чего-то стоим. Так что решим, а?

Я поглядел на прячущихся пацанов. Блин, что тут скажешь — сам виноват. Мы в ответе за тех, кого приручили. Вот только это опять затраты. Я и так недавно оплатил налог на сульфар. Вроде, мелочи для богатых — чуть больше четырехсот рублей, а для меня сумма внушительная. Теперь придется покупать форму, бутсы, перчатки для вратаря. А не за горами декабрь, и встанет проблема продления аренды дома. Эх, зима близко. Ладно, что уж теперь, сгорел сарай, гори и хата. Сульфар, если что, загоним.

— Давай послезавтра устроим просмотр, — предложил я. — Скажи ребятам, чтобы особо губу не раскатывали. Если и возьмем несколько человек, то только талантливых. И без всякой гарантии, что играть будут. Нам же все равно скамейка запасных нужна.

— Да я это, того… Да конечно. Я им все скажу. Спасибо тебе. И правильно это. Нельзя же все время на месте топтаться! Надо, это самое, вперед идти, развиваться.

— Я даже не буду спрашивать, Ефим, где ты таких слов нахватался.

Тот улыбнулся и убежал обнадеживать зрителей, которые в скором времени вполне могли стать футболистами. А я обратил внимание на основную команду. Среди них уже царил разброд и шатание. Так всегда: стоит на минуту дать слабину, как дисциплина сразу рушится. Ничего, я вам покажу настоящие ежовые рукавицы. Захотели, значит, против благородных играть? Так это еще заслужить надо.

— Чего расслабились? Перекаты мяча, потом пас обратно. Кто разговаривает, сейчас будет отжиматься.

А между тем слова Ефима запали мне в душу. Не которые «я это» и «того», а про топтанье на месте. Ведь мы ровно тем самым и занимались с моими лицеистами. Совершали одни и те жи манипуляции, расчитывая на какой-то новый, неожиданный результат. Мол, вот сейчас все случится. И не будет, как вчера.

Я плохо спал всю ночь, ворочаясь и прислушиваясь к звукам в пустом доме. А утром поднялся разбитый и с огромными синяками под глазами, чем немало напугал Иллариона. Он даже чуть за доктором не послал.

Зато прибыв в лицей, я первым делом направился к своей незаменимой тройке и оттащил их в сторону.

— Плоховато выглядишь, граф, — с присущей ему тактичностью сообщил Протопопов.

— Что случилось, Николай? — спросила Лиза.

— Думал, много и долго.

— Ты это бросай, — хмыкнул Макар. — Ничего хорошего от этих дум.

— Мы не должны топтаться на месте. Нам необходимо развивать дар. Дать ему проявить себя. И для этого нужен учитель.

— У нас тут полный курс учителей, — развел руками Горчаков.

— Ну и как, стал ты сильным магом? То-то же. А шестой ранг хочешь?

— И имение, — подтвердил Илья.

— Тогда решено, — сказал я. — Мне надо встретиться с Будочником.

Глава 15

Времени все обмозговать у меня было предостаточно. В конце концов, я же не мог просто сказать своему сопровождению, чтобы мы по пути заехали на четырнадцатую линию. Мол, дело у меня там небольшое. Все необходимо было провернуть втайне. Но как, спрашивается, это провернуть, если за тобой все время следят? И ответ у меня нашелся.

План назывался «Двойник», и разрабатывался целую неделю. За которую мы с дворовыми пацанами стали практически настоящей командой. Что отличает профессиональную команду от новичков? Помимо умения и всего остального? Ответ простой — форма.

Правда, тут я чуть не воспользовался услугами местной медицины, когда выяснилось, во сколько мне обойдется подобное удовольствие. Сердечко, что называется, затрепетало. Нет, я знал, что содержание футбольной команды вещь не дешевая. Но это у нас. И списывал все на коррупцию и нежелание работать. Что сказать, я никогда так не ошибался.

После уплаты налога за сульфар на моем банковском счете осталось чуть больше шестисот рублей. Как мне думалось, этого с лишком хватит и на форму, и на несколько месяцев спокойного житья. Реальность оказалось так же сурова, как выплаты пенсионного фонда в моем мире.

Стоимость одного комплекта гетр, длинных до колена футбольных шорт (такая тут была мода) и спортивной майки вышла девять рублей. Правда, нам бесплатно нарисовали номера на этих самых майках. Бутсы, несмотря на мой яростный торг, вырывание волос, посыпание головы пеплом и закатывания глаз, отдали не дешевле двадцати четырех рублей за пару, вратарские кожаные перчатки обошлись в двадцать два рубля.

После отбора наша команда составляла шестнадцать полевых игроков (включая меня) и одного вратаря. Итого по скромным подсчетам вышло, чтобы обмундировать всех, мне нужно отдать пятьсот восемьдесят семь рублей. Лавочник, видя мое мученическое лицо, скинул до пятисот пятидесяти.

Это был еще успех, потому что торговец оказался одним из крупнейших предпринимателей в Петербурге. И Там, и Здесь. У него имелся определенный (довольно большой) складской запас. Вообще у меня даже закралось подозрение, что именно он и продавил идею с этим турниром, чтобы распродать зависший без всякого дела товар. Но это я уже вряд ли узнаю.

Конечно, не будь у меня сульфара, я бы давно плюнул на всю эту идею с чемпионатом. Пятьсот пятьдесят рублей как с куста! Да если мы с Илларионом будем обжираться, то и за два месяца столько не проедим.

К тому же у меня «на кармане» имелись остатки от тех двухсот рублей, которые я снял при первом посещении банка. Пока протянем, а потом и кристалл загоним. Я даже уже в паре мест поспрашивал расценки, хотя, понятное дело, свой сульфар не показывал. Выходило явно больше тысячи. Более точную сумму мне пообещали назвать при очном знакомстве с кристаллом.

Зато когда я раздавал форму, стоило посмотреть на лица пацанов, обычных дворовых ребят, у которых в жизни-то и радостей никаких не было. Будто они исполнили свою заветную мечту. Да что там, будто у них и мечты никакой не было, а она вдруг взяла, неожиданно появилась и сразу исполнилась.

— Вашблагородие, это нам, что ли? — недоверчиво спросил Никитка, самый маленький в команде и по росту, и по возрасту.

— Какое я тебе благородие?

— Прости, Коля.

— Вам, кому же еще?

— А за что? Поколотить кого надо, или прочее дурное провернуть? Вашблагородие, на убийство я не пойду, маменьке обещал. Мне нельзя на каторгу.

— От тебя требуется при атаках убегать за спину защитников, а с фланга навешивать в центр штрафной. А при обороне опускаться ниже, до линии офсайда. Да перестаньте вы на меня смотреть так. Померьте все, подошло ли по размерам. Сегодня сыграем в форме, чтобы вы просто хоть немного к ней привыкли. И к друг другу. Да, блин. Это все бесплатно. И требовать я от вас ничего не буду!

Я покосился на жандармов, которые неодобрительно ухмылялись. Видимо, тоже считали меня блаженным. Учитывая состояние банковского счета, они были недалеки от истины.

Но что несомненно радовало — общая расслабленность моих надсмотрщиков. Так всегда бывает. После взбучки первое время ты стараешься изо всех сил, но потом включается режим энергосбережения. А зачем, спрашивается, стараться, если можно прикладывать меньше усилий с тем же результатом? Вот и теперь было нечто подобное.

— Ну что, нашел? — спросил я, когда Ефим оказался рядом.

— Ага, Тимоха, сын кухарки из дома Облонских.

— Фима, мне не родословная его нужна.

— Да все подходит. Рост, телосложение, цвет волос. Даже лицом немного похож.

— Хорошо, — сказал я и добавил уже громче. — Так, сегодня у нас игровая тренировка.

Мои слова встретили радостным криком. Ну кто бы сомневался.

— Все переодеваемся в форму и делимся! Я в центре защиты.

Переоблачившись, я подошел к щербатому.

— Этот Тимоха хоть играть умеет?

— Ну так, — неуверенно протянул он.

— Ты в чужой команде нападающий, поэтому до меня мяч не должен доходить. Отдавай пасы назад, упирайся в других игроков, теряй мяч, понял?

— Понял, — со вздохом сказал Ефим.

Минут через пять, когда счастливые пацаны, хвастающиеся перед друг другом новой формой, вышли на нашу поляну, мы начали. Если честно, нам бы манишки, потому что все игроки в белых майках и черных шортах до колен сливались друг с другом. Правда, на это и был основной расчет.

Я выждал момент, когда чужая атака дойдет до нашей штрафной, перекусил ее, выбив мяч далеко за пределы импровизированного поля, в кусты. И поднял руку.

— Виноват, сейчас принесу.

Неторопливой рысью поплелся за ним. Правда, стоило оказаться в кустах, как я столкнулся с уже раздетым и мерзнущим парнем, держащим в руках мяч. Если честно, действительно похожим на меня. Разве что лицо погрубее да переднего зуба не хватало. Вот тебе, Коленька, и подарок с алиэкспресса.

— Держи, — я быстро стянул с себя форму. — Одевайся. Скорее, скорее. Старайся находиться поближе к другим игрокам. И самое главное — не улыбайся. Я тебя очень прошу.

А сам стал проворно облачаться в простую крестьянскую одежду. Заняло это все меньше минуты, после чего мой двойник вновь появился на поляне. Я тихонько выглянул, из-за кустов, наблюдая за жандармами. Те смотрели на «меня», о чем-то переговариваясь. Однако, когда игра продолжилась, даже отвернулись прочь. Хороши защитнички. Ну что ж, спасибо вам огромное.

Выскочив на улицу, я рванул к ближайшему извозчику, стоявшему возле края дороги.

— Куда лезешь, шельма?! — нахмурил тот под картузом кустистые брови и грозно зыркнул на меня.

— На четырнадцатую линию, к доходному Корниловой, — ткнул я ему под нос смятые деньги. — Довезешь быстро, пять рублей сверху дам.

— Ну, коли так, — недовольно ответил тот, все еще не сводя с меня подозрительного взгляда.

Но мне было все равно, что он думает о зазнавшемся пацане, которому здесь и добежать недалеко. Можно, только на извозчике быстрее. А у меня каждая минута была на счету.

До доходного дома мы и правда долетели с ветерком. Я ловко соскочил с козел, махнул на прощанье извозчику и забежал в парадную. Подождал немного, высунулся наружу, а после вышел и сам, деловитым шагом направившись к интересующему меня дому. И лишь на мгновение замер перед знакомой обшарпанной дверью.

Нет, сомневаться уже поздно. Раньше надо было этим заниматься. Я коротко постучал и собрался долго ждать, глядя на косящихся прохожих. Видимо, к Будочнику и просто в гости никто не захаживал.

Однако дверь открылась довольно скоро. Мне показалось, что прошло не больше семи-восьми ударов сердца. На этот раз хозяин не стал затаскивать меня внутрь. Лишь из темноты прозвучал его довольный певучий голос.

— Заходи, лицеист. Я знал, что ты придешь.

Я стиснул зубы. Знал он, видите ли. Впрочем, я шагнул внутрь, вновь окунувшись в знакомые и вместе с тем неприятные запахи. На сей раз Будочник не повел меня в комнату, мы так и остались стоять в коридоре. Он лишь скрестил руки на груди и с интересом поглядывал на меня.

— Бегаешь, бегаешь, лицеист, но они все равно догонят, — с усмешкой промурлыкал он.

— Я тут не за тем, чтобы слушать очередные бредни, — отрубил я, и сам поразился, откуда только храбрость взялась. — Я согласен. Согласен передать малую часть своего дара, чтобы ты научил меня им пользоваться.

И на «ты» перешел. Видимо, в крови еще бурлил адреналин. Впрочем, таким я себе нравился гораздо больше.

— Грозный лицеист, почти как Ирмер, только не Ирмер. Но грозный, грозный, — торопливо пробормотал хозяин. — Значит, ты готов?

— Не был бы готов, то не пришел.

— Хорошо. Будочник рад. Но Будочник должен предупредить. Когда мы начнем, обратного пути не будет. Нельзя оставить штаны сухими, если вошел в реку. Будочник проверял.

Я несколько раз тяжело вздохнул и все же кивнул.

— Будочник сделает тебя сильнее. Очистит от грязи все твои каналы, уберет замки на ржавых засовах, научит всему, чему ты захочешь научиться, — при этих словах он постучал мне по лбу грязным ногтем. — А ты отдашь мне часть того дара, что в тебе сейчас. Согласен?

— Согласен, — еле справился я с комком в горле.

— Тогда по рукам, — торопливо протянул он мне свою руку, похожую на когтистую лапу хищной птицы.

А я, недолго думая, пожал ее. Поздно отступать, слишком поздно. И Бог с ним, пусть я буду не таким сильным, но магом, чем нулевкой в мире, где мне постоянно угрожает опасность.

Жгучая боль пронзила грудь, словно к ней приложили раскаленное железо. Колени задрожали, а коридор вокруг поплыл передо мной. Казалось, еще мгновение, и я потерял бы сознание. Но Будочник схватил меня за плечо, словно возвращая в реальность. И я вернулся.

— Пряный дар, пряный, со вкусом корицы, — чмокал он губами. — Но есть в нем что-то еще. Очень странное.

— Вы… вы уже? — спросил я заплетающимся языком.

— А чего ждать, лицеист? — усмехнулся Будочник. — Ты молодец. Умный и честный. Пусть и немного глупый. Но Будочник не будет пользоваться твоей наивностью. Будочник исполнит свою часть сделки. Но не сейчас. Тебе надо идти, лицеист.

— Идти? — не совсем понял я. — А как же…

— Идти, идти, бежать, — закивал тот головой. — Ты же торопишься, гончие ждут. Я слышу, как они водят носом. Тебе надо бежать. Будочник придет сам и научит тебя всему. Но не сейчас.

Я даже не понял, как позади меня открылась дверь. Будто сама собой. А хозяин дома отпустил плечо, вновь скрестив руки на груди. Пошатываясь я выбрался наружу и побрел прочь. Неторопливо, почти не поднимая ног.

Пришел в себя лишь через несколько домов, понимая, что на самом деле этот сумасшедший был прав. Мне надо торопиться обратно, чтобы эта уловка с двойником не вышла наружу.

Словно назло, извозчика удалось поймать лишь минуты через две. Да и то, бежать за ним, будто я в и самом деле был дворовым простолюдином. Подвела меня все-таки одежда. И казалось, что обратно мы еле плетемся. Вот тут извозчик пропустил даму с треклятой собачкой, которой угораздило перейти дорогу именно посередине, там остановился, переругиваясь с коллегой по ремеслу, который выскочил навстречу.

Поэтому когда мы доехали до нужного места, я соскочил на ходу, сунув деньги в ладошку незадачливому таксисту. И не надейся, выше трех звезд за такую поездку не поставлю.

Наверное, сейчас я бежал быстрее, чем на любых соревнованиях там, в своем мире. И чуть не вылетел из-за кустов, успев в последний момент притормозить на мокрой листве. На поляне вовсю шла игра. Вот ведь черти, стоило оставить одних и опять бардак на поле. Никто не держит линию, про ширину тоже все забыли, толпятся в одной куче, пытаясь отобрать мяч.

Мой двойник, вопреки всем предостережениям, находился в центре этой толчеи. Пихался локтями, пытался заехать кому-нибудь по ноге и улыбался, зараза. Хорошо, что располагался спиной к жандармам, и те не видели громадной щели во рту.

— Ефим, — шикнул я. — Ефим… Вот, блин, Ефим.

До щербатого удалось докричаться, точнее дошептаться, только минуты через две. И, спрашивается, какого черта я сюда так торопился? Хорошо, что Фима оказался парень смышленый. Он повелительно поднял руку и закричал.

— Штрафной.

— Ты белены объелся?

— Вот пес шелудивый. Откуда там штрафной?

— Да я нарушил, по ногам ему влупил, — ответил Фима, на ходу показывая кому-то костлявый кулак. — Ты покричи мне еще, шельма. Так, благородие бьет.

При этом он подошел вплотную к подменышу и что-то долго ему нашептывал. Наконец тот разбежался и пнул. Левой ногой, с пыра, так, что мяч улетел в мою сторону. Один из жандармов даже хрюкнул, показывая на «меня» пальцем.

Однако уловка удалась. Двойник поднял руку, мой, мол, косяк, и затрусил за мячом. Хорошо, что хоть ума хватило — не кричать. Думаю, вряд ли мы и голосами схожи. Я его встретил в одних трусах, помог стянуть майку. Вот, засранец, даже вспотеть успел. Получается, все мои установки — коту под хвост. Бегал, играл.

Не то чтобы мне было противно надевать мокрую майку с чужого плеча. Конечно, приятного мало, но я не настолько брезгливый. Беспокоило, что жандармов могла насторожить моя техника. Могу представить, что Марадона выходит на поле и начинает играть, как Заболотный. Я конечно, не великий аргентинец, но на фоне местных явно выделяюсь.

Бутсы я даже завязывать не стал. И так слишком сильно провозились. Схватил мяч и неторопливо выбрался наружу, прихрамывая на правую ногу.

— Поскользнулся! — громко сказал я, привлекая внимание. А сам все смотрел за жандармами.

И ничего. Синемундирные даже бровью не повели. Хоть донесение Максутову пиши, чтобы сделал им выговор с занесением в личное дело. И эти люди охраняют мой покой и сон! Иными словами, рассчитывать можно исключительно на себя.

Вот, стоило мне появиться на поле, и игра преобразилась. По крайней мере, все хотя бы стараться стали. В отличие от меня. Я как раз пытался теперь отыгрывать Тимоху, кухаркина сына, вместо пасов выбивая в ауты, а пару раз даже пропустил нападающих.

— Ладно, закончили, форму постирать и беречь. Головой отвечаете.

А уже возле жандармов буркнул, вроде бы сам себе.

— Ничего сегодня не получалось.

И они съели. Уму непостижимо! Все-таки действительно, как говорил наш тренер, если в борделе идут дела плохо, то нужно не кровати переставлять. А на месте Максутова я бы серьезно занялся его подчиненными. Хотя для меня так пока даже лучше. Будочник же обещал сам прийти.

Дома я залез в горячую ванну, воду для которой Илларион грел ведрами (просто варварство какое-то), и стал разглядывать свою безволосую грудь. Ничего, никакой отметины. А вместе с тем та тупая боль не прошла. Скорее, опустилась куда-то ниже, до живота, и там замерла.

Я даже по лбу себя хлопнул — живот. Именно он болел в первый раз, когда на меня посмотрел Ирмер. И теперь, когда я расстался с частицей дара, опять заныло там. Интересно, как связана магическая сила с моим желудочно-кишечным трактом?

— Молодой господин такой же, как и старый, — пробурчало что-то рядом.

Я не сразу распознал голос. Все-таки соседушко не докучал нам своим появлением. А первым вообще никогда не заговаривал.

— Что значит «такой же», Пал Палыч?

— Щедрый. Он тоже делился своей силой. Только все кончилось плохо.

— Ну да, — буркнул я, похолодев в горячей ванне. — Ирмер умер.

— Нет, не для господина. Для другого. С господином было все хорошо. Его дар был такой изначальным, с особенностью. А вот для ученика все обернулось плохо.

— Что случилось? Этот ученик умер?

Ответом мне послужила тишина. Зараза. Сегодня же скажу Иллариону, чтоб ничего не оставлял на ночь. Называется «как заинтриговать дурака? Потом расскажу».

К слову, может, слуга что-то знает. Он же был несколько десятилетий с Ирмером. Надо порасспрашивать. С другой стороны, слова соседушки меня немного успокоили. Прошлый господин когда-то отдал часть своего дара. И после этого остался одним из самых могущественных чародеев Империи, магом первого ранга, на минуточку. Значит, и у меня все может выгореть.

На этом я решил выбросить ненужные переживания из головы и заняться единственным, что оставалось. Ждать.

Глава 16

— Да не было у Его Светлости никаких учеников, — решительно заявил за ужином Илларион, отламывая ногу от жареного гуся. — Уж сколько я с ним был, так никого не видел. Он так и говорил: более, Илька, никаких учеников.

Слуга произнес это и замер, не донеся птицу до рта. Будто только что осознал сказанное.

— Значит, все-таки был кто-то, — взял я кусок пирога. — А сколько ты Ирмеру служил?

— Почитай, сорок три годка. Как один день пролетели. Он, бывало, прикрикнет так: «Илька! Неси кафтан скорее». А у самого глаза смеются. Не злобливый был. Больше так, для порядку. Нашего брата если баловать, он же на шею сядет. Эх, какого человека потеряли, пусть земля ему будет пухом. Вы, господин, и кулебяку берите. Она чудо как хороша.

— Я по этому поводу с тобой тоже поговорить хотел, — отодвинул я стакан с чаем. — Ты мне скажи вот, что у нас на столе?

— Да всего по чуть-чуть, — не понял моего вопроса Илларион. — Щи еще остались, птица, опять же. Рекомендую. Ее хоть и застенцы поставляют, но владелец трактира сам отбирает. Студень вот, вы зря не ели, он для растущего организма полезен. Сало, опять же, буженинка, грузди соленые, согласен, на любителя. Ну и по мелочи: пироги и пирожки, расстегаи, пирожных я уж брать не стал. Баловство это все.

— Милый мой, Илларион. Как бы тебе помягче сказать… Не считаешь ли ты, что этого чуть-чуть очень дофига. Прям, довольно сильно.

— До чего, господин?

— Много это, очень много. Вот сколько ты потратил?

— Двенадцать рублей всего. Разве то деньги? К тому ж, я там не последний человек, меня все знают. Сколько уж там столуемся. По полной не ломят.

— Послушай, мой не последний человек. Думаю, нам нужно жестко урезать осетра.

— Как же его резать, ежели я его и не брал? Осетр дорогой. Лучше карпа или судака. Застенная речная рыба, господин, на удивление довольно неплоха. Но хотите осетра, завтра возьму.

— Да, блин, я совершенно о другом, — начинал я немного нервничать.

— И блинов могу взять. Хотя, сказать по правде, они там не особо. Вот у Севастьяна, что в Голодаевском1 переулке, но туда каждый день не походишь.

— Так, все стоп. Я о другом. С завтрашнего дня мы жестко урезаем расходы. В день тратим на еду не больше десяти рублей. Это завтрак, обед и ужин.

— Помилуйте, господин, что же я на десять рублей возьму? — в глазах Иллариона читался неподдельный ужас.

— Вот и постарайся уложиться. Бери ровно столько, сколько мы можем съесть. Без всяких этих твоих разносолов. Будем звонкими и стройными. Сейчас, кстати, это модно.

— Когда это мода такая пошла, костями греметь? — все еще возмущался Илларион.

— Решено, у нас наступает режим тотальной экономии. Все равно большая часть еды потом в таз отправляется.

— Пал Палыч же тоже столуется.

— Вот я о нем и говорю, — рубанул я воздух ладонью. — Мы его не звали. Пользы с него никакой. Жрет да книги портит. А спросишь чего, так вразумительного ответа не получишь. Хочешь жить, умей вертеться. Пусть сам и вертится.

Откуда-то сверху из угла раздалось возмущенное неразборчивое бормотание. Однако я был непреклонен.

— И теперь за каждую копейку будешь отчитываться. На хозяйские нужды в конце недели составляешь список, а я его одобряю или нет. Понял, Илларион?

— Как тут не понять, — слуга с грустью смотрел на гуся. Как на друга, с которым скоро придется попрощаться.

— Вот и отлично. Все, я спать.

Правда, судьба мне сегодня не благоволила. И выспаться не удалось. Я долго ворочался в кровати, прокручивая события прошедшего дня. Учебу, футбол, и конечно же, Будочника. И еще на зубах скрипел этот дурацкий зубной порошок. Вот спрашивается, какого черта не покупать нормальную пасту? Все равно этот же порошок от нас возят. Вообще не знал, что такое до сих пор производят.

Что до остального, то именно сейчас я чувствовал себя нормально. Прям реально неплохо. Словно не отдал часть собственного дара. А живот болел разве что из-за того, что я обожрался.

Проворочавшись с добрый час, я задремал. Но вскоре проснулся. И сразу понял: что-то не то. Во-первых, в комнате очень плохо пахло. Да что там, воняло. Сердце бешено забилось и мне казалось, что его стук гулким эхом разносится по всему помещению.

— Кто здесь? — спросил я, шарясь по столику. Нащупал только здоровенный подсвечник.

— Не бойся, лицеист, не бойся, — раздалось из темноты.

Я шарахнулся, ударившись о спинку кровати. И только теперь различил в полумраке фигуру, сидящую на кресле.

— Как Вы сюда попали?

— Это просто. Лицеист не повесил защитные заклинания на дом. Будочник вошел.

— А жандармы? — я вспомнил о недотепах, которых удалось провести на футболе, и по моей спине заструился холодный пот.

— Псы Будочнику не помеха. Слишком глупы. Будочник умнее. Будочник прошел.

Он неторопливо поднялся на ноги, приблизился ко мне и отобрал подсвечник. После зажег несколько свечей не применяя никакого заклинания, положил обглоданную жирную тушку гуся прямо на столик, вытащил сигарету и тут же прикурил. Точнее огонек на ее конце появился сам собой.

— Вообще-то здесь не курят, — я стал потихоньку возвращаться в действительность и осознавать, что ничего страшного не произошло. Просто мой экстравагантный знакомый решил навестить среди ночи.

Он посмотрел на меня несколько удивленно. Словно я был немым много лет и вдруг заговорил. Поставил подсвечник на место, но продолжил курить.

Самое интересное, он изменился. Пропали синяки под глазами, да и сам взгляд перестал быть пугающе сумасшедшим. Исчезла щетина, а на щеках теперь заиграл легкий румянец. Будочник и приоделся. Достал откуда-то длинный потертый сюртук черного цвета и бежевые в клетку штаны. Не скажу что прикид ему жутко шел, но он стал похож на человека.

— Будочник пришел учить, — сказал он, разглядывая меня и окутывая комнату сизым дымом.

— А нельзя было сделать это в более подходящее время? — сел я на кровати, пытаясь на ощупь найти тапки.

— Будочник сам решает, когда и где будет учить лицеиста, — тоном, который не подразумевал споров, ответил ночной гость.

Я протер глаза, чувствуя, как тяжелый свинец разливается в висках. М-да, чертов день даже не думал заканчиваться. Но все же я решительно тряхнул головой и поднялся, снимая одежду со стула. Как ни ругал меня Илларион, а от старой привычки я отказаться не мог. Вроде и шкаф есть, а так удобнее. Иногда слуга, конечно, пробирался тайком ко мне и перевешивал все. И утром выслушивал мои очередные тирады, когда я не мог найти рубаху.

Сейчас Будочник жестом остановил меня, попыхивая вонючей сигаретой. Мол, одеваться не нужно.

— Никуда не надо идти. Здесь подходящее место.

— А нас не услышат?

— Будочник об этом побеспокоился, — отмахнулся ночной гость, разваливаясь на кресле. Будто готовился к представлению. — Давай, лицеист, колдуй.

Он поднял руку, растопырив пальцы, и меня прижало к полу. Словно кто-то невероятно могущественный немного изменил силу земного притяжения. Вот только Будочник делал это играючи, одновременно стряхивая пепел сигареты на ковер.

— Давай, лицеист, ведь погибнешь. Не буду жалеть, лицеист, не буду!

Я с трудом пошевелил пальцами, формируя Эгиду. Правда, в нынешнем состоянии попросту бесполезно рассекал воздух. Ничего не получалось. А еще было больно и не удавалось сосредоточиться.

— Не буду щадить, лицеист, не буду, — придавил меня сильнее Будочник к полу, глядя с некоторым презрением.

В голове зашумела кровь, недавний ужин подкатил к горлу. Перед глазами стоял листок с изображением Эгиды. Провести рукой сверху вниз, потом вокруг, закрепить две точки. Ну же, ну же!

— Жалко лицеиста, жалко, — притушил окурок Будочник. И сложилось такое ощущение, что даже собрался уходить.

И тут у меня в голове щелкнуло понимание. А ведь он не шутит! Что называется, это не учебная тревога. Он не Протопопов, который специально бросал холодняк в пятнадцати сантиметрах от головы. Этот психопат действительно может меня убить.

Перед глазами все померкло, однако пальцы в пустоте нащупали нечто осязаемое, пластичное. Из чего можно сделать что угодно. Уцепились, стали быстро-быстро порхать вокруг, вкладывать в форму невесть откуда появившуюся силу. Внезапно звуки притихли, а я очутился в подобии подводной лодки. И самое главное — давление отступило. Даже дышать стало намного легче.

Несколько секунд потребовалось, чтобы прийти в себя и понять — это действительно Эгида. Только в отличие от первого раза, теперь она была намного мощнее. Даже не знаю, неужели ранга третьего? Попросту немыслимо. И это после того, как отдал часть дара. Да я, мать его, крутой маг! Николай Ирмер-Куликов Мерлинович!

— Снимай, — махнул мне рукой Будочник, вновь садясь в кресло и закуривая. — Снимай, лицеист, свое заклинание.

Если честно, было жалко расставаться с Эгидой. Мне нравилось созданное сейчас заклинание. Его можно было даже сравнить с произведением искусства. Ну хорошо, современного искусства. Где ничего не понятно, но стоит кучу денег. Я послушно провел по форме ладонью, и она рассыпалась.

— Давай, лицеист, создай заклинание, — приказал Будочник.

— Какое?

— Любое. Ударь меня Кистенем, лицеист. Не жалей Будочника.

Я пожал плечами и выдохнул. Кистень, значит? Пальцы пробежали по воздуху, пытаясь сформировать заклинание. И когда ничего не получилось, я даже не удивился.

— Хитрый, хитрый, лицеист, — усмехнулся ночной гость. — Ты так любишь себя, так жалеешь. Бедный, лицеист, несчастный… Зажался, забился в раковину и боишься высунуть голову. Хочешь, я еще раз попытаюсь убить тебя?

— Нет, — быстро ответил я.

На этот раз форма какое-то время немного держалась в воздухе, после чего развалилась на части. Я поежился, ожидая самого худшего. А когда Будочник поднялся на ноги, я замер, как крохотный котенок перед пастью громадного пса.

Но то, что произошло следом, полностью сбило меня с толку. Мой экстравагантный учитель приблизился вплотную, мягко взял за плечи и вкрадчивым голосом стал быстро и сбивчиво говорить.

— Твоя голова отказывается слушаться. Она ставит заслон. Кричит: «Нет, нет, я не буду это делать». Ты думаешь, что дар пробуждается, когда ты боишься умереть?

— Ну да.

— Нет, он пробуждается, когда ты боишься не жить.

— Разве это не одно и то же?

— Разве молоко и грязь не одно и то же? — рассмеялся Будочник. — Разве штаны и крыша не одно и то же?

Он был совсем рядом, но теперь мне не хотелось отстраниться. От него не несло нечищеными гнилыми зубами. Только терпким крепким табаком, который щекотал нос. И именно сейчас я чувствовал, что Будочник действительно пытается помочь. Просто делает это, как умеет.

— Вспомни, лицеист, когда ты боялся не жить?

Я сглотнул, обращаясь к самому недавнему воспоминанию. Громадный незнакомец в узком переулке собирается размозжить мне ноги. Я боюсь. Да, очень сильно.

— Лицеист, ты дуришь и меня и себя, — чуть ли не закричал Будочник. — Вспоминай, вспоминай.

Он сильно постучал мне по лбу, даже голова заболела, и снова уставился своими глубоко посаженными глазами.

Ладно, тогда что? Пугало. Идеально подходит. Тварь из Разлома, которая нагнала ужаса. Да что там, я был готов на весьма странные вещи. Только я представил, как мы встречаемся с пугалом, и сразу получил по лбу длинным пальцем. Кстати, Будочник ногти постриг.

— Лицеист, ты невыносимо туп, невыносимо. Туп, как пробка из-под шампанского. Я говорю о настоящем воспоминании, которое сделало тебя тем, кто ты сейчас есть, а не детских шалостях. Ты знаешь, о чем. Просто боишься. Не хочешь признаться в этом. Посмотри на меня, прямо в глаза, и вспомни, когда ты по-настоящему боялся не жить?

Взгляд Будочника не пугал, скорее, завораживал. Как крутящаяся черно-белая гипнотизирующая спираль. И я вспомнил.

Мозг словно молнией пробило.

Это оно!

То самое!

Я стою в узком коридоре между прихожей и кухней, с придыханием слушая, как кто-то ковыряется в замке. За окном крупными хлопьями идет снег. В туалете потрескивает лампочка. Играет на проводах свою симфонию ветер.

Но всего этого не существует. Только входная дверь, звон ключей и я.

И вот когда свет от подъездного плафона вырисовывает передо мной дорожку, когда открывается дверь, появляется она. В заснеженном пальто, красном берете с дурацким помпоном и тощим пакетом в руке. Раскрасневшаяся с мороза, растерянная и хмельная. Но этого я еще не понимаю.

— Тетя Маша, — с плачем подбегаю и обнимаю ее. — Почему ты меня бросила?

— Колюся, я же не бросала. Ты уснул, а я в магазин сбегала быстренько. Ты чего проснулся? Приснилось что?

— Мне приснилось, что меня нет, — всхлипнул я. — Что все вокруг есть, и папа, и мама, и ты, а меня нет. А потом… потом я проснулся. И вспомнил, что папы нет. И мамы. И тебя не было.

— Ну же, Колюся, не плачь, — присела на колени передо мной тетя Маша.

Обнимать ее холодно, но отпустить боязно. Поэтому я в одних трусиках и тоненькой майке прижимаюсь все сильнее. В глазах ее блестят слезы. От тети Маши неприятно и резко пахнет странным. Но я не отпускаю ее. Не отпускаю даже тогда, когда она поднимает меня на руки и несет в кровать. И даже засыпая, не отпускаю…

— Это был первый раз, когда она выпила, — сказал я срывающимся голосом, стараясь удержать эмоции внутри. — Точнее, первый раз, когда я заметил. А потом все пошло по наклонной. Это тот самый момент.

— Это тот самый момент, лицеист, — негромко сказал Будочник, осторожно поглаживая меня по голове. Будто боялся. — Ты большой молодец, лицеист. Посмотри сам.

Он шагнул назад, указывая на мои руки. И только теперь я понял, что на них будто надеты большие варежки. Сила объяла конечности и жаждала лишь одного — излиться в какое-либо заклинание.

Я легко соткал Глаз. Всегда было интересно, как это — смотреть сквозь предметы. Заклинание четвертого ранга, на которое у многих уходили годы, далось без всяких усилий. Напротив, мне почудилось, что форма обретает реальность намного быстрее, чем я наполняю ее силой. Как послушный пес, угадывающий заранее команду хозяина.

Ночной Петербург спал. Тускло светили фонари, дремали двое жандармов, бодрствовал только третий, замерли в беззвучной тишине и большая улица, и проулок.

Я ходил по комнате, глядя на ладони. Чего бы еще создать? И тут же получил сильный удар по рукам.

— Ты делаешь только то, что я говорю, — грозно процедил Будочник. — Уговора, что ты умрешь не было. Я еще не научил тебя всему, лицеист.

— Да я… я…

— Молчи, лицеист, и слушай. Ты нащупал свою точку вхождения. Она словно книга, которая постоянно лежит на полке. Придет время, и ты будешь знать, где именно она лежит. Сколько в ней страниц, сколько она весит. Ты научишься брать ее мгновенно, даже не глядя на нее.

— Почему учителя в лицее не говорили нам об этом?

— Учителя, — презрительно скривился Будочник. — Они глупы. Еще глупее тебя, лицеист. Считают, что дар — это нечто сакральное. Сакральное-макральное. Дар должен проявить себя сам, — сказал он чужим тонким голосом, видимо, кого-то передразнивая. — Нельзя, нельзя, Григорий, насильно извлекать дар.

Он точь-в-точь как тогда, при первой нашей встрече, испуганно закрыл себе рот рукой. Но быстро оправился и продолжил. Сначала робко, потом все больше распаляясь.

— Сколько магов сошли с ума, не в силах проявить себя, лицеист, сколько? Спроси меня, спроси. Я отвечу, отвечу. Сволочи!

Он затрясся, готовый разрыдаться, и неожиданно затих. Замер, словно был роботом и у него вдруг сели батарейки.

— Я научу тебя. Ты научишь себя. Научишь всех. До кого только дотянется рука. Мы поможем друг другу лицеист. Мы им всем покажем. Ведь так, так?

— Так, — неуверенно пробормотал я.

— Замечательно, — обрадовался Будочник. — Теперь звенит звонок, ой, как громко, выключите, выключите. Все, прозвенел, урок окончен, все расходимся. Всем спасибо, до следующей встречи.

Он рывком, одним большим шагом приблизился ко мне и картинно ткнул в грудь пальцем. Не знаю, что произошло. Было это какое-то заклинание или он опять использовал силу напрямую. Но я парализованный упал на кровать, не в силах пошевелиться, а после услышал голос сверху.

— Твои каналы забиты дерьмом, лицеист. Дерьмом, прелой листвой и грязью. Их надо чистить, иначе ты так и останешься дерьмовым магом с дерьмовыми каналами. Отдыхай. Провожать не надо, я найду выход. И кулебяка, кстати, хороша, очень хороша.

Все звуки затихли, будто Будочник замер и до сих пор стоял, насмешливо глядя на беспомощного меня. Но голова стала чугунной, тяжелой до невообразимости, и поднять ее не представлялось возможным. Еще я чувствовал, буквально ощущал кожей, что он ушел, оставив после себя лишь крепкий запах сигарет. И только тогда я провалился в долгожданный спасительный сон.

1. Голодаевский переулок — в нашем мире более известен как Каховский (прим. автора).

Глава 17

Только утром я понял, что никакое заклинание Будочник не использовал. Все дело было во мне. Я вообще многое понял. И про каналы, и про дерьмо, и про магию.

Мой незадачливый учитель имел в виду, что я попросту не готов использовать подряд несколько высокоранговых заклинаний. Только и всего. Технически могу, но ответка будет очень жесткой. Так и произошло.

Я лежал не в состоянии пошевелиться и лениво глядел, как бурчит Илларион, собирая окурки с пола.

— Оно понятно, конечно, дело молодое. Сам таким был. Ничего тебе не нужно боле, только бражки выпить да девок грудастых потискать. Но зачем же о ковер сигареты тушить, господин?

— Илларион… — лениво ворочал языком я. — Иди к черту.

— А мне не трудно, я схожу, коли мне дорогу кто покажет, — философски заметил слуга. — Однако ж я Вам единственный как есть скажу. Эта дорожка, она широкая, вольготная, да только никуда не ведет.

— Илларион, иди уже, — почему-то меня невероятно бесила его болтовня. — Хотя, постой. В лицей сходи к господину Зейфарту, надо передать, что я заболел. Скажешь, что от меня, тебя должны пропустить.

А что? Директор же сам говорил, чтобы я обращался.

— Это нетрудно, — кивнул слуга. — Господа из Третьего Отделения интересовались уже, поедете ли. Им тоже скучно, наверное.

Угу, пусть радуются сентябрьским теплым денькам. Вот наступит октябрь, который в нашей полосе с постоянными ветрами и влажностью тоже не айс, вспомнят они эту славную пору.

Он ушел, а я остался наедине с мыслями. Значит, Будочник говорил, что я нашел точку входа. Только не совсем понятны его слова, что он научит меня, а я уже научу всех. Тут бы самому копыта не отбросить.

Наверное, таким и бывает похмелье. По крайней мере, я посмотрел в прикроватное зеркало и напомнил себе тетю Машу. Утром после пьянок она ходила с таким же выражением лица вроде — пошло оно все. Не было даже желания попробовать поколдовать, чтобы закрепить ночное обучение. Что-то мне подсказывало, что даже Погребальный звон сейчас убьет меня. Как минимум, звуком.

Впрочем, побыть наедине мне было не суждено. Что-то заскреблось под самым потолком.

— Почему мне кажется, что это не крысы на крыше? — спросил я вслух, поморщившись. Даже звук собственного голоса раздражал.

— Какие крысы? — усмехнулся соседушко, материализуясь. — Я их давно извел.

Он появился в верхнем углу комнаты. И честно говоря, несмотря на свою комичную внешность, смотрелся довольно жутко. Как из какого-нибудь фильма про изгнание дьявола из тела.

— Съел, что ли? — спросил я.

— Извел, — уклончиво ответил тот.

— Ладно, Пал Палыч, слезай оттуда, жути не наводи.

Соседушко послушно спрыгнул, застыв в тёмном углу комнаты, как неприкаянный родственник.

— С чем пожаловал? — спросил я. Если честно, вести разговоры с приживалой не хотелось. Но зачем-то же он пришел.

— Тяжко мне, хозяин, — шаркнул ножкой тот. — Серчаешь ты на меня, Ильке сказал рацион урезать. По ночам друзей всяких в дом пускаешь. Они подчистую все подъедают, а без еды я остаюсь. А мне без калорий никак нельзя. Мозг, он пищу требует.

— И не только мозг, так? — перевернулся я на бок, глядя на чудаковатого толстячка. — Ну, и что дальше?

— Договариваться надо. Находить общие точки зрения на решение сложившейся проблемы.

— Так тут все просто. Я сейчас введу краткий курс в современный капитализм, если ты такой у нас до фига умный. Пусть и времени займет много. Человек, хотя ладно, пусть будет существо, выполняет какую-то работу. За это ему платят деньгами, какими-то услугами или товаром. В данном случае — едой. А, нет, не много времени заняло. Сечешь, о чем я говорю?

Тирада далась мне с трудом. Даже в голове зазвенело. Но низкий толстячок стоял, рассматривая прожженные в ковре дырки. И молчал.

— Илларион выполняет работу по дому, приносит еду, чистит костюм, да много чего делает. В общем, добросовестный домохозяин. За это бесплатно кормится, и, судя по моим прикидкам, какую-то сумму оставляет себе.

— На пропой он себе оставляет, — сказал Пал Палыч и тут же спохватился, поняв, что сболтнул лишнего. — Илька не запойный, но изредка разговляется. По праздникам.

— Допустим. Но пользы от него гораздо больше, чем затрат. А вот ты…

Теперь замолчал я, разглядывая соседушку. Ну а что? Не все же мне речи толкать. Пусть и сам напряжется. Я вот от нашего разговора даже взмок.

— Новый хозяин пусть и молод, но довольно прагматичен, — взглянул на меня Пал Палыч.

Ага, станешь тут не прагматичным, когда каждый норовит тебя нагнуть.

— Все, что я могу предложить — это мудрость, почерпнутую из книг и жизни, — вздохнул соседушко.

— Спасибо, мы Вам перезвоним, — зевнул я, поворачиваясь обратно на спину. — В смысле, без обид, Пал Палыч, но мне это не интересно.

— И прочую информацию, — торопливо проговорил соседушко. — К примеру, кое-что могу рассказать о Вашем даре.

— Хм, давай.

— Господин Ирмер тоже делился своей силой. И после этого не стал слабее, в отличие от прочих магов. Такова исключительная природа его дара. Этот секрет знали всего несколько человек. Потому что если бы правда открылась…

Я кивнул. Ну да, когда у тебя под руками бесконечный донор, который может постоянно накачивать магов, повышая их ранги, это серьезное оружие. Понимаю, почему Ирмер молчал. Но родился и другой, более важный вопрос.

— Получается, я такой же?

— Пока рано что-нибудь говорить, хозяин. Только мне кажется, Вы упускаете одно очень важное обстоятельство. Если Вы запряжете скаковую лошадь в груженую телегу, одна издохнет. А вот если поставите ломовую кобылу, она все утащит.

— Каналы забитые дерьмом, — вспомнил я слова Будочника. — Значит, все дело не в количестве силы и мощи дара. Точнее, не только в этом. А именно в человеке, который этим даром управляет.

— Все так, — легко согласился соседушко. — Не бывает сильного мага без одной руки, потому что только полноценный человек нужен дару. Чтобы он струился внутри, как полноводная река. Таков Ваш новый друг. Все русла внутри него чисты и широки. У него другая проблема. Река слишком мелка и все время усыхает. Потому он и может жить только чужим даром.

Я задумался. Вообще это многое объясняло. Дар вроде электрического тока, который струится по проводнику. Если у того хреновая катушка, то и на выходе мы получаем крохи.

— Вот можешь же, когда захочешь, — улыбнулся я. — А что там про ученика Ирмера?

Пал Палыч замотал головой и стал пятиться, медленно исчезая. Вот блин, опять?!

— Понял, понял, есть темы, на которые ты не можешь разговаривать, вроде своего родного мира, так?

Соседушко остановился и после непродолжительных колебаний кивнул.

— В следующий раз так и говори. Только не исчезай. Как-то это невежливо. Сразу хочется кого-то позднего ужина лишить.

А в голове мелькнула шальная мысль. Вдруг этот ученик и связан как-то с тем разломным миром? Он пришел оттуда? Или отправился? Интересно, как? Хотя маги сюда же как-то переместились. Связь ученика и Разломов объясняла бы страх соседушки. Правда, это не вносило ясности.

— Хорошо, Пал Палыч, будь по-твоему. Я распоряжусь, чтобы Илларион покупал чуть больше еды, чем нам нужно. А то ты, того глядишь, со всеми крысами в округе расправишься. Что не сказать чтобы плохо. Ты же станешь периодически со мной разговаривать. Очень уж у вас тут интересно.

— Приятно иметь дело с умным человеком, — кивнул собеседник. И уже даже собрался отправиться восвояси, точнее в библиотеку, но я остановил его.

— Подожди, Пал Палыч, почему ты решил, что ночной… гость мой друг?

— Так на дом заклинание защитное наложено, — пожал плечами соседушко. — Странное и не особо сильное. Скорее, сигнальное. Срабатывает только на тех, кто входит с мыслями навредить обитателям.

Ага, весело. Будочник меня почти убил своими гравитационными штучками, но сигнализация не сработала. Потому что злого умысла у моего забавного во всех отношениях учителя не было.

Зато стало понятно, что жандармы здесь все-таки не совсем бесполезны. Они потому и расслабились, что знают, ничего плохого со мной не должно случиться. А если что, так сразу услышат. Ну хоть это немного успокаивало. Что называется, моя вера в человечность восстановлена. И в людей Максутова.

До обеда я страдал от безделья, валяясь в кровати. От книг тошнило и болели глаза. А других развлечений сюда не завезли. Конечно, я бы не продал душу за работающий телефон с интернетом, но хотя бы потупить в телевизор было бы неплохо.

Вскоре вернулся Илларион, который заодно зашел к Фиме и предупредил, что сегодняшняя тренировка проводится без меня. Я примерно представлял, что там будет — ничего хорошего. Стадо баранов бегает за мячом, забыв все, чему их учили. Ну, может пасик пару раз отдадут, если все звезды сойдутся. Тренировка без тренера — это вакханалия. Так было и будет всегда. Значит надо быстрее приходить в себя. Мне казалось, что еда в этом плане может здорово помочь.

Обед был не в пример скромнее, чем обычно, но я не съел и половины. Банально не хотелось.

К вечеру уже немного попустило. Я даже медленно, как после тяжелой болезни, ходил сам до туалета. А то Илларион с какой-то эмалированной уткой с ручкой уже стал порядком доставать. Мол, вы, господин, дела делайте, я к подобному привычный. Даже отвернусь, если стесняетесь.

Зато перед самым ужином в нашу дверь постучали. Это было настолько неожиданно, что стук костяшек в пустом доме заставил вздрогнуть. Пришлось даже прислушаться к тяжелым шагам слуги и скрипу входной двери. Я ожидал кого угодно — товарищей по лицею, Самарина, Зейфарта или даже Максутова (чем черт не шутит), однако появившийся на пороге Илларион выглядел обескураженным..

— Граф Билибин, господин.

— Кто? — удивился я. У меня не самая лучшая память, но что-то мне подсказало, что с таким персонажем я еще не сталкивался.

— Он представился как управляющий компанией по перевозке товаров.

Илларион передал мне крохотную визитку, сделанную уже явно после перехода. «Управляющий по экспорту и импорту товаров первой необходимости компании «Туда и обратно» Граф Билибин Всеволод Кириллович».

— Что ему надо? — удивился я.

— Сказал, что хочет поговорить с глазу на глаз, господин. Жандармы его проверили, оружия нет. А сам он недом, так что…

— Хорошо, дай мне минуту.

— Я могу помочь, — участливо отозвался Илларион.

— Я же сказал, что сам. Просто дай минуту.

Со временем, конечно, немного промахнулся. Пришлось потратить с добрую четверть часа, чтобы одеться подобающим образом. Но, к чести господина Билибина, он встретил меня в гостиной с добродушной улыбкой, даже не подумав сердиться за вынужденное ожидание. Словно целью всей его жизни была встреча со мной. Поэтому — что эти жалкие пятнадцать минут?

— Господин Ирмер-Куликов, искренне рад знакомству, — поклонился он, а после подал руку.

— Взаимно, — ответил я ему тем же. — Только я…

— Несколько любопытствуете, почему я здесь? — улыбнулся Билибин.

Напоминал граф сдобный приятный пирожок, обмазанный сверху маслом. Румяные щечки, курчавые волосы, закрывающие лоб, искрящиеся жизнью карие глаза и едва намечающийся второй подбородок. Его движения были чуть манерными, словно он играл на сцене и понимал, что на него обращено множество взоров. Меня смутили лишь излишне волосатые пальцы. Держу пари, ему и носки шерстяные носить не надо, вспотеет.

— Моя компания, с дозволения Его Имперского Высочества, занимается торговлей с Вашими соотечественниками. Мы, конечно, не единственные в этой сфере, но наиболее крупные представители. И теперь намерены расширяться.

Он подождал, будто надеялся, что я сейчас поддержу разговор. Я лишь кивнул.

— Главная проблема нашего города — это несколько стесненные границы. Могли бы мы подумать, что дворяне будут обитать в доходных домах из-за отсутствия не денег, а именно — подходящего места жительства?

— Я — уж точно нет.

— Вместе с тем нельзя сказать, что чиновники работают спустя рукава. Они понимают сложность сложившейся ситуации. Вы видели дом, который построили на улице Святого Николая?

— Нет, не видел, — честно признался я, пытаясь вспомнить название, которое уже слышал. Вроде, где-то в западной части, куда я пока не добирался.

— А он не один. Петербург не зачах, он изменился. И продолжает меняться.

Это было правдой. Из-за стены сюда поставлялось много стройматериалов. На улицах постоянно раздавались дребезжание пилы, протяжное пение рубанка, скрежет мастерка. Чем дальше ты уезжал от центра, тем явственнее понималось, что в Петербурге постоянно что-то ломается и строится.

Но вместе с этим мне было категорически плевать на изменение архитектуры северной столицы. И наверное, Билибин прочитал это в моем взгляде. Потому что сразу же перешел к делу и стал говорить быстрее.

— После разрешения некоторых недоразумений с Вашими соотечественниками, мы нашли общие точки соприкосновения с застенцами. И я выкупил несколько зданий под склады. Не скажу, что они идеально подходили, но до поры до времени меня все устраивало. А теперь… Одно из них хочет приобрести очень влиятельное лицо. Таким обычно не отказывают. Да и признаться, Николай Федорович, давно пора расширяться. Дела идут в гору.

— Вы узнали мое отчество, — улыбнулся я, немного вымотанный напором гостя.

— В моем деле информация лишней не бывает, — кивнул Билибин. — Навел справки.

— И чем же я могу Вам помочь?

— У Вас есть подходящая для моих задумок земля. На ней раньше был судостроительный завод. Сейчас там уже почти ничего не осталось, я проверил. Да и для Вас он будет больше обузой. Ведь в конце года необходимо платить налог. К тому же Вы несколько стеснены в средствах.

— Да? — напрягся я.

— Прошу прощения, но я же говорил, что навел справки. В делах подобного рода мелочи очень важны. На днях Вы сняли все средства с банковского счета. Источников дохода у Вас нет. Скоро платить за аренду этого дома. Одни сплошные расходы.

Билибин добродушно улыбнулся, но я понял, что это лишь маска. Он теперь походил на хищника, который почуял добычу, но старательно прячет зубы.

— Поэтому с присущей мне щедростью и глубоким уважением к Вашим соотечественникам, я предлагаю выкупить у Вас эту землю. Скажем, за сто тридцать тысяч рублей. Сумма, согласитесь, довольно внушительная.

Я даже дышать перестал. Сколько, сколько? У меня проблемы со слухом, или он действительно после «сто» сказал «тридцать»? А еще там было « тысяч» . Это ж сколько бабок? Да я же, да мне же… Неужели наступила белая полоса? Только мне понадобились деньги, и сразу появился передо мной румяный человечек, который их мне предлагал. И все бы хорошо, да только меня очень смущала эта вымученная улыбочка Билибина. Как говорят, на рынке всегда один дурак, а другой подлец. Дурак не знает цену, а подлец очень хорошо ее знает. Я постарался взять в себя в руки и дышать ровнее.

— Я бы мог сдавать Вам землю в аренду, – осторожно заметил я, прощупывая почву.

— Боюсь, я не могу пойти на это, — улыбка впервые на мгновение сошла с лица Билибина. — Там предстоит громадная перестройка. Необходимо возвести ангары, дополнительные строения, да много чего. Поэтому мне нужно, чтобы земля находилась в собственности. Сто тридцать тысяч — прекрасная цена.

— Спасибо за щедрое предложение, — теперь и я фальшиво улыбнулся. — Но Вы же знаете, я человек здесь новый. Мне необходимо посмотреть самому, посоветоваться.

— Посоветоваться? С кем? — повысил голос Билибин. Он тут же спохватился и продолжил более сдержанно. — Николай Федорович, я пришел к Вам, рассчитывая на Вашу разумность. Я не могу ждать долго. И буду рассматривать другие варианты. Если же Вы после долгих раздумий решите согласиться, то сумма выкупа может стать гораздо ниже.

— Пусть так. Но все-таки я подумаю.

— Что ж, не буду больше тратить Ваше время, — поднялся граф.

По всему было заметно, что он рассчитывал на иной исход разговора, но старался не подавать виду.

— Буду с нетерпением ждать Вашего решения. И надеюсь, что мы договоримся в ближайшее время. На визитке есть адрес, где меня можно найти.

Билибин ушел, а я еще долго сидел в кресле, обдумывая услышанное. То,что цена за покупку занижена — к гадалке не ходи. Он рассчитывает, что я несмышленый пацан, который не знает цену деньгам. И только прижало, как меня можно брать голыми руками.

А ведь именно так он и поступил. Причем правильно выждал время. Сколько прошло с момента, когда я забрал деньги из банка? Держу пари, он знает и куда они пошли. Но пришел граф только сейчас. Дал мне время немного помариноваться в грядущей бедности.

Какие варианты теперь? Выйти на его конкурентов и прощупать реальную цену земли? Только не факт, что она им будет так же нужна. Но верно и другое. Надо самому посмотреть, что же там за судостроительный завод. Может, и продавать не придется.

— Илларион, что там с ужином? — крикнул я.

— Только Вас и жду, господин. Поедите хорошо, завтра как новенький станете. Их превосходительство сказал, что надеется, Ваша хворь, как же это… носит временный характер. И скоро Вы появитесь в лицее.

— Ну уж точно не завтра, — ответил я. — Завтра, Илларион, мы едем осматривать наши владения.

Глава 18

Я хмуро трясся по неровной дороге на окраине Петербурга, изредка недовольно оглядываясь на сопровождающих нас жандармов. Вот ведь, сволочи. Отпустили пролетку, которая обычно возила меня в лицей, мол, я же болею. а у них каждая карета на счету. Свой же экипаж оставили. Молодцы, нечего сказать. Вот только они на императорском довольствии, а мне пришлось три с половиной рубля тратить, чтобы доехать до судостроительного завода.

Сказать по правде, в этой части города было довольно уныло и пусто. Как объяснил Илларион, не очень здешние места петербуржцы жаловали. Ветрено, далеко от центра, вечный холод с Финского залива. Ну, раньше так было. Теперь-то понятно, что все вроде как измениться должно.

Но руки государственного архитектурного департамента сюда еще не дотянулись. Сказать по правде, глядя на пустынные песчаные косы, с кое-где только намечающимся фундаментом, я искренне недоумевал, зачем Билибину понадобилась именно моя земля? Территории здесь хватало. В том числе, намного ближе к основным улицам города. Что, по моему мнению, гораздо удобнее в плане логистики. Странно все это, очень странно.

Хотя еще одно загадочное обстоятельство произошло, когда мы почти оказались на месте.

— Наш завод там, что ли? — указал я Иллариону. — Где трубы?

— Помилуйте, господин, это крематорий. Ваша земля за ним.

Как оказалось, завод находился на вытянутом полуострове прямоугольной формы, похожем на широкий волнорез. Я разглядел там какие-то здания, кстати, вполне целые. И что интересно, внятной дороги к моим владениям не было. Даже намека на мостовую. Перед заводом, практически перекрывая выход на улицу, раскинулся крематорий, состоящий из нескольких отдельных зданий. Не думал, что здесь настолько прогрессивное общество.

— И многие у вас пользуются услугами крематория?

Илларион недоуменно посмотрел на меня, словно я сказал жуткую глупость. А потом хлопнул себя по лбу.

— Совсем забыл, господин, что Вы порядков наших не знаете. Просто о том всем известно.

— Да что известно? — нахмурился я. Терпеть не могу, когда говорят загадками.

— Почитай, лет семьдесят назад Николай III указ издал. Что все маги, вне зависимости от ранга, должны после смерти в крематории сжигаться. Уж сколько через то бунтов было! Их так и называли, Пепельные. А потом и смирились. Пусть не сразу, но со временем. Куда деваться, коли уж император так велел? Даже церковь — этот издала, как его…

— Эдикт, — подсказал я.

— Его, родимый. Дескать, ничего страшного. Кого пламенем объяли после смерти, они Господу тоже угодны.

Ну, от этих я чего-то подобного и ожидал. Меня вообще довольно сильно интересовало, как церковь объяснила появление магов. Пока еще ни одной книжки размышлений на эту тему не встречал. Но были сейчас вопросы поважнее.

— Скажи, Илларион, а недомов тоже сжигают?

— Нет, — помотал головой слуга. — Про нас речи не было. Все так же на погосте хоронят. А вот магов, извольте, только сюда. После в специальное зданьице, на полочку. Вон там оно находится, — ткнул он пальцем. — Название еще какое-то, цветочное.

— Колумбарий, — снова подсказал я.

— Точно, господин. Истинно так и есть. И Его Светлость там теперь стоит. Я наведывался, смотрел. Все чин чинарем. Чистенько, красиво.

Именно в этот момент от здания крематория отъехал внушительных размеров отряд. Да не простой, с конным, точнее, кьярдным сопровождением синемундирных. Они держались спереди и сзади от закрытого экипажа. Более того, мои жандармы обогнали нас, знаками указывая остановиться.

— К поребрику прижимайся, окаянный, — крикнул старший, штабс-ротмистр, если я правильно определил по погонам, извозчику. — Да поскорее.

После офицер уже обернулся ко мне.

— Прошу прощения, вашблагородие, но надобно пропустить.

Я поднял ладони перед собой. Мол, все нормально. В нашем мире тоже бывали блатные кортежи, а после появления иносов их количество вообще увеличилось на порядок. Почему этот мир должен быть хуже?

Меня только заинтересовало, кого такого важного сопровождали люди из Третьего Отделения? По размаху, никак не меньше самого императора. Но у него точно никто не помирал, и вроде даже — смертельно не болел. Мне Илларион каждый день трактирные новости приносил, где хозяин заведения самолично утром читал газету.

Жандармы проехали молча, с подозрением поглядывая на меня. Ну да, физиономия у графа Ирмера-Куликова не сказать чтобы интеллигентная. Простите, как получилось. Лишь несколько из них кивнули своим товарищам да так и скрылись из виду. Что самое забавное, рядом с ними я ощутил магию. Не знаю, как это можно объяснить. Будто воздух стал плотным, как желе, да время потекло чуть медленнее. Странно, но возле своих сопровождающих я подобного не испытывал. Хотя все среди них были магами, это абсолютно точно.

— Теперь можно, вашблагородие, — махнул мне главный жандарм.

Мы свернули с мощеной улицы и затряслись по бездорожью. Блин, а еще культурная столица и все дела. Понимаю, раньше руки не доходили. Все же Васильевский остров — не самый главный. Но вот уже полгода прошло, а тут конь не валялся. Мне казалось, что здесь как раз переизбыток людей и недостаток территории.

— Стой, шельма! — закричал возница, покачнувшись на облучке. — С вас три с полтиной, Ваше Благородие.

— Илларион, отдай, — сказал я, спрыгивая на землю. — И подождите нас, похоже, мы тут ненадолго.

Нет, я помнил слова слуги, что здесь все растащили. Однако думал, что он немного преувеличил. Все-таки Ирмер был светлейшим князем, могущественным магом и все такое. Его по определению должны были бояться. Оказалось, что овца без пастуха отбивается от стада вне зависимости от того какой бы хороший этот пастух ни был. А Ирмер, как мне представлялось, забил на завод еще там, перед переходом.

Насколько я понял из книг по истории — именно здесь должна была располагаться основная база по строительству кораблей. Потому Ирмер и приобрел завод. Вот только в дело вмешалась геополитика. Границы Империи значительно расширились. Была поглощена почти вся территория Голландии. Именно там и сделали ставку на строительство флота. Что вполне логично. Производственные мощности есть, Северное море — вот оно, стоит руку протянуть. А Питер остался просто столицей.

— Даже сторожа нет, — помрачнел я, глядя на поваленный забор.

— Филимон в прошлом году богу душу отдал, — ответил Илларион. — Его Светлость нового сторожа поискал, а потом и махнул рукой.

— Это он зря.

У меня сложилось впечатление, что пусть Ирмер и был неплохим магом, но как управленец он оказался так себе. Подобное бывает с людьми, которые неожиданно разбогатели. Надо бы поинтересоваться, каким способом Его Светлость нажил себе состояние.

— Ох, — только и выдохнул Илларион. — Давно я здесь не был.

— Тут, похоже, давно никто не был.

— Пойдемте, господин, я покажу Вам все.

Я скривился. Было бы что показывать. Что здесь все растащили — я осознал еще не заходя в помещения. Вот только никогда не понимал: ну ладно, украл ты до чего рука смогла дотянуться. Но зачем окна разбивать, двери выламывать? Не удивлюсь, если в конторе управляющего где-нибудь прямо на столе кто-то оставил большую пахучую кучу… В общем, кучу.

Земли, к слову, оказалось, не сказать чтобы много. Я смотрел по документам, всего шесть с половиной гектаров. Что для завода подобного уровня — копейка. Правда, глядя на состояние своего имущества, я понимал, что в целом все справедливо.

Все мое богатство состояло из огромной пустой площадки перед зданием (здесь бы, кстати, отлично встало поле одиннадцать на одиннадцать), котельной, выложенной из красного кирпича, железокотельной мастерской — вытянутого здания с большими арочными окнами и высокой трубой, самого завода и крытого дока, весьма внушительного по размерам. Последний, само собой, располагался у воды. Ну и пустой земли вокруг.

Что вполне объяснимо — везде царила разруха. Всем строительным кранам приделали ноги, в котельной ни котла, ни топки я не заметил — все-таки железо, его сдать можно. В главном здании, где помимо нескольких цехов находилась контора то ли владельца, то ли управляющего, тоже смотрелось пусто и грустно. Везде гулял ветер, напевая о скором наступлении холодов.

— Тут даже продавать нечего, — остановился я у сваленных без всякого порядка лесов, единственного оставшегося богатства. — И не восстановишь ничего. Легче все разрушить и построить заново с учетом прошлых ошибок.

— Вам виднее, господин, для меня подобное — лес дремучий, — искренне признался Илларион, сплюнув себе под ноги. — Вот ведь, черти, нагадил кто-то.

Он принялся вытирать подошву сапога, а я прошел вперед. Что-то не билось. Во-первых, вот именно это — центральное здание идеально подходило под склад. Только окна заменить, и все. Да и остальному, если подшаманить, то применение можно найти. Разве что сухой док здесь не в тему. Но его, ладно, в расход.

Билибин же сказал, что тут все сносить надо и строить заново. Нет, я понимаю, если бы он хотел наладить здесь какое-нибудь производство. Но для хранения товара как-то слишком много мороки. С другой стороны, это его дела. Сто тридцать тысяч за эту рухлядь — на дороге не валяются.

Мы вышли наружу со стороны сухого дока и уже собрались отправиться восвояси, как произошло одно событие, испортившее не только настроение, но и одежду.

Видимо, местные сторожа не были знакомы с понятием «предупредительный выстрел в воздух». И шмаляли сразу, без всякого разбора. Потому что именно так сейчас и произошло. Я даже испугаться не успел. Точнее, сначала раздался выстрел, а потом я уже испугался. Да не за себя, а за Иллариона, который повалился как подкошенный, забрызгивая меня каплями крови.

Источник опасности я разглядел сразу — сухонького мужичка с длинным револьвером в каком-то странном сером мундире. Все пространство вокруг было затянуто белым дымом, видимо, от выстрела, а сам незнакомец щурился, оценивая степень ранения неприятеля. И лишь заметив меня вскинул револьвер снова.

Но я уже не зевал. Не знаю, что сработало раньше — возможная угроза жизни или то самое воспоминание, которое так тщательно разбередил во мне Будочник. На всякий случай я подумал и о тете Маше, и своем детском испуге. А после соткал самую простую и быструю форму защитного заклинания седьмого ранга — Баклер.

Это уже потом, анализируя, я понял, что все сделал правильно. Непонятно, пробила бы пуля мою Кольчугу? К тому же последнее заклинание тратило слишком много сил. В моем же состоянии сейчас лучше обходиться минимумом.

Но даже так Баклер вышел чуть крупнее, чем требовалось. В самоучителе его диаметр составлял не более восемнадцати дюймов, то есть около сорока пяти сантиметров. И вообще, он использовался как вспомогательное оружие при фехтовании. Я же постарался чуть сильнее, сотворив щит раза в полтора шире. И мгновенно присел за ним, не дожидаясь, пока из меня сделают решето.

Весьма вовремя. Пуля звякнула о магическую преграду и отлетела в сторону. Я выглянул, но спрятался снова. Наш незнакомый обидчик и не думал отступать. Какой несообразительный. Ну ладно, щас я тебя.

Вообще, воевать я не собирался. Пусть все друзья, включая Дмитриеву, назовут меня занудой, но калечить или убивать непонятно кого не очень хотелось. Хотя бы потому, что хотелось узнать, что мы ему такого сделали. Иными словами, прежде чем кого-то лишить жизни, его нужно попытать. А то — совсем никакого удовольствия. К тому же у меня под боком есть трое злых товарищей в синих мундирах. Они уж этого бедолагу точно на британский флаг порвут.

Жандармы, по-любому, слышали выстрелы. Только непонятно, когда и куда они прибегут. Эхо тут довольно коварное. Поэтому свободной рукой я выковал Погребальный звон. Чем хорошо это заклинание: если в тебе есть хоть капля магического дара, ты буквально его почувствуешь. Это своеобразный радар.

Правда, на его звук пришла не совсем подмога. Точнее, совсем не подмога. Из-за здания котельной вынырнули еще двое серомундирных. И плевать, что один бежал с ружьем, ведь второй уже вытянул руки перед собой. Зараза, маг!

Я влил в форму Баклера больше силы, расширяя ее. Вместе с ней увеличился и щит, теперь Баклер приходилось держать двумя руками. Я с трудом подобрался к стонущему Иллариону, прикрыл еще и слугу.

Нет, все довольно неплохо. Однако заклинание, по ощущениям, шагнуло за порог седьмого ранга. И стремительно потянуло из меня силы. Не будь вчерашней ночной тренировки, я продержался бы дольше. Но теперь спина взмокла, на висках выступил пот, а конечности затряслись.

Именно в этот момент, почти что со звуками горна, подоспела кавалерия. Разве что без коней. Забавно, но я первый раз видел, как маги действуют сообща. Ближайший жандарм выставил передо мной Баррикаду, второй прикрывал штабс-ротмистра неизвестным мне заклинанием, а последний сходу применил Громовой шаг.

Простейшее заклинание шестого ранга, рассчитанное на то, чтобы сбить с ног противника, в руках опытного мага возымело чумовое действие. Оно разметало троицу нападавших, как маленьких котят. Будто рядом с ними взорвалась граната. Да нет, с десяток гранат.

— Как Вы, вашблагородие? – поспешил ко мне ближайший жандарм. – Баклер? Разумно. Так значит, Вы дар свой пробили. Поздравляю.

Я закусил губу. Сегодня о том, что я могу управлять даром, узнает и Максутов. Какой я молодец, что не сотворил Кольчугу или Баррикаду. Тогда вопросов было бы больше. А седьмой ранг — так, мелочевка. Однако хоть это сейчас и беспокоило меня немного, но не в полной мере. Волновало другое.

— Посмотрите, что с ним, — указал я на Ильку.

— Эк его, — скривился жандарм. — Боюсь, не довезем. Ваше благородие, — обратился он уже непосредственно к начальнику, — посмотрите, пожалуйста.

Штабс-ротмистр, склонившийся над бесчувственными противниками, поднялся и быстрым шагом подошел к нам. Увидев Иллариона, он лишь поцокал языком.

— Плохой он, вашблагородие, — обратился он ко мне.

— Не жилец, — поддакнул жандарм, — не довезем.

— Селиверстов, рот закрой. И рану получше прижми. Коли был у нас хоть один лекарь, — сокрушенно сказал штабс-ротмистр. — Епифанов, давай за экипажем. Попробуем…

Было видно, что он действительно хочет помочь. Вот только сам не верил в успех возможного предприятия. Побежавший за повозкой жандарм неожиданно остановился и попятился назад. Я поднял голову и увидел причину его замешательства.

Нас окружали пятеро новоприбывших серомундирных, которых возглавлял пожилой мужчина с гладковыбритым подбородком и идеально очерченными бакенбардами. Седина еще не окончательно посеребрила его волосы, однако морщины вокруг глаз намекали, что старость не за горами. А еще я заметил, что его одежда отличалась от прочих. На ней хотя бы имелись знаки различия. Принадлежал он к кавалерии и состоял в звании полковника. Опять же, если память мне не изменяла. Поди вмести в обычную голову столько информации за столь короткий срок.

— Что здесь происходит? — грозно спросил он. — И кто вы такие?

Не знаю, что именно тогда произошло. Передо мной стоял мужчина, наверное, втрое старше. Но теперь из-за дурацкого происшествия, которое я ошибочно посчитал очередным покушением, умирал Илларион. Он если и был виноват в чем, так только в том, что не сбежал от меня, когда умер Ирмер. А выполнил последнюю волю светлейшего князя.

— Вот уж я бы хотел спросить с Вас, Ваше Высокоблагородие: что именно здесь происходит? Почему на моей земле Ваши люди покушаются на меня? Почему они ранят моего слугу и теперь он умирает здесь. И вряд ли мы довезем его живым до лекаря. И какое право после этого Вы имеете требовать с меня объяснений?

Не знаю, что это было. Видимо, графская кровь проснулась. А может, действительно накипело. Бегаешь тут, как конь педальный, пытаешься хоть как-то влиться в этот странный город, порой жизнью рискуешь. А потом в тебя стреляют на собственном заводе.

Однако полковник смутился. Он грозно обвел взглядом бесчувственных серомундирных, после чего посмотрел на меня. Но уже более участливо. Может, даже немного виновато.

— Вы, видимо, граф Ирмер-Куликов, новый владелец? — и не дожидаясь ответа полковник продолжил, уже обращаясь к жандармам: – Господа, произошла чудовищная ошибка. Мои люди приняли вас за грабителей. Прошу покорнейше извинить. Ах да, слуга.

Он махнул рукой своим, и парочка отлепившихся серомундирных проворно подскочила к Иллариону и столь же поспешно подхватила его.

— Извольте пройти к нам, — указал он в сторону крематория. — У нас есть лекарь. Не бог весть какой, пятого ранга. Но он справится с ранением. И позвольте представиться, попечитель городских кладбищ и крематориев, Кузяков Петр Евгеньевич.

Глава 19

Глядя на житье-бытье полковника от кавалерии, по странному стечению обстоятельств оказавшегося попечителем городских кладбищ и крематория, я пришел к выводу, что живу неправильно. Не нужен никакой дворянский титул и магические ранги. Необходимо найти теплое местечко, которое будет обеспечивать и тебя, и всех твоих многочисленных родственников. Хотя и в нашем мире похоронный бизнес был уделом избранных. В который точно не попадешь с улицы.

Крематорий оказался действительно огромен. Именно сейчас мы сидели и пили чай в здании, которое можно было назвать центральным офисом руководства. Мебель, явно ручной работы, ковры, потрескивающий камин, портрет императора (красивый, кстати, мужик, рослый и здоровый).

— Берите пряники, Ваше Благородие, берите, — настойчиво предлагал мне Петр Евгеньевич. — Моя кухарка их самолично печет. Ум отъедите.

Я покорно взял пряник и понял, что полковник не соврал. Пирожные из нашего трактира не шли с ними ни в какое сравнение.

— Что там с Илларионом, Ваше Высокоблагородие? — поерзал я на стуле.

— Все хорошо. Кровь остановили, пулю вытащили, жизни ничто не угрожает. Послали за Ефимом Кузьмичом. Он в городе маг третьего ранга, да и должен мне. Прямо сегодня этого Иллариона на ноги поставит. И, Николай Федорович, можно без официоза. Просто, Петр Евгеньевич.

— Хорошо, Петр Евгеньевич, — легко согласился я. От этих высокородий и высокоблагородий во рту пересыхало. — Скажите, а как давно Вы выполняете работу полиции? Грабителей, вот, решили поймать.

— Так все происходящее вокруг крематория имеет непосредственное отношение и ко мне, — развел руками Кузякин. — Сегодня они к Вам полезут, завтра ко мне заберутся. Зачем же доводить до критической точки?

— К Вам только если полный дурак заберется. Сколько в Вашем подчинении человек? И не калеки какие-то, все вооружены. Даже маги есть.

Что было правдой, серомундирных здесь оказалось столько, что в глазах зарябило. Вообще, складывалось ощущение, что я попал на какой-то секретный объект, где все присутствующие упорно делают вид, что никакой это не секретный объект, а этот здоровенный лазер, направленный на другой континент, просто элемент декора.

— Ребята из охранки, — легко отмахнулся Кузякин. — Видите ли, к нам сегодня приезжали важные гости. Вот Его Величество и выделил, так сказать…

Петр Евгеньевич был сама вежливость и обходительность, но я понимал, он, мягко говоря, мне что-то не договаривает. Если бы дело происходило в моем мире, я бы сказал, что тут попросту отмывают бабки. Но жандармы, куча охраны, маги… Сложно все для обычной коррупционной схемы. Что-то тут происходило. И я вряд ли узнаю, что.

Кузякин явно почувствовал, что тему пора менять. Поэтому взял пряник, и пристально разглядывая его, словно перед ним находился предмет искусства, спросил:

— А Вы, Николай Федорович, решили осмотреть владения?

— Да. Мне поступило весьма заманчивое предложение по покупке земли и всего, что на ней находится. И я захотел посмотреть, что же просят за такие хорошие деньги.

— Какие, если не секрет?

Я замялся, думая, отвечать или нет. Но потом все же решил: скажу. Заодно узнаю, во сколько оценит завод Кузякин. Он, вроде, мужик бывалый, да еще местный. Ну, и сказал. Совсем не подумав о возможных последствиях.

Кусок пряника вылетел изо рта Петра Евгеньевича, шлепнувшись на стол. А сам попечитель громко закашлялся. Я молниеносно вскочил и принялся бить его по спине, только в процессе осознав, что, возможно, делаю что-то неправильное. Не помню, чтобы в правилах этикета по этому поводу что-то писали. Впрочем, я и не все прочитал. Нудятина же.

— Спасибо, Николай Федорович, спасибо. Практически жизнь спасли, — откашлялся попечитель, утирая слезы.

— Вас так удивила сумма? Понимаю, что дешево.

— Дешево? — рассмеялся он. — Сто тридцать тысяч рублей за кусок непонятно чего? Да там красная цена — девяносто в базарный день. Простите, что я так откровенно.

Сказать что я растерялся – ничего не сказать. Мне думалось, что Билибин пытается меня до нитки обобрать. А тут оказалось, что он чуть ли не благодетель. Мир перевернулся и возвращаться обратно не торопился.

— Почему же? — растерянно пробормотал я. — Земля в Петербурге стоит дорого. Здесь можно построить склад или дома.

— Чушь, — отмахнулся Петр Кузьмич. — Строить склад у черта на рогах, уж извините, но так оно и есть, проку мало. Что до домов… Посмотрите, Николай Федорович, в окно. Ни дороги, ни лавок поблизости, по соседству крематорий. Много найдется желающих здесь поселиться? Нет, когда-нибудь, если бы Петербург разросся…

Он замолчал, погрузившись в какие-то свои думы. А после неожиданно спросил.

— И кто же сделал Вам столь щедрое предложение?

— Господин Билибин, — на автомате выпалил я.

— Всеволод Кириллович? — задумчиво пригладил бакенбарды Кузякин. — Любопытно. Возможно, у него действительно есть здесь какой-то свой интерес. Кто знает… Однако, что мы все о делах, да о делах. Николай Федорович, не сочтите за дерзость, но ведь Вы — застенец.

Я кивнул. Факт, который было бы глупо отрицать. К тому же собеседник не спрашивал.

— Расскажите мне, как у вас там? Хоть немного. У нас каких только слухов не ходит. А вот так, из первых рук, так сказать, никто ведь и не расскажет.

Я пожал плечами. А что? Мне не трудно. Да и вряд ли я какую-то государственную тайну нарушу. Поэтому я стал повествовать. Про самоходные машины (что Петр Евгеньевич воспринял с легкой улыбкой, мол, знаем, видали), про самолеты (улыбка застыла и уголки рта стали медленно опускаться), про интернет и передачу данных (следом вытянулось в удивлении и лицо попечителя). Честно говоря, такого благодарного слушателя у меня не было давно. Даже друзья в лицее то и дело перебивали.

— Однако, — только и протянул Петр Евгеньевич, когда я закончил. — Сколько всяких чудес напридумывали.

— И вы бы напридумывали, если бы не магия.

— Может быть, — серьезно ответил попечитель. — Все может быть.

Наверное, мы бы проговорили еще час или два. В кабинете полковника было тепло, горячий чай оказался терпким и вкусным, пряники мягкими, но тут в дверь постучали.

— Входите, — голос Кузякина тут же преобразился в повелительный. Наверное, именно так он и командовал на военной службе.

Один из серомундирных просочился в кабинет, мелкими шажочками приблизился к начальнику и что-то зашептал на ухо. Нет, врет Петр Евгеньевич, при всем моем к нему уважении (а мужик мне действительно понравился). Охрана здесь совсем не временная, а вполне постоянная. Вон как он их выдрессировал.

— Ну вот, — поднялся на ноги попечитель. — Жив Ваш слуга, Николай Федорович. И вполне здоров. Конечно, пару дней рана потянет, но бегать-прыгать он уже сейчас может.

Я облегченно кивнул, размышляя о своем. Несмотря на развитые технологии нашего мира и кажущуюся отсталость магического, у местных были свои плюсы. Например, те же лекари. После подобного ранения, даже если бы врачи успели все залатать, Илларион еще бы несколько недель не вставал с койки.

— Ну все, иди, — бросил Петр Евгеньевич своему подчиненному. И дождавшись, когда тот скроется, обратился ко мне вкрадчивым голосом: — Я бы очень хотел, чтобы этот досадный инцидент остался между нами. Незачем Его Светлость Игоря Вениаминовича беспокоить по пустякам.

Я ухмыльнулся. Получается, попечитель знает про Максутова и наши отношения. Забавно. А если знает случайный человек, скорее всего, известно и всему Петербургу.

— Это в знак моего глубочайшего расположения, — рука полковника скользнула к столу, отработанным движением открыла выдвижной ящик и вытащила пухлый конверт. — И за все доставленные неудобства.

Вообще, это действие походило на взятку. Хотя бы потому, что взяткой и было. С другой стороны, мы как раз оба оказались не очень заинтересованы, чтобы история со стрельбой на заводе пошла дальше крематория. Как бы забавно это ни звучало. К тому жея не совсем в том положении, чтобы корчить из себя самого честного человека в мире. Дают — бери.

Я и взял. Открыл конверт, увидев кредитные билеты золотого стандарта номиналом в сто рублей, на которых была изображена Екатерина II. Судя по внушительной стопке, здесь их либо пятнадцать, либо двадцать. Я даже в уме прикинул, на сколько мне этого хватит. Поэтому убрал конверт и протянул полковнику руку.

— Рад был с Вами познакомиться, Петр Евгеньевич.

— Взаимно, Николай Федорович. Ежели не продадите завод, милости прошу в любое время в гости. И если возникнут трудности, постараюсь помочь чем смогу. Я Ваш должник теперь.

— Я думал, что мы обо всем договорились, — помахал я конвертом.

— Это да. Но Вы еще спасли меня от позорной пряничной смерти, — рассмеялся полковник.

Вот какие все-таки хорошие люди, эти военные, когда речь не идет об их службе. Такое ощущение, что с ними можно разговаривать обо всем. В противном же случае они сразу скучнеют, сереют, замыкаются. Выход один — не беседовать с ними о делах.

Петр Евгеньевич оказался в высшей степени приятным человеком. Кроме денег он предоставил мне свободный экипаж. Наш нанятый возница удрал сразу, как услышал стрельбу. И я его понимаю. На одной чаше весов три с полтиной, на другой — собственная жизнь.

— Все-таки две тысячи, — негромко прошептал я, пошуршав «катеньками», как только мы отъехали.

Воровато обернулся и встретился с хитрым взглядом штабс-ротмистра. М-да, не работать мне в госсекторе. Я даже после того, как удачно получил взятку, умудрился спалиться. С другой стороны, какая же это взятка? Скорее, компенсация.

— Что говорите, господин? — спросил Илларион.

Не могу сказать, что он был как новенький, все же крови потерял ощутимо. Однако выглядел вполне прилично. Чуть бледноватый, заторможенный, но живой и невредимый. А еще над ним висела незнакомая мне форма заклинания. Лекарь сказал, что она сама собой пропадет через пару дней.

— Я говорю, что попытки убить тебя выходят нам в плюс. Если не до смерти, конечно. Хочешь, мы из тебя крутого автоподставщика сделаем? Ах, у вас же авто нет. Тогда будешь под проезжающих лошадей бросаться. А я потом — денег с них требовать. Как я придумал, а?

— Шутки у Вас, — нахмурился Илларион. — Скорей бы до дома добраться и лечь. Мне будто кишки все вывернули.

— А вот по этому поводу можешь не торопиться. Потому что едем мы не домой.

— Куда ж собрались? — совсем расстроился слуга. — Вон и дождь, вроде, собирается.

— Да тут недалеко, — вытащил я знакомую визитку. А затем обратился к вознице: — Остановите, пожалуйста.

Вообще, это называлось недостаточной выборкой при принятии решения. У меня было два мнения относительно цены на завод. И оба, так сказать, весьма сомнительные. Одно по причине высокой стоимости, другое — из-за низкой. Нужно было третье, независимое. Конечно, можно поехать к какому-нибудь оценщику и потратить полдня, но у меня под рукой был вполне подходящий для этого дела офицер.

— Ваше Благородие, — обратился я к штабс-ротмистру. — Можно Вас на минутку?

— Конечно, — ответил тот, спрыгнул с пролетки и подошел ко мне.

— Прошу прощения, что говорю с Вами о таких пустяках, но в данный момент Вы наиболее подходящий собеседник. Скажите, гипотетически, может ли быть любопытен для покупки мой завод?

— Если будет интерес, то почему бы и нет, — ответил он, пожав плечами.

— А будь у Вас денег столько, сколько Вы пожелаете. И Вы бы решили приобрести его. Сколько бы дали?

— Право, Ваше Благородие, о чем Вы? У меня усиленный годовой оклад пять двести.

— Гипотетически, — устало повторил я.

— Ну, если гипотетически. Тысяч за семьдесят-восемьдесят.

Я грустно вздохнул.

— Ваше Благородие, Вы не подумайте, не в Вас дело, — понял он превратно мою реакцию. — Но земля на отшибе. Если под доходные дома, то все сносить и перестраивать. Дороги нет. Да и соседство, мягко скажем…

— Да, где-то я это слышал, — сказал я. — Вот только там мне давали девяносто. Спасибо, едем дальше.

Я дошел до возницы.

— Пересечение Малого проспекта и Четвертой линии.

— Куда собрались-то, господин? — спросил Илларион.

— Проверить одну теорию. Ну или внезапно разбогатеть. Одно из двух.

Торговый дом «Туда и обратно» располагался в небольшом четырехэтажном здании на самом углу. И судя по очереди из ломовых ванек, грозных приказчиков, артелей грузчиков и многочисленных покупателей, дела у Билибина шли вполне неплохо. Может, сто пятьдесят попросить? Раз уж он такой альтруист.

Жандармам мое путешествие явно пришлось не по вкусу. Они расталкивали людей, прокладывая себе путь ко входу, и грозно смотрели по сторонам. А я тем временем уцепился за ближайшего приказчика.

— Добрый день, подскажите, где мне можно найти Всеволода Кирилловича?

Тот, замученный и уставший, хотел сначала сказать что-то грубое, но внезапно его взгляд упал на моих сопровождающих. Бог знает, о чем этот бедолага подумал. Может, что хозяина сейчас повезут в Третье Отделение? Или его самого туда поволокут, если начнет хамить?

— Пойдемте, — только и сказал он.

Напрасно я думал, что внутри будет поспокойнее. Напротив, самый бедлам творился именно здесь. Постоянно кто-то пробегал, размахивал бумагами, кричал, торговался. Что-то падало, грохотало, взвизгивало, звенело. Я даже не понял, как мы пробрались через эту вакханалию к лестнице и поднялись на третий этаж. Здесь уже приказчик оставил меня и жандармов в крохотной приемной, а сам ушел доложить. Впрочем, скоро вернулся, жестом приглашая войти.

— Ваше Благородие, останьтесь здесь, пожалуйста, — сказал я штабс-ротмистру. — За меня не беспокойтесь. Он недом. Даже если что выкинет, я смогу себя защитить.

По лицу жандарма пробежала легкая тень сомнения, однако наше недавнее приключение, видимо, повысило мои акции. Он коротко кивнул, а я вошел внутрь.

— Николай Федорович, — подался навстречу Билибин, улыбаясь намного меньше, чем в день нашего знакомства. — Чем обязан?

Вообще, складывалось ощущение, что он не особо обрадовался мне. Скорее как раз наоборот. Он вел себя как человек, к которому сейчас должны прийти на вписку друзья, а тут появился тип, которого не приглашали.

— По поводу Вашего предложения, — я подумал, вспоминая какое-нибудь удачное местное выражение. В голову пришло только единственное слово: — Давешнего.

— Предложения? — будто бы удивился Билибин.

— По поводу покупки завода.

— Ах, это, — отмахнулся торговец. — К сожалению, мне уже предложили более подходящую землю. Чуть ближе к городу и по более сходной цене.

Я улыбнулся этому лжецу. Никакого сожаления ты не испытываешь. И ничего тебе не предлагали. Что-то изменилось с нашей последней встречи. Что именно? Вряд ли на территории моего завода находилось нечто, а теперь оно пропало. Золото, нефть или волшебные прибамбасы. Все что можно оттуда давно уже вытащили.

Значит, это было не на заводе. А рядом. К примеру, на земле крематория. Мне вспомнилась процессия утром. Жандармы на кьярдах, серомундирные, общая раздраженность и готовность палить во всех почем зря.

Что-то было на территории крематория. И именно поэтому Билибин хотел за огромные деньги купить мой завод. Для чего? Чтобы следить или попытаться украсть это нечто? Какую-нибудь реликвию? Вполне возможно. Вот только ее перевезли. А Билибин, как человек, считающий, что в его деле информация не бывает лишней, узнал об этом довольно скоро. Наверное, почти сразу. Вот и изменил решение.

— Очень жаль, — сказал я, чуть поклонившись. — В таком случае, не смею больше отнимать Ваше драгоценное время.

— Всего доброго, — тоже поклонился Билибин. — Буду рад Вас снова видеть.

Хотя взгляд говорил о другом. Что-то примерно: «Надеюсь, что никогда больше не пересечемся».

Ну ладно, Билибин, смотри. Земля круглая, Питер маленький. А я уж точно узнаю, зачем тебе нужен был мой завод.

Пробиваясь наружу, я толкался очень уж яростно. Даже некоторые жилистые грузчики глядели на меня с определенной опаской.

— Куда теперь, господин? — страдальчески спросил Илларион.

— Домой.

— Наконец-то, — сразу повеселел слуга. — Самое время, отлежаться надо, в себя прийти.

— Вот уж фига с маслом, — ответил я. — Раз уж такая пьянка пошла, то почему бы нам не устроить небольшую вечеринку? Тут же «телеги» нет, так что придется бумажные письма рассылать, так?

— Телега есть у Никифора, на соседней улице, — с сомнением и грустью посмотрел на меня Илларион, настроение которого каталось на графике синусоиды, — но все же лучше письмами.

— Вот я напишу, а ты отвезешь. Да ты не беспокойся, из всех благородных там будут только Горчаков да Дмитриева. Остальные без рода и племени.

— Ох, не нравится мне все это, — честно признался Илларион.

Глава 20

Запоздало я подумал, что иногда Иллариона надо слушаться. Мужик жизнь прожил, и все такое. Это в лицее, прогрессивном учреждении, где простолюдинам и дворянам приходилось общаться друг с другом по воле случая, все происходило без особых эксцессов. При том всякие князья старались держаться подальше от сыновей кузнецов и кровельщиков. А то еще, чего доброго, испачкают их своей дремучестью и необразованностью.

Мои футболисты (которых, кстати, в гостях было четверо: Фима, Вадя, Никитка и Федор — с ним я больше всего общался) робели, глядя на Елизавету Павловну. Да еще Горчаков задрал нос, представитель голубых кровей, мать его.

Не спасал и заваленный едой стол. Жрал как не в себя разве что Протопопов. Мои дворяне едва притронулись к пище, чтобы не показаться голодными, а футболисты жутко робели перед таким изобилием и тоже не ели. Чтобы аристократы не поняли, что они голодные. Ну и дураки, чего тут скажешь. Шутка ли, Илларион на ужин потратил тридцать рублей.

— Ладно, раз такая веселуха, давайте в игру сыграем, – предложил я.

— Давно пора, — оживился Фима. — Что, стуколку распишем?

— Вашблагородие, я в карты не буду, маменьке обещал, — встревожился Никитка. — Карты — верный путь на каторгу.

— Помню, помню, тебе нельзя на каторгу. Ни в какие карты мы играть не будем. Но предупреждаю в последний раз, кто еще раз развашблагородится, тому фофан.

— Тогда во что? — отозвался Горчаков. — В рифмы?

— Или в фанты? — флегматично спросила Лиза.

— Ага, а еще в города предложите. Вот вы душные, конечно. Начнем с «Крокодила». А там посмотрим.

Вообще, я рассчитывал в этом мире быть королем безалкогольных вечеринок. Ну а что? За моими плечами вся индустрия игр, как настольных, так и салонных (именно так здесь принято было говорить). Вот только что-то пошло не по плану.

Мои футболисты слишком превратно поняли правила. Они решили, что надо придумывать такие слова, чтобы дворяне ничего не угадывали. И понеслась: бабайка, босовики, тарасун. Первое было барочным рулем для управления плотом, второе обувью без голенищ, а третье — вторично перегнанная молочная водка (это футболисты уже после рассказали).

Но и дворяне в долгу не остались. В редкие моменты перехвата хода, они требовали показывать циркуль, джезву, полонез или этикет. Поэтому спустя минут десять я решил поиграть в «Мафию».

И что-нибудь изменилось? Конечно, нет. Во-первых, название сразу заменили на «Застенец». Потом долго извинялись передо мной, мол: «Николай, мы не в этом смысле» и «Вашблагородие, это ж шутка», но «ночью» у них решительно приходили застенцы и делали свое грязное дело. То есть убивали мирных и несчастных имперцев. Тьфу ты, жертвы пропаганды.

И, само собой, у футболистов первыми умирали дворяне, у дворян футболисты. Протопопов, кстати, после недолгих колебаний присоединился к Елизавете Павловне под осуждающие взгляды простолюдинов. Когда мнения расходились, начинались бурные переговоры. Такие, что «город» мог просыпаться.

Появилось даже желание все бросить — мол, пропасть между слоями общества можно залить лишь алкоголем, чего мне делать категорически не хотелось, но неожиданно зашла третья игра — «Угадай, кто я?». Та самая, где листки с именами клеили на лоб. Вот тут мои гости внезапно забыли про сословия и вместе смеялись над попытками Фимы отгадать главноуправляющего государственным здравоохранением Зубко по прозвищу Десна, почему-то известного всем булочника Яна с набережной реки Смоленки, бывшего руководителя Третьего Отделения Зубарева и прочее, прочее.

Я сидел и кивал, будто что-то понимал в этих непонятных персонах. С другой стороны, не пыхтят от злости — уже хорошо. Конечно, мировая революция и всеобщее равенство в мои планы не входили, но мне почему-то очень хотелось, чтобы эти разные мальчишки (и девчонка) немного сблизились.

Ну и можно сказать, что это почти получилось. Когда вечер подошел к концу, то прощались все если не друзьями, то добрыми знакомыми.

— Спасибо, вашблагор… Коля

— Спасибо.

— Всего хорошего, — расшаркивались футболисты.

Когда они ушли, засобирались и мои лицеисты. Разве что Протопопов в спешке наворачивал то, что не успел съесть, смешно привстав со стула, но до сих пор склоняясь над столом.

— Подождите немного, у меня есть разговор. Вы же не думаете, что мы тут просто собрались поесть и весело провести досуг?

— Разве нет? — почему-то с испугом спросил Горчаков. Он все время прикидывал самые плохие варианты.

— Есть одно дело. Вот только собираться в открытую как-то слишком палевно. В смысле, заметно. А так — жандармы в курсе, что мне перепало немного денег. И что обычно делают дворяне в таких случаях?

— Кутят, — согласился Протопопов. — В один кабак, потом в другой. Пока все деньги не спустят на шампанское и девиц, а после еще должны останутся.

— Ну вот, — кивнул я. — Пусть думают, что я встал на этот скользкий путь. Но теперь к делу. Давайте поговорим о магии, не все же нам практиковаться, уроки прогуливая. Лиза, как твои успехи в работе с даром?

Разговор с Будочником никак не шел из головы. По поводу учиться и учить. Может, и вправду мне удастся подтолкнуть новых друзей к пробуждению и использованию силы.

— Да никак, — ответил вместо нее Протопопов с набитым ртом. — Мы на дню раз десять Елизавету Павловну занудой называем, а толку — чуть.

— В приличном обществе, которым данное собрание и является, говорить не прожевав пищу считается дурным тоном, — холодно заметила Дмитриева.

— Но ведь он прав, — пожал плечами Горчаков. — Особых успехов не замечено. Да и не особых тоже.

— Хорошо, Лиза, а теперь вспомни, что ты чувствовала, когда впервые проявился дар. Я понимаю, это может быть очень личным.

— Подумаешь, — вздернула красивой головкой Дмитриева. — То дела давно минувших дней. Что чувствовала… Горечь, негодование, обиду. Все это как-то вместе сошлось, если честно.

— Там, в лицее, было что-то похожее?

— Наверное, — неуверенно сказала та.

— Тебе надо найти свою точку входа, — ответил я. — То, что запустит дар. Вы были правы, обидное слово не сможет каждый раз выступать катализатором. В смысле, толчком к применению силы. Это все находится на более глубинном уровне. Я свою точку входа нашел. Смотрите.

Форма Компаса была сложной, но само заклинание не требовало больших затрат по силе. Скорее — предельную внимательность. И вот спустя нескольких долгих секунд надо мной появился нужный прибор.

— Лицей, — сказал я. Необходимо было говорить про объект, который ты уже посещал.

Все получилось. Стрелка повернулась в правильном направлении. Магический навигатор заработал.

— Ничего себе, — с завистью сказал Горчаков.

— Будочник? — только и спросила Лиза.

— Он самый.

— И как ты себя чувствуешь?

— Нормально все, — отмахнулся я, понимая о чем она. — Относительно. Разве что много колдовать сразу не могу. Выматываюсь. Но я не о том. Лиза, тебе нужно сосредоточиться на всех тех эмоциях, пережить их снова. Это и будет точкой входа. И после многочисленных тренировок проявление дара станет автоматическим.

— Авто… каким? — не понял Протопопов.

— Легким. Ну давай, попробуй.

Дмитриева закрыла глаза, наморщила свой прекрасный лобик и… ничего не произошло. Ну да, чего-то я в себя поверил. У Будочника со мной не сразу получилось, хотя он опытный маг, а я решил, что сейчас скажу пару напутственных слов и все, вуаля.

— Ничего страшного, надо пробовать, тренироваться, — сказал я чуть улыбнувшись. Успокаивая в первую очередь себя.

— Коля, ты не обижайся, но чушь это все, — отозвался Протопопов. — Пережить эмоции. Я тысячу раз переживал. И что? Может, и не дано нам никогда дар проявить. Выветрился он давно тем единичным выплеском, и теперь мы недомы. Да зачем так далеко осетрину поставили?

Он, не задумываясь, протянул руку к блюду с рыбой, стоящему на другом конце стола. Оно взмыло в воздух и опустилось возле Макара. А мерзавец даже бровью не повел. Вцепился могучими пролетарскими пальцами в деликатес и стал его жадно поедать. Как в него влезает столько?

— Протопопов, — осторожно заметила Дмитриева.

— Елизавета Павловна, — с трудом смыкая челюсти, ответил Макар. — Я наперед знаю, что Вы скажете. Да, варвар. Но я осетрину, может, никогда больше и не поем.

— Да хрен с ней, с осетриной, — вмешался я. — Ты помнишь, где блюдо стояло?

— Вон там, — указал жирной рукой Протопопов, и только теперь до него дошла суть содеянного. — Это как, господа? Это что же?

— Да ничего особенного, — с толикой зависти ответила Лиза. — Просто дар, который давно должен был расплескаться, вдруг проснулся.

— Я же, это… маг, — сам не верил собственному счастью Макар. — Теперь же все изменится.

— Думаешь? — усмехнулся я. — А попробуй еще что-нибудь сделать.

Протопопов напрягся, даже блестящие от жира губы сжал, и пытался нарисовать в воздухе форму. Если честно, я не понял, чего именно. Магический почерк у него был жутко неразборчивый, как у наших современных врачей. Суть в том, что ничего не получилось. Впрочем, неудивительно.

— Точка входа! — поднял я над головой палец. — Нужно анализировать и разбираться, что заставляет дар пробуждаться. Это все не просто так.

Правда, дальше разговоров дело не пошло. Мы еще довольно долго беседовали, пытаясь хоть как-то анализировать полученную информацию. К примеру, Протопопов первый раз создал подобие щита, когда украл из кондитерской поддон с заварными пирожными. В ближайшей подворотне обожрался так, что сбежать не смог. Там его хозяин лавки и нашел. Попробовал ударить, да Макар выставил руку и… создал щит. Примитивный, слабенький, но недому хватило. Тот сообщил куда следует, а Протопопов потом еще месяц работал в кондитерской, возмещая ущерб.

И сейчас выброс произошел случайно, когда Макар обожрался. Видимо, с едой и связаны его эмоции. Вот только кто знает, какие — страх остаться голодным, или наоборот, удовольствие от пищи?

С Горчаковым мы уже выяснили. Он создал Образ. Только что именно этому способствовало, тоже непонятно. Илья не помнил, испытывал ли вообще хоть какие-то эмоции. Просто немного замечтался, и все.

В общем, можно было заключить, что я потерпел первое педагогическое фиаско. Вот как у Будочника, при всем его сумасшествии, так легко все получалось? Вжух — и вытащил из меня самое пугающее своей безысходностью воспоминание детства.

Ну, хотя бы посидели да накормили Протопопова осетриной. Судя по шороху под потолком, одно мое домашнее существо спало и видело, как бы быстрее все убрались подальше. А оставшиеся легли спать. В чем-то он был прав, время уже позднее.

Попрощавшись со всеми и пообещав завтра встретиться в лицее (хватит уже сачковать, а то, чего доброго, и действительно выгонят), я пошел умываться. Что интересно, я ощущал одновременно слабость, будто не выспался, и вместе с тем понимал, что это не из-за физического переутомления. Как бы быстро ни восстанавливался дар Ирмера, что-то мешало ему плескаться внутри подобно полноводной реке. Спасибо Пал Палычу за сравнение.

А магия мне нужна, ой, как нужна. Хотя бы для того, чтобы поставить защитные заклинания на дом. В нынешнем состоянии это невозможно — они из меня все силы высосут. И что тогда?

Засыпал я по старой традиции, долго и тяжело. Будто до сих пор чувствовал себя не на своем месте. И еще почему-то очень боялся, что стоит мне сомкнуть глаза, как появится Будочник — мой главный борец со сном и расшатыватель реальности. Но как позже выяснилось — не главный.

Я проснулся посреди ночи от чудовищного звука. Казалось, что кто-то сдал мои уши в аренду ударнику-металлисту, а теперь он их наконец-то вернул. Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять — это тревога. А звук набата, заполнивший собой все вокруг — Погребальный звон.

Дар откликнулся после недолгих колебаний, словно сканируя окружающую действительность. И подсказал — кто-то применил заклинание в соседнем квартале. Какой-то не очень спокойный у меня район. То убить пытаются, то тревогу объявляют. Может, и не надо аренду продлевать, если так пойдет?

Но теперь следовало действовать. Я быстро оделся, памятуя об одном из покушений, нацепил кортик, а после уже молниеносно спустился вниз.

— Господин, куда Вы? — появился на пороге своей комнаты Илларион.

Забавно, я спал в трусах, по старой привычке. А слуга был облачен в странную шапочку и сорочку, больше всего напоминающую больничное платье.

— На Кудыкину гору. Да никуда, просто решил, что если меня будут убивать, пусть лучше сделают это в лицейском мундире. Чтобы потом все жалели и сокрушались, какого ученика потеряли.

Наверное, это было нервное, но я болтал без умолку. Кто знает, может чтобы заглушить противный колокольный звон? Но только стоило заткнуться, и треклятый волшебный набат замолчал вместе со мной. И не скажу что стало легче. Тишина давила намного сильнее.

А когда в дверь заколотили, я чуть не подпрыгнул на месте, одновременно положив ладонь на рукоять кортика.

— Ваше благородие, — услышал я знакомый голос штабс-ротмистра. — Ваше благородие, откройте, пожалуйста.

— Илларион, — повелительно указал я на дверь.

Признаться, мне было жутко страшно, и я бы отдал все, чтоб не подходить ко входу. Собственно, и не подошел. Для этого и существуют такие бравые парни, как мой слуга.

Где-то наверху, словно предвещая возможные ужасы, запищал Пал Палыч. Я хотел было уже отозвать Илариона обратно. Пусть долбятся сколько влезет, может, мы спим. Но мой мужественный Илька, не так давно раненый и залатанный, без страха и упрека уже повернул ручку.

Я бы не удивился, окажись снаружи какое-то чудище. Но к моему облегчению там действительно был штабс-ротмистр вместе со своими подопечными. Увидев меня, он глубоко вздохнул.

— Хорошо, что Вы одеты. Сейчас прибудет летучий отряд. Надобно отвезти Вас подальше, в безопасное место.

— А что случилось?

Нет, я бы и сам мог посмотреть тем Глазом. Однако на это требовалось время и порядочное количество магических сил. Помнится, когда я применил его в последний раз, меня можно было в штабель укладывать.

— Разлом, — негромко проговорил штабс-ротмистр бледными губами. — Твари беснуются на соседней улице. Бестии среднего порядка. Никифор видел, — махнул он на одного из жандармов, а тот кивнул.

Ему вторили крики. Такие громкие, что, казалось, они раздаются в десяти шагах от нас. Я чувствовал запах смерти в воздухе, ночь окрасилась в ее багровые тона. А еще пахло страхом и безысходностью. И несло этой мерзостью от жандармов.

— Там убивают людей, — с трудом смог произнести я. Однако звук собственного голоса неожиданно придал сил. — Вы полицейские. Вы должны им помочь.

— У нас приказ оберегать Вас, Ваше благородие, — сквозь зубы проговорил штабс-ротмистр.

Фонари светили так ярко, словно здесь сейчас должно было пройти фестивальное шествие. Скорее всего, сказывалось волнение магов. Но именно это обстоятельство позволило мне осмотреть все, включая лица жандармов.

Было видно, что штабс-ротмистр и сам не в восторге от происходящего. И не будь меня, так сразу бросился… А вот куда? Он молодой, тридцати нет. Только лицо — белое полотно, без намека на кровавую жилку. Бравый офицер жутко перепуган. И то, что не удрал, а остался здесь выполнять приказ — уже что-то значит.

Совсем рядом раздался стук лошадиных копыт. Из-за угла показался одинокий всадник. Но конь у него был необычный. Черный кьярд с лоснящимися боками, горящими углями вместо глаз, распахнутой пастью с высунутым языком, походившим на коварного прислужника у врат Ада.

Я не сразу заметил, что кьярд не скачет по мостовой, а месит крепкими ногами воздух. Ну да, волшебное создание, которому и законы физики нипочем. Под стать своему животному, на кьярде сидел здоровенный дюжий молодец, напоминающий фигурку из Майнкрафта — квадратное лицо и огромные квадратные плечи.

Прошло не больше секунды, всадник уже оказался возле меня, смерив суровым взглядом сверху вниз, а после сказал всего три слова:

— Граф, нужно уходить.

Наверное, впервые стало обидно, что ко мне обратились без вашблагородия. Потому что все это прозвучало как-то… неуважительно, что ли? Нет, я не крестный отец из мемов, но почему-то привык, что с моим мнением считаются.

— А они? — указал я на жандармов, у которых от страха зуб на зуб не попадал.

— Граф, сначала Вы, потом все остальные.

Наверное, это могло бы быть началом затяжного и весьма ненужного спора. Могло бы быть, но не стало. Массивная тень неожиданно упала с крыши соседнего дома, погребя под собой и волшебную лошадь, и всадника. Я первый раз слышал, как ржет кьярд. И этот звук мне не понравился. Словно тысячами маленьких коготков провели по стеклу, наложив на это змеиное шипение и львиный рык.

Но еще больше мне не понравилось, когда массивная тень поднялась на четыре лапы и развернулась ко мне своей мордой с белыми глазами без намека на зрачки. Ну здравствуй, материальное создание Разлома среднего порядка.