Зашибись!

Глава 1. Клейстероидная мандрагора

За окном чирикали птички, нарезая круги вокруг огромного школьного поля, обсаженного березками, июльское московское солнце безжалостно ломилось в комнату. В ней было нестерпимо душно, но даже узкая длинная форточка оставалась наглухо запечатанной – этого требовали технические условия поклейки обоев или, говоря поэтично, казнь бесшабашной юности Одувана. Пытку жарой с легкостью переносила лишь будущая жертва экзекуции – нарисованный на стене безымянный броненосец.

Речь шла не о корабле, а о млекопитающем из надотряда ксенантр, превращенного фантазией его творцов в чудище в стиле технофентези – в нечто вроде киборга, ощетинившегося стволами разных калибров в антураже мира постапокалипсиса.

Творцы во множественном числе – это не фигура речи, художников, создавших броненосца, было много. Не только сам хозяин квартиры Одуван, но и его гости приложили в разной степени руку к эпичной картине на стене – продукту сублимации неокрепших разумов и подверженных искусу западных эстетических принципов. Получившийся итог возбуждал юношей, ярых фанатов зарубежной фантастики и прогрессивного рока, и вызывал хмыки, а порой и критику от девушек.

Однажды Одуван, он же Ванечка для родителей или Иван Алексеевич Спицын, если верить студенческому билету, обнаружил на стене своей комнаты большое подозрительное пятно. Как оно появилось, он совершенно не помнил, ибо пятничный вечер, после отбытия старшего поколения на дачу, удался на все сто. Тактильная проверка показала, что во всем виновато варенье.

“С фига ли оно тут взялось?” – задал себе риторический вопрос Одуван и загрустил.

Что ему оставалось делать, чтобы не получить на орехи от родаков или, что страшнее, запрет на визиты гостей? Деньги на покупку у фарцы яркого плаката какого-нибудь исполнителя зарубежной эстрады отсутствовали – у Одувана хрустящие купюры не задерживались в кармане по определению. Пораскинув мозгами и взяв за основу образ Таркуса из одноименного альбома Emerson, Lake & Palmer, он вознамерился создать нетленку. Аккуратно вырезал из обоев большой квадрат и наметил контуры фигуры броненосца, пользуясь иллюстрацией из энциклопедии Брема, но вместо ног изобразил гусеницы от танка Первой мировой войны. Посчитав, что начало арт-объекту положено, вызвонил приятеля, имевшего за плечами несколько лет художественной школы. Тот добавил красок в рисунок, руководствуясь желаниями хозяина, мастерски изобразил жерла пушек, торчащие из мощных траков киборга, но до финала было далеко.

Выходные, флэт свободен, под вечер начали прибывать новые гости – кто с пивом, кто с портвейном, кто с новой записью на бобине Electric Light Orchestra или Макара, а кто сообразительнее – с колбасой. Одуван с детства отличался легкомыслием – гостей принимал по принципу “хата наша – закусь ваша”. Визитеры об этом знали, как и то, что будет весело. Но действительность превзошла их ожидания. Каждому было предложено внести свой вклад в создание шедевра. Под портишок с пивком дело заладилось, картина на стене украшалась все новыми и новыми деталями – треснувшим асфальтом с торчащими кустиками травы, футуристического вида пальмами, прятавшими в своих листьях не бананы с кокосами, а стволы миниганов, развалинами условного поселка, огнедышащим вулканом, багровым закатом с бледной луной и все новыми и новыми черточками у Таркуса. Особенно досталось его глазам – их перерисовывали раза три, пытаясь добиться максимальной свирепости. Тот факт, что новый танк-броненосец все больше удалялся от прообраза, Одувана не смутил.

— “Эмерсон-Лег-и-Помер” нами бы гордились, – уверил он приятелей, и те, вдохновившись отсылкой к такому авторитету, удвоили усилия.

В итоге, к концу выходных получилось ништяк. Даже родители не упали в обморок – они, люди науки, к подобным увлечениям сына отнеслись с плохо скрытым восторгом. В их представлении квартира, демократично отданная на выходные в распоряжение сына, превращалась в смесь борделя с пивнушкой, а тут творчество!

— Растет мальчик! – торжествующим тоном шепнула мама на ушко папе, а тот выдал сыну пятерку на закупку новых красок.

Пятерка была конвертирована в “три топора”, а никакие не в краски – можно подумать, Одуван не читал “Тома Сойера” и не знал, насколько прибыльным бизнесом является покраска вертикальных поверхностей. И не прогадал! По району прошел слух о бомбической идее, и от наплыва желающих приобщиться к высокому искусству отбоя не стало.

Через месяц ажиотаж стих, Одуван посчитал, что картина закончена, и переключился на новые подвиги. Кто бы знал, какие удивительные горизонты открываются за простой банкой с вареньем! Для Спицына его личный Таркус превратился в символ победы над обстоятельствами и доказательством его творческой натуры, способной к самовыражению.

Каково же было его удивление, когда он, встретив девушку своей мечты, понял, что восторги родителей и дружков-приятелей она не разделяет. Лавстори стремительно шла к свадьбе, жить молодым предстояло в комнате Одувана, и невеста недвусмысленно намекнула своему избраннику, что совсем иначе представляла в мечтах любовное гнездышко. На акт самовыражения своего героя она клала с прибором, но, проявив редкое понимание, согласилась на ликвидацию Таркуса путем оклейки стен старыми обоями, случайно обнаруженными на антресолях. Ее настолько бесила картина, что она приняла этот единственный из возможных вариантов, пусть даже он имел сомнительный шоколадный цвет. Несмотря на молодые годы, она понимала, что приобрести новые обои в эпоху “сиськи-масиськи” почти невозможно, да и денег на их покупку у Одувана не было.

— Все что угодно, лишь бы не видеть этих страшных глаз! Мне кажется, они следят за мной, чтобы расстрелять лазерными лучами, – заявила Аллочка, будучи девушкой не только с достойной кисти Рубенса грудью, но и нечуждой зарубежной фантастике, а от того еще более желанной.

Одуван смирился – в его возрасте регулярно трахаться хотелось больше, чем гордиться собой.

Броненосец был приговорен, вот только с палачом вышла накладка. Кто будет клеить обои, не сам же Одуван, умевший неплохо клеить только девчонок-пэтэушниц и когда-то давно пластмассовые модели самолетов? Среди приятелей рукастых не водилось: обоями стены, знаете ли, отделать – это вам не кренделя на дискотеках ногами выписывать или рисовать на стене пальмовый лист. Тут, как минимум, опыт нужен, немалая практика, чтобы стыки сошлись, чтобы клейстер держал намертво…

Выход нашелся в курилке родного института, когда Одувану пришла в голову мысль поплакаться в жилетку среди одногруппников в самом конце летней сессии. Неожиданно оказалось, что нужными навыками владеет краса и гордость курса, волоокий статный красавец со странным для азербайджанца именем Гамлет, но с вполне подходящим национальности отчеством Юсуф Оглы. Фамилия у него была также чисто азербайджанской, но с намеком на студенческую радость – Агдамов. Этот взрослый парень, старше Одувана на два года, научился ремонту, когда служил в стройбате. В армию он загремел из-за разгильдяйства, обычного для диаспоры, но не защищенного в случае с Гамлетом деньгами с родины. Он родился в “Африке”, беднейшем районе Тифлиса, и бакшиш мог предложить только в виде домашней чачи из туты. Не прокатило. Отслужил, восстановился, легко влился в новый коллектив и даже сверх того. Одуван на него поглядывал с легкой опаской и толикой зависти. Предложение помощи воспринял как руку, поданную утопающему. Рука складывалась в приличного размера кулак, но жениха это уже не смущало.

— Даже не знаю, старичок, как тебя отблагодарить?

— Ва! Свои люди – сочтемся! Ты купи банку клея ПВА, обои старые сорви, чтоб нам время не терять, а утром жди. Диктуй адрес.

Одуван подумал, что так не бывает, и особой надежды не питал на прибытие армии спасения в одном кавказском лице. А утром прозвенел звонок – на пороге квартиры Спицыных стоял улыбающийся Гамлет с толстой пачкой газет под мышкой и пухлым портфелем в руке.

— Так я и думал, что ни черта не сделаешь. Давай приступим к делу.

Под руководством Гамлета комната была быстро освобождена от всего лишнего, включая старые обои. На пол легли расстеленные газеты, со страниц которых вожди партии звали граждан лучшей страны на свете к трудовым свершениям. На кухне, будто сам собой, заваривался клейстер, благо мука в маминых закромах нашлась, а про ПВА Одуван благополучно забыл.

Далее, по мнению Одувана, начались странности. Новый приятель уселся по-турецки посредине комнаты и под злым взглядом Таркуса и прицелом его пушек принялся невозмутимо что-то тщательно сворачивать из газет. На кой ляд понадобилось Гамлету нечто вроде двууголки времен Наполеона? Ведь они не собирались красить стены, лишь оклеивать.

— Ва! Ничего ты не смыслишь в колбасных обрезках, генацвале, вернее, в ремонте. Традиция, понимать надо! “Мимино” смотрел? Нет шапки из газеты – нет ремонта! Я так думаю!

По-русски Гамлет говорил великолепно, даже без малейшей капли акцента. “Дурачится”, – сообразил Одуван и с заискивающим выражением на лице похвалил:

— “Наполеонка” у тебя выходит на загляденье.

— Я, как человек, близкий к искусству, не могу себе позволить халтуру. Держи! Будешь подмастерьем.

Он протянул Одувану бумажную шапку, на которой по странному совпадению с одной стороны красовался “дорогой и любимый” бровеносец, а с другой красовалась карикатура на Дядю Сэма, закатывающего в гору шар со словом “санкции”.

Новоявленный подсобный рабочий нацепил двууголку, постаравшись справиться с непослушной копной кудрявых светлых волос, за которую он собственно и получил свою кличку. Имел бы он темную масть, походил бы на Анджелу Дэвис, но был белокур, оттого и выглядел как одуванчик в цвету. Его нисколько это не смущало. Он считал себя стильным парнем, носил фенечку на запястье, а в коридоре хозяина поджидали его любимые красные ботинки на высоком каблуке. Для трудовых же подвигов пришлось нарядиться в старые треники и майку с олимпийским Мишкой.

— Ну что, Вано, поехали? – спросил Гамлет, вставая с пола.

Он в очередной раз потряс хозяина квартиры, когда достал из принесенного с собой портфеля, а затем из бежевой оберточной бумаги, освободив ее от бечевки, малярный валик, большие ножницы и перепачканное старой краской малярное корытце.

“Во прошаренный! – зааплодировал про себя Одуван и, мелко переступая босыми ногами, заплясал вокруг рулонов с обоями.

— Момент!

Серьезный мастер ремонтных работ Гамлет принес клейстер, разведенный слегка водой до нужной густоты.

— Табурет подай!

Одуван мухой метнулся на кухню, оставляя за собой на линолеуме цепочку из известковых следов, и приволок табурет понадежнее. Приятель на него взобрался, отмерил нужную длину мягким портняжным метром и досадливо крякнул.

— Плинтуса забыли снять.

— Да и черт с ними! Давай так!

— Уверен?

— На все сто!

— Хозяин-барин, – пожал плечами Гамлет, отрезал нужный кусок обоев и, тщательно его расправив, принялся наносить валиком клейстер.

— Прости, дружище! – патетично воскликнул Одуван, обращаясь к Таркусу. – Ты верно служил мне, был украшением мой молодости. Сейчас мы тебя спрячем, измажем клейстером. Эх, юность свою хороню! Прощай, Оззи, прощайте, роллинги!

Не среагировав на тупой панегирик, Гамлет с уважением посмотрел на броненосца.

— Впечатляет. Даже жалко такой шедевр прятать от людских глаз. Давай начнем с противоположной стороны. Вдруг что-то пойдет не так.

— А может? – испугался Одуван.

— Когда занимаешься ремонтом, все может случиться. Иной раз простую яму не выроешь просто так. Когда служил, был такой случай: копали траншею, а перебили важный кабель связи. Вот крику-то было.

Гамлет умолчал, что вина за происшествие лежала полностью на нем, что это его лопата, как в руках у диверсанта, нарушила покой воинской части и заставила поседеть ее командира. Он покосился на Одувана, а потом на Таркуса. Ему показалось, что у броненосца вспыхнули красные глаза, но то была игра солнечных лучей. Непонятно почему, Гамлет испытал прилив нешуточного беспокойства, но взял себя в руки и принялся за дело.

Работа спорилась. Особенно под драйвовые ритмы Grand Funk Railroad, которых Одуван врубил на бобинном маге в соседней комнате.

Гамлет не был таким опытным, как хотел казаться, но кое-что в поклейке обоев понимал. Кусок за куском отправлялся на стену, рисунок тщательно подбирался, чтобы совпадал на стыках, а сами стыки после разглаживания тряпкой свежеприклеенных обоев исчезали без следа. Оба поденщика весело приплясывали в такт гремящего американского рока, энергично двигая бедрами, пока аккуратно разглаживали тряпками складки на приклеенном куске.

Когда стена была полностью готова, мастер оглядел дело рук своих и остался доволен. Он отошел к двери, чтобы взглянуть под углом, и его взгляд зацепился за странную выпуклость, которую раньше он не заметил, в то время когда Одуван метнулся сменить музычку, но мастер его тормознул.

— Вот шайтан! Пробку из стены не вынул. Торчит. Придется один кусок переклеить.

И тут Одуван произнес Слово.

Эффект оказался сокрушительным. Такого просто не могло случиться, но – случилось. Все куски обоев вдруг, как по команде, скользнули вниз и, отлепившись от стены, свалились на пол, как беляки под огнем Анки-пулеметчицы. В непривычной тишине, в отсутствии рока.

— Ва! – выдохнул Гамлет.

— Ой! – вторил ему Одуван. – Так бывает?

— Мамой клянусь, впервые такое вижу! Чтобы все куски – разом?

— Что же делать?

— Переклеим, – задумчиво отозвался Гамлет.

С переклейкой не задалось от емкого слова “ваще”. Что только не пытался сделать мастер – менял куски, варил заново клейстер (не только из муки, но и из крахмала), добавлял в него одолженную у соседа баночку ПВА – ничего не помогало. Стена отказывалась держать обои – не весь ряд, но даже один единственный отрезок. Ради эксперимента Гамлет менял его местами – с тем же плачевным результатом. Обоина, как заколдованная, норовила сползти со стены, как ее не удерживай.

— Клейстероидная мандрагора! – в сердцах выругался Одуван.

— Это что такое? – заинтересовался Гамлет, не зная, куда себя деть, как выпутываться из положения, и уже пребывавший в совершенном отчаянии.

— Понимаешь, в нашем доме, кооперативном, проживают ученые-гуманитарии, от доцента до лаборанта. С кривыми, как сам понимаешь, руками. Чтобы что-то сделать по дому, приходится искать мастера. Однажды сосед снизу затеял дома ремонт. На его беду прибыла команда поддержки в лице тещи, женщины на редкость скверного нрава. Зацепилась языками с маляршей, слово за слово – Марья-искусница психанула и свалила. Сосед в долгу не остался и не просто выгнал тещу из дома, но носился за ней по двору с криком “сама теперь потолки бели, мандрагора клейстероидная!” Мы с пацанами долго спорили, о чем собственно спич, и пришли к выводу, что это он так изощренно ругался. Филолог, вечно у таких все не по-русски.

— Согласен, – кивнул Гамлет. – Хорошую женщину мандрагорой не назовешь, – он пожевал толстыми губами и добавил: – Чертовщина какая-то выходит. Будто кто-то сглазил.

Одуван побледнел и ткнул дрожащим пальцем в Таркуса:

— Это он ворожит!

Гамлет к версии отнесся серьезно. Путем сложных перестановок разной мебели перед сердитой мордой танка-броненосца появилась импровизированная ширма, в которой роль занавеса играли испорченные куски обоев. Неиспорченных, кстати, становилось все меньше и меньше.

Толку от игры в прятки с Таркусом не вышло. Зловредная стена отказывалась принимать обои, как приемщик стеклотары бутылки со сколами на горлышке. Категорически! Даже за полцены!

Отчаявшийся Гамлет попробовал клеить небольшие куски под подоконной доской.

Мимо!

Рядом с дверью.

Мимо!

А на плинтус прилипло так, что с трудом оторвали!

— Мистика! – горе-мастер выдал замысловатое кавказское ругательство на смеси грузинского, армянского и азербайджанского.

— Думаешь? – уточнил Одуван, но в его голосе насмешка отсутствовала.

Он считал себя человеком современным, на самую верную теорию марксистско-ленинского материализма смотрел с глубоким скепсисом, не был чужд эзотерики и даже слышал о Карлосе Кастанеде. Потусовавшись в детстве в компании советских старичков-хиппи, за что спасибо выездам с родителями в Прибалтику, столь модным у советской интеллигенции, он разного поднабрался. Любовь к фантастике расширила границы сознания. Самиздат его окончательно испортил – если смотреть с точки зрения морального кодекса строителя коммунизма. Впрочем, Одуван об этом обязательном для любого юноши страны Советов опусе веселых парней из ЦК КПСС всего лишь слышал, а посему даже не подозревал о жестком концептуальным конфликте с официальной доктриной. Этот кодекс ему и на хрен не упал. Дома об этом старались не говорить – как не принято обсуждать в приличных семьях разного рода сексуальные извращения.

Поэтому нет никакого смысла его осуждать, когда его озарило:

— Нас заколдовал Таркус!

— Докажи!

— Как?!

Гамлет бросился к Одувану, навис, заставив того скукожиться.

— Вано! Что ты сказал, после чего все пошло наперекосяк? Когда музон отрубился. Помнишь?

Одуван справился с секундным испугом.

— Ща!

Он выбежал из разгромленной комнаты. Вернулся обратно, неся в руках стандартную папку “Дело”.

— Вот!

Гамлет с сомнением посмотрел на канцелярскую принадлежность.

— Что – вот?

Спицын торопливо раскрыл папку, явив пред очами сокурсника стопку листов стандартного формата, покрытых отпечатанными под копирку синими расплывчатыми буквами.

— Что это? – удивился Гамлет, не успевший в связи с армейскими “каникулами” погрузиться в пучину антигосударственных преступлений, проходивших по статьям 70 и 190¹ Уголовного кодекса РСФСР.

— “Понедельник начинается в субботу”. Стругацкие.

— Запрещенка? – не сказать, что Гамлет сильно испугался.

— Какая запрещенка? Давно издано “Детлитом”, – отмахнулся Одуван, перебирая листы, нашел нужный и принялся зачитывать: – “не надо учиться, а то вся эта магия слова, старье, фокусы-покусы с психополями, примитив”.

— Ой, мама джан, зачем нам старье?

— Ты не понял! Магия слова! Вот ключ! Если даже Стругацкие об этом пишут, значит, она существует!

— Что существует?

— Магия слова!

— Какого слова?

— Которое я произнес.

— Бредишь?

— Если бы! Я произнес Слово, и после этого все пошло наперекосяк!

— Повтори!

— Я, по-твоему, дурак?! Ладно одна комната, а если…

— Да, остальную квартиру лучше поберечь, – признал правоту приятеля Гамлет. – Магия. Магия-шмагия! Нет, именно шмагия, если вместо чего-то полезного, выходит одна ерунда!

Не нужно думать, будто половозрастной бывший ефрейтор Агдамов, которого в рядах доблестной Советской армии звали исключительно Агдамычем, намекая на недоступный в роте портвейн, сумел заглянуть в будущее в минуту озарения и присвоил слово, рожденное Генри Лайоном Олди, а вернее двумя озорными ребятами из Харькова. Нет, все было проще – сработала известная кавказская привычка выдумывать бессмысленные слово-пары вроде “зелень-мелень” или “культур-мультур”. Тем не менее, слово, оброненное невпопад, прозвучало, процесс, неведомый доморощенным ремонтникам, пошел. В мир пришла магия-шмагия, но мир этого сразу не понял.

— Согласен, магией тут не пахнет. Ведь что такое магия? Это преобразование материи, созидание, а не разрушение. Ну там скатерть-самобранка или в осла какого-нибудь козла превратить, – оглядывая учиненный разгром, глубокомысленно заявил Одуван. – Что делать, старичок?

Гамлет задумался.

Весь его жизненный опыт, не говоря уже об идеологических штампах, столь щедро рассыпаемых аппаратом ЦК КПСС, протестовали против очевидного. А реальность доказывала иное.

— Выпить есть?

Быть может, а скорее наверняка, Одуван в силу возраста был редким долбоклюем. Но не подготовиться к визиту старшего товарища? Нет, таких промашек он не допускал, даже если вероятность этого визита вызывала сомнения. Более того, накануне он полвечера убил на то, чтобы раздобыть именно “Агдам”, чтобы потрафить Агдамову. Успокаивая себя мыслью, что портвейн в доме лишним никогда не будет.

Когда закончилась первая бутылка, Гамлет принял единственно возможное решение. Любое другое уронило бы его эфемерный авторитет на крусе ниже так и не снятого плинтуса.

— Вот что мы сделаем, генацвале, – слова давались тяжело, но Гамлет все решил. – С утра займусь стенами. Отштукатурю, выведу в ноль, покрашу. Не обои, но будет клёво, обещаю! Но твоего броненосца – лучше не проси – не трону и пальцем. Ну его в баню!

Одуван товарищу поверил. Ему хотелось сказать: “Не давши слова крепись, давши — держись!” Но он был уверен, что Гамлет не обманет и комната приобретет божий вид.

Аллочка была иного мнения. По ее словам, Ваня Спицын придумал глупую отмазку, лишь бы не расставаться с любимым Таркусом. Сволочь, гад и ваще любитель Осборна. А ей милее “Чингисхан” и любовь Криса Нормана к Сьюзи Кватро. Адью, парниша, встретимся в Истанбуле!

Свадьба расстроилась. Одуван не сильно.

Он, лежа в постели жаркими летними ночами 1982-го года, вдыхал жуткие пары краски из своей постепенно восстанавливаемой комнаты и все время думал о случившемся. А что если Слово подарил ему Таркус, чтобы уберечь от беды? От страшной беды, о которой ему по секрету рассказал папа, предварительно заверив, что к маме это не относится. О возможной метаморфозе, в результате которой девушки, которых мы любим, девушки, похожие на богинь, имеют обыкновение превращаться в мегер. В тех самых, которых рассвирепевшие интеллигентные зятья называют клейстероидными мандрагорами. Разве такого не бывает?

Глава 2. Писающий немальчик

Москва послеолимпийская – город, богатый ВУЗами и бедный пивными заведениями. Есть один день в году, когда эта вопиющая диспропорция особенно бередит душу столичного жителя и приезжего – первое сентября. Первый день учебы, встреча студентов, соскучившихся летом по сокурсникам – ну как не отправиться отметить столь радостное событие! Со времен средневековья так повелось, что образ студента не мыслим без пива. Первого сентября столичные пивнушки – и “тошниловки” с автоматами, и более приличные, вроде “Ракушки”, “Ямы” или “Сайгона” – все в этот день делали двойную выручку.

О, благословенная пивная кружка! Наполненная всего за двадцать копеек божественным нектаром с легкой горчинкой! Увенчанная дряблой, на глазах расползающейся пеной, но такой желанной и норовящей стечь по твои пузатым бокам! Сколько рук обнимали твои двадцать граней! Сколько случайно оброненных над тобой фраз вошли в историю или вызвали научный, а то и социальный переворот! Сколько историй ты слышала, пока чья-то небрежность не прекратила твое существование!

Но такого, как сегодня, над пивной кружкой из “Шайбы”, что в Лужниках, еще не звучало. Наверное, она подумала: “пустой треп начинающих литераторов-фантастов, коих ныне чересчур много расплодилось в столице”.

Нет-нет, вы, госпожа кружка, ошиблись! Все предельно серьезно. Никакой фантастики – одна сплошная магия-шмагия!

— Честно сказать, я историю с твоей комнатой, Одуван, посчитал никаким не чародейством, а досадным курьезом или моей оплошностью. Может, стены раньше были пропитаны какой-нибудь дрянью, может с клейстером что-то напутал. Так думал!

— И?.. – испуганно выдавил из себя Спицын.

— Я поменял свою точку зрения, – совершенно серьезно ответил Гамлет и отхлебнул пивка, чтобы освежить рот и мысли.

Он перехватил Одувана на перемене между парами и, не став дожидаться конца занятий, пинками погнал приятеля на поиск заведения, где можно спокойно обсудить важные дела. Автопоилка “Шайба” этим целям подходила великолепно. Ну не в тенистом же арбатском дворике, под тополями, в окружении молодых мамаш с колясками, рассказывать нечто судьбоносное.

Подельники по ремонтным работам бодрым шагом добрались до Новодевичьего кладбища и большого щита рядом с ним, с которого Ильич подсказал: “Верной дорогой идете, товарищи!” Конечно, дедушка Ленин имел в виду не привилегированный погост, куда без блата не прилечь простому смертному, а выбранное направление в сторону пивного заведения, до открытия которого оставались считанные минуты.

Добрались тютелька-в-тютельку. Двери “Шайбы” уже гостеприимно распахнулись, и, как первые страждущие посетители, Гамлет с Одуваном избежали затыка с пивными кружками.

Серебристые монеты провалились в автомат, струйка завораживающе ударила в дно кружки. Вскоре приятели расположились за круглым столиком на высокой ножке, выбрав место подальше от любителей обсудить дела футбольные.

— С тобой что-то приключилось, – догадался Одуван. – Со мной тоже. Свадьбы не будет.

— Если бы свадьба, – вздохнул Гамлет. – Я кино испортил. Можно сказать, уничтожил.

Одуван подался вперед, навалившись на стол и качнув пиво в кружках.

— Расскажи!

И Гамлет рассказал…

Но, прежде чем начать свой рассказ, шпионским взором оглядел весь зал. Удостоверился, что никто на них не пялится и у всех есть страсть поважнее, чем два студентика, сунул руку в “дипломат”, достал “чекушку”, что заставило Одувана вскинуть удивленные глаза.

— Сейчас – надо! – пресек любые попытки возражения человек, который по своей вере к алкоголю вообще не должен был прикасаться. – Очень надо!

После чего подлил водку в пиво. Одуван сопротивляться не стал. Был уже слегка напуган, справедливо полагая, что случился такой кошмар и ужас, и такой пожар, который просто пивком не залить.

— Давай! – Гамлет протянул кружку.

Чокнулись.

Страх этот, волнение и дрожь, охватившие друзей, открыли в них некие чакры, которые позволили им выпить кружку залпом. С некоторым облегчением выдохнули. Пожар чуть пригасили. Быстро метнулись за следующей порцией. Ваня уже был признателен Гамлету за его идею с ершом. Мысленно потирал руки, наблюдая, как жидкости смешиваются в кружке.

Вторую выпили без слов и только до половины. Опять выдохнули.

— Фуф! Ну, так – неплохо! – подытожил Гамлет.

— Ага! – согласился Одуван. – Ну! Не томи! Рассказывай!

... На самом деле во все времена кино было и остается одним из самых закрытых сообществ в мире. Просто мало кто об этом задумывался. Особо же в глаза не бросается. Это вон люди на нефти и газе у всех на устах. Это они все время пребывают под светом направленных на них софитов и объективов телерепортеров. Это над ними все время звучат фанфары под сладостный и нескончаемый шелест пересчитываемых купюр. Это им все завидуют. Возьмем, к примеру, те же фармацевтические компании. Обороты исчисляются цифрами с теми же девятью нулями, а разговоров про них и на два нуля с трудом наберется. И это их устраивает. И правильно. Сидят, потирают руки и одновременно бьют по рукам тех из бизнеса, кто вдруг решит, что обделен вниманием, что пора выйти на авансцену. Считают денюжку, радуются, что на нефтегазовый кусок пирога направлены жадные взоры подавляющего большинства обывателей, которых, как известно, хлебом не корми, а только дай посчитать деньги в чужом кармане.

Так и представляется картина, когда собрались все важные фармацевты на своей "тайной вечере" и договорились, что будут все время сидеть тише воды и ниже травы. Что, ни дай Боже, лишнее внимание, статья, репортаж. На фиг, на фиг! Мы же не какие-нибудь выскочки навроде нефтяников?! Вот пусть они кичатся, хвастают! А мы – люди в белых халатах. И мы всегда должны помнить главное правило богатства! Какое? Деньги любят тишину! Тут, наверное, посмеялись, чокнулись "Кристаллом" по 500 долларов за флакон, подмигнули друг другу. Может, и кровью скрепили свой договор. Тут врать не будем, нам то неведомо, хотя, как сами понимаете, с забором крови у этих ребят тоже все в порядке!

Так и киношники. Получили эффектное название "Фабрика грез", белое, пушистое и всеми желанное одеяние, и славно! Миллионы и миллионы с самого начала истории кино мечтали попасть на экран, стать артистами. Историй про эти попытки удачные и неудачные – тьма тьмущая. Как и о количестве молодых парней и девушек на одно место в театральных вузах. Все об этом знают. А вот то, что, например, поступить на экономический факультет ВГИКа (будущие директора фильмов) для человека без связей и родословной были делом практически невозможным – знали только единицы. Недаром же один известный и всеми любимый актер, игравший главную роль в растянутой на годы советской, скажем так, франшизе, во время представления последней части, пошутил, что "директором на первой картине был N-отец, а директором на этой N-сын"! Ну так чему тут удивляться?! Деньги любят тишину!

Так что для Гамлета было большой удачей попасть в киноэкспедицию. Даже с учетом того, что взяли его в бригаду осветителей на "подай-принеси-перенеси". Поспособствовал дальний родственник, Асиф. Вообще – седьмая вода на киселе. Но, во-первых, у кавказцев даже седьмая вода более живительна, чем у других, а, во-вторых, папа Гамлета однажды так помог отцу "седьмой воды", что речь шла о долге чести. Родственник этот был всего лишь администратором на съемочной площадке – но для Гамлета этого было достаточно, чтобы считать себя человеком, близким к искусству, и жаждать приобщиться к нему полнее. Асиф смог выполнить детскую мечту Агдамова-младшего. Вначале договорился со своим непосредственным начальником – директором фильма, зная, что из-за сломанной ноги выпал один из осветителей, а потом и с бригадиром осветителей. Бригадир – Иваныч – для виду поначалу поморщился. Но, получив заверения в обязательном денежном вознаграждении – "просто родственник согласен на чуть меньшую зарплату" – пояснил Асиф, Иваныч кивнул.

— Но учти! – Иваныч бросил суровый взгляд.

— Иваныч! Лично буду его гонять! Если что – сам прибью! – уверил "седьмая вода".

— Хорошо! Как зовут-то твоего родственника?

Асиф вздохнул.

— Гамлет!

У Иваныча настроение сразу же поднялось!

— И чтобы проставился! – еле выговорил сквозь приступы смеха.

— Обижаешь! – заверил Асиф.

Иваныч удалился, громко хохоча и распевая:

— И ходит ГамлЕт с пистолетом, и хочет кого-то убить, и стоит вопрос перед ГамлЕтом: быть али не быть!..

Знал бы он, чем все закончится, быть может, воздержался бы от таких пророчеств!

Экспедиция направилась ранним утром в Ярославскую область. Фильм снимали про революционную деревню в первые годы Советской власти. Так что выбор был понятен. В то время, если отъехать от Ярославля километров на сто "поглыбже", таких деревень, нетронутых временем, было пруд пруди. Ничего достраивать не нужно было. Ставь камеру и поливай во все стороны. Вот только вывеску "Продукты" сними с покосившейся одноэтажной каменной халабуды или замени ее на “Лабазъ”, и – вперед!

Гамлет, следуя указаниям родственника, подготовился основательно – с кровью, на последние шиши, достал ящик пива и бутылку водки. Асиф, на всякий случай, чтобы, если что, прикрыть своего протеже, тоже притащил ящик пива.

Иваныч одобрительно крякнул.

— Молодцы! Водку прячем. Выпьем вечером, как приедем! Как полагается – с закуской, со всей бригадой! А пока – по пивку! В самый раз по такой жаре! Только все заносим к Толе в камерваген! – закончил почему-то шепотом.

Занесли в камерваген, в специальную машину, в которой хранилась вся операторская техника под присмотром двух ассистентов: Толи и Игоря. Впрочем, оператор-постановщик, завидев такую роскошь, как два ящика пива, решил вдруг проявить либерализм, популизм, демократичность. Отказался ехать в комфортабельном автобусе, присоединившись к своим подчиненным. Уселись, таким образом, вшестером внутри, предварительно выяснив, что Толя и Игорь так же запаслись пивком. Не по ящику, конечно, всего по шесть бутылок на брата.

Тронулись в путь. Начали пить.

С пивом оно же как? Пьешь, пьешь. Бутылку за бутылкой за приятным разговором. Час, другой пьешь, пьешь, не обращая внимания на мочевой пузырь, но зная, что “белый друг” недалече. Практически, до последнего терпишь, когда уж совсем невмоготу. Когда – вот-вот и лопнет!

Ну, тогда и стоп-машина! Надо отлить! В питие пива, кстати, это также один из самых замечательных моментов: первый поход в туалет. Облегчение и нирвана! А вот дальше, почему-то, уже "пьешь-пьешь" не получается! Дальше начинаешь частить с походами к двери с табличкой "М". Вот такой парадокс!

С киношниками все случилось, как и со всеми. Т.е. часа два пили "без умолку". Наконец, все решили, что пора и освободить место для следующей порции.

Ну, стоп-машина они крикнуть водителю Александру Михайловичу смогли. А вот с дверью с табличкой "М", конечно, и не чаяли встречи. Заветное место теперь им заменял придорожный лес. Так что было, как в той байке про Громыко, когда он спросил: где можно по-маленькому? На что находчивый поляк ответил ему: "Вам?! Везде!". Так и киношникам теперь можно было везде!

Сели. Поехали дальше. И вот тут-то и началось!

Шесть мужиков различного телосложения, с различным обменом веществ. Соответственно – позывы у всех стучались в стенки мочевого пузыря вразнобой. И теперь все чаще и чаще раздавался чей-либо голос с призывом к Михалычу тормознуть колымагу. Потому что выбегали теперь не скопом, а поодиночке.

Михалыч терпел недолго. Когда его за неполные пару часов попросили остановиться раз восемь-девять, он произнес известное слово, означавшее, что его достали по самые не могу, предварив это вполне благозвучно звучавшим словосочетанием – да, вы ...! И что он больше останавливаться не будет!

— Хоть мне всю машину оросите! – подкрепил он свою речь уверенным взмахом руки. – Сами потом и мыть будете!

Шестерка чахнувших над вторым ящиком пива задумалась. Михалыча можно было понять! Он баранку крутит, слушая и наблюдая, как за его спиной в этакую жару люди попивают пивко! А ему можно только водичку. Ему хотелось как можно быстрее добраться до конечной точки, чтобы и самому приложиться. К бутылке ли, к стакану ли, к рюмке! Не важно! Главное – выпить, наконец! А с этой гоп-компанией он такими темпами только к ночи и исполнит свое желание!

Еще может и втык получит от директора, когда приедет позже остальных на пару часов. Директор же волноваться будет: все приехали, а камервагена, где оператор, бригадир осветителей, камера (!), пленка и еще куча всего наиважнейшего для съемочного процесса – все нет и нет! Неужто авария?!

Нужно такое Михалычу из-за того, что шесть мужиков через каждые пятнадцать минут бегают до ветра?! И только люди с самыми черствыми сердцами на свете ответили бы на этот вопрос утвердительно. А человек совестливый и понятливый, конечно же, принял бы сторону Михалыча.

Так же, как и шестерка сидевших в его камервагене, которая согласилась с предъявленными им обвинениями, поняла, что Михалыча умаслить не получится и что больше остановок не будет.

Но также мужики понимали, что и с организмом, как и с Михалычем, договориться не получится! С организмом уж точно никак не получится! Если с Михалычем еще можно было поставить процент-другой на возможность его уговорить, то в случае с организмом можно было поставить и тысячу процентов на то, что проиграешь!

Тупик? Замкнутый круг? Выхода нет? Ну, для мирового сообщества, скорее всего, конечно – аллес капут и лапки кверху! Но только не для нашего изворотливого ума! Тоже мне – бином Ньютона и непроходимый лабиринт без выхода! Нет выхода? Нам не привыкать! Мы окна прорубаем!

— Будем делать так! – убеленный сединами Иваныч кашлянул. – Открываем дверь на ходу. Двое держат, пока третий справляет! Всего делов-то!

Пятерка мужиков хоть и не оспаривала мудрость старейшего из присутствующих, но все-таки изобразила некое сомнение и недоверие к предложенному плану.

— Эх, молодежь! – усмехнулся Иваныч. – Ну-кась, – обратился к азербайджанской диаспоре, – за мной!

Асиф и Гамлет тут же вскочили. Иваныч распахнул дверь.

— Крепко обняли! ­– продолжал приказывать Иваныч. – Один с одной стороны, другой с другой!

Тут Гамлет признался Одувану, что выдохнул от облегчения. Он боялся, что Иваныч сейчас руками упрется, и мало того, что потребует расстегнуть ему ширинку, но и...

— Ну, ты понял! – Гамлет не стал уточнять.

— Понял, понял! Дальше-то что? – Одуван взволнованно взлохматил свою пышную прическу.

А дальше Иваныч спокойно сам расстегнул ширинку и без видимых усилий, спокойно и с выражением почти что королевского достоинства на лице начал действо! И с таким же невозмутимым и царственным образом завершил представление. Ширинку застегнул сам.

— Закрывай! – а вот дверь потребовал закрыть Гамлету.

Все молчали. Наверное, ждали некое "вуаля!" от Иваныча. Но Иваныч таких слов не употреблял.

— Как два пальца...! – такие слова были Иванычу милее.

Толя открыл бутылку, передал её "старцу".

— Ну, Иваныч! – выразил свое восхищение.

Тут и все остальные начали петь оду бригадиру. И жизнь-река, на мгновение остановившаяся перед, казалось бы, неприступной и монолитной дамбой, все-таки нашла в этом гранитном бастионе проход с размером в дверь камервагена и, в прямом и переносном смысле, тоненьким ручейком потекла дальше!

Теперь каждый, может и без особой надобности и не ко времени, потому что мог еще потерпеть, жаждал исполнить трюк Иваныча.

Третьим вызвался оператор-постановщик, предложивший небольшую рационализаторскую идею в "изобретении Иваныча".

Идея была в следующем: сначала расстегнуть ширинку, и... Ну, понятно. Уточнять не будем. Потом сделать "крепеж" с двух сторон, и только после всей подготовительной работы открывать дверь!

Все согласились, что так оно разумнее. Иваныч благосклонно кивнул, указывая на то, что и он согласен, и что это предложение не вызывает у него, как у основоположника, чувство неприятия.

И вот эта вот рационализаторская идея Гамлета и погубила.

Нужно еще, наверное, добавить, что в камервагене в силу своего назначения – а в нем ассистенты оператора пленку, например, перезаряжали, а это вам не баран чихнул, – грузовой, скажем так, отсек, в котором сейчас сидела наша шестерка был без окон, без... Понесло по инерции! Без окон только, лишь с дверью! И что там творится снаружи видел только Михалыч! Ну, так он был водила, ему это было важно и необходимо. А пассажиры не видели.

А Гамлет, в силу роли новичка и все-таки присутствовавшей в нем большой доли смущения, терпел до последнего. Не хотел вот так вот на ходу, в объятиях двух мужиков, совершать, пусть и естественный для человека, но все-таки физиологический акт. Но терпеть уже сил не было никаких. Гамлет попросился. Асиф и Толя его обняли.

— Готов? – спросил родственник.

— Да! – ответил Гамлет.

— Пооооехали! – заорал радостный Толя и распахнул дверь.

... Гамлет замолчал.

— И? – Одуван, признаться, был захвачен рассказом, ждал с нетерпением продолжения, не понимая, почему друг молчит и даже опустил голову.

— Через плечо! – не в рифму и с некоторой злостью, наконец, ответил Гамлет. – Мы же ни хрена не видели, где едем...!

Они ни хрена не видели, где ехали. И когда дверь распахнулась под радостный вопль Толи, выяснилось, что едут они сейчас через небольшой городок. Пусть небольшой. Пусть и жителей в этом городке было – с гулькин нос! Но они, эти жители, сейчас совершали променад, прохаживаясь вдоль тенистого тротуара, прилегающего к проезжей части. У каждого из этих жителей роились свои мысли в голове. Не важно какие! И мечты! Тоже не важно – какие, пусть даже о победе коммунизма в одной отдельно взятой стране! Но важно то, что никто из этих горожан и помыслить не мог, и уж точно не мечтал увидеть, как в проезжающей странной машине, откроется дверь грузового отсека и миру явятся отнюдь не "три грации", любоваться которыми можно бесконечно. Нет! Миру явятся трое вовсе не Аполлонов. Двое из которых крепко обнимают третьего, у которого обрезанный причиндал наружу и выпученные глаза! И который никак не может остановить естественный физиологический процесс!

... — И ты понимаешь, – Гамлет горестно качал головой. – Я все вижу, а остановиться не могу! Из меня – как из ведра! Еще и Асиф с Толей гогочат! Остальные в машине, как сообразили, что происходит, тоже начали хохотать. А я не могу остановиться! И помню всех людей, мимо которых мы проехали! Их глаза! И, как назло: почти что одни женщины были. Еще и пара детей, тоже девочки! – тут Гамлет взвыл. – И почему я?! Все же пИсали! Все! Но когда все пИсали, мы ехали по пустой дороге мимо леса! Почему именно я попал на этот городок?!

Одуван в этот момент боролся с двумя чувствами. С одной стороны, он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, понимая, что это может обидеть Гамлета, которому сейчас нужно было сочувствие. А, с другой, памятуя о всех напастях, преследующих их с того самого злополучного дня поклейки обоев, он внутренне похолодел, справедливо решив, что Гамлет в довершение всех бед, в этот момент всеобщего позора не удержался и произнес вслух это проклятое Слово!

"И что тогда? – думал Одуван. – Мочой весь город накрыло?"

— И ты, что? Слово сказал? – шепотом спросил Одуван.

— В другой раз может и сказал бы, – вздохнул Гамлет. – Только меня как парализовало! В статую превратился! – Гамлет усмехнулся. – Ну, точно! Стал "писающим мальчиком"! Один в один! Весь превратился в камень, а только там, где нужно – не превратился! Пока все до последней капли не вылил!

...Минут через десять после того, как добрались до дома колхозника в небольшом поселке в километрах пяти от той деревеньки, где предстояло снять "эпическое полотно", Гамлет стал центром внимания всей съемочной группы. Его собутыльники, конечно же, не удержались и поведали всем о случившемся с новичком казусе. Взрывы хохота раздавались то там, то сям, по мере того как ударная волна распространялась от эпицентра.

Был бы Гамлет старожилом среди этой братии, и бровью не повел бы. Киношники, в общем, народ довольно циничный. В хорошем смысле этого слова. Приключений, всяких несуразностей, нестыковок, нелепостей на съемках случается такое количество, что реагируй на каждое происшествие с болью в сердце – сердце бы разорвалось! Отсюда – разумный цинизм. Но Гамлет был воспитанным парнем, студентом. Из Грузии, что тоже вносило свою лепту! У Гамлета сердце еще не очерствело, он лишь встал на путь сближения с искусством. Поэтому через строй гогочущих киношников он шел с опущенной головой. И никак не мог смирить учащенное дыхание, несмотря на то что Асиф всячески его успокаивал, убеждая родственника в том, что, наоборот, нужно гордиться таким приключением.

Тут еще масла в огонь подлила ассистентка режиссера, дама, годившаяся Гамлету в матери, ну или, по крайней мере, в очень старшие сестры. Когда азербайджанцы шли мимо неё, она, пристально глядя на Гамлета, усмехнувшись, выдала:

— А я бы глянула на эту картину! – после чего недвусмысленно опустила глаза вниз, целясь в пах несчастного “африканца”.

И Гамлет, прежде никогда не терявшийся в таких случаях, растерялся. И несмотря на то, что по происхождению был изрядно смуглым, было видно, как он покраснел.

— Я же тебе говорил! – Асиф, наоборот, считал, что все в порядке. – Считай, она твоя!

Но Гамлету в этот момент было не до таких пирровых побед. Гамлету хотелось одного: напиться вдрабадан и забыться каким угодно сном! Здесь ему судьба шла навстречу. Поскольку ровно такую же цель преследовали все члены съемочной группы. Поэтому быстренько разошлись по комнатам, быстро накрыли столы. И уже через пару часов дом колхозника накрыло невиданными прежде по силе и громкости децибелами разговоров, криков, хохота.

Бригада осветителей, теперь в полном составе, собралась в номере Асифа и Гамлета.

Кроме двух кроватей с суровыми панцирными сетками, в комнате присутствовала неизвестно как затесавшаяся в этот минималистический и суровый дизайн довольно милая кушетка. Максимум на двух человек, чтобы с комфортом, или на трех, но в уже в изрядную притирку друг к другу.

Поначалу на кушетке расположились почетные члены пьянки: Иваныч, как бригадир, и Асиф, как хозяин комнаты. Но водки было много – не только бутылка Гамлета, но и прихваченные запасы из дома, как водится у приличных и очень близких к искусству людей. Вскоре началось броуновское движение участников.

По итогу в какой-то момент... Что значит – "в какой-то"?! Чего тут лукавить? В тот момент, когда Гамлет исполнил заветное желание и был, как он и хотел, в такой "вдрабадан", что и лыка не вязал, он прилег на эту кушетку. Закрыл глаза, провалился в сон.

... — И? – Одуван опять не утерпел, поскольку Гамлет снова застыл и оборвал рассказ на самом интересном месте.

Гамлет вздохнул, но на этот раз воздержался от нецензурных междометий, подходящих к моменту.

— Я с сигаретой заснул! – признался волоокий азербайджанец.

— Пожар? – Одуван был готов запричитать.

— Да нет, конечно! – Гамлет поморщился. – Народу же много было. Успели заметить.

— Фуф, слава Богу! – Одуван приложился к кружке.

— Но и не успели! – Гамлет уже выражался с каким-то философским запалом!

— В смысле?!

— Кушетка, – Гамлет вздохнул еще раз. Теперь поглубже.

Одуван не стал торопить друга наводящими вопросами. Дождался, когда Гамлет все переживет внутри и сам продолжит.

— Прогорела, – Гамлет перешел на телеграфный стиль. – Сильно. Большой кусок. Хоть и заметили, но поздно. Все же пьяные были. Тормозили. Пока меня растолкали. То да сё. Опять смеялись.

— Ну, и тут ты... – Одуван облизнул губы, – сказал Слово?

— Нет, конечно. Сдержался.

На Гамлета было жалко смотреть. Но он собрался с духом, продолжил.

... Когда гогот закончился, Иваныч подлил еще чутка масла в огонь.

— Асиф, ты кого к нам привел?! – все опять набрали воздуха. – Не родственник, а разрушитель! То потоп устроит, то пожар!

И после этого последовал самый громкий по силе и децибелам взрыв хохота, который, наверняка достиг самых отдаленных окраин городка!

Шутки шутками, конечно, но, когда бригада, наконец, угомонилась и все разошлись по своим норкам, Асиф и Гамлет остались одни пусть и с небольшой по размерам, но выжженной проблемой в виде уже совсем не милой кушетки. И с не самым приятным запахом!

Административный мозг Асифа лихорадочно заработал: есть проблема, и нужно её решить! Выхода два. Первый совсем не устраивал Асифа и как администратора, и, более всего, как азербайджанца: за ущерб следовало бы платить дому колхозника. Второй пока еще не был придуман, но, очевидно, должен был вывести к такому решению проблемы, в котором платить не нужно. Административный мозг был вдобавок ко всему еще и в изрядном подпитии. Может и поэтому в голову родственника пришла уж совсем залихватская идея.

— Я сейчас!

Таинственно улыбнувшись, Асиф бросился вон из комнаты, чтобы через пару-тройку минут вернуться с пилой и с большими серыми мешками для сыпучих грузов.

— У рабочих взял! – пояснил. Потом протянул пилу Гамлету. – Давай!

И без того большие глаза Гамлета грозились теперь и вовсе покинуть свои орбиты.

— Чего давай? – от волнения перешел на родной азербайджанский.

— Аааа, брат, что тут непонятного, э? – Асиф также перешел на азербайджанский, сразу заговорив в привычной, пародируемой русскими в напевной анекдотичной манере. – Сейчас распилим на кусочки, да? Уложим в мешки, да? Вынесем подальше. Выбросим. И, – тут он два раза хлопнул в ладоши, демонстрируя "шито-крыто", – пусть докажут!

Гамлет обомлел. Но Асиф не давал ему времени ни на раздумья, ни на страдания.

— Давай, давай!

И они это сделали! Работая до утра, стараясь не шуметь. Поэтому пилил Гамлет деликатными движениями.

Этап следующий: чтобы не проносить мешки на глазах у дежурной, Гамлет стал под окнами – благо всего лишь второй, он же последний, этаж ­– и ловил их. Потом они прошли как минимум с километр в сторону от дома колхозника, часто падая и из-за неровностей дороги и из-за пьяного шума в голове. Нашли какой-то заброшенный дом и в нем спрятали следы своего преступления!

Вернулись. Гамлет был вымотан до основания. Асиф, наоборот, радовался, хотя перед тем, как уснуть, выразил свою зависть родственнику.

— Зато ты выспишься! А мне с утра с режиссером, оператором, Иванычем и зам. директора ехать в эту деревню. Готовить первый съемочный день! – после чего тут же захрапел.

Гамлет, чувствовавший себя "кушеточным маньяком" в особо извращенной манере с расчлененкой, думал лишь о том, что уже совсем не рад, что попал в эту экспедицию и что он даже боится помыслить, что может случиться еще!

Но на следующий день ничего не случилось. Группа приходила в себя полдня и стала готовиться к первому съемочному дню.

Вернувшиеся режиссер и оператор, посовещавшись с директором, решили начать с самого сложного кадра. Ночная сцена. Большая массовка. Крестьяне дают отпор банде. Так что у группы было достаточно времени.

Гамлет же был озабочен лишь тем, чтобы не попасться на глаза бальзаковской ассистентки режиссера. Вел себя тихо. Почти не показывал носа из комнаты, предусмотрительно запасшись ведром с водой.

Вот он и пробил час Х. Красный день календаря для всей киношной группы: первый съемочный день! Вернее, ночь!

К месту съемки бригада осветителей выехала раньше всех. Поскольку сцена была и масштабная, и ночная, требовалось разместить по периметру огромной поляны большое количество приборов. Главным из которых был, тут без ложной скромности, царь-прибор, называемый в среде киношников ДИГом. Название это от сокращения принципа его работы: дуга интенсивного горения. Не след тут читателю морочить голову техническими и прочими подробностями. Главное, что следует знать, что вместе с мощным штативом вся эта махина весила килограммов пятьдесят.

Гамлет, работая не покладая рук несколько часов подряд, как ни странно, не испытывал усталости. Наоборот, был рад, что тяжелая работа отвлекла его от всех горестных мыслей. Уже не думал про случившееся за предыдущие дни, уже не понимал, как он мог подумать, что зря приехал в эту экспедицию. И тело радовалось, а вскоре и глаза, когда подъехала массовка, а за ней и актеры главных ролей. Когда все завертелось вокруг с утроенной силой, энергией и быстротой. А уж когда зажгли все приборы! В общем, практически Новый год, только без елки.

Наконец, все было готово для первой репетиции. Отрепетировали. Режиссер пошептался с оператором. Оба пристально оглядели всю площадку. Разговаривая, прошлись по ней, что-то доказывая друг другу. Вроде, договорились. Оператор кивнул, соглашаясь.

— Иваныч! – призвал оператор к себе бригадира.

Пошептались. Иваныч кивнул. Обернулся к бригаде.

— Этот и этот диги, – ткнул в два нужных, – двигаем правее на три метра.

У одного из указанных стоял Гамлет и еще двое парней.

— Давай! – сказал один из них.

Осветители стояли лицом к той точке, куда следовало переместить прибор. Гамлет, соответственно – спиной. Прибор тяжелый. Сходу с места не стронешь. Сделали пару раскачек. Гамлет тянул на себя изо всех сил.

Никак!

Тут его напарники стали подначивать. Первый-то, ладно. Просто покрикивал: “Давай, давай!”. Потом правда добавил: “Черт не русского Бога!” Второй на этого черта захихикал, подхватил эстафету, и выдал: “Это тебе не твой прибор! С ним так легко не управишься!” А первый добавил: “Как с кушеткой!” После чего оба заржали в один голос.

Ну, тут Гамлет покраснел, психанул и дернул штатив изо всех своих немалых сил! Дернуть-то дернул. Но совсем не ожидал, что колесики штатива вдруг покатятся, как по маслу. И уж точно не ожидал, что одно из колесиков наедет на его ногу, еще и штанга штатива больно врежется в коленку...

...И тут Одуван все понял. Его друг из последних сил выносил страшные удары судьбы, сдерживал себя, чтобы ненароком не произнести проклятого Слова. Но вот в этой, казалось бы, безобидной ситуации, защита рухнула.

Спицын, глядя на Гамлета, покачал головой, показывая ему, что он понимает причины. Хотя еще не был уверен.

— Не сдержался? Вылетело? – спросил.

— Угу, – подтвердил Гамлет.

Оба вздохнули. Помолчали.

— И что? Как? – осторожно спросил Одуван.

Гамлет неожиданно улыбнулся и, еще более неожиданно, мечтательно произнес:

— Ты бы это видел!

В общем, после того как Гамлет произнес Слово, сначала что-то щелкнуло в лихтвагене, ("ну это специальная машина, передвижная такая электростанция", – пояснил Гамлет), потом из нее дым пошел, а потом все осветительные приборы, включая пять дигов, на площадке по очереди взорвались! Одна-то простая лампочка в квартире когда перегорает, и то, бывает, вскакиваешь от испуга. А теперь представьте взрыв таких монстров!

— Все орали! – сухо излагал Гамлет. – Там же еще стекла полетели! Кто просто закрывался руками. Некоторые на землю попадали. Но самое странное, что ни один осколок стекла никого не зацепил! – Гамлет опять улыбнулся. – Быстро произошло. В одно мгновение все пространство, которое до этого было залито светом, будто день, оказалось в черной тьме! – Гамлет не удержался и в конце поддал ужаса.

Некоторое время переваривали.

— Чем закончилось? – спросил Одуван.

— Ну той ночью, как установилась полная темнота, первым пришел в себя директор.

— Кричал?

— Нет. Спокойно так ругнулся. Как мы обычно говорим в таких ситуациях. А вообще, на следующий день он умчался в Москву доложиться. Доложился. На студии решили картину закрыть. Нам приказали вернуться. Денег никаких я не получил, – буднично закончил Гамлет.

— А кушетка?

— Пронесло, – усмехнулся "маньяк-расчленитель".

Выпили еще несколько кружек пива, разлив остатки чекушки. Гамлет, еще раз переживший все беды экспедиции, в какой-то момент, неожиданно для Одувана начал покачиваться и говорить нечленораздельно. Среди этого мычания Одуван разобрал:

— Поехали к тебе! Я хочу посмотреть этой падле, Таркусу, в глаза!

Глава 3 Затоваренная ведротара

Делать было нечего – Агдамыч, вопреки фамилии и национальным традициям, умудрился как-то резко сдаться перед ершом. Одуван разорился на частника. Доехали до дома. Гамлет сам передвигаться уже не мог. Ваня его кое-как дотащил, внес в комнату. Тут Гамлет рукой оттолкнул товарища, подошел к Таркусу. Собрался с силами. Начал громко говорить. Хотя, казалось, что у Гамлета во рту сейчас, как у Демосфена, несколько камешков. В общем – классическая речь очень пьяного человека.

— Ты думаешь, что ты…

Гамлет несколько раз покачался под опасным углом. Настолько, что Одуван бросился к нему, чтобы подхватить если что. Но Гамлет держался.

— … что ты мой господин? Что ты управляешь мной? – оглянулся на друга, уточнил. – Нами? Что я боюсь тебя? – опять уточнил – Мы. У?!

Гамлет не удержался все-таки и головой воткнулся в стенку, аккурат глаза в глаза с Таркусом.

— Что молчишь? Лыбишься? Радуешься? А вот тебе по всей твоей наглой морде! – Гамлет попытался изобразить известный жест, но амплитуда удара одной руки по другой заставила его качнуться.

Ваня поддержал друга.

— Не боюсь я тебя! – Гамлет вошел в раж. – Хочешь, произнесу это Слово?

— Э,э, Гамлет! – Одуван забеспокоился.

— Произношу! – словно шпрехшталмейстер, объявил Гамлет!

И в действительности, громко выкрикнул первый слог.

— Гамлет, Гамлет! – Ваня уже пытался закрыть другу рот.

Тут Гамлет неожиданно начал хихикать и медленно оседать на пол. Опустился с помощью друга, вытянулся во весь рост и с довольной улыбкой заснул.

Одуван выдохнул. Еще раз посмотрел на друга. Но уже с некоторой долей нежности и жалости во взгляде. "Бедный! ­– подумал. – Ведь, на самом деле прошел через огонь, воду и медные трубы! Как тут сдержишься?!" Решил, что не будет переносить его на кровать. Накрыл одеялом. Еще раз выдохнул. Посмотрел на Таркуса. Прошипел:

— Уууу, зараза!

… Первое, что увидел Гамлет, с трудом разлепив глаза, была, как он считал, наглая и ухмыляющаяся морда ненавистного Таркуса. Тут же нахлынули воспоминания и про экспедицию, и про вчерашний день. Чувство стыда, последовавшее вслед, но более всего раскалывающаяся с похмелья голова, заставили его издать протяжный страдальческий звук. Только потом осознал, что лежит на полу и что Ивана в комнате нет. Собрался было позвать его, но тот, видимо, услышав вопль друга, уже входил в комнату. В отличие от Гамлета, Одуван выглядел свежим, бодрым, улыбался. Обеими руками держал трехлитровую банку, наполненную некой жидкостью, в которой плавало нечто непонятное. Не мог различить, поскольку перед глазами все плыло. Фокус не наводился.

— Проснулся? – весело поинтересовался Одуван. – Плохо?

В ответ на каждый из вопросов Гамлет кивнул.

— Ну, так – понятно! Ничего! Сейчас подлечу! – Одуван уже склонился над другом и уже протягивал ему банку с подозрительным содержимым. – Пей!

Глаза, наконец, начали различать действительность.

— Это что за хрень?! – Гамлет оценил плавающую в воде склизкую субстанцию. – На гриб похоже.

— Сам ты хрень! – Ваня не обиделся. – Гриб и есть. Но – чайный! Мощнейшее изобретение советских домохозяек! Практически от всех болезней лечит! – было непонятно насколько серьезно Одуван восхваляет этот лечебно-кулинарный изыск. – Пей, пей! Полегчает!

У Гамлета не было сил сопротивляться. Да и пить очень хотелось. Поэтому, подавив рвотные позывы, он схватил банку, закрыл глаза, начал пить. Первые два глотка сделал с осторожностью. Распробовал, оценил. Понял, что ничего противного и смертельного. Дальше уже за несколько секунд прилично осушил трехлитровую емкость.

— Уффф! – голова опять закружилась, поплыли круги перед глазами, но явно стало легче. – Уффф! – повторил еще раз и вернул банку другу.

— Ну как? – поинтересовался Спицын.

— Годится.

— А то!

— Уффф! – Гамлет горестно покачал головой.

— Чего?

Гамлет молчал.

— Ты про вчерашнее свое выступление? – Одуван пытался угадать. – Я тебя умоляю! По пьяни и не такое... – договаривать не стал.

— Стыдно! – промычал Гамлет.

— Друг, ты уже... – тут не договорил, потому что не нашел слов. – Я сам вчера, когда тебя уложил с ним – кивнул на Таркуса, – тоже переговорил по душам.

— Да он-то тут при чем?! – у Гамлета стал прорезаться голос. – Вот буду я еще из-за этой..., этого...

— А что тогда?

— Ты представляешь, сколько людей в съемочной группе? – вопрос был риторический, ответа не требовал. – У многих семьи... А я всех лишил работы, денег.

— Ты сейчас не загибай! Так говоришь "лишил работы", что можно подумать, что они действительно до конца жизни без работы остались. Это же кино! День-два – и всех перекинут на другие картины! – Одуван светился оптимизмом. – У нас их, фильмов, знаешь ведь, сколько снимают!

Гамлет в точности не знал. Но бодрый голос друга убеждал его в том, что снимают много. Поэтому кивнул, соглашаясь.

— Ну, вот! – Одуван был доволен. – Так что не дрейфь! Не будут тебе во сне являться эти твои осветители, ассистентки, – тут не удержался, хохотнул, – и прочие со своими детками, которые будут тянуть к тебе свои ручки и со слезами на глазах скулить: "Дядя Гамлет, дядя Гамлет, что же ты наделал? Мы с голоду пухнем из-за тебя. Подай копеечку!"

И как Гамлету ни было плохо, все ж таки он не смог не оценить вдохновенную фантазию своего друга. Начал улыбаться, потом и вовсе засмеялся.

— Да ну тебя! – приподнял голову. Задумался. – А если вдруг они узнают, что из-за меня все это случилось?! – хорошее настроение как появилось быстро, так же моментально исчезло, уступив место очередным страдальческим мыслям. – Мне ж тогда – капец! Мало того, что морду набьют, так еще и все расходы на меня повесят! – с фантазией у Гамлета тоже был порядок.

— Ты вчера совсем что ли все мозги пропил?!

— А чего?

— Через плечо! – Ваня вернул должок за вчерашнюю беседу. – Как они могут узнать, Гамлет?! Очнись! Нет, если, конечно, ты сейчас побежишь на студию, бросишься в колени группе и все расскажешь, то, конечно, узнают! И тут же дурку вызовут, – Гамлет вскинулся. – А ты как думал? Что еще им делать, когда человек говорит, что вся беда случилась из-за того, что он одно слово произнес?! Ты так хочешь сделать?

— Я же не самоубийца!

— Аллилуйя! И дураком, вроде не был до сегодняшнего утра. А такую чушь порешь! Заканчивай, давай! – Одуван от волнения тоже приложился к чайному грибу.

Сделали паузу. Гамлет окончательно приходил в себя. Ваня успокаивал дыхание. Присел на кровать. Посмотрел на Таркуса. Отвернулся. Задумался.

— Слушай, друг!

— А?

— А с чего ты решил... Почему мы думаем, что это из-за Слова? И что это – твоя вина? Почему?

— Как почему?! – У Гамлета сейчас не было сил вступать в длинный спор.

— Что: есть вот прямо железные доказательства?!

Гамлет, чуть задумавшись, качнул головой из стороны в сторону.

— А я о чем? Нету. Нет стопроцентной гарантии, что из-за Слова. Может, совпало. Может, на самом-то деле виноват этот ваш... – Одуван начал щелкать пальцами, – ну, электростанция...

— Лихтваген, – пришел на помощь Гамлет.

— Да! Лихтваген! Ты же сам мне вчера говорил, что сначала задымился этот лихтваген, а уж потом все повзрывалось! Так?

— Да, так.

— Ну, вот! – Одуван был доволен своими дедуктивными способностями. – Там что-то коротнуло, выдало высокое напряжение, ну все приборы и "посыпались" как доминошки. Так что пусть идут все лесом! Не докажут, что ты виноват! Как с кушеткой! А был ли мальчик, а?

Гамлет с надеждой посмотрел на друга. Было очевидно, что ему нужно еще раз подтвердить его невиновность в случившемся. Одуван сделал это с легкостью.

— Точно, точно!

Потом встал, подошел к стене, стал смотреть на Таркуса. Гамлет забеспокоился.

— Ты чего?

— Да я вот подумал... – Ваня замолчал.

— Что?!

— Дааа... – обернулся к Гамлету, который от волнения уже привстал. – А почему мы с тобой вообще решили, что все беды от Слова?

Гамлет с укоризной посмотрел на Одувана.

— Нет, серьезно? Ну случилось у нас с обоями. Мы запаниковали. Сами себе вбили в голову. Сами и поверили. Теперь ходим, кашлянуть боимся. А где доказательства? Ну, не такие, как у нас с тобой, случайные... Или, может, совпадения. Железные доказательства – где?

— Ты к чему клонишь?

— Я не клоню. Я прямо говорю, что нужны железобетонные доказательства. Проверка.

— Прямо сейчас?! – Гамлет теперь говорил своим нормальным голосом. – Прямо здесь?!

Одуван задумался.

— Не, ну так рисковать все-таки не следует. Ну, его. Береженого Бог...

— И как тогда? В парк пойдем? – Гамлет кивнул в сторону окна.

Одуван поморщился.

— Да, тоже идиотизм какой-то. А если все деревья расхреначим? Нужно, как в старину.

— В старину?

— Не знаю, как у вас, – Одуван широко улыбнулся, – у азербайджанцев, но у нас былинные богатыри чуть что сразу выходили в чисто поле! Ну там, чтобы силушку свою проверить или с нечистью какой помахаться. Вот и нам нужно так же.

— Тоже мне богатыри с похмела, – проворчал Гамлет-Муромец, оценивая стати Одувана-Поповича.

— Ну, во всяком случае, ситуация у нас неординарная и где-то в чем-то сказочная. Нужно следовать букве и духу событий.

Одуван подвел такую базу, что Гамлет не мог не оценить и не выразить свое восхищение. Хмыкнул. Поднялся, встал рядом с другом. Теперь оба смотрели на Таркуса, ту "нечисть", с которой предстояло схлестнуться в бою.

— Учиться неохота! – неожиданно сказал Гамлет.

Ваня совсем не ожидавший подобного резкого скачка с одной темы на другую, с удивлением уставился на друга.

— Открыл Америку! Это-то тут при чем?!

— Нууу, – Гамлет пожал плечами, – я подумал, что нам нужно чистое поле и что учиться неохота. Поэтому нужно это совместить. Так сказать – приятное с полезным.

— Полезное в нашем случае – проверка в поле, – подхватил Одуван. – А приятное – откосить от учебы. С полем я понимаю. С откосить – пока не понимаю. Ты что предлагаешь?

— Картошка! – коротко высказался Гамлет.

Одуван с подозрением посмотрел на друга.

— Что – "картошка"?

— Нам же было хорошо на “картошке”?

— Да.

— Ну, так поехали на “картошку”.

— Друг..., – Одуван смотрел теперь с некоторой тревогой на Гамлета.

— Да не сошел я с ума. Успокойся, – Гамлет улыбнулся.

— Тогда, как ты себе это представляешь? Нас же не отпустят!

— А мы сделаем так, что отпустят. – Гамлет продолжал улыбаться. – Еще и похвалят, и в пример другим будут ставить!

Ване надоело гадать и пребывать в напряжении, не понимая тайных ходов в замысле друга.

— Говори уже! – потребовал.

— Садись! – Гамлет вместо ответа указал на письменный стол. – Ручку, бумагу. Пиши. Только красиво пиши!

Одуван, не отдавая себе отчета, только усевшись за стол и положив перед собой чистый лист бумаги, осознал, что безропотно выполнил все приказания друга. Хотел было взбрыкнуть, мол, что это ты меня гоняешь, но понял, что уже поздно, да и было интересно, что же такого задумал его друг.

— Секретарю комитета комсомола, такому-то – Гамлет, как и полагается, диктуя, начал мерять комнату шагами, – от Спицына и Агдамова. Ну с именами-отчествами, как и полагается.

— Не учи. Дальше.

— Мы, такие-то и такие-то, желая внести личный вклад в дело выполнения страной продовольственной программы...

Тут Одуван не удержался, оторвался от писанины и посмотрел на Гамлета. В этом взгляде была смесь и восхищения, и удивления, и недоверия, и страха. А как иначе можно было оценить масштаб наглости своего друга, втягивающего их в такую дерзкую аферу?!

— Ну, ты...

— Пиши, пиши. – Гамлет улыбался.

Далее было написано еще несколько предложений в таком же "эй, ухнем!" стиле. Завершено было заявление клятвенным заверением, что весь учебный материал "добровольцы" по приезде быстро нагонят.

— Не прокатит! – сказал Одуван, поставив последнюю точку.

— Ты мне это говоришь?! – Гамлет усмехнулся. – Мне?! Человеку, прошедшему через Советскую Армию?! И не такое прокатывало!

— Получим… – продолжал сомневаться Одуван.

— Медаль! – Гамлета было не сдвинуть. – Успокойся. Да, может и не прокатит, в чем я лично сильно сомневаюсь. Ну – не прокатит. Но с чего по шее-то? Ты заявление перечитай еще раз.

Одуван перечитал.

— Ну, да. Не подкопаешься!

— А я о чем. Все! Давай, бриться, мыться, белые рубашки. Поехали!

Сомнения все-таки не покидали Одувана. Это было видно по тому, как он сейчас с некоторой опаской и чуть позади следовал за своим другом, печатавшим шаги в направлении кабинета секретаря факультетского комитета комсомола. Гамлет же никаких сомнений не испытывал. Уверенно постучался в дверь, хотя Одувану показалось странным что не ногой открыл. "С него станется. И впрямь Ильей Муромцем себя возомнил!"

Вошли. Говорил, конечно, Гамлет.

— У нас дело.

— Да, – секретарь пытался понять, случилась ли какая беда, или – так себе.

— Мы тут... – Гамлет протянул руку к своему "секретарю".

Одуван, чуть замешкавшись и чуть дрожащими руками вытащил заявление, передал Гамлету. Гамлет передал заявление комсоргу. Тот начал читать. И, конечно, медленно офигевать. Ваня смотрел с опаской. Гамлет – с наглой улыбкой.

Неожиданно дверь распахнулась. В дверях стоял секретарь парткома факультета. С сигаретой в руках. Все вскочили.

Одуван запаниковал. Гамлет же спокойно кивнул.

— Здравствуйте! – наглость его не знала границ.

— Здравствуйте! – ответил секретарь парткома. – Сергей, – обратился к комсоргу, – пора.

— Да, да, – ответил комсорг.

Секретарь парткома заметил, что комсорг малость сам не свой. Подошел к столу.

— Ты чего? Случилось что?

Комсорг молча протянул заявление. Секретарь парткома сел, рукой показал, что все остальные тоже могут сесть. Все остальные сели. Секретарь парткома читал заявление. Все заметили, как глаза его начали чуть расширяться. Так зачитался, что не заметил, как уже догорела сигарета в его руках и как длинный столбик пепла вот-вот должен упасть на полированный стол. Гамлет и здесь нашелся. Услужливо подвинул пепельницу, аккурат под сигарету.

— Ух, ты! – неожиданно произнес секретарь парткома, дернув рукой.

Он не заметил, пока читал, как сигарета догорела до его пальцев, и обжегся. И было непонятно, к чему это "ух, ты!" относится: к легкому ожогу или это была реакция на только что прочитанное. Скорее всего, и то, и другое.

— Молодцы! – секретарь парткома с одобрением взглянул на Гамлета и Ваню.

У Одувана отлегло от сердца, Гамлет, продолжая измываться, скромно потупил взор.

— Молодцы! – повторил секретарь парткома. – На моей памяти такое впервые. А ты чего такой...? ­– спросила партия у комсомола. – Сомнения?

— Нет, нет! Просто тоже впервые! Вот и... – комсомол ответил "да!"

— Все! Оформляй! Пусть едут. Предупреди начальника курса.

— Да, конечно!

— Вы когда собираетесь? – ласково спросил секретарь парткома у оболтусов.

— Завтра с утра! – прошедший школу Советской Армии Гамлет отвечал четко, хорошо поставленным голосом.

— Хорошо! Ну… – секретарь парткома встал, протянул руку.

Все опять дружно вскочили.

— Удачи! – пожелала партия, обмениваясь рукопожатиями.

— Спасибо! – отвечали Ваня и Гамлет.

— Удачи! – комсорг не стал выпендриваться и повторил партийное пожелание.

— Спасибо!

Одуван, пожимая руку комсорга, не смог сдержать улыбки. Он догадался по небольшой ухмылке комсорга, что тот все прекрасно понимает. Понимает, что это афера, что ребятки косят от учебы. Но! "Не подкопаешься!" – с восторгом подумал про себя Одуван. "Да, не подкопаешься! – казалось, вторил ему взгляд комсорга. – Жулики вы изрядные, конечно, но – молодцы! Красиво исполнили!"

— А как же сапоги и телогрейки? – вспомнил Гамлет о прикиде в стиле колхоз-молхоз, его студентам выдавали в институте бесплатно, непосредственно перед отправкой.

— На месте получите, я предупрежу, – успокоил секретарь и по-товарищески похлопал Гамлета по литому плечу.

...Только выйдя на улицу, друзья позволили себе расслабиться. Заржали.

— Ну, ты – гений! – не удержался Одуван.

— Бывает иногда, – Гамлет проявил скромность. – Только...

— Что?

— Я на нуле! – вздохнул Гамлет. – Денег же не получил.

— Друг! – улыбнулся Одуван. – За такое я теперь обязан тебя всю поездку кормить и поить! Два червонца нам хватит?

Вместо ответа Гамлет провел рукой у себя над головой, что должно было означать – "выше крыши"!

Тряслись в электричке. Лениво болтали. Поехали не с раннего утра, как предлагал Одуван.

— На хрена? – Гамлет проводил уроки молодого бойца. – Надо приехать после того, как все уйдут в поля и до обеда! Вот пообедаем, тогда и можем со всеми на работу.

Ваня тут же согласился. А как тут не согласиться? Еще Гамлет сказал, что негоже ехать с пустыми руками. Решили, что бутылка портвейна и эту проблему решит. Но не удержались. Так их распирало после вчерашней сцены в кабинете комсорга, так они продолжали упиваться такой неслыханной операцией, что руки сами как-то потянулись к этой бутылке. Колпачок отлетел. А уж если наш человек портвейн открыл, судьба его предрешена. Будет выпит до дна!

На привокзальной площади вновь задумались о пустых руках. Ваня, оглядевшись, усмехнулся.

— Есть идея!

Сначала зашли в хозяйственный магазин, в котором Одуван купил классическое эмалированное ведро на 12 литров. Удивленный взгляд и недоуменные вопросы Гамлета игнорировал. Видимо, решил, что теперь его очередь поражать друга эффектными коленцами. Только когда после этого зашли в пивнушку, Гамлет догадался, к чему клонит его друг. Осознав, с уважением и восхищением посмотрел на Одувана.

— Красиво! – только и сказал.

Двенадцать литров пива – не особо впечатляющая цифра. Но двенадцать литров пива (по правде, друзья залили 10, чтобы можно было довезти, не расплескивая, но не суть) в эмалированном ведре – уже совсем другой коленкор! В привокзальной пивнушке контингент всякое повидал. Но как и накануне секретарь парткома и комсорг впервые столкнулись с чем-то невообразимым и ахнули, так и сейчас вся пивнушка чуть ли не зааплодировала друзьям, когда они шли к выходу. И привокзальная площадь становилась по мере продвижения друзей к автобусной остановке по стойке смирно, наблюдая доселе невиданную картину.

— Восторг и цветы – дело, конечно, хорошее, но, наверное, хватит. Не следует дразнить народ. Могут и накостылять, и отнять! – неожиданно справедливо рассудил Одуван. После чего достал из рюкзака футболку, и аккуратно накрыл ведро, скрыв от людского взора его содержимое. – И нужно, как приедем, как-то незаметно пронести.

— Зачем?

— Ну, мало ли! – рассуждал Ваня. – Вдруг нас встретит начальник курса? А мы с ведром пива!

— Да, прав! – Гамлет кивнул. – А мы сбоку подойдем! Помнишь, там наискосок от столовой проход?

— Да.

— Ну, вот! Там спрячем. А когда со всеми поручкаемся...

План операции получил полное одобрение. Настроение у друзей и без того хорошее, а после выпитого в электричке портвейна – отличное, стало уж совсем прекрасным. Они славили друг друга на все лады, а Гамлет замахнулся и на большее:

— Нас за трудовой энтузиазм еще и партком премирует. Окупим затраты на пиво!

Одуван засмеялся. Богохульная идея бухнуть за партийные денежки выглядела настолько же привлекательной, насколько бредовой.

— Ай да, Таркус! Если бы не он, мы бы так не кайфанули!

Сели в автобус. Покатили, еще раз похвалив себя, что не залили ведро пивом до краев. По такой дороге точно бы целехоньким не довезли.

Как и договорились, к пионерлагерю, превращавшемуся в сентябре в базу студенческого сельскохозяйственного отряда со всеми вытекающими, зашли сбоку. К тишине были готовы. Мудрость Гамлета оправдалась. Народ был в полях. Кому же шуметь? Чуть подумав, куда идти – к начальству или в столовую – решили, что из двух бед следует выбирать обед! Зашли в столовую. И сразу наткнулись на парня, уверенный вид которого не оставлял сомнений в том, что он здесь – царь и Бог. То бишь – повар! Повар совсем не удивился, завидев друзей.

— Это вы что ли – добровольцы? – спросил, усмехнувшись.

— Да, – ответили друзья.

— Предупредили, – хмыкнул повар. Потом протянул руку. – Мажор! Или Толян. Как вам больше нравится.

Толян на мажора не походил – из-под белого халата торчала тельняшка, а лицо не хранило презрительно-пафосно-скучающее выражение. Такое, как у детей дипломатов и прочих недостойных звания настоящего комсомольца личностей, избалованных с детства печенью трески и дефицитной сырокопченой колбасой. Напротив, физиономия Мажора была столь открытой, что хотелось немедленно с ним поделиться последней кружкой пива. Или ведром…

— У нас с собой было, – таинственно намекнули добровольцы, после того как выступили в роли испытателей поданных им щей.

Куриные щи – блюдо незамысловатое, но для студентов на “картошке” нечто из области ненаучной фантастики. И тем не менее факт, то есть щи, был налицо, как и запах – правильный запах куриного бульона.

— Хороши щицы! – облизнул ложку Одуван. – Откуда сие роскошество?

— Все несложно, друзья, при должной организации производственного процесса. Заказал у Завхоза кур и сварил.

— А так можно? – удивились добровольцы.

— Почему нет? – пожал плечами Мажор. – Деньги на питание выделены, в райцентре курей продают, в чем проблема? Был бы я поваром из институтской столовой, тогда, понятно, куры могли бы и упорхнуть в неизвестном направлении. Но я-то свой брат-студент…

История попадания студента-второкурсника в повара была проста, как все прекрасное в этом мире. Он прибыл с квартирьерами, чтобы готовить лагерь к прибытию отряда. В первый же день отправился прогуляться по лагерю и насобирал грибов. Пожарил их товарищам, причем, не просто пожарил, а в стиле “жульен”, с лучком и сметанкой, которую надыбал снабженец. Полный восторг! Вот тут-то и случилось превращение будущего труженика полей в “царя и Бога” – прикрепленный к отряду молодой парень из институтской столовой тут же заявил, что работа каждый день, без выходных, противоречит ГЗОТу и он решительно отказывается его нарушать, когда в наличии такие таланты. Начальник отряда, ни секунды не колеблясь, назначил Мажора сменщиком стойкому борцу за права трудящихся у плит и жарочных шкафов.

— И что было делать? – спросил Толян, радостно скалясь. – Бороться со своим счастьем, с зигзагом удачи? Я согласился, хоть ни разу на большой кухне не работал и такую прорву народа не кормил. Но не боги горшки обжигают, а готовить люблю с детства… Что вы там бубнили про “у нас с собой было”?

— Пиво! Ведро пива!

— Прям ведро?!

— Оно!

— Дела!

Мажор выглянул в окно столовой, будто опасаясь, что налетят супостаты в лице отрядного начальства и все изымут. Посмотрел в сторону своей кухни.

— Чисто теоретически… можно спрятать в автоклаве. Но как ведро потом ночью незаметно достать и в корпус пронести?

— А гладилка? – поинтересовался нейтрально Одуван.

— Что гладилка? – не понял Толян.

— Вы ее под клуб для избранных приспособили?

— Гладилку?

Бывают в жизни моменты, когда мужчины испытывают оргазмический миг торжества, особенно, им наслаждаются в армии “деды” в отношении “духов”. Гамлету такое было хорошо знакомо, хлебнул сполна, Одуван же вкусил эту прелесть впервые. Он надулся от собственной значимости, пнул приятеля ногой, чтобы не встревал, и разразился прочувствованной речью об оскудении нравов современной молодежи, о ее неподготовленности к взрослой жизни, безынициативности и прочем.

— Пошли! – приказал он, вставая из-за стола.

Компания из трех человек вышла из столовой и бодро направилась в неизвестном Мажору направлении – не к спальным корпусам, не к клубу и спортивному полю, а вовсе в противоположном. К длинному одноэтажному хозблоку. Тропа к нему изрядно успела зарасти травой – очевидное доказательство, что со следопытами-разведчиками у второго курса явная проблема.

Одуван завернул за угол и замер у запертой двери, пошуровал за наличником и вытащил ключ, всем своим видом выражая гордость и восхищение самим собой.

— Вот! – объявил с пафосом.

Вставил ключ и, как Али-Баба брату Касиму, возгласил:

— Сим-сим!

И открыл дверь.

Из “пещеры с сокровищами” приятно пахнуло особым духом выстиранного постельного белья. Мажор крякнул и зашел внутрь.

— Офигеть!

Большая чистая комната с небольшими окошками у самого потолка. Длинный стол на всю длину.

— Да тут свой ресторан с табльдотом можно открыть! – восхищению Мажора не было предела. – Человек на двадцать!

— Вот! – повторил Ваня, немного снизив пафос, поднял палец. – Место для избранных! И для неболтливых! Найдутся такие?

— Обижаешь! – обиделся Мажор и счастливо задохнулся. – Лучшие девушки курса!

— Он не безнадежен, – прокомментировал Гамлет. – Схожу-ка я пиво принесу.

— А что это вы тут делаете?

… Прозвучавшая классическая фраза как никогда соответствовала обстановке. И даже произнесший ее вьюнош походил на героя из великой комедии – щуплый, лопоухий, но… “Хорек! – тут же заключили добровольцы. – Не иначе как завхоз”.

Точно в яблочко! Лопоухий как раз и был главным снабженцем отряда, отвечал буквально за все хозяйство – от смены постельного белья до закупок для столовой в ближайшем райцентре. И откликался на Завхоза.

В прошлом сентябре курс Гамлета и Одувана побывал на традиционной совбарщине и вышел из сражения с картофельными клубнями с высоко поднятой головой – и все благодаря Бороде, их завхозу. Он провел студенческую братию сквозь поля Подмосковья без единой потери. Сытым и пьяным остался курс – этого у Бороды не отнять. Человечище! Ему под дверь всю ночь подсовывали записки со списками необходимых вещей – печенья, конфет, медицинской ваты (ну понимаете, для кого?), и, конечно, первым номером всегда выступало бухло. Два ящика каждый день! Как Борода не запутался, кто что заказывал?!

А что с этим, с лопоухим?

Мажор нежно приобнял Завхоза и быстро объяснил ему расклады.

— Хо! – тот часто закивал. – Замутим клевый сейшн с чувихами. Жалко мафона нет, только бренчалка.

— Уважаемый, нам бы спецодежду получить? – окликнул его Гамлет.

— С шузами нет проблем, а вот с максиблайзером типа телогрейка напряженка, особенно для тебя, старичок, – Завхоз ткнул пальцем в плечо Гамлету.

Агдамов нахмурился, Одуван, чтобы разрядить обстановку, дурачась, пропел:

— Когда я был чилдреном, носил я тертый райфл, стейцовый максиблайзер, лонговый длинный хаер…

— Ага, и трусы из джинсы, – улыбнулся Гамлет.

Улыбался он недолго. Ровно до того момента, когда Завхоз выдал ему из кладовки подходящего размера телогрейку с полуоторванным карманом. В смене настроения у Агдамова оказался виновен не сам карман, а его содержимое – Гамлет вытащил бумажный квадратик с фиолетовыми надписями.

— Баковский завод резиновых изделий, презерватив, ГОСТ 4645-49, размер №2 ОТК, 1 штука, цена 2 коп, – прочитал побледневший азербайджанец и с ужасом спросил: – Что это?

— Резиновое изделие номер два, – спокойно ответил Одуван, недоумевая, отчего Гамлет так возбудился.

— Я вижу, что изделие. Зачем оно здесь?

Гамлет попытался сунуть пакетик Одувану в руку. Спицын отпрянул.

— Чувак, давай сюда, – спас положение Завхоз и по-хозяйски прибрал презерватив. – Что вы там про пиво говорили?

… Прибытие добровольцев и открытие гладилки взорвало унылое существование сельхозотряда, вернее, его избранной части. Райские вечера или, если пользоваться терминологией Завхоза, “прям Монтана”. Отрывались по полной. Лопали жареную картошку, приготовленную умелыми руками Мажора, закусывали салом, плавленными сырками “Дружба” и дешевыми конфетами с печеньками (закупка лопоухого хорька), запивали все это водкой, а чаще плодово-ягодным, пели под гитару, дурачились, травили анекдоты, выпендривались перед гёрлами. Каждый новый сейшн был отмечен чем-то особым: то исполнением гимна Советского Союза на все известные мотивы, начиная с “В траве сидел кузнечик”, то игрой в бутылочку, то в дурака на кукареку под столом… Засиживались порой до петухов, а утром, как ни в чем не бывало, выходили собирать картошку и таскать мешки. Вот она сила молодости! Лепота!

Шли дни, сентябрь клонился к октябрю. Гамлет и Одуван настолько прониклись весельем, что почти позабыли о главной цели своего визита в пионерлагерь. Но тень Таркуса все же висела за спиной – по крайней мере, приятели контролировали себя и Слово вслух не произносили. И иной раз ловили в глазах друг друга немой вопрос: “Не пора ли нам пора?”

Глава 4. Кентавр в телогрейке

Вы когда-нибудь видели гонки на троллейбусах по Садовому кольцу? Нет?

Ну, еще увидите – мир богат на разный бред и яркие зрелища на грани фола.

А гонку на тракторах? Уже было? Не раз?

“Тогда мы не первопроходцы”, – подумал Одуван, выжимая газ.

Как Одуван оказался за рулем белорусского "болида"? Да все тем же образом: лихостью и бесшабашной наглостью столь свойственной этому возрасту.

Уже в первый день героические друзья поняли, насколько нынешние “второгодники” отличаются от их курса. Насколько этот курс безынициативен, без искры, без шила в одном месте, все время заставляющего тебя совершать подвиги с разным масштабом последствий. Да, конечно, дурость пёрла через край порой. Но если не в эти годы, когда ты студент и когда ты на картошке, то где и когда еще подчиняться таинственной тяге к приключениям, а не мозгам в голове?!

С этим курсом каши не сваришь, Америки не откроешь и ночью не рванешь на поиски таксиста с водкой – за исключением небольшой компании Мажора, если быть до конца справедливым. К этому выводу Гамлет и Одуван пришли в первый же вечер, когда забежали в палату привести себя в порядок перед открытием сезона в гладилке. Дело было после ужина. Парни лениво возлежали на кроватях. Кто курил, кто – нет. И Гамлет с Одуваном зашли ровно в тот момент, когда один из парней, растянувшийся на убогой кровати в халате (!) с невыносимо умным видом, тягуче высказался:

— Какое красивое слово "околесица"!

Его тут же поддержал сосед по койке. Ну, хоть был не в халате. Выпустив длинную струю дыма, он сказал:

— А мне нравится слово "втуне"!

Гамлет и Одуван переглянулись. Одуван сдерживал смех, Гамлет же смешного в сценке не видел. Уже хорошо знавший своего друга, Ваня не сомневался, что в эту секунду Гамлет про себя матюгается на южный манер, из серии: "Э! Это что за...?!". И поэтому тут же подхватил друга под локоток и вытолкал из комнаты, подальше от греха, то бишь возможных споров с последующим мордобоем.

На следующий день они получили стопроцентное подтверждение своему мнению о том, что этот курс – не чета их курсу.

Дело было так.

Неожиданно часть отряда перекинули на небольшое поле со свеклой – и Гамлета с Одуваном заодно. Они даже не имели понятия о существовании такого участка. Удивились чуть-чуть: ну свекла, так свекла. Нам, татарам...

Свеклу дергать – одно удовольствие по сравнению с картошкой! Работа шла споро. Прицеп трактора заполнялся быстро. Но часы тикали. Рабочий день уже окончился. Народ продолжал работать. Тут появился отрядный автобус: он уже отвез студентов с картофельных полей в лагерь. Теперь вот приехал за "свекольниками". Они радостно побросали работу, ринулись в автобус. Гамлет и Одуван переглянулись в недоумении: оставалось всего ничего, пара грядок, работы, ну максимум минут на двадцать. Следовало закончить, и уж потом...

А надо сказать, что друзья еще на берегу договорились, что афера – аферой. Что комбинация с заявлением – безусловно красивая! Что поставленная задача выполнена, и они, откосив от учебы, оказались на картошке. Но вот дальше – стоп, машина! В том смысле, что наглеть уж до космических пределов не стоит. Потому что никто и никогда не поверит, что вызвались они на картошку, действительно "желая внести личный вклад в продовольственную программу!" И курс, и начальство, безусловно, будут понимать, что Гамлет и Одуван попросту жулики, сыгравшие джокером из рукава. А, значит, будут смотреть за ними в оба. Особенно – начальство. И тут нужно было принять судьбоносное решение, которое гласило: котлеты отдельно, мухи отдельно. Что в их случае означало: веселись сколь угодно, но будь любезен работать честно, не отлынивать, спину не разгибать!

Одуван и Гамлет, не сговариваясь, пошли к автобусу. Ваня пропустил Гамлета вперед. Все-таки более значительная фигура, бицепсы-трицепсы и пр.

— Вы куда это собрались? – поинтересовался Гамлет, пока без особой угрозы в голосе.

— В лагерь... Рабочий день... Время... – раздался хор нестроевой молодежи.

— Быстро вышли из автобуса! – Гамлет поднажал. – Пока не закончим, никуда не уедем!

Поднялся недовольный гул. Одуван сделал полшага вперед, встал рядом с другом. Оба спокойно смотрели на беснующуюся нестроевую молодежь. Вид и взгляд друзей говорил о том, что им плевать на гул и несогласие. И тут...

— Вы (пии-пии) что (пии) не (пии) слышали (пии-пии-пии-пии)? (Пии-пии) Выходим (пии-пии). Пока (пии-пии) не (пии) уберете (пии), не (пии) повезу (пии-пии)! – это водитель автобуса ЛиАЗ Серега пришел на помощь друзьям.

И несознательные второгодники молча вышли из автобуса! Управились и того быстрее, за десять минут. После чего, получив благословение друзей, погрузились в автобус и уехали. Гамлет и Одуван решили отметить свой очередной успех поездкой в прицепе, разлегшись на с боем добытой свекле. Благо, Мажор договорился, что заберет часть урожая, чтобы совершить свой очередной кулинарный подвиг, и трактор прежде заехал в лагерь!

На следующий день начальство решило по-своему наградить друзей за их решительную позицию и направило обоих на "зачистку". Так друзья назвали операцию. Смысл в следующем: убранное поле, но, конечно, кое-какие клубни еще остались там-сям. Поэтому и зачистка. Пройтись по полю, собрать всю оставшуюся картошку. Работа – не бей лежачего!

А тут Серега-водитель подошел. Сразу "признался в любви".

— Вот вы – нормальные! А эти, – кивнул в сторону ковырявшейся в дальнем поле толпы, – скучные! Спятить от них можно. (Текст, как можно догадаться, дан в переводе, ибо цензурные слова у Сереги служили для связки нецензурных, а не наоборот – прим. авт.)

Серега сразу признал в Гамлете и Одуване дух авантюризма, и тут же "присягнул" им на верность. Друзья с радостью приняли Серегу в свой круг. Кроме того, что они спасли молодого водилу от психологических расстройств, они приобрели громадную выгоду в виде большого автобуса. Серега, ведь, практически весь день был свободен. Отвез с утра на картошку – привез на обед – отвез на картошку после обеда – привез вечером с картошки: вот и все его расписание. А в промежутке между привез-отвез – свободен. Завхоз имел право забирать Серегу только на короткое время и только для поездок в райцентр и местные сельпо. Так что большую часть времени Серега прохлаждался. Но, примкнув к друзьям, примкнул со всеми потрохами. Так что у Гамлета и Одувана был теперь и собственный большой автобус. Который, к примеру, можно отправить за пивОм. Что и было сделано.

Пока ждали гонца, топали по междугрядьям и обменивались животрепещущими соображениями. Гамлет никак не мог понять, отчего так происходит:

— Вот, смотри, Одуван. Есть мы и есть они. Мы в равных условиях – второгодки, как и мы, косят от учебы. На свободе, на свежем воздухе, вокруг море возможностей. Но мы с тобой радуемся и кайфуем, а они стенают. Мечтают вернуться домой под мамино крыло, на скучные лекции и к прочей лабуде. Как так?

— Все просто. Мы с тобой по доброй воле поехали? – Гамлет кивнул. – А их сюда загнали приказом декана, – Гамлет снова кивнул. – Получается, все дело в выборе. И какой же вывод?

Гамлет гордо распрямил спину, протянул руку вдаль, в бескрайние поля.

— Вдарим сознательным анархизмом по партийному диктату!

Одуван испуганно присел, вроде как, подобрать картошку.

— Давай-ка заканчивай с махновщиной!

Азербайджанец собрался ответить что-то предельно едкое, но его отвлекли звуки клаксона. ЛиАЗ приехал. Оба приятеля вприпрыжку рванули к автобусу. А заполучив долгожданный напиток, с еще большим энтузиазмом вернулись на поле. Шли по нему, потягивали пивко, подбирали картошку.

Дошли до конца грядки. Следовало развернуться, идти обратно. Но тут взор Гамлета упал на стоявший на дороге автобус. Серега стоял тут же.

— Серега! А дай прокатиться! – неожиданно попросил Гамлет.

Одуван остолбенел. И от неожиданности просьбы, и более всего от того, что эта мысль пришла не в его голову.

— Лови! – Серега без раздумий бросил Гамлету ключи.

Как только Гамлет поймал ключи, друзья враз превратились в детей. Засмеялись, с горящими глазами бросились к автобусу, засучив ножками. Гамлет сел за руль. Ваня стоял рядом. Гамлет завел, тронулся. Оба заверещали по-детски. Тяжелая махина пусть и медленно, но поддавалась! Проехал метров двести до кармана на дороге, развернулся! Двести метров обратно, тормознул на обочине, ровно напротив Сереги, который с улыбкой смотрел на них. И нельзя было по-другому сейчас смотреть на двух друзей, вернувшихся в детство, сменивших грязный ватник на штанишки с помочами. Да, понимаем, что нонсенс, как со стороны друзей, так и, в особенности, со стороны Сереги. Что нельзя было. Опасно. Но, дорогой читатель, это молодость! Шило в попе!

До самого вечера поездка держала друзей в приподнятом настроении. Казалось, что адреналин так и продолжал свое путешествие по всем кровеносным сосудам. Настолько, что Одуван, когда уже прошерстили все поле, все собрали и следовало возвращаться, не выдержал, бросился к трактористу.

— А дай прокатиться! – не стал ничего выдумывать, а попросил словами Гамлета.

Но тракторист – не Серега. Лишь хмыкнул в ответ.

— Ты чего? – очевидно предполагалось завершение в виде "с ума сошел?"

Одуван взгрустнул. И тут на помощь опять пришел Серега. (Запикивать его уже не будем. Думаем, уже понятно, как в живую звучала его речь).

— Да ладно тебе! Что такого? Чистое поле. Дай ребзе прокатиться!

Тракторист стоял на своем.

— Давай, так! – Серега не отступал. – Бутылка водки на кон. Отсюда и до конца поля. Кто быстрее.

— Серег, ты чего? – Гамлет шепнул на ухо. – Какая бутылка? Нет у нас бутылки.

— Не ссы, у меня есть!

На поле в этот момент было два трактора. Трактористы переглянулись. Решение приняли быстро. С той же неимоверной скоростью, как приняли решение, отцепили прицепы. Одуван взобрался на сиденье. Тракторист дал короткие разъяснения. Ваня кивнул. Серега на правах призодателя встал между тракторами и дал отмашку.

Вот так Одуван оказался за рулем белорусского чудо-трактора. И теперь мчался по полю, беспрерывно вопя от восторга, удивляясь и скорости и удивительной маневренности "Беларуси". Совсем не думая о том, что может не справиться с управлением, что может случиться что-то нехорошее. Нет! Был уверен, что доедет до конца поля. И чувствовал, что редко был так счастлив! Как дитё!

Конечно, проиграл. Но разве это имело для него значение? Серега отдал трактористам честно выигранную бутылку. Но те проявили редкое благородство. Пригласили друзей распить с ними.

… В разгар гладильных посиделок, день этак на двадцатый после прибытия энтузиастов картофельных полей, когда эти самые поля уже успели им до чертиков надоесть, Гамлет неожиданно ударился в философию. Просто захотелось. То ли плохо держал удар плодово-выгодного шмурдяка с лиричным названием “Золотая осень”, то ли восточная кровь воззвала к думам о великом.

— А скажите мне, други, только честно-пречестно? У вас есть мечта? Или цель в жизни? К чему стремиться? Вот закончим мы институт, распределимся, разойдемся как в море корабли… Что дальше?

Сидевшие за столом парни посуровели – так всегда бывает, когда человек серьезно задумается – и с подозрением уставились на Гамлета. Издевается? Включил “дедушку”? Какой ответ он ждет? Как в школьном сочинении “Кем я хочу стать”?

Гамлет считал реакцию собравшихся и тут же выдал свою версию, чтобы направить разговор в нужное русло:

— Видите пустое ведро, в котором мы пиво привезли?

Вопрос был риторическим, ответа не требовал, это ведро уже вошло в летописи второго курса как памятник подлинному альтруизму.

— Теперь только представьте, – продолжил Гамлет, – такое же ведро, но наполненное до краев “Вазисубани” или “Ркацители”. И огромное блюдо горячих хинкали…

— Хинкали это такие большие грузинские пельмени, – тут же влез с пояснением гастрономически подкованный Мажор.

Гамлет благодарно кивнул за подсказку и продолжил:

— Ведро вина и гора пельменей на большую компанию хотя бы раз в неделю. Вот о чем я мечтаю! Чтобы у меня была возможность, когда стану толстым и старым, собрать за столом всех друзей, и им проставиться. Каждую неделю! – подчеркнул он масштаб своей мечты.

Студенты захмыкали: им мечта Гамлета явно не зашла, мелкой какой-то показалась.

Одуван уже открыл было рот, чтобы сразить друга могучей целью собственного сочинения, но тут же захлопнул. С идеями, как ни странно, оказалось негусто. Нет, выдать банальность – это запросто, но что-то крышесносное? В голове почему-то мелькал лишь один вариант: написать пару-тройку песен, таких, чтобы все ах! Чтобы все-все, столичники и командировочные, ходили смотреть на него, когда он, кудрявый как битлы, будет сидеть за стеклом кафе-мороженое “Московское”, в бывшем “Коктейль-холле” на Пешкин-стрит. Они будут разглядывать, как выдающийся бард потягивает через трубочку смесь из пяти ликеров или “Шампань-коблер”, и задыхаясь от восторга, говорить:

— Его песни научили нас жить!

Или лучше пусть все будет в “Лире”, кафе-мороженое как-то несолидно, да и не факт, что там есть коктейли? Кажется, там только вишневый пунш подают.

Одуван моргнул, вернулся в реальность. Кудрявая голова – вот и все, что у него есть. Ни стихов, ни музыки он не писал, голоса не имел – знание десятка гитарных аккордов не в счет.

— Великая грузинская мечта! – только и нашелся что сказать Спицын.

— Мощная, – вдруг одобрительно заявил Мажор. – Даже не знаю, чем ответить. Пожалуй, я – вист.

— Это как? – встрепенулся Гамлет, подозревая насмешку.

— Как в преферансе. Кто-то играет, кто-то пасует, кто-то вистует. Захочешь блюдо хинкали, зови меня. Я их умею лепить. Под настроение.

— Хорошее настроение дорогого стоит, – выдал Завхоз загадочную фразу, скручивая пробку с очередной бутылки "Пани Зоси".

Разговор за столом неторопливо свернул с философских эмпиреев в прокрустово ложе повседневности. Обсуждалась столь животрепещущая тема, как сдача бутылок для пополнения общака.

"По-моему, Завхоз намекнул, что нам не грех скинуться в общий котел, ребята уже неделю нас поят за свой счет", – предположил Одуван и пригласил Гамлета на выход.

Приятель спорить не стал, хотя имел все основания напомнить о привезенном ведре пива:

— Второгодки, что с них взять?

Он полез в кошелек подсчитать оставшуюся наличность. Кошелек показал дно, карманы Одувана, за неимением кошелька, – пустоту, не считать же за деньги горсть медяков. Два красных “картавых”, прихваченных из дома, давно, фигурально выражаясь, улетели в подмосковные небеса.

Друзья приняли как данность сей прискорбный факт и отправились дегустировать общественное бухлишко с тем пофигизмом к превратностям судьбы, коий свойственен только молодости.

— Стоп! – вдруг замер на пороге "гладилки" Гамлет. – Давай мы им лошадь подгоним. Кто же откажется покататься на шару? Помнишь, в прошлом году мы познакомились с Мутным Глазом?

— Он же без поллитры даже не чихнет!

— Значит, заберем у компании бутылку "Осени" как средство обмена. Не может быть, чтобы они не прониклись такой возможностью!

Одуван как коренной москвич отличался куда большим нахальством, чем азербайджанец разлива «Сахалко Меурниобис Трести» или, проще говоря, "Самтрест", и поэтому тут же развил идею:

— Две!

— Что две?

— Две бутылки! Нам топать до конюшни не меньше часа. Должны же мы как-то возместить свои страдания.

Сказано – сделано. Добро от компании Мажора было получено, как и двадцатиградусный "сухпай" в жидком виде. Дело оставалось за малым – добраться до колхозной конюшни, успев перехватить Мутного Глаза во вменяемом состоянии. А для этого требовалось совершить нечто вроде экономического преступления – проще говоря, с утра пораньше откосить от работы в поле.

Нужный пейзанин был выдающимся типом даже по меркам идиотизма деревенской жизни в стране победившего социализма. Когда Одуван с ним познакомился, то решил, что имеет дело с инопланетянином. Зрачки у Мутного Глаза отсутствовали, их заменяла какая-то паволока, наливавшаяся таинственным серебром, когда конюх употреблял. В литрбол он играл мастерски, куда результативнее наших футболистов.

Знакомству с Мутным Глазом, состоявшемуся в прошлом году, способствовала гордыня комиссара отряда. Этот комсомольский вожак воображал себя кем-то вроде Буденного, или одного из неуловимых мстителей, или ковбоя Мальборо – иными словами, он находил очень педагогичным объезжать поля, где работали студенты, исключительно на кобыле. Гамлету и Одувану комиссар поручил доставлять лошадь в родное стойло, чтобы самому не таскаться пешком до лагеря. Так что повадки Мутного Глаза им были хорошо известны.

— Как же вы, мальчики, выполните свое обещание насчет коня? – прикопалась к приятелям Светка, как только весь отряд рано утром добрался до картофельного поля. – Очень хочется покататься.

Симпотная и “товарная”, т.е. грудастая, она упрямо строила глазки Одувану во время ночных посиделок, но дальше все – даже до поцелуев дело не дошло. Ваня в какой-то момент понял, что тратить на нее время не стоит.

— Как, как? – переспросил он с ноткой стеба. – Вот возьмем и уйдем.

— Так просто? – томно проворковала Светка, кокетливо поправляя косынку. – С работы? Вы же у нас стахановцы! Вас же заругают!

— А мы не боимся! Спорим на бутылку шампанского, что прямо сейчас, на глазах у всех, уйдем на конюшню?

— А давай! – бесшабашно махнула рукой девица и вызывающе выставила грудь вперед, заставив натянуться курточку веселой расцветки.

Она тут же решила, что, даже если проиграет, все равно останется в плюсе. Отдавать бутылку придется в Москве, и тогда они ее разопьют вдвоем – или у Одувана дома, или в общежитии, в ее комнате. А после… Всякое может случиться после. В том числе и московская прописка.

— Ну мы пошли? – обратился Спицын к Гамлету.

— Пошли! – уверенно кивнул азербайджанец и проверил, что две бутылки “Пани Зоси” надежно лежат в карманах.

И они пошли…

Выбраться из мокрого глинозема вспаханного поля оказалось нелегко, но друзья справились. А потом все стало веселее, превратившись в приятную прогулку мимо красивых рощ в багрянце, орешников, усыпанных плодами, и колхозных угодий с убранным урожаем. Наслаждению путешествием весьма способствовал передаваемый из рук в руки флакон “Золотой осени” – его прикончили аккурат на подходе к конюшне, у пустого загона. Это незамысловатое сооружение окружал хлипкий заборчик из жердей, внутри было набросано сено в одном углу, в другом стояла бочкой с водой, в третьем на песке валялась кривая фиговина, игравшая роль запора.

— А ну-ка постой, – тормознул приятеля Одуван. – Сможешь сказать “бесперспективняк”?

— Зачем? – удивился Гамлет.

— Затем, чтоб понять, кто будет вести переговоры!

— С Мутным Глазом? Ему до лампочки, что говорят, главное – чтоб булькало, – азербайджанец похлопал себя по карману. – А слово твое я и трезвым не произнесу.

— А ты попробуй, – настаивал Одуван.

— Безмазняк! – отрезал Гамлет и зашагал к открытым дверям конюшни.

Из них выпал искомый Мутный Глаз, злой и похмельный, его зрачки еще не налились серебристым сиянием.

— Брателло! – радостно заорал Гамлет, демонстрируя выдающиеся навыки переговорщика. – Выпить хочешь?

— Насажу я на крючок рубль двадцать восемь, очень хочется поймать “Золотую осень”, – хрипло пропел конюх при виде бутылки, материализовавшейся в руках Агдамыча.

Выпить Мутный Глаз хотел до дрожи в грязных пальцах. И на сделку пошел без колебаний. Одно лишь вышло немного не так, как было запланировано.

— Вот что, ребята, кобылу я вам не дам. У нее срус…этус… ну как его… критические дни, короч. Берите жеребца.

Гамлет для вида покочевряжился, но согласился на замену. А что было делать: уговор дороже денег, в отряде ждали бесплатных покатушек и одна бутылка уже оприходована, отступать некуда – позади… Позади остались Мутный Глаз и конюшня с кобылой в течке (она же охота или эструс), и жеребца этот самый “эструс” серьезно тревожил. Не хотел жеребец уходить. Пришлось вдвоем его тащить, взяв под уздцы.

На полпути к пионерлагерю конь успокоился, его уже не было нужды заставлять перебирать ногами. Он покорно трусил рядом с приятелями.

— Чего мы тащимся на своих двоих? – Одуван похлопал ладонью по седлу. – Ехать надо!

— Боливар не вывезет двоих, – тут же откликнулся Гамлет.

— С чего бы? – усомнился Спицын.

— Ты со мной не спорь, – авторитетно заверил его Агдамов. – Я все-таки с Кавказа, там все джигиты.

Одуван остановился, отпустил узду.

— Давай в камень, ножницы, бумага.

Гамлет оказался несогласным.

— Ва! Кто на тракторе рассекал на гонках? Ты! А я стоял и смотрел. Теперь моя очередь. А когда обратно поедем, я тебе уступлю.

Спицын заспорил, ему хотелось здесь и сейчас, а не вечером, когда сумерки и, не дай бог, дождик заморосит. Но аргументы Гамлета вышли основательней одуванских хотелок. Скрепя сердце, он уступил.

Гамлет забрался в седло.

Через несколько минут Одувану стало обидно, ему казалось, что приятель его надинамил, в крови плескались полбутылки “Пани Зоси” и требовали подвигов.

— Послушай, Гамлет, ты забыл, что мы хотели проверить Слово?

— Помню, – отозвался с высоты довольный до соплей азербайджанец и выпрямил спину, изображая опытного наездника.

— Так давай прямо сейчас проверим.

— Когда я на коне? – засомневался Агдамов.

— А как ты хотел? Вспомни картину “Три богатыря”. Раз ты у нас Илья-Муромец, то должен, чтоб все было четко, пройти проверку верхом.

— А если конь тебя лягнет? Или взбесится?

— Ты чего, сдрейфил? – подначил приятеля Одуван.

— Вот еще!

Гамлет остановил коня, привстал на коротковатых для него стременах. Приложил ладонь ковшиком ко лбу под пластиковым козырьком модной кепки с олимпийскими кольцами. Внимательно оглядел окрестности.

Они были в чистом поле, причем аккуратно вспаханным. Через него плавной дугой пролегла дорога, накатанная колесами тракторов и грузовиков, довольно приличная, неколдобистая, с редкими вкраплениями впадин, заполненных дождевой водой. День был замечательным – настоящее “бабье лето”. Тепло, воздух тонко пах прелой листвой, грибами, пшеницей и сеном. Об опасностях в такой день не то что думать не хотелось – они казались невозможными в столь прекрасных декорациях.

“Если конь все же взбесится, то по пашне особо не разгонится, а если грохнусь, то на мягкое. Главное, чтоб не в лужу”.

— Вылитый богатырь в дозоре! – с одобрением сообщил Одуван, демонстративно взял коня крепко под уздцы и подколол друга: – Только кепарь у тебя подкачал, шлем был бы уместнее.

— Хорош стебаться! – Гамлет плотно уселся в седле и крепко зажал в руках поводья.

— Давай!

И Гамлет дал! В смысле – сказал Слово.

И мир тут же изменился.

Пасторальную тишину в клочья разорвало стремное ржание, жеребец застучал копытами по земле, выбивая из нее пыль. Одуван тихо пискнул и попытался повиснуть на кольцах узды, чтобы наклонить к дороге голову коня, но он резко ею дернул, освобождаясь, встал на дыбы, как-то ловко крутанулся на задних ногах и под истошные вопли Гамлета рванул в сторону конюшни.

Бедного Гамлета колотило задницей по седлу, в мгновение переставшим казаться удобным и мягким, он, не отпуская поводьев, с немыслимой силой вцепился пальцами в конскую гриву. Ветер бил в лицо, с головы сорвалась и усвистела в неизвестность олимпийская кепка. Вспорхнули и, раздраженно каркая, разлетелись вороны. Жеребец несся стремительно по дороге, огибал немалых размеров лужи, сам выбирал путь, где было сухо, оставляя за собой столб пыли и кружащие в воздухе листья.

— Тпру! Стой! Сволочь! Аааа!... – Гамлет надрывал горло, подавая всевозможные сигналы, разве что “на помощь!” не кричал.

Перепуганный Одуван бежал следом, безнадежно отставая.

Жеребец домчал Гамлета до конюшни за считанные минуты. У парня от сердца отлегло, но он недооценил глубину жопы, в которую влетел, – коня не интересовало ни родное стойло, ни поилка, ни раскиданное кругом сено, он целенаправленно внесся в загон, где его, как по заказу, ожидала кобыла, а запорная фиговина все также валялась на земле. Мутный Глаз рассудил, что в отсутствие жеребца кобыла может пожевать сена на улице в полной безопасности, а он спокойно разберется с “Золотой осенью” в антураже золотой осени. Эстет, блин!

Кобыла поприветствовала ухажера радостным ржанием, ловко повернулась к нему крупом и слегка присела на задние ноги. Жеребец, как был с Гамлетом на спине, тут же на нее взгромоздился.

— Осаживай! Осаживай! – завопил Мутный Глаз, позабыв о свидании с “Паней Зосей”.

Он бросился к ограждению загона и принялся выкрикивать бессвязные советы доморощенному кентавру.

Гамлет его не слышал. В голове бились лишь две мысли – о том, что третий лишний, и о том, что худшего испытания он еще не проходил. Даже “Маннекен-Пис” – ничто по сравнению с участием – пусть и недобровольным – в случке коня с кобылой.

Он яростно тянул на себя поводья, но жеребца было не остановить.

Трудно сказать, сколько времени продолжалось непотребство. Бедный парень ничего не замечал, кроме разгулявшегося Боливара. Не то стыд, не то кавказская гордость довели его до ручки. Он оставил поводья в покое и со всей дури крепко сжатым кулаком треснул жеребца между ушей.

Конь удивился. Замер. Тут же последовала добавка.

И это помогло!

Жеребец слез с кобылы – изобретателя нового метода укрощения мустангов выручили вдобавок Мутный Глаз и парочка прибежавших на крики мужиков, с утроенной силой потянувших за узду.

Гамлет соскочил на землю и, не оглядываясь, шатаясь на ходу, по кривой параболе побрел на выход из загона. Навстречу Одувану, который, наконец, добежал и сейчас заходился от хохота.

Гамлету хотелось ему втащить, но тело не повиновалось.

— Ты видел, ты видел, какой у него шланг! – надрывался Спицын.

— Если ты кому-нибудь… когда-нибудь… хоть слово…

Одуван перестал неприлично ржать, бросился к товарищу, подхватил.

— Могила, старик! Я – могила! Это же Таркус! Теперь сомнений нет – мы приговорены!

— Пальцы не гнутся, – пожаловался Гамлет. – И зад болит так, будто меня дедушка ремнем отшлепал. Как-то раз было: я чуть туту в его дворе не сломал.

— Дойти сможешь? – заботливо осведомился Одуван. – Ты опирайся на меня, я выдержу. И это… Прости!

— Да чего уж там, – махнул рукой отходчивый Гамлет.

— Я не про смех, я – про испытание. Не по-товарищески поступил.

Агдамов внимательно на него посмотрел, тут же решив для себя, что Одуван хоть и конкретный раздолбай, но надежный друг. Да и история с Таркусом связала их не разлей вода.

Он не знал, что впереди их ждало еще одно испытание. Забыл в круговерти событий, что проклятие Таркуса не ограничивается единичным разрушением. Когда приятели добрели кое-как до лагеря, то увидели тонкий столб дыма.

Гладилка!

Именно оттуда дымило.

Они бросились тушить пожар, позабыв о болячках, усталости и мрачных думах. Успели вовремя, не дав разгореться огню. Что послужило его источником, сказать никто не мог, а Гамлет с Одуваном молчали как партизаны на допросе. Увидели дым, бросились, спасли здание – только эту версию они и озвучили. Наверное, короткое замыкание. Бывает.

Их благодарили. Все начальство. Командир отряда клятвенно пообещал выбить для них две грамоты: одну – за ударно-добровольный труд на полях, другую – за спасение на пожаре важного объекта местного значения. Председатель совхоза, для которого имущество лагеря являлось подотчетным, притащил на радостях друзьям здоровенный копченый окорок. Свининка была съедена в тот же день всем отрядом в столовой.

Свою сельхозэпопею друзья закончили как герои. Общее собрание комитета комсомола, вручение грамот, благодарственный приказ декана на видном месте, намек секретаря – проигнорированный, – что такие люди нужны в активе. Больше всего приятелей воодушевила премия от парткома, покрывшая затраты на пиво. Ее благополучно пропили в “Шайбе”, а потом на квартире Одувана. На Таркуса приятели старались не пялиться – мало ли чем еще подсуропит?

Глава 5. Кажется, мы уронили генерального секретаря

У Одувана, в отличие от новогоднего Жени Лукашина, была не только замечательная мама, но и не менее замечательный папа. Фулл хаус! “Перенты” Спицына-младшего, люди современные, интеллигентные и очень открытые, вовсе не возражали ни против дружбы их единственного отпрыска со здоровенным азербайджанцем из Тбилиси, ни против его постоянного пребывания в их квартире. Напротив, мама всеми силами пыталась поразить воображение Гамлета своими кулинарными интерпретациями грузинских блюд, а папа, демократично откликавшийся на кличку Батон, любил попить чаю в компании молодежи и обсудить с ними мировые проблемы – преимущественно, спортивные.

Наверное, до того момента, когда Гамлет загремел в армию, он бы постеснялся, но после стройбата? Три раза ха! Агдамов нахально пользовался нежданно-негаданно открывшейся возможностью. Не менее четырех дней в неделю он оставался ночевать на “хате” приятеля, превращавшейся во “флэт” на выходные, когда родители съезжали на дачу. Так Гамлет узнал, что “хата” – это просто семейное гнездо, а “флэт” – это когда родной дом на почти законных основаниях разносит (а потом приводит в порядок) набежавшая толпа дружков-приятелей Одувана.

Интересное открытие, как и многие другие. Да, жизнь московской семьи, как и атмосфера товарищеских посиделок у Одувана, настолько отличалась от тбилисской, что в Агдамове проснулся дремлющий этнограф. Различий было такое множество, что он не успевал делать себе зарубки в памяти. Отношение к старшим, речевые обороты вне зависимости от поколений, традиции застолий – всего не перечислишь.

— У вас так отличаются дворовые компании от наших, – как-то раз признался другу Гамлет. – Вообще все по-другому.

Одуван усмехнулся:

— В Москве есть районы, где за слово “чувак” можно огрести по ушам, а у той же “Метелицы” девушек запросто кличут “чувихами” или того хуже – “метелками”.

Гамлет и сам видел эту московскую многоликость с ее множеством миров. Где-то существовали квартиры, в которых жили чуть ли не по деревенскому укладу, а где-то суп на стол подавали в супницах и непременно на белой скатерти, не говоря уже о водке в графине. Поведение на улице отличалось, как небо и земля, подъезды, беседы под сигаретку на лестничной клетке… Проживание в семье Спицыных Гамлету казалось окном в Париж. Чего стоила лишь ее традиция не запирать на ночь входную дверь!

Но, конечно, основная причина злоупотребления гостеприимством весьма банальна. Жизнь в общаге не сахар, домашнее питание не чета столовскому, и вообще – тот, кто не ценит возможность полежать хоть полчаса в ванной, ни черта в этой жизни не понимает. А то, что приходилось спать на спальнике на полу под прицелом орудий Таркуса, есть всего лишь небольшая ложечка дегтя в сравнении с прочими плюсами – как нагрузка к продуктовому заказу в виде пачки перловки к банке растворимого кофе. Или навязанная брежневская “Целина” к томику Дюма-отца, приобретаемому на талоны за сданную макулатуру. Или… да что только не придумает наша торговля! Хоть гантели как довесок к покупаемому галстуку!

Гамлет душевно и радовался, и страдал. Раздваивался. Успокаивал себя тем, что чисто по-человечески его можно понять. Однако его кавказская натура порою на него же негодовала, обзывала разными нехорошими словами – паразитом, нахлебником, редиской – и требовала ярких ответных жестов. С грузинским шиком или азербайджанским размахом-загулом.

Но что он мог? Знакомые студенты-бакинцы жили на широкую ногу, все дни рождения отмечали в лучших столичных ресторанах, куда так просто не попасть, но кавказцу запросто, даже юному. Швейцары, эти тонкие знатоки человеческих душ и физиономисты, по одному только шнобелю сразу понимали: с этих можно смело брать мзду, это не подстава ОБХСС. В общем, столик бронировался на раз, за еду платил именинник, а гости заказывали в его честь музыку. Как правило, лезгинку. Червончик в оркестр и – асса! Сколько гостей за столом, столько и лезгинок за один вечер. Как только остальные посетители такое выносили?!

Гамлет пару раз попал в такие компании и… больше не ходил. Не потому, что бакинцы демонстрировали слабое знакомство со школьной программой, не говоря уже о мировой литературе, и все разговоры вертелись вокруг дел кавказских “цеховиков”. Все проще. Десятка за вечер была слишком неподъемной для его бюджета. Но – хотелось! Хотелось не просто заказать у ресторанных лабухов “Где мой черный пистолет?”, а еще лучше “Чито-грито”, но побыть хозяином застолья, чтобы со сцены играли именно для него: “А сейчас для нашего замечательного гостя Гамлета из солнечного Тбилиси прозвучит…”

Чем ближе была середина ноября, тем мрачнее становился Агдамыч, напоминая своим видом скорбящего Иисуса, и тем реже оставался он в квартире Одувана. 14 ноября у Гамлета был день рождения, и нужно было что-то срочно придумать.

— Студент бывает весел от сессии до сессии, а сессия всего два раза в год… Ты чего такой озабоченный, до экзаменов еще далеко? – спрашивал Одуван. – И ко мне реже ездить стал. Что за дела?

Гамлет отмалчивался. Он нашел подработку по профилю, делал с напарником небольшой ремонт в квартире, которую снимали его знакомые из Грузии, торговавшие цветами на Черемушкинском рынке. Особых денег укладка новой плитки в ванной принести не могла, но бонусом к ремонту шло обещание лично Гамлету выдать ему указанную квартиру на несколько дней для празднования дня рождения – барыги-цветолюбы удачно собирались отправиться домой за товаром как раз в нужные даты.

Ва! Это уже было нечто похожее на первый пункт плана, как потешить спрятавшуюся до времени душу истинного понтярщика. Сейшн в стиле уикендовских посиделок у Одувана, но с кавказским колоритом – вот что он придумал. Что для этого нужно? Конечно, грузинское вино, домашняя чача и азербайджанская еда.

Гамлет рванул на Главтелеграф и связался с родными. Папа с мамой откликнулись со всей страстью любящих кавказских родителей – с этой страстью можно не то что сибирские реки поворачивать вспять, но и в Сахару им путь пробить! Особенно если у ребенка на носу день рождения!

— Все привезут, сынок, не волнуйся! Лишь бы грелки найти в нужном количестве.

Грелки – это была проблема. В самолеты с домашним вином не пускали, его проносили под одеждой в грелках. Толпа внезапно располневших тбилисцев на посадке рейса на Москву никого не удивляла, дежурные милиционеры добродушно улыбались в усы и делали вид, что ничего не знают… Рабочая схема. Настолько рабочая, что в аптеках наблюдался серьезный дефицит несложного резинового изделия, будто столицу Грузии накрыла всесезонная эпидемия мышечных спазмов.

— Ты, сынок, не волнуйся, – повторил, волнуясь, отец. – Ты же помнишь дядю Гурама из Кутаиси? Так вот у него есть знакомый, кузен которого в Сухуми имеет доступ к провизорскому складу через свою соседку. Так что проблему с грелками решим. Я так думаю!

Процесс пошел, в душе Гамлета застучали барабаны, запела зурна. Последний аккорд – и песня, то бишь праздник, обретет законченные черты.

— Мажор, помнишь, ты говорил на “картошке”, что можешь налепить гору хинкали под настроение? Что требуется, чтобы оно у тебя появилось? – спросил Гамлет Толяна, когда отловил его на перемене в институтском буфете.

Он объяснил бывшему “царю и Богу” повод для кулинарного подвига.

— Гамлет, твоего дня варенья уже достаточно для настроения, – расшаркался Мажор, уплетая серую сосиску за 12 копеек. – Все, что мне необходимо, это хорошее мясо и свежая зелень. Не боись, проблемы не вижу, купим на рынке в нужный день, муку и все приспособы я привезу. Наскребешь монет на рынок?

— На мясо и зелень есть! Забились? – с замиранием сердца уточнил Гамлет.

— Зуб даю! – широко улыбнулся Толян. – Сколько штук нужно?

Хинкали требовалось немало. По подсчетам Гамлета малогабаритная квартира была способна вместить человек двадцать, если их плотно утрамбовать и не ставить стол. В Грузии еще столетие-полтора назад со столами не заморачивались – просто стелили на пол кусок ткани, на ней даже танцевали, угрожая бокалам и бутылкам. Но такой вариант Гамлет отверг – слишком уж революционно даже для подрастающего поколения. Оставалось соорудить из досок, брусков и табуреток подобие стола и длинные лавки – он парень рукастый, справится. Что ж до места для гостей, то осетра придется урезать – исключить женское общество, оставить чисто мужскую компанию. Гуляем по-босяцки!

— Нас будет счастливая дюжина! – сообщил Гамлет Мажору, чем поверг его не в уныние, но в раздумье.

— После сотни с гаком оболтусов и оболтусих, переживших мою стряпню на “картошке”, мне ничего не страшно. Справлюсь. Может, еще плов замутить?

— Плов? Ты умеешь делать азербайджанский плов?

Мажор развел руками. Узбекский – это, можно сказать, классика жанра уважающего себя московского любителя кухарить, но азербайджанский?

— Не переживай! У нас будут “три сестры”! – успокоил приятеля Гамлет. – С родины пришлют.

Толян возбудился, словно к нему в гости в полночь заглянула Орнелла Мути – возможность расширить гастрономические горизонты его необычайно взволновала. Он радостно потер руки, еще не зная, какие сложности ждут будущий праздник.

11 ноября умер генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, и днюха Гамлета повисла на волоске.

… Если быть точным, Леонид Ильич Брежнев скончался накануне, а 11-го об этом официально объявили. Но умные люди сообразили заранее, когда 10-го, в День милиции, отменили трансляцию праздничного концерта.

Концерт этот вся страна каждый год ждала с нетерпением. Он считался лучшим и во многих дискуссиях даже опережал новогодний “Голубой огонек”. Оно и понятно. Все артисты, простые ли, заслуженные ли, народные считали своим “долгом” попасть в список выступающих. Потому что следствием такой удачи всегда было знакомство с милицейским начальством. Тут кому как. Народные – они с генералами, конечно. Но для остальных и полковники годились, и кто рангом пониже. С тем, чтобы при случае всегда можно было бы обратиться и разрулить неприятную ситуацию.

Все артисты, наверняка, мечтали получить такую индульгенцию, которой совершенно заслуженно обладал Юрий Никулин. Он, поспорив с Высоцким, нагнал и пару раз пнул своей машиной в бампер гаишной. Выскочившие злющие милиционеры, завидев Никулина, тут же расплылись в широченных улыбках, заблеяли от радости. Ничего, конечно, не сделали. Только автограф попросили.

И вот – отменили концерт. Что-то будет! Ну и получили с утреца новость: казалось, мир рухнул. В том смысле что у многих зачесалось в копчике в предчувствии серьезных неприятностей. К дедушке Лене как-то привыкли, да и был он, по общему мнению, незлобным стариканом. В народе ходила полушутка, что престарелого генсека превратили в знамя – выходит, знамя уронили? Кто вместо него? Держиморда? А вдруг война? Гады-американцы не дремлют!

Для Гамлета же мир рухнул в ином смысле – убийственной новостью стало объявление, что доступ к телу будет открыт до утра 15-го ноября.

Пожалуй, тут стоит дать несколько пояснений, ибо без них трудно понять суть катастрофы, постигшей именинника. Первый удар – это объявленный траур со всеми вытекающими, а именно, билеты на самолеты и поезда до Москвы продавались только по паспорту с московской пропиской, командировочному удостоверению или по телеграмме о похоронах. Как папа с мамой смогут отправить посылку?!

Удар второй относился к области психологии, к въевшемуся в подкорку страху советского человека перед карательной машиной. Фраза из популярного анекдота “Очень товарищу майору ваша шутка понравилась” – ее вставляли к месту и без оного, намекая, что в каждой шутке есть лишь доля шутки, а в этой – тем паче*. Загул во время всеобщего горевания, когда вся страна скорбит как один – это не просто кощунство, это политическая диверсия, способная вызвать не только пролетарскую зависть, но и хороший такой шлепок по попе от бдящих органов, вплоть до исключения из комсомола и отчисления из института.

В общем, кругом шестнадцать! – не мог не подумать Гамлет.

— Старичок, мы что-нибудь придумаем! – успокоил его Одуван, когда друг поделился с ним своим горем.

Неожиданно оказалось, что времена, когда гордый советский человек, отмечая личный праздник, бухал под одеялом во время похорон вождей, канули в лету. Как минимум, у молодого поколения строителей коммунизма. На существующий режим смотрели как на дурную оперетту с элементами ужастика, как на “Самое страшное кино”, которое еще не сняли, но общий позыв уже наблюдался. Отказаться от столь многообещающей пьянки из-за такой ерунды, как всесоюзный траур?

— Да нам монопенисуально! – заявил Завхоз, по непонятной причине включенный Гамлетом в список гостей вместе с двумя азербайджанцами, которым требовалось проставиться за приглашения в ресторан.

Этим вообще все было по барабану, они жили впроголодь, хорошо если на макаронах и картошке, умудряясь спустить в московских кабаках полученный ежемесячный перевод из дома буквально за несколько дней. Перспектива пожрать и выпить на халяву вдохновляла на любые безумства!

Так что празднику быть!

Но что делать с горячительным? Закупаться портвейном? А с едой? Еще не факт, что у Мажора получится гора хинкали. Может, набрать хоть что-то в шашлычной “Ингури” на Ленинском? Или чебуреков на Колхозной?

“Разогретые чебуреки – моветон и оскорбление моей гордости!” – всплакнул Гамлет, сколачивая стол.

В дверь позвонили.

— Кто стучится в дверь моя, видишь дома нет никто! – сообщил злой Агдамов почтальону.

“Печкин” невозмутимо протянул телеграмму:

— Распишитесь!

И Гамлет расписался.

Прочел текст.

Осел на пол.

“Буду вечером 13-го. Встречай, Валико”.

Буду 13-го? Это как зайти в самый убогий гастроном где-нибудь рядом с МКАДом и обнаружить на прилавке задрипанного винного “Хванчкару” из Рачи. Или купить с рук по госцене билеты на Таганку. Или открыть банку килек и обнаружить черную икру. Нет, еще мощнее – все вышеперечисленное в теории возможно, но чтоб вот так подфартило?! Прорваться в Москву во время прощания с телом генсека – это вовсе из области фантастики, которую так любит Одуван.

Как дядя Валико все устроил, осталось за скобками. Настоящий грузин, он не стал посвящать молодого Агдамова в тайны советского бытия – бахвалиться он будет в обществе сверстников и старших. Лишь снисходительно похлопал по плечу и потащил в общественную уборную аэропорта Внуково – ему требовалось исполнить небольшой мужской стриптиз, чтобы освободиться от грелок. Одуван ждал в непривычно пустом зале для встречающих, охраняя большую плетеную корзину на 25 кг, для надежности зашитую сверху тканью с помощью суровой-пресуровой нити. Со слов дяди Валико, такой груз перевозился хоть и в багажном отделении, но строго вертикально – за это специально доплачивали в частном порядке.

Эту корзину приятели еле доперли до съемной квартиры – ну так своя ноша не тянет.

Дрожа от нетерпения, открыли.

Чего там только не было…

Гамлет начал выкладывать на самодельный стол из корзины-самобранки разное. Сперва пошла домашняя консервация…

— Ооо, – вытянув губы трубочкой, выдохнул именинник, любуясь банкой. – Это же аджапсандал!

Через минуту длинное “О” увеличилось вдвое:

— Сулугуни!

Из белой марли на белый свет явился белоснежный круг сыра.

— Черемша! Гурийская капуста! Джонджоли! Маринованная алыча! Пальцы съешь, когда отведаешь! О, мама джан, чурчхела!

Гамлет приплясывал у пузатой, похожей на самовар, корзины, его лицо светилось, в глазах прыгали азартные искры. Он ласкал в ладонях то семьсотграммовые банки, то круглые шарики грецких орехов – так скупой рыцарь нежил руками свои золотые монеты у сундука в подвале замка.

— А это что такое? – удивился Одуван, когда вынули часть припасов и обнаружили две трехлитровые банки.

Гамлет замер и вытолкнул из себя с волнением лишь одно слово:

— Долма!

Вряд ли бы Одуван смог воспроизвести интонацию, с коей приятель произнес это несложное слово всего из пяти букв. В нем звучали тюркские мотивы, мягкое “Л” и много уважения. Так, как сказал Гамлет, повторить невозможно – с этим нужно родиться, проговорить за родней и соседями сотни раз, и даже в этом случае вряд ли выйдет похоже. Быть может, какой-нибудь талантливый имитатор смог бы или Райкин – вот у него могло бы получиться. “Вкус спесфический…”

— Уч баджи! – свирепо рявкнул Гамлет, изобразив янычара, и счастливо рассмеялся.

— Что это?

— “Три сестры”!

— Три сестры? – удивился Одуван.

— “Три сестры”? Те самые? – с куда большей экспрессией вопросил Мажор, когда прибыл на “флэт”, поздравил Гамлета с именинами и сунул любопытный нос на кухню.

Содержимое банок уже было аккуратно переложено в большую кастрюлю.

— Да, это долма из баклажанов, перцев и помидоров с обжаренными в топленом масле фаршем и луком. В процессе готовки вкусы переженились, как у нас дома говорят, и получилось нечто особое. А тут мама еще кузена к “сестричкам” добавила – долму из виноградных листьев. Объедение!

Толян оценил, выбив себе пробу, – спорить с ним сейчас себе дороже.

— Однако! – сказал он, и этим “однако” все было сказано.

— Попробуй тутовую чачу! – расщедрился Гамлет и недрогнувшей рукой налил стопку домашней самогонки.

— Однако! – повторил Мажор. – Это я удачно зашел!

Ему потребовалось усилие, чтобы взять себя в руки и заняться делом. Тестом. Одуван мыл зелень и чистил лук, заливаясь слезами, приобретенное на рынке мясо крутил Гамлет на принесенной Толяном мясорубке.

С этим мясом тоже страху натерпелись. Боялись, что рынок будет закрыт по случаю траура, но все получилось в елочку – Черемушкинский работал, как обычно, в отличие от промтоварных магазинов в центре. Когда приятели заявились в это гнездо спекулянтов, свитое под вывеской колхозной торговли, первое, что они увидели, была голова теленка на мраморном прилавке. Ну голова и голова, да вот беда: ее украшала табличка “теленок Вася, 11 месяцев”. Гамлет отнесся к объявлению равнодушно, а вот Мажор дрогнул, заторопился. Но все же нашел в себе силы настоять на покупке свинины, а не одной только говядины.

— Надо – бери! – пожал плечами Агдамов.

— Думал, ты против свинины начнешь возбухать.

— Толян! Я в армии служил, – просто объяснил свою терпимость к харамному мясу азербайджанец. – Ты еще скажи, что мне пить нельзя! Штору задерну, аллах не увидит.

Заготовка хинкали протекала организованно. Мажор показал класс лепки, выдав на гора 17 складок.

— Говорят, в Тифлисе есть умельцы, кто и 25 могет, – несколько манерно и набиваясь на комплименты, сообщил он.

— И так клево! – потер руки Агдамыч. – Но будет ли сочно? Сок в хинкали всему голова!

Мажор с хитрым видом отложил в сторону ножницы, которыми аккуратно срезал грибочек-ножку у хинкали, и достал из своей сумки шприц.

— Зачем?! – задрожали Гамлет с Одуваном, решив, что их ждут уколы.

— Эксперимент будем делать, – провозгласил Толян, выглядевший сейчас не иначе, как завлаб серьезной научной конторы.

— Бульон! Со специями и кореньями! – он показал друзьям баночку. – Набираем в шприц, колим в ножку, запечатываем. Ждем результата.

Результат превзошел все ожидания. Гости прибыли, с шумом расселись, сняли пробу с грузинских разносолов, дружно показали большой палец и потребовали горячего. С кухни подтащили долму и хинкали. Все дружно сказали: “Вах!” Из катушечного магнитофона “Машина времени” предлагала выпить за тех, кто в море, но все пили исключительно за Гамлета, который в квартире, за его папу и маму в Тбилиси и за дядю Валико, который в Москве.

— Вот вы балбесы, – шутливо ругался Агдамыч. – Думаете, дядя Валико мой родственник?

— Думаем! – кивнула гоп-компания.

— Для нас, кавказцев, любой старший – дядя! Или батоно!

— Точно так! – закивали азербайджанцы, хотя своих старших называли по-другому.

Под потолком ярко светила люстра – мужская компания не нуждалась в интимном свете, вечер после первоначального сумбура начал наполняться смыслом, когда все братья, когда всем хорошо, когда достаточно протянуть руку, и в ней окажется полный стакан. Над самодельным столом витали запахи разлитого вина, острых и пряных кавказский специй, пахучих трав и мужского пота, брызгал сок из лопавшихся хинкали, и жар разгорался на лицах, словно в промозглый московский ноябрь стремительно мигрировало южное солнце. Это застолье все больше превращалось в грузинское и уже ничем не напоминало московский сейшн, кроме звучавшей музыки. До лезгинки под хлопки ладонями оставалось совсем немного.

— “Три сестры” – бомба, я готов жениться на каждой, – вопил Завхоз и лез обниматься с соседом-азербайджанцем.

— Ох, ребята, знали бы вы, как я люблю лобио! – вдруг пустил пьяную слезу Гамлет.

— Это фасоль с орехами и чесноком? – уточнил Мажор.

— Лобио – это любая фасоль. Лично я больше всего люблю зеленую. Майскую. Тушеную с луком, а сверху яйцом. Не сезон, – взгрустнул Гамлет.

— Завтра мы все будем никакие, а вот послезавтра приезжай с Одуваном ко мне на дачу – адрес напишу, – сварганю твое лобио!

— В ноябре?! Ты гений! – завопил Гамлет и кинулся бы с поцелуями, если бы не теснота за столом.

“И в трюме посетить кафе, и винный зал…” – предлагал Макар под басовые ритмы. Гости, даже не дослушав новый сборник “Птица удачи” до конца, не сговариваясь, объявили кудрявого барда конформистом и ренегатом, предавшим идею рок-н-ролла.

Одуван толкнул ногой под столом Гамлета и тихо сказал:

— Кстати, насчет винного зала. Неудобняк с пустыми руками. Давай одну грелку с вином заныкаем от компании и с собой прихватим, когда на дачу поедем.

— Дело говоришь, – одобрил именинник.

В разгар праздника, когда от “трех сестер” остались рожки да ножки, а от хинкали – несъедобные ножки, в дверь забарабанили. Народ сбледнул, катушечник тут же был выключен. Гамлет с Завхозом пошли открывать. На пороге стояла особа неопределенного возраста с толстенными губами и в очках, как у черепахи Тортиллы, с вороньим гнездом на голове – из породы советских интеллигентов, считающей, что все вокруг должны страдать и молча нести свой крест. Двадцать четыре на семь. А в такое время, как прощание с генсеком, – тем более. В этом заключалось серьезное диалектическое противоречие, но человечество обычно не отличается последовательностью.

— Мы поминаем дорогого и любимого Леонида Ильича. Горе у нас! А вы что подумали? Для вас это праздник? – влупил в ответ на претензии тётечки Завхоз, вызвавшийся разрулить ситуацию. В руках для убедительности он держал брежневскую “Целину”.

Компания ждала падения тела или вызова милиции, но протестантка почему-то бочком уползла на свой этаж и более не появлялась. Наверное, испугалась, что эти “плакальщики” предложат присоединиться.

На всякий пожарный Завхоз встал около входной двери, открыл брошюру воспоминаний Брежнева на случайном месте и принялся с выражением громко зачитывать:

— “Есть еще немало руководителей, которые только тем и живут, что надеются на всемогущие фонды, не задумываясь, где же их государству взять?”

— Какой-то антисоветчиной пахнуло, – неуверенно выдавил из себя Одуван. – Завхоз, ты ничего не напутал?

Лопоухий хорек возмутился:

— Слово в слово! Кстати, а как у нас обстоит с фондами? Выпить еще есть?

Гамлет радостно осклабился и потряс в воздухе запечатанной предпоследней грелкой.

— А то! – хитро прищурился. – Правда, последняя!

Концовка вечера вышла смазанной – во многом благодаря смешиванию крепкой чачи с домашним вином.

… Интересно, кто-нибудь в мире проводил сравнительный эксперимент: чей организм, молодой или потрепанный временем, но закаленный, лучше справляется с похмельем? В стране Советов народ пил с подлинным, можно сказать, героическим энтузиазмом – надо же бюджет наполнять или “а вдруг война, а я трезвый?” Так что объектов для исследований выше крыши, как и заведений, призванных особо пострадавших ставить на ноги. “Приюты для опьяневших”, вытрезвители – вот где самое место для обобщений.

Гамлет не хотел в вытрезвитель. Но ему было очень плохо.

— Ооо, – раздался его долгий стон, и это “ооо” было совсем иной тональности, чем то, что он выдал при виде содержания корзины с родины. Радость от встречи с дарами сменилась на горе от последствий этой радости.

— Пиво! – и в багровой завесе перед глазами азербайджанца выплыла коричневая бутылка.

Одуван! Этот настоящий друг встал раньше Гамлета и успел сгонять в ближайший магазин.

— Был бы ты девушкой, я бы на тебе женился, – признался Агдамыч и сцапал уже открытую бутылку.

— О, да! Мы же спали вместе на одной кровати, – хмыкнула мать Тереза по кличке Одуван. – После такого ты, как порядочный тбилисец, просто обязан…

Гамлет затруднился с достойным ответом – прохладное пиво рухнуло в пересохшее горячее горло. На глазах выступили слезы.

— Один умный человек написал, что подобное лечат подобным, – немного заплетающимся языком сообщил эрудированный Одуван и протянул Гамлету рюмку с чачей.

Именинник выкаблучиваться не стал, махнул не глядя, даже не попросил задернуть штору. Напротив, не поленился, встал, открыл форточку.

С улицы донеслись протяжные гудки. Гамлет не знал, что в этот момент даже школьники бежали домой, чтобы посмотреть, как хоронят дедушку Лёню – Гамлет с похмелья, ему извинительно.

— Что за…? Неужто война?

— Похороны, бестолочь! Забыл о нашем генсеке?

Гамлет шлепнул себя по голове.

— Забыл! Давай посмотрим по телеку, как оно там?

Друзья устроились с комфортом в шатких креслах перед телевизором. Старенький “Вечер” путь и мутновато, но выдал картинку.

Минут через пятнадцать двое критически настроенных с похмелья телезрителя сошлись во мнении, что зрелище вызывает оскомину. Или слипание зубов, как после конфетки “Ириска”. Столько пафоса! Лафет, бесконечные подушки с орденами, постные мины кремлевских долгожителей-маразматиков… На портретах они смотрелись пободрее, а сейчас выглядели так, будто вот-вот дадут сигнал к гонке на лафетах с их непременным участием.

— Я тебе вот что скажу, только ты не обижайся, – провозгласил Гамлет, сделал большой глоток из стакана с пивом, укрепленным остатками чачи, и захрумкал черемшой. Прожевав, он продолжил свою мысль: – Вести прямую трансляцию с похорон – это кощунство. Ко-щун-ство! – повторил он по слогам. – И на мой взгляд, глупо. Будто участники нарываются на продолжение банкета. Ре-те-пе-тируют!

Одуван покосился на друга, пытаясь сообразить: он стебется или заикается, накатив на старые дрожжи. Так и не поняв, он согласно кивнул:

— А не кощунство несколько раз в год топтаться ногами на могиле Вождя?

Гамлет отсалютовал бокалом:

— Лично я не хотел бы, чтобы по могиле моего прадедушки шлялись всякие… секретари. Только на маршала согласен, да и то – на Георгия Константиновича.

— А я и на маршала не согласен, – отрубил Одуван, сделал хороший глоток и почувствовал, как в голове зашумело. – А давай им малину испортим?

— Им – это кому?

— Похоронной комиссии.

— Каким образом?

— Вместе скажем Слово. Для удвоения эффекта.

— И разнесем в щепки квартиру?

— А если получится?

Ветер в головах, гормональные бури, желание все проверить, включая молотком по голове это больно, но нужно испытать,, или изрядное подпитие, отключившее все тормоза, – можно много найти объяснений поступку приятелей. Одуван сболтнул, но отступать теперь нельзя. Гамлет же немедленно согласился, чувствуя не только неудовольствие от зрелища, но и диссонанс со вчерашним замечательным праздником. На фиг с базы!

Они это сделали. Вместе. Сказали Слово. Не отрывая глаз от экрана. Как раз в тот момент, когда гроб должны были опустить в черную прямоугольную дыру за Мавзолеем.

И практически через несколько ударов сердца увидели, как гроб будто провалился в могилу. Раздался резкий удар.

Они не успели додумать мелькнувшую мысль, что гроб уронили – слишком похожим вышел звук. Или крякнуть от удивления. Или обменяться удовлетворенными взглядами. Ничего не успели. Потому что телевизор взорвался.

Стеклянные осколки разлетелись веером по комнате, чудом разминувшись с головами друзей. Гамлет и Одуван вскочили из кресел, роняя стаканы с пивом, и бросились вон из комнаты.

— Ыыыы… – вырвался у Гамлета странный звук.

— Ма-а-а-ма! – у Одувана.

Они столкнулись в узких дверях, застряли и – опомнились. Обернулись.

От телевизора поднимался сизый дымок, в комнате пованивало горелой проводкой. Светло-желтая передняя панель корпуса выглядела целой, вот только кинескоп с дырой по центру и расходящимися в стороны трещинами смотрелся жутко. Гамлет застыл столбом, а Одуван бросился назад, подхватил покрывашку с кресла и накинул ее на телевизор.

— Хана? – хрипло выдавил из себя Гамлет.

— Телеку или нам? – уточнил Одуван.

— Нам-то за что?

— За все хорошее! – огрызнулся Спицын.

— Вано, ты думаешь, это из-за нас гроб уронили?

— А из-за кого еще?!

Гамлет задумался, подошел поближе, сунул нос под покрывашку, чтобы убедится в отсутствии пламени.

— Не докажут!

Одуван скептически прищурился.

— А ты знаешь возможности КГБ? Может, они по психополям или еще как вычислят центр магического воздействия на похороны?

— Ты фантастики перечитал, – Агдамыч покрутил пальцем у виска.

— Гамлет, мне страшно, – пискнул Одуван. – Соседи могли слышать взрыв.

Азербайджанец внимательно на него посмотрел. Друг не врал, его сотрясал легкий озноб.

— Помнишь мою историю с кушеткой? – Спицын кивнул. – Пусть докажут, что было… Ай, шайтан! Телевизор! Если мы его тайком вынесем на помойку, могут установить, что в комнате он был, что это именно он взорвался. Хозяйка квартиры или грузины-торговцы нас сдадут как миленьких.

Одуван приподнял покрывало, осмотрел, во что превратился телек.

— Если так оставить, то следы преступления прямо укажут на нас.

Гамлет чертыхнулся с досады.

— Были бы деньги, можно было бы купить похожий, – он ткнул пальцем в изящную косую надпись “Вечер”. – Или отремонтировать.

Одуван сверкнул глазами.

— У меня есть пятьдесят рублей!

— Тема! – одобрил решительность друга Гамлет, для него прозвучавшая сумма была чем-то почти запредельным. – Может, прокатит с починкой за такие-то бабки.

— В телеателье без блата или знакомств соваться бесполезно.

— У тебя есть наводка?

Одуван скривился:

— Откуда?

— Попытка не пытка! Если будем сидеть сложа руки, точно накличем беду.

— Тогда какой план?

— Вылизываем тут все до блеска, утром едем к тебе за деньгами, потом ищем этот дурацкий “Вечер” или кинескоп к нему. Можно еще по комиссионкам прошвырнуться. Вдруг повезет…

— За полтинник? Телек? Фантастика! Кинескоп – вариант. Даже если телек не будет работать, с нас взятки гладки. Такое старье могло сломаться в любой момент. Твои грузины будут бухтеть, если обнаружат, что “Вечер” не работает?

Гамлет нахмурился.

— Откуда я знаю? – беспокойство друга захватило и его, поэтому он заторопился. – По крайней мере, с ними мне будет проще объясниться, чем с КГБ. Ноги в руки, Вано, комитетские не дремлют.

____________________

* Анекдот, для тех, кто не знал или забыл: поезд, купейный вагон, компания травит антисоветские анекдоты. Вдруг один говорит: “все записывается, вы тут на срок уже наболтали”. Никто не верит. “Товарищ майор, а можно нам чаю?” Дверь открывается, на пороге проводник со стаканами с чаем. Все испуганно замолкают, ложатся спать. Утром шутник просыпается – попутчиков нет. Что случилось? “Всех ночью забрали”, – отвечает проводник. “Как? А я?”. “Очень уж твоя шуточка товарищу майору понравилась!”

Глава 6. Водителем у них сам Брежнев

Дедушка Одувана был человеком многоопытным и тонким психологом: ему не нужно было объяснять, что такое “ветер в поле, в голове дым”. Сам таким был, еще похлеще (информация, чем похлеще, в семье хранилась как зеница ока, но ее обрывки время от времени прорывались, и про деда Спицын-младший знал точно – той еще оторвой был патриарх семейства в молодые годы). На 18-летие “старый гриб” вручил внуку 50-рублевую облигацию выигрышного займа.

— Знаю я вас, шельмецов, стоит бумажке в кармане завестись, сразу пропьете. А на облигацию нужно время потратить, в сберкассу сходить, – объяснил непутевому внуку старик. – Не сумлевайся, билет выигрышный, получишь все до копейки, хоть ему столько же лет, сколько тебе. Самолично по таблице розыгрышей проверял.

Дедуля рассчитал все точно – топать в сберкассу Одувану было в лом, даже когда финансы пели романсы. Но вот пришел час, нужда позвала – вернее страх, – и пробил час превращения плотного листа выигрышного займа в хрустящие или мятые купюры.

Гамлет повертел облигацию, чуть ли не обнюхал, оценил мудрость старших, поверив сразу, что тут все без обмана.

— Да… нам до твоего деда далеко. Продуманный старик!

— Ну что, в сберкассу? – спросил Одуван, нисколько не сожалея о своем благородстве.

— Давай сперва прошвырнемся по телеателье. Вдруг пустой номер? Не хочется портить облигацию. Мы же сразу деньги потратим, ну и…

Что “ну и”, можно было не пояснять. Когда тебе около двадцати, у денег есть потрясающая способность исчезать. Магия!

Телевизор “Вечер” – тот еще гроб, он весил килограммов двадцать пять. Но друзья мужественно перли его на себе, завернув в покрывало от кресла и надежно скрутив шпагатом. Вдвоем. На улице и в гортранспорте. Обливаясь потом. Выслушивая упреки от других пассажиров.

И – все напрасно! Азербайджанский шнобель Гамлета, с помощью которого легко открывались ресторанные двери, с системой бытового обслуживания дал серьезный сбой. А спицынская прическа “одуванчик в цвету” вызвал у мастеров в синих халатах скорее усмешки, чем желание пойти навстречу.

Ткнулись в одну мастерскую. Мастер даже разговаривать с ними не стал. Смотрел сквозь, словно они были духами бестелесными. Говоря всем своим видом: “я вас знать не знаю, а потому даже говорить нам не о чем!”

В другом телеателье работник, этакий франт с бачками по моде 70-х, оказался человечнее, но результат вышел таким же.

— Починить это старье? Забудьте! Вот если бы вы “Рассвет-307” принесли, ну или на худой конец “Рекорд В-312”, тут я вам бы смог помочь. Не за пятьдесят рублей, конечно. Подороже. Кинескоп поменять на новый – оно дорогого стоит.

— А в комиссионке? Не найдем?

— За полсотни? За такие “бабульки” сможете купить разве что две кроличьи шапки.

Шапки друзьям были не нужны. Вернее, может и были бы не лишними, зима-то близко, но сейчас их волновала иная тема. Куда более животрепещущая. Как скрыть следы государственного преступления.

Ребята понимали, что отступать нельзя, и проявили редкое упорство, не обращая внимания на тяжесть своей ноши, – ее перевешивала тяжесть будущего приговора. Они посетили еще несколько ателье, все с тем же неутешительным итогом, и после недолгого совещания вынесли вердикт попытать все же счастья в комиссионном магазине.

Доехали до родной станции “Фрунзенская”, нужная комиссионка ждала их на Комсомольском проспекте.

— Вано, – устало молвил Гамлет, – мы себе уже все руки оборвали. Давай я на станции останусь, посторожу “ящик”, а ты мухой метнешься в “комок” на разведку, а?

— Ага! – обрадовался Ваня, он и сам заманался таскать битый “Вечер”.

Выскочил на улицу и бодро почесал в сторону Хамовников. В нужном месте перебежал широкий Комсомольский проспект, проник в битком набитый торговый зал, потолкался, огляделся и сразу сник.

Комиссионки в целом, и та, куда попал Одуван, являлись странным гибридом советской системы, этаким бастардом противоестественной связи плановой экономики с теневым рынком. Этот плод союза ежа с ужом был задуман для сбыта населением ненужных вещей, бывших в употреблении. Оно и избавлялось – например, от косметики или женских трусов. Странные позиции для б/у вещей, скажете вы? Ну, это как посмотреть. Ежели из кабинета в Управлении торговли – это одно, с позиции рядового потребителя – это другое. Ларчик-то открывался просто: в комках торговали импортными вещами, привезенными из-за границы или купленными на чеки в “Березке” – по заоблачным ценам. Для антуража их размещали рядом с откровенным бэушным барахлом, месяцами валявшимся на полках. А телевизора “Вечер” на прилавке не было и в помине, ему просто не нашлось места в этой элитной конюшне среди “породистых лошадок”. В отделе радиотоваров стоял цветной “Грюндик” с ценником, на котором значились три нуля, двухкассетник “Шарп” за две с половиной тысячи “деревянных”, за японский калькулятор требовалось продать почку – слава Богу, в стране победившего социализма на человеческие органы спрос отсутствовал. Чай не при капитализме жили, где все продается и покупается!

— Что делать? – вернувшийся в метро Одуван совсем опустил руки.

— Может, в прокате взять? –- предположил Гамлет. – Помнишь фильм “Семь нянек”?

Спицын помнил фильм и его пройдошистого пацанчика-антигероя, но считал, что таскаться с телеком по пунктам проката – дохлый номер. И афера с пунктом проката, если верить советскому кино, такое себе развлечение. Еще и время уже поджимало, близился час встречи с Толяном и обещанным им лобио, а ехать к нему не ближний свет, аж в самую Жуковку на Рублевское шоссе. Мажор жил в самом мажористом месте Советского Союза, среди госдач, жильцы которых разъезжали исключительно на “членовозах”, как обзывали в народе “Чайки” партийных бонз, или на черных “Волгах” с персональными шоферами.

— Что, вот так и попремся к Мажору с битым телеком? – задал со вздохом Одуван риторический вопрос.

Ответ не требовался, “Вечер” девать было некуда. Хорошо хоть друзья предусмотрительно захватили с собой последнюю грелку с вином или чачей, сбереженную от опустошения для Толяна, – как знали, что окажутся в жутком цейтноте.

С грехом пополам, на перекладных, практически на последние деньги, добрались до Жуковки. Вышли точно к КПП, как было написано в записке Мажора. Строгий неулыбчивый и очень высокий милиционер в серой шинели тормознул друзей, с подозрением покосился на закутанный в покрывало телевизор. Видок визитеров его насторожил.

— К кому?

Друзья ударились в признанку, перебивая друг друга.

— Стоп! – вдруг улыбнулся “Дядя Степа”. – Сейчас позвоню.

Он скрылся в своей будке. Через минуту вышел.

— Идите прямо, никуда не сворачивая. Увидите три одинаковых двухэтажных дома. Вам – в центральный. Пройдете дальше, заплутаете – наживете неприятностей. Дни нынче непростые, разные люди сюда приезжают.

Гамлет и Одуван клятвенно заверили милиционера, что и в мыслях не держали гулять по поселку.

— Все вы так говорите, пока трезвые, – вздохнул страж врат в номенклатурный рай.

Искомый бледно-желтый оштукатуренный дом под железной крышей, как старый леший, прятался за еловыми лапами. Над пристройкой-входом располагался балкон с фигурными гипсовыми балясинами. И стены, и перила балкона, и оконные рамы в трещинах на белой краске хранили явные следы увядания, свет горел только на первом этаже, а второй казался давно заброшенным, нежилым – откуда возникло это ощущение, друзья сказать не могли, лишь переглянулись и тут же оказались в объятьях слетевшего с крыльца Мажора.

— Все-таки приехали! Заждался! У меня все готово! Что за бандуру притащили? Бросайте ее здесь! Шмотки – тоже.

Толян втащил друзей в предбанник, потом, когда они избавились от телевизора и сняли верхнюю одежду – в кремовый зал.

Гамлет встал как вкопанный, Одуван крякнул от переизбытка чувств. Они оказались не просто в богатом доме – в очень богатом! Первое, что привлекло взгляд, – картины на стенах.

— Айвазовский? Подлинник? – с придыханием спросил Ваня.

— Да, – просто ответил Мажор и отчего-то погрустнел.

— А этот камин? Работает? – не поверил своим глазам Гамлет.

Светлый камин вроде как из всамделишного мрамора уродывала черная-пречерная копоть – но это был настоящий камин!

— Да, – кивнул Мажор. – Работающий.

— Мажор, ну ты мажор! – не мог не сказать Одуван.

У его семьи тоже была дача, дедовская, на десяти сотках. Маленький домик из двух комнат с печкой, которую топили брикетами из торфа, с летней верандой и холодным вторым этажом-мансардой, который на зиму закрывали. Дачу в семье очень любили, холили и нежили, подкрашивали, когда нужно, постоянно что-то улучшали по мелочам, окружали клумбами с цветами... А смотровая яма в самодельном гараже из тонкого железа была настоящим спасением для отца, не вылезавшего в выходные из-под семейного “Запорожца”. Так вот эта дача в сравнении с толяновской выглядела жалкой дворняжкой с нелепым розовым бантиком на шее рядом с породистым белым – ну пусть бледно-желтым для точности – догом в мощном ошейнике с фирменными заклепками.

Отопление – поселковое, чугунные батареи как в квартирах. Водоснабжение и канализация, в чем Одуван убедился сразу по приезде – внутри дома, в тепле, а не в деревянном скворечнике на улице. Центральный газ, а не привозные баллоны. Про качество отделки – молчок, несопоставимо. Картины на стенах шли этаким завершающим штрихом.

Ребята почувствовали себя не в своей тарелке – почти как по поговорке “со свиным рылом да в калашный ряд”. Мажор просек момент сходу, потащил ребят к столу, усадил, притаранил с кухни большую кастрюлю, от которой шел упоительный запах. Гамлет поводил носом, сделал стойку, чуть не заикнулся, что вся кастрюля ему одному, усовестился и вспомнил о подарке.

— А мы тоже не с пустыми руками! – он предъявил Мажору грелку.

— Вино или чача?

Гамлет закатил глаза:

— Поймем только методом пробы.

— Лучший метод! – Толян метнулся за стаканами.

Пока он бегал, Гамлет не удержался и открыл крышку кастрюли.

— Ууу, – раздался разочарованный возглас.

Мажор замер в дверях, прижимая к груди хрустальные бокалы.

— Что не так?

Агдамыч признался грустно, но честно:

— Я не про такое лобио говорил. Это зеленая фасоль, а я люблю стручковую. В пятнышках. Но ты не переживай, брат, – тут же пошел он на попятную, – уверен, нас ждет очередной шедевр в твоем исполнении.

Он тут же вооружился вилкой, ткнул в кастрюлю, чтобы захватить на пробу фасоль, закинул в рот.

— Блеск!

Мажор расслабился, разулыбался.

— От сердца отлегло! Я же специально в Москву мотался, в магазин «Морозко». Там замороженные овощи и фрукты из Польши продают.

— Давайте есть, пока не остыло, гурмэ недобитые. Жрать хочу, – взмолился Одуван. – У меня кишка к позвоночнику прилипла!

— А вино? – напомнил Толян.

— Точно! Вино! Или еще лучше чача! – встрепенулся Гамлет.

Он отвинтил крышку грелки. Из его уст вырвался новый жалобный разочарованный вздох. Над столом разнесся запах резины.

— Что? Что? – заволновались друзья.

— Все пропало!

— Издеваешься? – не поверил Одуван.

— Нет, он совершенно серьезен, – уже печалился Мажор. – Как же так вышло?

— Свежая грелка, ее не прокипятили. В ней вино, и оно испорчено.

Гамлет схватился за голову, предварительно ввинтив пробку обратно. Он уже все понял. Увы, так бывает. Особенно когда посылку собирают впопыхах. Кто-нибудь в последний момент притащил резиновую тару с вином, не проверив ее перед тем, как наполнить. “Свежую” грелку требовалось обязательно прокипятить перед заливкой в нее спиртного, чтобы убрать мерзкий запах. Но нужно знать кавказцев, обязательно найдется тот, кто накосячит, понадеявшись, что все сделано до него.

— О чем вы, я не понимаю? – обиженно буркнул Одуван, накладывая себе и Гамлету в тарелки фасоль.

— Вино приобрело вкус и запах резины, – пояснил Мажор.

— Почему? Мы же позавчера выпили море вина и чачи, и с ними все было супергуд.

— И на старушку бывает прорушка, – ответил за Гамлета Толян.

— Дайте попробовать, – потребовал Одуван. – Лобио, кстати, классное.

Гамлет, криво улыбнувшись, открыл грелку и налил немного в бокал рубиновой жидкости, от которой неистребимо пахло, как от… плохо пахло, короче.

— Да уж, – Одуван смотрел на вино, как солдат на вошь, не отважившись на дегустацию.

— Забудь! – посоветовал Гамлет и принялся с пылом уничтожать лобио. Настроение у него понемногу повышалось.

Мажор, в отличие от друзей, вяло ковырялся в тарелке, задумчиво поглядывая на подлую грелку.

— А если прокипятить вино? Глинтвейн сделать? Корицы добавить, гвоздики, корочек апельсиновых?

Мысль подкупала своей новизной, у Гамлета не нашлось аргументов ее опровергнуть. Он так никогда не делал. Отчего бы не попробовать?

Попробовали. Результат вышел так себе… Вообще никакой. Как с освежителем воздуха где-нибудь в общественном туалете на пляжах Азовского моря – сколько не прыскай, получится “беее”. Вот и сейчас родилось хитрое амбре со стойким запахом резины в корично-гвоздичных кружевах.

— Не, ребята, я пас, – развел руками Мажор.

Остальные с ним безоговорочно согласились.

В предбаннике послышался грохот и чье-то чертыхание. Друзья вскочили, но, не успев выбежать, столкнулись с молодым человеком затрапезного вида.

— Толян, вы чего вход загородили, я об какую-то коробку споткнулся, чуть ногу не сломал, там что-то треснуло прилично, как бы я тебе беды не наделал, – скороговоркой произнес пришелец с виноватым видом.

— Телевизор! – закричали Одуван с Гамлетом и бросились в предбанник.

Втащили свой тюк, развернули, с облегчением убедились, что снова пострадал лишь кинескоп, корпус остался цел.

— Это я виноват? – с ужасом пробормотал визитер. – Ребята, я на нуле. Собственно, и зашел, Толя, к тебе, чтобы денег занять. Десяточку не одолжишь? Или может поточить что нужно?

Гамлет спокойно объяснил, что телевизор уже был безвозвратно испорчен, что его таскали в мастерскую, чтобы починить, но безрезультатно. Гость успокоился.

— Значит, искали кинескоп к “Вечеру”? – задумчиво уточнил он. – У меня нет, но где-то я что-то такое видел. Где?.. О, вспомнил! У Андрюхи!

Одуван заплясал вокруг него.

— А нельзя ли купить, а? У нас пятьдесят рублей есть! Нам очень нужно.

— Купить? У Андрюхи?!

Гость зашелся в хохоте, а Толян пояснил:

— Андрей – это внук Брежнева. Почившего генсека.

— Кто? – хором вскричали незадачливые маги.

— А что вы удивляетесь?

— Ну как бы… – не нашлись с ответом Гамлет и Одуван.

— Схожу-ка я узнаю, – вдруг ожил гость. – На кой черт Андрюхе такая рухлядь? Может, он только мечтал, как бы ее выбросить…

— Удобно ли? Все же горе у человека, – заблеял Одуван.

Гамлет молчал. Ему было стыдно: он считал, что поступил по-хамски, что это из-за него и Одувана упал гроб генсека и что похороны – это не повод творить лютую дичь. Даже по пьяной лавочке. А просить помощи от его внука – это натуральный зашквар в таких обстоятельствах.

Визитер, не подозревая о страданиях юного Гамлета, отправился на разведку.

— А он – кто? – почему-то шепотом спросил Гамлет.

— Димка? Сын опального Академика.

— Того самого?!

— Ага!

— И он стреляет червонец?!

— Сложности у него. Он даже точило электрическое купил, чтобы хоть как-то зарабатывать.

Гамлет замотал головой.

— Ничего не понимаю! Сын Академика нищенствует. И одновременно водит дружбу с внуком Брежнева. С тем, кто его отца законопатил в ссылку.

— Отчего же не дружить, если выросли по соседству? – спокойно пояснил Мажор, собирая тарелки со стола. – А что касается денег, то я вот что вам скажу: думаете легко тянуть такую ношу, как большая дача? Это со стороны кажется, что все в шоколаде, ежели живешь на Рублевке. А на деле все очень непросто. Это как кандалы.

Гамлет с Одуваном переглянулись, им по-новому открылась несколько неприглядная внешняя сторона дома Мажора. Спицын не удержался и спросил:

— Толян, а ты? У тебя тоже кандалы?

Хозяин дома тяжело вздохнул:

— Давайте позже об этом поговорим. Сейчас камин разожжем, чаю приготовим, посидим у камелька, лясы поточим. Хотите?

Друзья тут же закивали и даже выразили желание натаскать дров, а если их нет – то наколоть.

— Вот это зашибенно! – обрадовался Мажор.

Вся честная компания отправилась на двор на заготовку дров. Гамлет и Одуван старались во всю, вооружившись топорами и курочая распиленные березовые чурки, складывали полешки в поленницу, но на хозяина поглядывали с опаской.

— Да расслабьтесь вы, все нормалек!

Не успели они закончить с лесозаготовительными работами, как из-за невысокой ограды донесся голос Димы.

— Пацаны! Помогайте!

Друзья выскочили на улицу. К ним медленно приближался сын Академика, тяжело пыхтя – он тащил вожделенный “Вечер”!

— Вау! – завопил Одуван.

— Вах! – вторил ему Гамлет.

Они бросились к своему спасителю, перехватили у него телевизор. Рассыпались в благодарностях.

Когда телек был благополучно доставлен в дом и пристроен в безопасном углу, Одуван немедленно предложил Диме свою облигацию.

— Вы же хотели денег занять? У нас есть только это.

Сын Академика покрутил в руках бумажку, сразу поверив, что с ней все по-честному.

— Нет, ребята, я так не могу. Даже не знаю, когда смогу отдать такую сумму.

— Вы нам помогли. Мы – вам.

— Пустой разговор, – обиделся Дима. – Чем у вас так воняет?

Ему рассказали эпопею с грелкой. Вместе поржали.

— Смотрю у вас прям полоса непрухи, – заключил Дима. – Вот что…

Он, не договорив, но прихватив с собой облигацию, снова исчез из дома. Вернулся быстро да не с пустыми руками. С двумя бутылками “Бехеровки” и… со сдачей с пятидесяти рублей. Отдал ребятам со словами:

— Хорошее пойло, пацаны, фестивалить начнете с одной бутылки. И вот вам тридцатка. А червонец я позже Толяну отдам, он вам передаст.

Все запротестовали:

— Да нет…

— Ну как же…

— Неудобно!

Сын Академика рубанул рукой:

— Вопрос закрыт! Развлекайтесь! – и испарился со скоростью элементарных частиц, которые изучал его папа.

— Глыба, а не человек! – восхитился Одуван.

— Мужчина! Уважаю! – подтвердил Гамлет, занявшись упаковкой их счастливого приобретения.

Мажор довольно улыбнулся.

— Давайте разжигать камин. Кажется, чай отменяется, переходим к дижестивам, минуя десерт.

Вскоре в топке весело заплясали язычки пламени, наполняя зал тем непередаваемым теплом, уютом и запахом, которые издревле ласкали сердце человека. Особенно, когда наступал вечер, и в окно начинала ломиться темнота – огонь дарил помимо прочего ощущение безопасности. Друзья набросали подушек около невысокого каминного экрана из начищенной меди. Плоская, как большая фляжка, бутылка “Бехеровки” пошла по рукам – с рюмками заморачиваться не стали.

— Лепота! – выразил общее настроение Одуван.

Когда бутылка опустела наполовину, Гамлет решил, что пришло время вернуться к отложенному разговору.

— Отчего ж ты зашкерился у себя на даче, Толян? Дом шикарный, спору нет, но зимой тут, наверное, тоскливо, аж жуть?

Быть может, в другой момент Мажор не стал бы делиться своей бедой. Но сегодня все располагало к откровенности. Он поведал друзьям грустную историю. Дачу подарил его деду, одному из создателей ядерного щита страны, сам товарищ Сталин. Потом деда не стало. Родители разошлись. Отец Мажора умотал в Новосибирск, а мать жила в московской квартире со своим хахалем, и Толяну места там не нашлось. Вот он и обитал на Рублевке – не первый и не последний из советских мажоров, кого жизнь загнала в трудные обстоятельства.

— Почему же не продать такой дом? Или любую из картин? Ты бы жил припеваючи, – спросил без задней мысли Гамлет.

Мажор вспыхнул, как сосновая полешка в камине.

— Продать? За кого вы меня принимаете?!

— Эй-эй, без обид, брат, – похлопал его по плечу Агдамыч и передал бутылку.

Толян допил последние остатки, Одуван немедленно свернул крышку с новой “Бехеровки”.

Немного заплетаясь языком, Мажор выразился более чем ясно:

— Память деда для меня священна. Не дам матери ни дом, ни картины, ни обстановку продать. Хочу со временем здесь музей устроить.

— Но как же ты справляешься? – посочувствовал приятелю Одуван.

— Кручусь понемногу.

Все замолчали, уставившись в камин. Дима оказался прав: чешский ликер на травах – на вкус редкая дрянь – оказался забористым. Вариант “фестивалить” свелся к тому, что друзья по очереди принялись слегка брызгать “огненной водой” в пламя и весело смеялись, глядя на вспыхивающие огоньки.

То ли откровения Мажора, то ли эти магические вспышки побудили Одувана на своего рода признание:

— Вот представь, Толян, что ты обрел способность к магии. На стене в твоей комнате картина, на ней чудище, и оно тебя наградило даром. Произносишь одно только слово, и рядом немедленно случается какое-то разрушение. Как добиться положительного, я бы даже сказал, созидательного эффекта? Как бы ты поступил в таком случае?

Мажор надолго задумался. Друзья его не торопили. Гамлет подбросил свежих полешек в огонь.

— Я вам как внук академика говорю: минус на минус дает плюс!

В голосе Мажора звучала уверенность отпрыска из серьезной научной семьи. Не тот сомнительный железобетон, как у какого-нибудь партийного чинуши, получившего внезапный шанс подкрепить свою неосторожную речь цитатой из материалов “XXVI съезда КПСС”. Бывает же так, сперва ляпнет, а потом – хопа! – референт подсовывает выписочку, и на сердце радость, вместо инфаркта миокарда. Нет-нет, уверенность Мажора не нуждалась в ссылке на чужие авторитеты. Она зиждилась на строгой логике. И, возможно, на приличной порции “Бехеровки”.

— Переведи? – клюнул носом Гамлет.

— Что тут непонятного? Если рядом случилась какая-нибудь крокозябра, произносишь слово и – бац! – твоя магия разрушает разрушение. Имеешь в итоге плюс вместо двух минусов!

— Ну ты голова! – восхитился Одуван. – Нужно будет как-нибудь попробовать.

Слишком уж он увлекся “Бехеровкой”, не рассчитал ее коварства – проболтался на ровном месте. Пьяненький Спицын покосился на Мажора, пытаясь определить, уловил ли тот или нет оговорку. Так ничего и не поняв, он сделал глоток и сунул Толяну в руки бутылку.

Через минут пять с чешским пойлом было покончено, и очень быстро друзья отрубились прямо у камина.

… Утром выпивох разбудил звук клаксона. Мажор, с трудом продрав глаза, вышел узнать, в чем дело, и очень быстро вернулся. Растолкал приятелей.

— Пулей, хлопцы, собирайтесь. Вас подвезут до Москвы. Только оба телевизора забирайте. Мне ваш битый тут негде выбросить.

Друзья подхватились, оделись, разобрали телеки – обретенный вчера небитый “Вечер” Мажор помог донести до машины. До синей “шестерки” с необычной, похожей на “мерседесовскую”, решеткой радиатора. Из модной тачки вышел молодой парень, ненамного старше подгулявшей компании, открыл багажник, помог уложить телевизоры.

— Андрей! – представился он. – Я в институт еду, на “Парк культуры”. Еще вчера догадался, что вам утром “колеса” пригодятся. У нас в поселке так заведено – подвозить соседей или их гостей. Мне Димон про вас рассказал.

Гамлет и Одуван расшаркались.

— Прыгайте!

Друзья распрощались с Мажором, попутно заметив, что у него в глазах прыгали смешинки. Чего это он? Непонятно.

Тронулись.

Синий “Жигуль” вырулил на Рублевку. Первый встречный милиционер отдал честь.

— Ты видел? – прошептал Гамлет.

— Андрей… Ох, ёёё… – вырвалось у Одувана.

— Вы Брежнев? Внук? – хором спросили у водителя.

Студент рассмеялся.

— Только сейчас догадались? Вот только не нужно шутить на тему “не знаю, кто в машине, но водителем у него сам Брежнев!” Мне этот анекдот рассказывали раз сто!

Одуван с Гамлетом натужно рассмеялись. Собрались с духом, выразили Андрею свои соболезнования.

Разговорились.

Андрей оказался парнем простым, своими братом-студентом – он учился в МГИМО на старшем курсе и торопился на занятия, сетовал, что в связи с похоронами, затянувшимися поминками и визитами разных высокопоставленных дядей пропустил несколько важных лекций. Поболтали о музыке, о завершающемся чемпионате СССР по футболу. Поспорили, кто выиграет финал – минское “Динамо” или “Спартак”.

Дорога пролетела незаметно. Брежнев-младший высадил друзей у кольцевой станции “Парк культуры”, прямо рядом с газетным щитом.

Выгрузили телевизоры, попрощались. Перевели дух.

— Как неловко, – закручинился Гамлет, когда “шаха” растворилась в потоке машин, скользящих под Крымский мост на разворот или Фрунзенскую набережную.

Одуван подергал его за рукав. Молча кивнул головой на газету “Правда” под стеклом на щите.

— Что?

— Видишь, сняли секретаря ЦК КПСС.

— Ну сняли и сняли, какой-то Горбачев, я про такого и не слышал.

— А вдруг это из-за нас? – спросил тихо Одуван.

Гамлет внимательно изучил сообщение от Политбюро ЦК КПСС.

— Да и хрен бы с ним, с этим Михаилом Сергеевичем! Главное, у нас есть “Вечер”! Осталось лишь его доставить в целости и сохранности.

— Ага, – кивнул Ваня. – И выбросить битый, а не брежневский.

Друзья внимательно посмотрели на два тяжелых упакованных свертка, перевязанных шпагатом. Они были похожи как близнецы-братья.

("шестерка" А. Брежнева с особыми высокими сидениями помимо прочих наворотов)

Глава 7. Кулаком и добрым Словом

Гамлет теперь был твердо убежден, что ресторан “Баку” в Москве – полный отстой! Не потому, что плохо кормили, нет. Кухня была вполне каноничной, уступая, естественно, домашней, но вполне на уровне. Правильный плов, а не вариация на тему – рис желтый, рассыпчатый, треугольнички газмаха и мясо с каштанами в отдельной пиале. Кюфта-бозбаш с алычей в тефтеле размером с теннисный мячик на твердую четверку. Шашлык он и в Африке шашлык (но только не в родной тбилисской “Африке”!), а фирменный хингал – пальчики оближешь. Чего критически не хватало кабаку, представляющему солнечный Азербайджан, так это атмосферы. Говоря проще, в нем не было живой музыки, никто не танцевал. Где праздник для души? Не на кого посмотреть. Ну и чем заниматься? Может, в нос кому двинуть?

Агдамыч покосился на компанию донецких шахтеров, прогуливающих квартальную премию. О том, что они прилетели на самолете, знал уже весь зал, уж больно вызывающе шумно кутили эти пролетарии из недр Земли. Связываться с ними себе дороже, такие затопчут – не успеешь “мама” сказать.

Он снова сосредоточился на разговоре, который вел Завхоз с приятелем Гамлета, Джейхуном, в Москве превратившимся в Джека. Этот Джек-Джейхун на глазах претерпел обычную для бакинских мальчиков-мажоров метаморфозу. Прибыл в столицу этакий поросеночек, а вырос в такую… в такого кабанчика, ха-ха. Идея отправлять своих чадушек в Москву была здравой, но имела обратную сторону – они к самостоятельной жизни были абсолютно не готовы, дома с них пыль сдували, ручками шевелить не разрешали. А потому большой город их перемалывал – по-разному, иногда фатально, иногда с неплохим выхлопом с точки зрения взросления. Джек сперва гулял напропалую, потом занялся фарцовкой. На сегодняшний день обзавелся налаженными каналами поставок. Все из того же Баку, где подпольная цеховая жизнь била ключом.

Там, на прародине Гамлета, предприимчивые люди, в основном, евреи, развернулись не на шутку. Они производили все, чего алкала душа голодного советского человека – японский фарфор, американские “Мальборо”, чешский хрусталь, турецкие кожаные куртки и плащи, польскую косметику… Да-да, многие верили, что все пришло из-за границы – оно, это богатство, и было из-за границы, только разграничительная линия проходила не по земле, в мозговых полушариях. У нескольких сотен почтенных граждан, известных как Беня, Рафик, Изя и т.п. У них все было куплено, их уважали больше, чем большое начальство, и, казалось, для них ничто не являлось препятствием. И они очень любили СССР, эти некоронованные короли теневой торговли, им было очень удобно в стране тотального дефицита. О них ходили легенды. Гамлет наслушался их, погуляв в компаниях молодых бакинцев.

Завхоз положил на белоснежную скатерть старую газету пятилетней давности.

— Здесь написано, что в Баку прямо на улице задержали человека. В кармане нашли 12 тысяч рублей. Когда его спросили, зачем ему столько денег, он ответил, что хотел купить мороженое и подарки своим женщинам. Например, шубку жене.

Гамлет громко заржал, привлекая внимание других столов. Его спутники остались совершенно серьезными.

— Я слышал про этого человека и про эту историю, – вальяжно кивнул Джек. – Ему вернули все деньги до копейки, несмотря на шум в столичной прессе. В этом году он организовал всесоюзный турнир по бриджу, покеру и преферансу. Нанял паром Баку-Красноводск, пригласил людей. Там проигрывались огромные суммы.

— Ты можешь меня познакомить с кем-нибудь из таких людей? – спросил Завхоз, понизив голос, и Гамлет наконец-то понял, почему лопоухий хорек пригласил его в ресторан “Баку”, настояв, чтобы он привел с собой Джейхуна. Что-то этот шустрик узнал на дне рождения и теперь ковал железо, не отходя от стола с остывающим шашлыком в колечках лука и зелени.

— Ты меня еще с “сумчатым волком” попроси познакомить, – коварно усмехнулся Джек.

Завхоз посмотрел на него с обидой.

— Лазишвили давно сидит в тюрьме!

— Ого, да ты фишку рубишь, – не то с издевкой, не то с уважением заметил Джек.

— Почему сумчатый волк? – заинтересовался Гамлет.

— Это грузинский цеховик, он на авоськах состояние в миллионы сделал, на простых авоськах, с которыми бабы в магазины бегают, – отмахнулся Завхоз.

— На авоськах? Миллионы? – не поверил Гамлет.

Джек похлопал его по руке с видом знатока.

— Представь себе! Говорят, он, чтобы его не арестовали, привез в Москву пять миллионов рублей.

— Брехня! – вмешался Завхоз. – Вы представляете объем купюр, даже если будут сторублевые билеты? 50 тысяч листов! 50 пачек банковских упаковок. Сколько они весят?

— Чемодан? – уточнил с придыханием Гамлет.

— Замучаешься таскать!

— Брехня! – отмахнулся Гамлет.

В его сознании, как у человека, живущего на стипендию и подработках, озвученная сумма выглядела куда более нереальной, чем магия-шмагия. В принципе, он допускал, что такое возможно. Наверное, в гораздо меньших объемах, чем болтали приятели. Тогда почему они смотрят на него как на несмышленыша?

Он махнул рукой официанту. Вышколенный халдей скользнул неслышной тенью к столику.

— “Мальборо” есть?

Официант в белоснежной рубашке наклонился к его уху и тихо прошептал:

— Спуститесь к швейцару. Он продает по пять рублей.

Этот боров на входе содрал с ребят трояк за вход – по рублю с человека. Хотя платил Завхоз, Гамлету стало в тот момент обидно. Делать ежевечернюю выручку швейцару ему не хотелось. Да и пятерки на сигареты он себе позволить не мог.

— Ребята, кофе подавать? Что-нибудь к десерту желаете?

Завхоз раздраженно ответил:

— Позже. Коньяку нам принеси армянского…

— Э,э, – вмешался Джек. – Какого армянского? Только азербайджанского! Гянджинского!

— Вы хотели сказать “кировабадского”? – уточнил халдей. – Я уточню у бармена.

Все знали, что бармен нальет то, что есть, с тем же успехом можно было просить “Наполеон”, отличаться будет только цена в счете. Это была игра, в нее играли все, лишних вопросов никто не задавал.

— “Мальборо” хочешь? – спросил Гамлета Завхоз. – Вот тебе пятерка.

Гамлет догадался, что лопоухий хорек хочет о чем- то поговорить с Джеком тет-а-тет, поэтому кочевряжиться не стал. Сцапал пятерку, встал из-за стола, бросил хмурый взгляд на пролетариев-соседей и пошел вниз за сигаретами. Якобы!

Он спустился вниз, взял верхнюю одежду, вышел проветрится, задымил, выудив из кармана недешевое “Золотое руно”. И тут же пожалел, что вышел.

Парочка куривших у входа дончан, совершенно уркаганского вида, вела себя вызывающе, попеременно сплевывала, громко материлась, нисколько не смущаясь пребыванием в столице. Чернорукие, в кепках, они разглядывали москвичей, спешивших после работы домой, с превосходством королей жизни. Полученная за нелегкую работу на проходке или в забое премия кружила голову, в них так и читалось желание с кем-нибудь помахаться, и тут им попался на глаза Гамлет.

Этот здоровенный шкет их не на шутку возбудил. Наверху было скучно, улица Горького обещала приключения. А тут “черножопый”! Вышел из рестика как завсегдатай.

По кабакам шляется, сука, пока правильные пацаны уголек рубят?

На Гамлета принялись смотреть как на врага народа – заявился тут буржуй недобитый! Последовала пара реплик из разряда понаехали!

Агдамыч был терпелив. Агдамыч – скала. Хотя и очень хотелось кое-кому сунуть в зубы. Он привык, что к нему докапывались менты и поэтому всегда таскал с собой паспорт, но с проявлением такой оголтелой ксенофобии еще не сталкивался. Он пыхтел уже второй сигареткой и ждал.

Чего?

Он сам не мог бы ответить. Просто ждал.

Мимо текла вечерняя, не самая приглядная вечерняя Москва. Серый поток. В скособоченных пальто, странных треухах и даже в фетровых шляпах. Девушки, классные московские девушки, кутаясь в не пойми что, бодро топали мимо, цокая каблуками высоких сапог на “молнии” и морща носики от бензиновых выхлопов.

Донецкие продолжали нарываться.

Гамлет терпел.

Ровно до того момента, когда нарисовались Завхоз и Джек. Посиделки закончились, счет погашен, чаевые отстегнуты. Черные кожаные плащи получены в гардеробе. Приятели, переговариваясь на ходу, выкатились на улицу, чтобы разъехаться по домам.

В их адрес тут же полетели оскорбления от шахтеров, будто дело происходило не у перворазрядного московского ресторана, а где-то у пивной палатки на окраине Горловки. Донецкая душа требовала продолжения, а тут – вот неожиданность у ресторана “Баку”! – парочка азербайджанцев, ну или троица, если считать за такового лопоухого хорька. Фасонистые пижоны!

Завхоз среагировал задиристо, как зачинщик у гопников на районе:

— Гамлет, секи момент: кажется, эта урла напрашивается на…

— Харэ муму пороть, клопяра!

Агдамыч прервал борзый спич дончанина отменным ударом по уху – что-что, а драться он научился еще дома, в “Африке”, а в армии довел сие искусство до совершенства.

Забойщик-проходчик присел, схватился за голову. Его коллега широко размахнулся, чтобы отомстить и… согнулся от удара в пах.

— Ноги, Завхоз, Джек! Будем клювом щелкать, нам их дружки по панцирю настучат так, что мало не покажется.

… — Кто ж тебя надоумил-то, Гамлет? Ведь неприятностей не миновать, – не на шутку беспокоился за друга Одуван.

Он третий день гонялся за Гамлетом по институту, чуя, что дело плохо. Что поволокло его друга на скользкую дорожку столичных соблазнов. Хорошо зная, как легко на нее вступить, но как сложно спрыгнуть. Что раз поддавшись, все – ты пропал! Понеслись клочки по закоулочкам: был гарный хлопец Гамлет, а вышло чудище заморское – сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь! Понятно, что “джаз” у каждого свой и никто не собирается бежать в иностранное посольство со сверхсекретным донесением о стоимости сосисок в институтском буфете. В том-то и дело, что раз вступив на кривую дорожку, обратного пути нет. Был советский парень Гамлет, а вышел в итоге мистер Агдамов. И загремел лет на десять в колымские лагеря. Начал с кабаков, закончил нарами.

— Гамлет, уймись! – взмолился Одуван.

Они стояли у входа в институт, уже мела поземка, сугробов пока не завезли, но холодно – чертовски было зябко!

Но не Гамлету. Агдамыч вернулся – тот самый разбитной, пижонистый парень, который хотел порвать Москву, а в итоге загремел в стройбат. В его жилах полыхал огонь, а перед глазами стояла Мечта.

Он шел к ней, как Ермак в Сибирь. Вернее, был готов идти. Позади все пылает, впереди все трясутся от ужаса! Берегись, Москва, Гамлет идет!

Ради Мечты он пошел на компромисс. Продался с потрохами лопоухому хорьку. О чем и сообщил Одувану, нисколько не раскаиваясь.

— До зачетной сессии я и моя комната в его распоряжении, – Агдамычу порой хотелось свернуть шею Завхозу, но за ради сбычи мечт он был готов и не на такие жертвы.

“Берегись, Москва” свелось к появлению в институтской общаге розничной фарцовой точки. Совместно с Завхозом. Этот что-то где-то намутил, договорился с Джеком. Пробивной парень, открыв себе горизонты дефицита, больше не хотел грызть гранит науки, он хотел грызть Эверест из совдензнаков, стать новым “сумчатым волком”, таскать чемоданами миллионы – и плевать на ментов! Короткое знакомство с курсом политэкономии произвело на него неизгладимое впечатление, цитата из Маркса “ради триста процентов прибыли капитализм готов на любые преступления” превратилась в руководство к действию.

А с фига ли стесняться? Вложил рваный рупь – получил три. Мелко? Вложил сотнягу, получил три “кати” – есть над чем задуматься. А если взять в долг? Или товар под честное слово?

Подвернулся Джек, открывший путь в райские кущи. Он торговал оптом кожаными изделиями с лейблом “маде ин Турке” – полный отпад. В голове Завхоза мигом сложилась комбинация – взять у Джека товар, проплатив частично, ведь у него под руками весь институтский рынок сбыта.

Рынок сбыта… Когда преподша по политэкономии произнесла это слово, у лопоухого хорька открылись глаза, руки задрожали, когда его осенило.

Ментальный удар номер два – концепция первоначального капитала. О, это ласковое слово “первоначальное”! Первое и начальное! Начало – чего? Восхождения на вершину того, кого называли в глаза лопоухим хорьком?

Стремно?

Э-ге-ге, под рукой человек-мордобоец. Охрана, живой бодигард. Товарогард, или как его называть? Стычка у ресторана “Баку”, молниеносная победа Гамлета убедила Завхоза, что за азером как за каменой стеной. Тем более, что он сам готов к сдаче в аренду что кулаков, что своей комнаты.

… “Метр с кепкой” принялся копаться в куче барахла, вываленного из тюка прямо на кровать.

— Знаешь его? – тихо спросил Гамлет Завхоза, его что-то напрягало в поведении покупателя.

Лопоухий хорек отмахнулся.

— Гамщик-чумгамщик, мелкий перекуп, барыжит жвачкой.

Визитер выбрал себе кожаный пиджак, встряхнул, повертел и так, и этак, внимательно изучил “флаг” на воротнике, достал зажигалку и с молчаливого согласия Завхоза проверил качество кожи, проведя по ней огоньком. Если бы он столько стараний приложил к подготовке к семинарам, считался бы выдающимся студиозусом.

— Сколько пиджак весит?

Завхоз назвал цену. Покупатель поморщился, надел на себя пиджак, повертелся перед небольшим зеркалом на стене.

— А в рассрочку?

— Кажется, чумгамщик, ты не врубаешься. Я этот куртец запулю в течение двух-трех дней. Сезон.

Мелкий заканючил, попробовал торговаться.

“Откуда у него деньги вообще, чтоб на такое сокровище глаз положить?” – расстроился и насторожился Гамлет.

— Ну ты колхоз! – рассвирепел Завхоз – Мамнадцать раз тебе было сказано: деньги – товар.

Гамлет молча протянул руку, предлагая покупателю вернуть пиджак. Тот со вздохом сбросил его с плеч, отдал и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

— Нет, ну ты видел? – плюнул ему вслед Завхоз. – И вот с таким контингентом приходится работать.

Примерно через час ему приспичило. Он вышел в предбанник, запер из предосторожности дверь в блок и скрылся в душевой, она же туалет.

Гамлет решил полакомиться вареньем из алычи, оставшимся после, как говорил Одуван, Birthday. Он сунул кипятильник в кружку, аккуратно пристроил банку на прикроватной тумбочке и варварски открыл, сковырнув ножом крышку. Не успел он заварить чай, как в дверь застучали.

Он вздохнул, отключил кипятильник и вышел в предбанник.

— Чего надо? – спросил через дверь.

— Пласты свежие есть?

— Нет ничего, всем дискам Завхоз ноги приделал еще на прошлой неделе. Заходите завтра.

Он развернулся и двинулся обратно в комнату.

Раздался сильный удар в дверь, она распахнулась под жалобный треск сломанного наличника, и в предбанник ворвались трое в масках, пародируя известный фильм “Анискин и Фантомас” – у всех на голову был надет капроновый чулок, на плечах – бесцветные пальтишки фирмЫ “от старшего брата”.

“Интересно, куда дели четвертый чулок?” – успел подумать Гамлет, отступая дальше в комнату.

— Где Завхоз? – зарычал первый пародист, а если точнее, похожий на шкаф налетчик.

— Даже не думай борзеть! – пригрозил второй, попытался протиснуться вдоль стены, но уперся в раму металлической кровати с панцирной сеткой.

— Под койку спрятался, барыга! – предположил из предбанника третий, самый хлипкий из всей троицы – его голос показался Агдамычу знакомым.

Гамлет застенчиво улыбнулся и не нашел сказать иного, кроме как:

— Может, чаю хотите? У нас есть алычовое варенье. Пробовали? Очень вкусное. Из Тбилиси.

К его удивлению, налетчик, застрявший у кровати, закивал и потянул руку к маске, чтобы ее снять. “Фантомас” №1, самый здоровый, толкнул его локтем и надвинулся на Гамлета:

— Борзо хрюкаешь, чурка!

— Почему? Мне друзья-бакинцы рассказывали: звонит как-то жена одного цеховика и сообщает, что их грабят. А он ей в ответ: предложи гостям чаю, чтобы не скучали, пока я подъеду и привезу деньги.

— Мы никого ждать не собираемся, – ухмыльнулся сквозь маску “Фантомас”-бычара. – Тут все в наличии.

— Я хотел следовать обычаям, культурно, а вы все испортили, – понурился для вида Гамлет, после чего хлопнул верзилу по ушам в стиле “Свой среди чужих, чужой среди своих”.

Бычара глухо замычал, но вместо того, чтобы вырубиться, ответил поставленным хуком. Гамлет ковырнулся с ног, отлетел на пружинную кровать, сетка под ним заскрипела, провисла, он понял, что дело плохо, что тактические приемы в тесном помещении не сработают, и что его быстро уделают. Оставалась надежда лишь на магию-шмагию и теорию Мажора “минус на минус”. В голове прилично шумело, но Слово он выговорить смог.

И ничего ровным счетом не случилось.

Тогда Гамлет схватил ту самую банку с вареньем с прикроватной тумбочки и метнул ее в голову амбала.

Видимо, хлопок по ушам не прошел бесследно для “боксера”, реакция у него подкачала – не успел уклониться от летящего снаряда. Полети банка донышком вперед или хотя бы боком, эффект мог оказаться сокрушительным – да вот беда, вместо того, чтобы повергнуть захватчика, стеклянная емкость влетела в маску открытой горловиной, варенье плеснуло на капрон. На этом полет банки не завершился: она упала вниз, разбилась, густой сироп разлетелся в стороны вместе с мелкими желтыми шариками уваренной алычи.

Гамлет заставил себя подняться и снова принять боевую стойку. И вот тут случившееся открылось ему с неожиданной стороны. У бычары сироп так плотно залепил маску, что ему было трудно дышать, выбыл на время из игры, пытаясь содрать с лица капрон. Второй, похлипче статями, попытался обойти главаря и сразу вляпался в лужицы варенья. Хрустя битым стеклом, сделал шаг, наступил на алычу, поскользнулся, замахал руками, уцепился за напарника, чтобы не упасть.

Гамлет ни времени, ни открывшихся возможностей терять не захотел. Его нога взлетела и долбанула потерявшего равновесие по открытому боку.

Налетчик издал странный звук, похожий на тот, что издает лопнувший шарик, опрокинулся назад, утягивая за собой главгада.

Мелкий у дверей тонко пискнул, оценил ситуацию, как разгром французов на Березине, и бросился наутек, подобно императору Наполеону, оставив свою гвардию на растерзание условным русским в лице азербайджанца из Тбилиси.

— Куда рванул, а варенье? Кто убирать будет? – крикнул ему в спину повеселевший Гамлет, нашел чистое пятно на полу, чтобы поставить ногу, не вляпавшись в сироп, сблизился с поверженными противниками и с силой пробил с ноги в коленную чашечку бычаре.

Главный “Фантомас” громко вскрикнул, сорвал с лица маску, открыв весьма юное лицо с перебитым носом. Он с силой втянул воздух и выпалил:

— Твоя взяла, мы уходим.

— Даже чаю не попьете? – глумился Гамлет и начал охаживать ногами напарника обездвиженного “боксера”.

Каждый его удар вызвал у “Фантомаса” №2 жалобный всхлип. Он был бы рад подняться, но любая попытка опереться об пол приводила к ранению ладоней битым стеклом.

Гамлет поймал кураж. “Боксер” попытался встать и тут же словил в бубен хорошего леща. Опрокинулся на спину, закрылся руками.

— Вы мне за чурку еще должны! – ярился Агдамыч, не давая подняться его напарнику. Его взгляд упал на кружку, в которой так и не заварил чай. – Кипяточком не освежить?

“Фантомас” №2 поднял вверх кровоточащие ладони.

— Сдаемся!

Бычара хрюкнул, подтверждая согласие.

— В обезьянник ментам только не сдавай! – просительно глядя снизу, взмолился он. – За чурку извини!

Гамлет прекратил избиение.

— Уборка! – вынес он приговор.

— Согласны! – хором подтвердили “гвардейцы” сбежавшего недомерка, а “Фантомас” №2 жалобно проблеял: – Мне бы зеленочки.

— Ну ни фига себе! – раздался голос от порога.

Его Величество Завхоз наконец-то соизволило покинуть “облегчительное” заведение. Он умудрился пропустить весь концерт или, как допускал Агдамыч, просто отсиживался в глубоком тылу, как принято у завхозов во все времена.

Гамлет быстро ввел его в курс дела, параллельно раздавая взятым во временное рабство налетчикам ведро и тряпки.

— Ресторан открыли, «Старт» названье дали, вытрезвитель рядом «Финишем» прозвали, – со зверским выражением на лице запел Завхоз. – Кому это надо – никому не надо, кому это нужно – никому не нужно…

Он с легко читаемым на лице выражением глубокого удовлетворения наблюдал, как два неудачливых налетчика убирали пол, собирая в ведро осколки стекла и раздавленные комочки ягод алычи.

— Нехило ты их оформил, – оценил последствия Завхоз. – Ну что, бакланы, пролетели как стая напильников? Фейсом об тейбол?

Бычара глухо и матерно заворчал.

— Спокуха на лице! – пресек бунт в зародыше Гамлет. – Был еще третий. Удрал. Сдается мне, этот был тот гамщик, что за пиджаком приходил. А это, похоже, пэтэушники, я их у метро видел.

— Кранты ему! – пообещал Завхоз. – Чем бы тебя отблагодарить? Батник болгарский хочешь?

Гамлет посмотрел на лопоухого хорька с выражением полного презрения. Многозначительно показал сперва на убирающих пол “Фантомасов”, потом на тюки с товаром.

— Завхоз, я бесплатно корячился на тебя две недели, сдал на прокат свою комнату, охранял ее. Пара червонцев, что ты потратил в ресторане не в счет. Спас не только тебя, но и кучу твоего бабла. И ты хочешь от меня отделаться рубашечкой с блестящими кнопочками?

Лопоухий хорек помрачнел, до него дошло, что сегодня не его день, что непредвиденных расходов по-любасу не избежать.

— Чего ж ты хочешь?

— Кожаное пальто! С погончиками на плечах!

Завхоз крякнул от избытка чувств: пальто было самым дорогим его товаром. Но ситуация говорила сама за себя – ему грозила совсем недавно потеря не только “кожанки”, но и всего того, что он выкупил или взял на реализацию у Джека. И не факт, что в случае отказа, психанувший Гамлет не выставит его за дверь вместе с товаром и покушавшимися на него бандитами. Шансов против них у Завхоза не было.

— Наш уговор в силе? – спросил он как можно нейтральнее. – Комната и ты еще две недели в моем распоряжении?

— Если пальто мое, все как договаривались! – отрубил Гамлет. – Не жлобись, сезон на исходе, можешь и не продать. А так ты точно в выигрыше.

— Выбирай! – с тоской в голосе согласился Завхоз.

“Неужели пальто это и есть второе последствие применения магии-шмагии? – думал Гамлет, красуясь перед зеркалом в обновке. – Ай да, Мажор, как он все ловко подсказал!”

Сердце Агдамыча пело, его желание заполучить “кожанку” было продиктовано не желанием покрасоваться, у него на это пальто были далеко идущие планы. Скорое завершение осеннего сезона его совершенно не волновало.

— Ты, Завхоз, пока присмотри за мальчиками, а я по коридору пройдусь. Покажу товар лицом. Живая реклама! Вот!

Лопоухий хорек тревожно пискнул.

— Не боись, барыга, у нас все по чесноку, – успокоил его бычара, принимаясь драить пол от сиропа. – Наше слово алмаз!

— Людям нужно верить! – уверенно заявил Гамлет и, аккуратно застегнув пояс на талии, двинулся на выход.

Глава 8. Шайбу! Мячик!

— Москва, – философствовал Гамлет, – из тех городов, в которые ты влюбляешься с первого взгляда. Если с первого не получилось, то дальше мало шансов!

Одуван не стал возражать против столь спорного мнения, понимая, что нет смысла. Спор ни к чему бы не привел. Остались бы при своих.

— А ты? – спросил.

— Ну, понятно же, что я влюбился с первого!

Гамлет с удивлением посмотрел на друга. С толикой осуждения.

— Ну, да! – Одуван признал, что вопрос был лишним. – И ты помнишь этот свой первый взгляд?

— Конечно!

Одуван молчал. Гамлет понял, что друг ждет рассказа.

— Куда обычно направляется человек, в первый раз попавший в Москву? – спросил без подвоха.

— На Красную площадь! – по-солдатски четко ответил Одуван.

— Вот и я так же, – кивнул Гамлет. – В метро доехал до проспекта Маркса. Правда, вышел из перехода лицом к Горького. Обернулся. Увидел площадь. И всё! Понял, что я люблю этот город. Понял, что я хочу в нем жить!

— Много вас таких! – не удержался Одуван, хмыкнув.

— На самом деле не так много, как кажется коренным москвичам. – Гамлет оставался серьезным. – Поверь, я прекрасно вас понимаю. Более того, совсем не обижаюсь, когда со всех сторон только и слышишь, что Москва – не резиновая, что понаехали эти черножопые и узкоглазые! Грубовато, конечно, но – понятно. С другой стороны, мы же тоже не святые, когда на русских гоним бочку: что пьете много, легкомысленно ведете себя. Правда же не в этом.

— А в чем?

— В великой русской пословице: со своим уставом в чужой монастырь не лезь! Что означает: когда я здесь, мне нельзя обвинять вас в вашем образе жизни. Принять такой образ меня никто не заставит. Я буду придерживаться тех правил, которые для нас беспрекословны. Но я должен сразу же получить по своей черной жопе, если начну всеми правдами и неправдами пытаться заставить и вас жить по этим правилам! Как говорит мой папа в таких случаях: это не твое собачье дело! Что также означает, что, находясь у меня дома, вы должны следовать тем правилам, по которым живем мы. Это же так просто.

— Согласен, – кивнул Ваня. – Проблема только в том…

— Что, увы, не все так думают и не все помнят про эту пословицу, – закончил Гамлет.

— Угу. Увы. Ладно, а с чего ты считаешь, что не так много?

— А это мы возвращаемся к тому, с чего начали: в Москву нужно влюбиться с первого взгляда. Москву нужно любить. А вот тут выясняется, что многие и многие из наших и других краев хоть и живут здесь, так к Москве и не могут привыкнуть. Отторгают её. Ну, Москве-то наплевать на твое отторжение. Стояла сотни лет, и, даст Аллах, еще тысячи простоит. Я это к тому, что, если вы москвичи думаете, что все мы только спим и видим, как здесь остаться, то это не так. Многие мечтают об обратном: доучиться и вернуться в родные края, где тепло, где все понятно и близко.

— А ты?

— Я приму оба варианта. Я хочу остаться в Москве. Не получится, вернусь домой. Конечно, буду скучать. Тбилиси – прекрасный город. Но, всего лишь – прекрасный. А Москва – великий! И таких городов, которые можно назвать "великими" во всем мире раз-два и обчелся!

— Хм, – Одуван улыбнулся. – Никогда так не думал про свой город!

— А что тебе думать?! Ты живешь в нем. А мне виднее. Я же со стороны могу посмотреть. Так что, поверь мне друг, Москва – великий город! Все в нем... – Гамлет искал нужный эпитет, не нашел, сдулся. – Кроме одного! – вырулил неожиданно.

— Это чего?

— Если бы он находился на широте Тбилиси, то ему вообще цены не было! – мечтательно заявил южанин. – Все хорошо, кроме этого холода!

В общем, по итогу этого глубоко философского разговора Гамлет оседлал своего любимого, а, если посмотреть со стороны, то – нелюбимого конька. Разговоры про холод он заводил так часто, сам того не замечая, что Одуван уже попросту его грубовато обрубал. Типа: "не бухти!", "хорош уже!". Иногда даже позволял себе "никто тебя тут не держит! Езжай в свой солнечный Тбилиси!", прекрасно зная, что друг не обидится. В перерывах между нытьем Гамлета, Ваня предпринимал попытки все-таки хоть как-то приучить южанина к московскому климату. Думал, что такое возможно, если Гамлет начнет находить хорошее в снежной зиме и низких температурах. План, в общем, верный. Поэтому как-то раз в декабре объявил Гамлету, что завтра, в субботу, они поедут в Парк культуры.

— Какого...? – взбрыкнул Гамлет.

— На каток.

— Ты совсем?

— Это ты совсем. Ты на коньках хоть раз в жизни стоял?

— На роликовых! – Гамлет думал, что уделал Одувана.

— Ты еще бабушку вспомни! – невпопад огрызнулся Одуван. – Что ты мне всегда с умным видом твердишь?

— Я всегда твер… говорю только умные вещи! – с пафосом заявил Гамлет сначала. Потом сдался. – И что?

Одуван тут же скопировал напыщенный вид друга и попытался спародировать его текучую речь, подняв при этом вверх указательный палец правой руки:

— "Запомни, Вано! Каждый настоящий мужчина в этой жизни должен пытаться все попробовать! Пусть хоть один раз! Все равно!"

Удар, хоть и был явно ниже пояса, но именно такую цель и преследовал.

— Ну, я же имел в виду, – Гамлет начал выкручиваться, – великие свершения! А ты мне – коньки и каток!

— Все сказал? – Одувана было не прошибить.

— Всё! – сдулся Гамлет.

— Завтра в 14-00 жду у входа! – жестко закончил разговор Вано.

Деваться было некуда. Гамлет в 14-00 стоял у входа в Парк культуры. Одуван опоздал всего лишь на три минуты. Завидев Гамлета, тут же начал смеяться.

— Я сейчас развернусь и уеду на...! – насупился Гамлет.

— Я же не поэтому!

— А что?

— Ты серьезно думаешь кататься на катке в этом?! – Одуван указал на главный предмет гордости в гардеробе Гамлета – кожаный плащ.

Он так гордился своей обновой, что, не исключено, даже в нем спал. И сейчас, когда на улице был пусть не крепкий, но мороз и ему пришлось поддеть под пальто свитер, Агдамыч искренне считал, что все в его прикиде окей.

— Да! – Гамлет не понимал. – А что такого?

— Ладно, – легко смирился Одуван. – Пошли.

По дороге к катку Гамлет понял, из-за чего Вано развеселился. Во-первых, наконец, разглядел, в чем явился его друг. Все с уклоном в спортивное: куртка, штанцы, вязаная шапочка. Во-вторых, чем ближе они подходили к месту действия, тем больше и больше людей в такого рода одежде окружали их. Все остальные: в шубах ли, пальто и прочей нецелевой одежде отсекались на подступах, добровольно сворачивая на другие дорожки или топая прямо по сугробам.

— Вы, азербайджанцы, все-таки не можете без понтов! – Одуван точно уловил момент, когда Гамлет осознал, что выглядит белой вороной на фоне остальных.

— Да, не можем! И это правильно! Ну и что что каток?! Мужчина! Должен выглядеть как мужчина! – "цитатником Мао" заговорил Гамлет.

— Ну, ну! – усмехнулся Одуван.

… В парке было залито льдом практически все открытое пространство – дорожки, аллеи, площади. Из репродукторов играла музыка, толпы посетителей спешили непонятно куда – множество зевак черной стеной окружали отдельные локации, стоя на снежных отвалах. Мимо проносились парочки, державшиеся за руки, и отдельные фигуристы – у некоторых на ногах было нечто страшное, способное проткнуть насквозь попавшегося на пути неудачника. На хоккейной площадке трещали клюшки около сварных ворот, но большая игра еще не началась, там разминались немногие энтузиасты. Колесо обозрения казалось намертво замерзшим и каким-то лишним в этом царстве снега и льда.

— Пойдем, коньки тебе возьмем.

У Одувана, конечно, были свои – хоккейные “канады”. Подошли к палатке проката. Ваня взял переговоры на себя. Не стал особо мучить друга. Помог экипироваться. Помог дойти до входа в хоккейную “коробочку”, уверив друга, что там меньше народу и что с бортиками ему будет легче научиться. Легко перепрыгнул через небольшой порожек, гладко, уверенно – любо-дорого посмотреть – заскользил по льду.

— Давай! Только осторожно! – махнул Гамлету и напутствовал: – По началу держись за бортик, попытайся вдоль него скользить. Левой-правой, левой-правой!

Горячий южный парень на "осторожно" не среагировал. Решил крепость взять одним ударом! Как Одуван, перепрыгнул через порожек, думая (надеясь), что так же и покатится.

Чудес не бывает! Пару раз проскальзывая, пытался удержаться. Грохнулся, более всего думая не о том, что больно ударился копчиком, а о том, что мог нанести непоправимый ущерб своей кожаной прелести. Кое-как перевернулся на четвереньки, встал на одно колено, попытался подняться, оттолкнувшись ото льда. Получилось!

В ту же секунду ноги разъехались. Гамлет замер в странной позе – он упирался руками в лед с широко разведенными ногами, словно собирался сесть на шпагат. Как не лопнули по шву джинсы, он не понимал. Но с ужасом ждал нечто подобного.

Проезжавшие мимо черствые девушки заливались хохотом, вместо того чтобы протянуть руку пострадавшему.

— Вано! SOS!

Одуван тут же подкатил, помог подняться.

— Ну, давай, аккуратно! Смотри на мои ноги! – Одуван попытался начать обучение.

— Вано! Умоляю тебя! Не нужно! – взмолился Гамлет. – Подведи меня к бортику! Брось там! Я подожду, пока ты не накатаешься! Мне открылся смысл выражения “как корова на льду”!

Одуван понял, что ничего не получится. План не сработает. Гамлета никакими угрозами и коврижками на лед было не вернуть!

— Ладно! – Сжалился. – Черт с тобой! Не твое это! Я минут двадцать хотя бы…

— Сколько надо, столько и катайся! – Гамлет был так рад концу мучений, что готов был терпеть. – Я тут пешком постою! – процитировал Мимино.

Одуван не злоупотребил готовностью друга к самопожертвованию. Минут двадцать и катался. Гамлет все это время стоял, крепко вцепившись в бортик. Испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, все посетители катка не могли сдержать улыбок, смеха, когда проезжали мимо него и оценивали его несчастный вид и кожаное пальто. Ощущать себя посмешищем, выставленным – увы, по собственной воле – на всеобщее обозрение, такое себе развлечение. С другой, ведь и Гамлету никто не запрещал рассматривать проезжающих мимо. И тут дивидендов и прибыли было в разы больше, чем унижения и потерь. В особенности для азербайджанца. Все же в спортивных нарядах. "Все" в данном случае для Гамлета ограничивались лишь женской частью катающихся. Поэтому наслаждение от разглядывания туго обтянутых ножек и попок с лихвой компенсировали все несуразицы морозного зимнего дня. Некоторые девушки катались с завидным мастерством – а как они изгибались, это что-то, вах!

Наконец, Ваня, закончил свой покатушки. Не преминул лихо подъехать и лихо затормозить, запорошив джинсы Гамлета изрядным количеством ледяной крошки.

— Все! Кончились твои мучения! – объявил, улыбаясь. Потом Гамлет услышал те слова, которые более всего и хотел услышать. – Пойдем, согреемся! Или, быть может, хочешь еще попробовать? Я могу пальто подержать.

— Нееет!

Он почувствовал, что изрядно продрог, зубы начали выбивать дробь, а ноги в тесных ботинках превратились в култышки. Друг оценил состояние Агдамыча и тут же принял решение.

— Быстро сдаем коньки и двигаем туда, – он ткнул пальцем в двухэтажное внушительное здание из стекла и бетона. – “Времена года”. Там сбоку есть местечко, о котором не все знают, и, быть может, нам повезет. На втором этаже бар. Вечером там нечто вроде дискотеки, и можно закадрить “мочалок” из техникумов. Хочешь “техничку”?

Гамлет сейчас хотел не к девчонкам клеиться, а выпить горячего, а еще лучше горячительного. Одуван его заверил, что в баре подают пунш, правда, не горячий.

— Как же ты сдашь зачет по физре? – вдруг осенило Спицына. – Ты же на лыжах, небось, не лучше, чем на коньках?

… Вопрос о зачете был из разряда не в бровь, а в глаз. Физра, конечно, предмет второстепенный, но неуд в зачетке автоматом означал недопуск к экзаменам со всеми вытекающими. Чтобы его получить, требовалось сдать норматив по лыжам.

По лыжам?!! Вы серьезно? Гамлет эти лыжи в руках не держал. И палки не держал. Где ему на этих лыжах кататься? На лысых горах Тифлиса?

Он был не одинок. Когда курс приехал к месту проведения “веселых стартов”, получил инвентарь и худо-бедно разбился на группы (физрук сорвал голос, пока добился порядка), выделилась команда аутсайдеров – тех, кто справился с ботинками, но от одного вида пары лыжи-палки впал в ступор. Гамлет и восемь девчонок с югов – хохлушки-хохотушки и парочка кубаночек-казачек, которым шашка была более знакома, чем лыжная палка. Агдамыч повертел ее в руках, оценил ее боевые возможности, и на том его энтузиазм иссяк.

Друг в беде не бросил, нет. Помог вставить ботинки в крепления, самолично их застегнул, объяснил, что нужно толкаться палками, и умчался в снежном вихре, пожелав на прощание удачи. Гамлет двинулся следом. Именно двинулся, шлепая лыжами по лыжне, ибо пытался на них пойти. Через несколько шагов одна лыжа отстегнулась, надеть ее обратно не вышло. Хуже всего то, что остальные неумехи женского пола сумели продвинуться намного дальше, чем азербайджанец, а парочка даже как-то разобралась в технике скольжения и скрылась из глаз.

— Ну что ж ты, Агдамов! – пожурил Гамлета физрук. – Парень ты здоровенный, в армии служил, а лыжи не освоил.

Гамлет выдал замысловатое национальное ругательство. Краснорожий физрук погрозил ему пальцем, поскучнел и отвернулся, буркнув:

— Незачет!

Агдамыч до смерти перепугался, внутренний голос ему подсказал: “Хьюстон, у нас проблемы”. Настроение стремительно рвануло вниз, как показания градусника, воткнутого в снег. Перчику добавили пошлые шуточки, которые отпускали возвращавшиеся к финишу студенты-спортсмены. Лишь один Одуван с заботой спросил:

— Все плохо?

— Хуже не бывает.

— Что-нибудь придумаем.

Они вернулись в институт.

— Есть идея! – озарило Спицына. – Как ты считаешь, комитет комсомола нам должен или нет? За ударный труд! На “картошке”.

— Еще как! – неуверенно выдал Гамлет.

— Пошли!

Секретарь был на месте. Одуван быстро ввел его в курс дела.

— Чего вы от меня хотите? – удивился комсомольский вожак.

Ваня оглянулся на Гамлета, всем видом выразив “ну, тупой!” Но комсомол такими штуками не пронять, комсомол сам кого хошь объявит не только тупым, но и оторвавшимся от коллектива. На что секретарь не преминул обратить внимание друзей. Мол, негоже курс подводить своим неумением стоять на лыжах.

— Стоять могу, – вздохнул Гамлет, – ездить не умею.

— А коньки? – вдруг спросил секретарь.

Гамлет едва удержался от того, чтобы не вскочить и не выбежать из кабинета.

— Жаль, – вздохнул “вождь краснокнижных”, верно оценив реакцию недоспортсмена. – Умел бы ты в хоккей играть, я бы твой вопрос закрыл.

Агдамыч закатил глаза. Тупость секретаря не знала границ – какой хоккей в Грузии? Ее кумир – “Динамо (Тбилиси)”, а не “Красная машина”. Дома даже суперсерии не вызвали такого ажиотажа, как игра динамовцев в Кубке обладателей кубков*. В общем, “Мячик, мячик!” ему был милее, чем “Шайбу! Шайбу!”.

— Поясните суть вашего предложения, – вдруг серьезным голосом потребовал Одуван.

Суть оказалась довольно простой. В институте проводился межфакультетский турнир по хоккею. Ответственным за мероприятие сделали комсомол. Секретарю кровь из носа требовалась команда, и желательно не просто команда, но такая, которая хоть чего-то сможет добиться. Не первого места, конечно – так мощно он не загадывал, но что-нибудь в середине турнирной таблицы.

— Беда с вами, гуманитариями, – вздохнул секретарь, будто сам не был плоть от плоти родного факультета. – Неспортивные. Никто играть не хочет.

— А если мы соберем команду?

Гамлет удивленно уставился на Одувана, а секретарь задумался.

— Сделаете, зачет автоматом, – принял он логичное решение.

— По рукам!

Одуван уже было двинулся на выход, но вспомнил, что упустил один нюанс.

— Что с формой?

Секретарь и обрадовался, и понурился.

— Вижу, что ты сейчас языком не болтал. С формой проблема. Клюшки мы вам купим и денег дадим на прокат коньков. А вот с остальным… Что-нибудь наберем, – неуверенно пробормотал вожак.

— Что-нибудь? – опешил Одуван. – Ты сам-то в хоккей когда-нибудь играл? Мы же все переломаемся! Это же не пацанская игра во дворе на асфальте! Шайбой по бубенцам, а? Клюшкой по зубам, нет?

Комсомол не привык пасовать перед трудностями. Словно с трибуны, торжественно поклявшись выполнить взятые на себя обязательства, секретарь твердо пообещал все уладить. И даже выделить специально назначенного человека. Правда, немного заискивающий тон внушал опасения, что все пойдет, как всегда: обещание “выполнить и перевыполнить” обернется туфтой. Как и все, за что ни брались в стране Советов.

… Собственно именно так и вышло. Плюс-минус. Актив: аспирант Заяц – одна штука, клюшки – десять штук, краги и хоккейные щитки – полный набор на пятерку смельчаков, полная вратарская форма (сильно б/у) – одна штука, шайбы для тренировок – две штуки, майки белые без номеров и имен – восемь штук. Пассив: все остальное и энтуазизьм участников факультетской команды.

“Великолепная пятерка и вратарь” – это в песне хорошо звучит, а для Одувана и Гамлета набор этой скромного числа бойцов вылился в неделю мучений. В ход шло буквально все – угрозы физической расправы, проставление пива в ближайшей автопоилке, обещание суперскидок от Завхоза, уговоры, взывание к совести и комсомольскому билету. С превеликим трудом набрали четверых отморозков, готовых рискнуть здоровьем. Так что Одувану пришлось отдуваться за друга и принять личное участие в хоккейной баталии, причем, взяв на себя роль капитана и главного нападающего.

А вот с вратарем все вышло на удивление быстро и просто. Первый же обладатель “неуда” по физре вызвался постоять на воротах, хоть ни разу не пробовал. Лишь оговорил условие, что встанет в ворота в валенках.

— Он же ни бум-бум в хоккее, – переживал Гамлет.

— А! – отмахнулся Одуван. – Можно подумать, нам в противники достанутся канадские профи. Поверь моему опыту, вратарь в форме и с клюшкой – само по себе почти непреодолимое препятствие для любителей.

— Тебе виднее, – подобострастно согласился Гамлет.

Ему было безумно стыдно. Мало того, что друг за него пер грудью на страшную шайбу, так вдобавок Агдамыч не мог его поддержать – еще не закончилась его барщина у Завхоза, даже поболеть за команду не выйдет.

Провели одну тренировку. Одуван вспомнил молодость, кипел энтузиазмом, носился по площадке, словно метеор, и требовал от партнеров действовать жестче. Последний раз он играл в хоккей еще в школе, но навыки возвращались быстро, у него получалось все лучше и лучше, чего не скажешь о партнерах. От разноса их спасло лишь то, что довольно быстро пролюбили обе шайбы, и тренировка завершилась. Одуван подозревал, что их специально загнали в снег, служивший бортиками, чтобы свалить с тренировки, но ничего доказать не мог.

Перед началом турнира, будучи еще дома, он залез в дальний ящик стола, вытащил пухлую тетрадь. Это была его детская реликвия. После первой суперсерии все мальчишки поголовно заболели хоккеем, и Одуван не остался в стороне. Он не только не вылезал с ледовой площадки, но и вырезал из газет и журналов фотографии советских и канадских хоккеистов, аккуратно их вклеивал и часто любовался плодами своих рук. Конечно, его сердце принадлежало Харламову, Петрову и Михайлову, но кусочек души был отдан Бобби Халлу, его развевающейся шевелюре и агрессивной манере игры. Спицын мечтательно закатил глаза, в его воображении нарисовалась картинка – как он мчится в атаку, а его воздушная копна волос вызывает стоны восторга у болельщиц…

С восторгами не задалось – противник не явился на игру, ему засчитали техническое поражение.

— Ничего, братва, мы свое еще покажем! – воинственно пообещал он партнерам.

Студенты посмотрели на него как на идиота, не разделяя непонятного оптимизма капитана. Лишь аспирант Заяц обрадовался и долго жал Одувану руку. Он был простецким парнем, не зазнайкой, поручением от комитета тяготился, как любой нормальный человек, и даже в душе переживал, что на него смотрят как на надсмотрщика. Аспирант не нуждался в грозном предупреждении “Ну, заяц, погоди!”, а был сама предупредительность и отзывчивость. Правда, мог он немного, но доброе слово никогда никому не повредило.

Вторая игра состоялась, противник явился. Не признанный фаворит турнира, а такой же, как и “одувановцы”, как в шутку прозвали сшитую на живую нитку команду Спицына.

С самого начала все пошло не так.

— Играем два тайма без перерыва, – объявил судья.

Поднялся гул – от обеих команд.

— Будете играть мячом для хоккея.

Гул перерос в недовольный ропот:

— А заранее нельзя было предупредить?

— У нас клюшки под шайбу загнуты!

— Что за детский сад!

— Мы шайбой хотим, капитаны согласны!

Капитаны закивали, напирая грудью на тщедушного судью. А тому хоть бы хны:

— Вопрос закрыт! Кто не хочет играть, милости просим на выход! Решение совета физруков. Не хватало нам, чтоб вы тут покалечились. Вот ты, одуванчик, – ткнул он пальцем в грудь Спицыну, – почему без шлема?

Ваня не нашелся что ответить. Его визави из команды противника огорченно кивнул:

— Мы согласны!

Игра началась.

Ну как игра – цирк с конями. Мячик прыгал как ему вздумается, пасы не получались, со стороны казалось, что противники изобрели новую разновидность хоккея с мячом в поддавки. Тактические схемы, предложенные Одуваном на тренировке, не работали.

И тогда он принял решение! К черту детский хоккей – будем играть как профи. Он тут же применил силовой прием, правда в итоге упали оба, и Ваня больно треснулся об лед головой. Судья ничего не сказал, но погрозил пальцем.

— Вбрасывание!

Одуван хотел наглеть и дальше, он помнил старый призыв болельщиков “чехов надо бить!”. Родился он во время одного странного матча, когда наши спортсмены, проигрывая, вдруг принялись по-взрослому жучить чехов, нарываясь на удаления, и в итоге сломили им дух. Спицын помнил и о Бобби Халле, а посему, заметив, что судья отвернулся, резко треснул своей клюшкой об клюшку ближайшего противника, с целью выбить её из рук. К его невероятному удивлению, вышло иначе – его собственная клюшка переломилась посередине.

Подхватив обломки, он быстро подкатил к Зайцу и взял новую.

Бросился в борьбу. Но немного опоздал – его команде забили первую “шайбу” (в смысле, мячик).

Спицын раздраженно сплюнул на лед.

— Ничего без меня не можете. Ломайте их. Делай как я!

И он помчался ломать.

Через минуту в его руках снова оказались два куска клюшки.

— Что за фигня, Заяц?! – зарычал он на аспиранта. – Ты что за мусор нам купил?!

Заяц виновато развел руками.

— Ваня, ты бы поаккуратнее. У нас осталось на замену три штуки.

Одуван предупреждению не внял и к концу тайма остался с последней клюшкой, а его команда – со второй пропущенной “шайбой”. Внезапно выпала уникальная возможность сократить разрыв в счёте – Спицын и еще один “одувановец” выкатились один на один на вратаря противника.

Если бы на стадионе, сиречь хоккейной “коробочке”, случился бы телекомментатор Николай Озеров, он выдал бы в эфир такое: “Капитан “белых” Ваня с мячом, он рвется к воротам, вратарь дергается, подается ему навстречу, Ваня не жадный, Ваня за победу – он отбрасывает мячик прямо на клюшку партнеру, и… Гол! Нет, штанга! Нет, х… Мимо!** Промах! Это промах, дорогие телезрители!”

Одуван в ярости долбанул клюшкой по льду, и она, зараза, возьми и сломайся. Он продолжил борьбу в совершенном отчаянии, но горя азартом, и, заехав за ворота, как в футболе, спасовал снова ударом конька.

И снова промах! Вратарь умудрился поймать мячик “ловушкой”.

— Дай сюда клюшку! – ультимативно потребовал Одуван от партнера-неудачника.

Тот нахально замотал головой и покатился к точке вбрасывания, бросив на ходу:

— Она у тебя и пяти минут не проживет.

Несчастный Спицын завертел головой. Члены команды в ответ на его умоляющие взгляды отводили глаза.

“То их палкой не соберешь, то подавай им игру”, – раздраженно подумал Ваня и бросился в бой.

И у него получалось! Он перехватывал мячик коньком, пасовал коньком, одного лишь никак не выходило – забить коньком. В хоккее гол от конька засчитывается только в том случае, если игрок не умышленно двигал ногой. Но Ваня рассудил, что на площадке и так царит форменная ерунда – какие правила, если играем не пойми во что?!

“В крайнем случае, возьму судью на горло”, – решил он.

Раздался свисток, команды менялись воротами, вратари, шлепая валенками двинулись навстречу друг другу, встретились в центре, стукнулись вратарскими клюшками. Одуван услышал от вратаря противника фразу:

— Ну и зверь, ваш капитан.

Приободрился. Бросился в бой. Полетел на лед. Вскочил. Застонал. “Одувановцам” снова забили.

Азарт схватки распалил его не на шутку.

“Будь что будет!” – решил он и произнес Слово.

У недотепы-нападающего из его команды разлетелась клюшка – аж на три части!

Потом у защитника.

Следом еще одна.

Все обезоруженные хоккеисты, следуя примеру Одувана, перешли на “футбол на льду”.

И получили в свои ворота еще одну “шайбу”!

Спицын застонал от досады, и под его всхлипы приказала жить последняя клюшка. Судья подал сигнал свистком об остановке матча. Подозвал к себе капитанов.

— Что будем делать, ребята? Техническое поражение?

И тут случилось Чудо!

Такое может быть только среди студентов!

— Мы будем играть без клюшек! – заявил капитан противника и дружески толкнул насупленного Одувана в плечо. – Игра должна состояться при любой погоде и при любых обстоятельствах!

Команды начали играть в новую игру под крики “Ма-ла-дцы! Ма-ла-дцы!” от болельщиков. Вратари веселились – они приплясывали у ворот, демонстративно избавившись от своих клюшек, а игроки носились по площадке, сталкивались, падали и…хохотали.

А команда Одувана забивала!

Когда до конца матча оставалось не больше минуты, противники, включая вратаря, вдруг отъехали к бортику.

— Давай, человек-пальма! – закричали они Одувану. – Делай ничью!

Мячик как раз был у Спицына, он добрался до ворот, но замер во вратарской площадке.

— Я так не могу! – крикнул он, чувствуя, как горят щеки.

— Давай! – кричали уже все и даже судья. – Шайбу! Шайбу!

— Не могу! Не честно!

Судья начал поднимать свисток. Время будто замерзло до тягучего состояния. Одуван хотел взмахнуть рукой в отрицающем жесте, и в этот момент конек сам собой поехал, и он, потеряв равновесие, бесславно шлепнулся на задницу, как Гамлет пару недель назад.

От огорчения на глаза навернулись слезы, в уши ударил дружный хохот, он откинулся на спину, и тут на него начали падать тела.

— Вы чо творите?!

Он столкнул с себя парочку “одувановцев” и откуда-то взявшегося капитана противников.

— Ты гол забил, братишка! Ничья!

… Следующую игру команда Одувана проиграла с разгромным счетом и выбыла из турнира. Тем не менее, зачет по физре Гамлет получил.

____________________

* В 1981 г. “Динамо (Тбилиси)” выиграло Кубок обладателей кубков

** Если вы забыли, имел место случай, когда Н. Озеров в прямом эфире выдал именно слово на букву “Х”.

Глава 9. Битва за жратву

Кто жил в общаге, тот знает: ее бич – это постоянное покушение на принципы частной собственности, которая в СССР стыдливо называлась личной. Не обязательно воровство. Чем, к примеру, отличается практика одалживания разных предметов одежды, включая интимные, от банального похищения курицы из духовки на общественной кухне? Последняя – кража, а первая – дружеская услуга? А если вещь будет безнадежно испорчена? Попросил бы кто у Гамлета его драгоценное кожаное пальто, то быть ему битым, как распоследнему карманнику в трамвае. Ну или посланным далеко и надолго.

Одуван как-то раз пришел к другу в гости, шел себе по коридору, никого не трогая. Вдруг выскакивают две всклоченные мегеры в халатиках, хватают его за воротник и волочат – нет, не в постель, а на кухню.

— Он? – спрашивают срывающимися от злости голосами у не менее кипящей, как чайник, девицы стремного вида с поварешкой в руках.

— Нет, – к радости Одувана отвечает “страшила”.

Его отпускают.

— Вы охренели вконец? – начинает пылать уже Одуван.

Ему объясняют, что имело место воровство кастрюли с супом. Его приняли за похитителя.

— Слышите, коровы, вы хотя бы извинились…

Вот тут-то до него и доходит, что поварешка – это не только нужное у плиты, но и больнючее, если ею по лбу. Не стоит попадать под руку разгневанным барышням, тем более с металлическими или деревянными предметами в руках.

— Слышали бы вы, что они мне кричали вслед, когда я улепетывал, – горестно делился с друзьями Спицын своей историей знакомства с общажными нравами. – “Ходют тут всякие” и “все вы, мужики, козлы, одним миром мазаны, за вами глаз да глаз” – это самое доброе, что я услышал.

Одуван выступал на экстренном саммите, посвященном подготовке и проведению Нового года в одном, отдельно взятом блоке институтского общежития, в комнате Гамлета. Высокие договаривающиеся стороны сошлись во мнении, что запланированное мероприятие отмене не подлежит, но если с приготовлением жратвы проблемы быть не должно, раз участвует Мажор, то комплекс мер по обеспечению безопасности следовало обсудить обстоятельно.

Мажор – это круто, это знак качества, нужно продумать, как поступить, чтоб его не переманили конкуренты с сиськами.

— Алло, гараж, ничего, что я тут? – возмутился Толян.

— Мажор, мы тебя глубоко уважаем как выдающегося деятеля у плиты почти мирового масштаба, но зова плоти ты можешь не выдержать, – извиняюще заулыбался Гамлет.

— По себе судишь? – уел Мажор приятеля.

— Спокойно, коллеги, – вмешался Одуван. – Все услышали, что наш чудесный шеф-повар устоит перед любыми провокациями. Давайте пройдемся по пунктам меню, чтобы разобраться, как будем защищать каждое блюдо.

— А что, – испугался Толян, – холодильником воспользоваться не получится?

— Только под жестким контролем, он же один на этаж, – отрубил Гамлет.

Мажор сглотнул. Задумался. Почесал макушку.

— А вывесить за окно? В авоське?

— Авоська – зыковски, – закивали знатоки. – Но много туда стремно вывешивать. Вдруг гвоздь не выдержит?

— А новый вкрутить, понадежнее? – решил внести свою лепту Одуван, считавший себя после истории с ремонтом в своей комнате докой в строительных делах.

— Не, – покачал головой Гамлет. – Там уже столько раз меняли, что лучше ничего не трогать.

— Оливье, селедка под шубой, рагу на горячее, ну и там нарезочка разная, закуски-консервы у кого какие из дома. Могу еще “мимозу” сварганить, но нужна банка лосося, – предложил Мажор.

Саммит замер с открытым ртом, уж больно впечатляющим прозвучало меню от Толяна. Собравшиеся надеялись на куда более скромный ассортимент: оливье – понятно, но дальше мысль не шла, воображение буксовало, рисуя одну лишь вареную колбасу и мандарины. А тут такое!

Гамлет, как самый старший и знакомый не понаслышке с охранно-постовой службой, наступил на горло общей песне, вызвав у приятелей скупую мужскую слезу.

— Чем больше охраняемых объектов, тем больше распыление сил и выше шанс остаться с носом.

— Нужно побольше бухла взять, чтобы сменять его на жрачку, если что-то пойдет не так, – внес свою лепту в обсуждение премудрый Завхоз, приглашенный в компанию как сосед Агдамыча.

Все проголосовали единогласно.

— Теперь по списку Мажора, – Одуван профессионально направлял ход обсуждения, словно примерялся к карьере партийного бонзы. – Оливье – без вопросов, да? – не дожидаясь ответа, ибо он очевиден, спросил: – Как охранять?

Все пригорюнились. За оливье в коридоре или у холодильника могла вспыхнуть серьезная заварушка.

— Положу его в трехлитровую банку, и вывесим за окно, – решил сходу дилемму Мажор.

К нему кинулись с объятьями.

— Стопэ! – приструнил саммит Одуван. – Далее по списку. Что принимаем, что вычеркиваем?

— “Шубу” я бы съел, – мечтательно протянул Гамлет.

— Ты же селедку не любишь, – напомнил Спицын.

— А я ее раздеваю, – плотоядно оскалился Агдамыч.

— Ну что, “шубу” оставляем? Ее ведь в холодильник придется ставить и пост охраны выставлять.

Завхоз мужественно вызвался дежурить, если его будут подменять.

— А “мимоза”? – уточнил Мажор.

— Забудь! – отмахнулись деликатесно неискушенные студиозы. – Где нам искать твоего лосося? В магазинах из консервы только “Завтрак туриста” и “братская могила”*.

— Горячее – как с ним?

Горячее да в Новый год – это же царство какое-то!

— Мне понадобится духовка, – пояснил расклады Мажор.

— За нее придется подраться и от нее не отходить, но решаемо, – подтвердили общажные.

На том и постановили. Подбили бабки. Скинулись от души, выделили Мажору средства на закупку, а Гамлету с Одуваном – на бухло. Столичные магазины пока держались, прилавки не то чтобы ломились от изобилия, но и не пустовали, так что особых сложностей никто не предвидел. Был бы рай, если бы новый генсек порадовал водкой, которую все ждали, как и то, что она будет стоить на полрубля дешевле “Пшеничной”. Но рай – это мракобесие и придумка творцов опиума для народа, так что на экономию рассчитывать не приходилось. И так погуляем – ведь в молодости радуешься любому подарку судьбы.

… Наступил вечер последнего дня уходящего года. Четверка пайщиков-концессионеров перед выходом на смертельную битву еще раз прошлись по плану, оговорив все действия. Решили, что будет нелишним выпить перед битвой за удачу. Так и сделали. Хлопнули по рюмашке.

— С Богом! – выдохнув, сказал Одуван. Покосился на Гамлета. – И с Аллахом тоже!

План их с точки зрения военного искусства был практически безупречен. Но, наверное, любой план никогда не сможет быть реализован на все сто, если в качестве противоборствующей стороны выступает голодный студент.

Голодный студент в хорошем смысле слова – идеальный хищник! Умный, изобретательный, дерзкий, бесстрашный! И это в обычные дни! Что уж говорить о таком празднике, как Новый год!

Убедились в этом друзья уже буквально через несколько минут после того, как выпили за удачу. Завхоз, ответственный за вывешенную банку за окном, первым принял на себя удар дикого и страшного врага! Видимо, профессиональные навыки фарцовщика, привыкшего постоянно оглядываться, позволили ему краем глаза заметить странный легкий и почти неразличимый блеск за окном. Завхоз не стал раздумывать. Рванул к окну, открыл его, высунулся. Как вовремя! Блеск этот исходил от здорового крючка на конце лески, которая в свою очередь, крепилась к удочке этажом выше. И крючок этот уже зашел "под жабры" драгоценной авоськи, в которой вальяжно покоилась банка с главным новогодним салатом страны.

Завхоз, не думая о возможных ранах, крепко ухватился за леску, заорал "Грабют!" Гамлет перелетел комнату одним прыжком, высунулся над головой Завхоза. Посмотрел вверх. Издал страшный рык вкупе с уничижающим рыбаков ругательством.

Наверху поняли, что рыбку выудить не удастся. Это, во-первых. А, во-вторых, что мало того, что останутся с пустыми руками, так и есть большая вероятность, что с начищенными рылами! Осознав, действовали быстро. Перерезали леску, отказавшись от наглых притязаний на священную банку. Хлопнули окном.

Гамлет, обещавший после ругательства еще и убить гадов, побежал исполнять обещание.

— Так они тебя там и ждут! – Одуван попытался урезонить друга.

— Дверь выломаю! – Гамлет не понял смысла намека друга.

Дверь ломать не пришлось. Она была не заперта. Гамлет распахнул её. Понял теперь, на что намекал Ваня. Комната была пуста. Рыбачков и след простыл.

Гамлет не хотел так просто признать свое поражение. Решил пройтись по соседним комнатам. Будь Одуван рядом, он бы опять намекнул на бессмысленность подобного решения: Гамлет не видел лиц посягнувших на частную собственность друзей! И на что он рассчитывал? Что преступники ждут его в соседней комнате? А узнает он их, потому что в руках они будут держать удочку? Или он надеялся узнать имена злодеев?

Шум и решительные действия Гамлета напугали обитателей этажа. Вид громилы, совсем нелюбезно колотящего во все двери, заставил подумать, что грядет продразверстка! От греха подальше все забаррикадировались, двери не открывали, Гамлета посылали!

Только одна дверь ему легко поддалась, потому что была не заперта. Гамлет заглянул. В комнате сидел полуголый студент с бабочкой на шее. С упоением играл на баяне! Некий сюр, а по правде, сюр изрядный, тут же охладил пыл азербайджанского Рэмбо. Гамлет было попытался осознать и понять глубинный смысл открывшейся ему картины. Не смог. (А кто смог бы?) Тихо прикрыл дверь, не мешая полуголому с баяном пребывать в нирване музыкального мистицизма. "Этому точно не до оливье!" – справедливо решил Гамлет, полагая, что у полуголого сейчас в голове иная Вселенная, в которой нет места обычному салату! Так ни с чем и вернулся в комнату.

Друзья даже не стали спрашивать его о предпринятой вылазке. Понимали, что она была бесполезна. Гамлет тоже не стал распространяться про бессмысленный рейд по тылам врага. Языка не взял. Гордиться было нечем. В отличие от Мажора. Он как раз в этот момент наводил последний глянец на свое рагу, покрывая его, как чешуей, тонко нарезанными кружками картофеля. Еще и поэтому друзьям было не до Гамлета. Все стояли вокруг Мажора, наблюдая захватывающее зрелище.

— Вах! – выразил общее мнение присоединившийся к ним Гамлет.

— Ланкаширское! – гордо сообщил Мажор простолюдинам. – Ну, я на кухню! – подхватил рагу.

Открыв дверь кухни, Мажор на мгновение засмущался. Причиной была парочка, расположившаяся на подоконнике, вовсю целующаяся и громко постанывающая, на грани изнеможения. Наверное, были из разряда тех, кто испытывает невероятное возбуждение, занимаясь любовью в пограничных условиях, когда масса опасностей за углом, под носом. Влюбленные на вежливое покашливание Мажора внимания не обратили. По всей видимости были ещё и пьяненькие-с! Мажор пожал плечами. Пошел к духовке. Она была занята.

"Тогда понятно! – догадался Толян. – Их блюдо. Ну, разумно: что ж время зря терять, ожидая готовности, когда можно пожамкать друг друга?!"

Далее не знал что делать.

Зато знал Гамлет. Взявший на себя роль главной ударной силы боевого отряда, он не мог спокойно усидеть в комнате. Возбуждение иного рода охватило и теперь полностью завладело им. Требовало продолжить боевые действия.

— Пойду, гляну на всякий! – заявил он Завхозу и Одувану, направившись на кухню.

Вошел. В отличие от Мажора не засмущался, завидев пылающую пару на подоконнике. Но удивился, обнаружив скромно стоящего возле духовки Мажора с блюдом в руках.

— Ты чего?

Мажор вместо ответа ткнул в занятую духовку. Гамлет обрадовался, понимая, что вот как раз сейчас его навыки тарана компании пригодятся.

— Эй, вы! – не церемонился. – Кончайте уже! – предложил с изрядной долей двусмысленности. – Потом свой лямур-тужур делать будете. Освобождайте духовку! Все кушать хотят!

Пара вняла грозному призыву Гамлета. Девушка, нисколько не смущенная, выскользнула из объятий, соскочила с подоконника.

— Вот, спасибо! – неожиданно заявила Гамлету, открыв духовку. – Еще чуть и пригорело бы. Забирай! – приказала любовничку.

Мажор поставил рагу, повертел ручку, устанавливая нужную температуру.

— За это нужно выпить! – предложил Гамлет отметить свою первую скромную победу.

— И оставить рагу без присмотра?! – усмехнулся Мажор.

— Так сырое же! – наивно заявил Гамлет.

Мажор с укором посмотрел на него.

— Ну, да! – Гамлет осознал, насколько глупым был его довод. – Духовки на каждом этаже! Вынул здесь, положил там! Ладно, я сейчас.

Сбегал в комнату, быстро поведал друзьям о ходе генерального сражения. Схватил тарелку, изрядно нарезал туда колбаски, налил две рюмки водки. Вернулся на кухню. Выпили.

Не успели закусить, как на кухню заглянули два студента. Мажор и Гамлет напряглись. Студенты приуныли. Хотя их следующее предложение указало на то, что, может они и вовсе не имели целью грабеж.

— Мужики, – сказал один из них, приподнимая в руке полупустую бутылку водки, – закусью не поделитесь? А мы вам нальем.

Такой обмен показался Гамлету и Мажору на редкость уместным. Согласились. Очень быстро бутылка была опустошена, вся колбаса съедена. Студенты поблагодарили Мажора и Гамлета за проявленное благородство.

— Хорошие парни! – сказал Мажор.

— А, с другой стороны, – заявил не теряющий бдительности Гамлет, – отличная схема! Ходишь с бутылкой водки, заглядываешь на кухню. Если что – я не я! Никаких мыслей ограбить не было, а, наоборот, хотелось выпить!

— Какая-то затратная схема! – не согласился Мажор. – Так можно ничем не поживиться и всю водку с другими распить!

— Тоже верно! – согласился Гамлет.

— Ладно. Мне надо идти шубу готовить.

— Я подежурю. – отрапортовал Гамлет. – Только пришли Завхоза на замену минут через двадцать.

— Будет сделано! Не скучай! Бди!

— Есть! – Гамлет в шутку тут же изобразил часового. "Вскинул ружье на плечо", печатным шагом стал ходить вокруг духовки.

Мажор оценил – рассмеялся. Гамлет поддержал. Мажор покинул кухню. Гамлет уселся на подоконник. Стал бдить, изредка отвечая забегавшим на кухню, в основном девушкам, привычное для другого места предупреждение: "Занято!"

Через двадцать минут сдал пост Завхозу. Вернулся в комнату. Обнаружил украшенную тремя мандаринами еловую ветку – плоды "упорных" трудов эстета Одувана. Потребовал награды за свою бдительность. Спицын налил ему рюмку, не забыв при этом и про Мажора, и про себя. Подняли рюмки. Совсем уж без тоста пить не хотелось. Переглянулись.

— Знаете, как расшифровывается сейчас "водка"? – спросил Мажор.

— ??

— “Вот Он Добрый Какой Андропов”!

Друзья, важно покивали, оценив неистребимый юмор советского человека. Решили, что за нового генсека не грех и выпить.

— Все, пора! – сказал Мажор, поставив рюмку и взглянув на часы. – Скоро вынимать.

Пошел на кухню, захватив с собой уже готовую “селедку под шубой”.

— Мы как в той задачке про мужика с козой, волком и капустой! – рассмеявшись, точно подметил Завхоз, покидая кухню. Ему теперь предстояло дежурить у холодильника, куда он должен был поместить салат.

Мажор улыбнулся в ответ. Оставшись наедине, посмотрел на часы, присел у духовки. Оставались минуты. Отошел к подоконнику. Стал вспоминать решение той самой задачки, в которой мужику нужно было перевезти через реку странную и нестыкующуюся троицу. Конечно, быстро вспомнил. Отвлекся на грохот снаружи. Повернулся к окну. Народ начал праздновать, запуская салюты. Мажор любовался, совершенно позабыв о выдающейся изворотливости голодных студентов. В коротком перерыве между грохотами салюта расслышал быстрый топот удалявшихся шагов. Похолодел от ужаса. Обернулся. Духовка – нараспашку! Рагу – фьють!

Когда Мажор вбежал в комнату, никаких разъяснений не требовалось. Разъяснением был весь его вид! Все в один голос смачно ругнулись. Гамлет опять издал устрашающий рык и бросился вон из комнаты, как и прежде, угрожая найти преступников и убить их!

Забег по этажам, как и в первый раз, ни к чему не привел. Враг, памятуя о совете великого пролетарского поэта – замер и лег! Только, в отличие от первоисточника, сделал это, не сдавшись прежде! Гамлет рычал, возвращаясь не солоно хлебавши. Буря бушевала у него в нутрях! Не только не солоно, но и рагу пролетело мимо этих самых нутрей! Хотелось рвать и метать! Только не рыдать!

У девушки, с которой столкнулся между этажами, было другое мнение. Девушка, присев на ступеньки, вволю отдалась слезам! Гамлет не мог пройти мимо такого!

— Что? Что случилось, красавица? – не видя её лица, но следуя кавказским привычкам, наклонившись, спросил Гамлет.

Девушка подняла голову. Уж совсем красавицей назвать было нельзя. Но точно – милое и располагающее личико, если бы не было заревано.

— Шуба! – всхлипывая, произнесла девушка.

— Что шуба?

— Отняли, Гамлет!

Гамлет, услышав свое имя, первую минуту потратил на то, чтобы понять, каким образом оно знакомо этой девушке. Чертыхнулся про себя, когда понял, что она – его однокурсница. Просто никогда прежде с ней напрямую не сталкивался, разговоров не заводил, имени не знал. То, что она знала его по имени, несколько всколыхнуло самолюбие, уязвленное двумя неудачными попытками мести. Требовалось отблагодарить девушку.

— Не плачь! Пойдем! Я сейчас эту шубу им на жопу натяну!

Девушка неожиданно через очередной всхлип рассмеялась.

— Нет, не шубу, – говорила, вытирая слезы. – Селедку под шубой! Я хотела забрать ее из холодильника, но у меня ее грубо вырвали из рук и унесли.

— Ладно, натягивать не стану! Руки-ноги поотрываю, – не унимался Гамлет. – Вернем. Показывай, кто?

Девушка встала. Пошла. Гамлет за ней. Девушка уверенно привела Гамлета к порогу его комнаты!

Гамлет остолбенел. Пытался сообразить. Выходило так, что его друзья, также взвинченные и злые от потери рагу, решили отомстить кому не важно и встали на преступный путь грабежа?! И стибрили у девушки селедку под шубой? Позор! Позор! И, если уж тибрили, то почему селедку?! У них и своя есть! Крали бы уже что-нибудь другое, ту же мимозу, например, а лучше мясо какое! Бестолочи! Но отступать было некуда. Гамлет толкнул дверь, предлагая девушке войти!

Девушка, чуть робея, перешагнула через порог. Троица в комнате с удивлением воззрилась на опухшее от рыданий лицо! У троицы в головах, в свою очередь, пронеслась пригодная версия происходящего. Гамлет исполнил угрозу и словил воришку их рагу! Так наказал её, что она вся в слезах! А теперь привел к ним, чтобы и они... А что они? Полюбовались? Тоже наказали? Не, ну рагу, конечно, жалко, но не до такой же степени! Руку на девушку из-за этого поднимать?! Позор! Позор! И, кстати, а рагу где? Она что, успела его съесть?!

— Гамлет, друг! – Одуван поднятием руки призывал товарища успокоиться и не доводить до греха.

— Да, да! – вступил Мажор. – Давай без этого!

Гамлет не понимал, что несут его друзья.

— Твоя? – обращаясь к девушке, ткнул в селедку, которую Мажор как раз завершал любовно охаживать.

— Да! – кивнула девушка.

Гамлет с угрозой посмотрел на друзей. Те пребывали сейчас в некоем шоке. Первым очухался Мажор. Понятно, почему. Он, надысь лишившийся одной своей кулинарной гордости – рагу, совсем не был готов потерять еще и селедку под шубой! На такое он пойтить не мог!

— Э, э, э! – Мажор даже приподнял нож, которым он только что разглаживал поверхность салата. – Какой... твоя? – от волнения заговорил языком Василия Алибабаевича.

У Гамлета отлегло от сердца. Понял, что тревога ложная, что друзья чести не замарали.

— Ты ножичек-то отпусти! – мягко посоветовал Мажору. – Просто докажи!

— Да я от холодильника ни шаг, как поставил! – взвился Завхоз. – Наша “шуба”, без бэ! А тут эта, походит как деловая… чуть не утащила…

Мажор приподнял блюдо с салатом, подошел к девушке.

— Смотри! Твоя салатница?

Девушка присмотрелась и... зарыдала пуще прежнего. Рыдая, повела головой из стороны в сторону. Парни растерялись.

— Юль, ну ты чего? – неожиданно спросил Одуван, наверное, единственный из присутствующих знавший имя однокурсницы.

— Я только её и успела приготовить! И ее кто-то украл, – призналась девушка. – А соседка к родственникам ушла праздновать на Удальцова, – для чего-то выдала еще и эту информацию.

Друзья переглянулись.

— Юля, все, заканчивай плакать! – Гамлет взял рулежку на себя. – Давай, садись! Никуда ты не пойдешь! С нами отметишь! Хватит слез! Праздновать пора! Вот-вот по-тбилисскому времени наступит! Давайте, давайте!

Парни засуетились. Быстро усадили немного успокоившуюся девушку за стол. Тут же Мажор положил ей в тарелку всего помаленьку. Завхоз уже разливал. Приятный звон стаканов, шум вилок, ложек. Одуван встал.

— Прежде, чем мы выпьем за тбилисский Новый год, мы должны поднять первый тост за того, кто нам обеспечил праздник. Друзья, посмотрите на этот стол! Оливье, “шуба”, колбаса, пара банок с домашней консервацией! Это же – пир! Настоящий пир! Черт с ним, с рагу! Толян, если бы я был английской королевой, то первое, что ты бы от меня услышал наутро, звучало бы так: “сэр, то, что вы сделали сегодня ночью, было безупречным!” За тебя! Спасибо, друг!

Громыхнуло "ура!" и слова благодарности со всех сторон. Веселье началось. Потом в одиннадцать ровно выпили за тбилисский Новый год. Следующий час дурачились, в перерывах между бренчанием на гитаре и распиванием напитков. Додурачились до того, что стали линейкой измерять, кто дальше вытянет язык! Победил неожиданно Завхоз! По условиям конкурса был вознагражден лишней рюмкой водки.

Близилась полночь.

Юля, смущаясь, привстала.

— Носик припудрить? – спасая её от слова "туалет", поддел Одуван.

— Да.

— Поторопись! – предупредил Гамлет.

Юля вышла. Совсем не торопилась. Парни не знали, что и предпринять. Уже били куранты. Деваться было некуда. Справедливо решили, что они не могут сейчас стаскивать девушку с толчка. Не комильфо! С последним ударом выпили. И только после этого бросились к дверям туалета.

— Юль, ты как там? – осторожно спросил Гамлет. – Все в порядке?

Так как по общаге разносился небывалый шум, столь характерный для первых секунд после Нового года, ничего не расслышали. Гамлет приник к двери.

— Тсс! – призвал хотя бы друзей сейчас не орать.

Друзья притихли. Тут расслышали.

— Опять плачет! – поразился Мажор.

— Юля! – Гамлет постучал в дверь. – Что случилось?

— Дверь! – сквозь привычные рыдания доложила Юля. – Заклинило замок. Не открывается. Я кричала, кричала...

Ну тут Гамлету, наконец, удалось исполнить угрозу дня! Выломал-таки дверь! Пусть и родного туалета! Вывели несчастную девушку, усадили за стол, налили, выпили с ней. Сочувствовали, конечно, но и сдержаться было трудно. Все узлом завязались, но Завхоз не выдержал.

— ПропИсала Новый год! Что-то в этом есть! Как Новый год встретишь, так его и...

Парни рассмеялись. Юля вначале махнула рукой на Завхоза, потом присоединилась ко всем. Выпили за счастливое избавление девушки из "кафельной темницы", побежали на улицу вспомнить детство покатушками с горки.

Южный орел Гамлет, конечно, первым закончил, бросился в общагу, предупрежденный друзьями, что получит по своей наглой морде, если они вернутся к пустому столу. По итогу – возносили ему хвалу. Гамлет вернулся вовремя. Как раз в тот момент, когда два шаромыжника пытались вскрыть дверь с единственной целью – выгрести все бухло! Тут Гамлет исполнил еще одну мечту и угрозу вечера: отлупил обоих мизераблей. Не сильно, конечно, Новый год все-таки. Больше – унизительно. Т.е. надавал пендалей по жопам, надоумивших их на это преступное деяние, и подзатыльников, чтобы мозги включили! Был доволен и счастлив! Воистину – Новый год удался на славу!

Завершающим штрихом в счастливом праздновании было появление с утра двух первокурсников. Постучались вежливо, вошли с покаянными мордами, держа перед собой форму, в которой запекалось рагу. Форма, конечно, была пустой. Оправдали свой нелицеприятный поступок тем, что пригласили девушек, а ничего, кроме кильки в томате за пазухой не имели. Все осознали. Готовы к наказанию!

— Ну и как рагу? – первым встрял Мажор. – Понравилось девицам? – спросил с некоторой дрожью в голосе.

— Так они не пришли! – простодушно ответил один из дятлов. – Сами все сожрали!

— И как? – Мажора не интересовало – кто съел, его интересовала оценка.

— Очень, очень вкусно! – едоки, наконец, догадались, чего от них ожидает автор.

— Вот, проглоты! – усмехнулся Гамлет.

Но так как был настроен великодушно, поскольку ночью выполнил все нормы по устрашению и битью неразумных, то придвинул еще два стакана, плеснул туда "огненной воды" в виде портвейна.

— Забирайте! – указал юнцам.

Те не стали долго себя упрашивать. Все подняли стаканы.

— С Новым годом! – провозгласил Гамлет. – Пусть он будет таким же веселым, как мы его встретили!

Читатель, ты недоволен, спрашиваешь себя, где же магия? А разве она нужна в Новый год – ведь он же Чудо сам по себе! По крайней мере, перваки, получившие не в зубы, а по стакану портвейна, теперь точно были в этом уверены.

____________________________

* “Братская могила” – килька в томате.

Глава 10. Мой Тбилиси, я люблю тебя!

С зимними каникулами все решилось в одночасье.

— Летим в Тбилиси, – позвонил Гамлет другу поздно вечером, после сдачи последнего экзамена. – Родители приглашают.

Одуван и удивился, и не удивился. Удивился, потому что не ожидал. Не удивился, потому что уже прекрасно разбирался в хитросплетениях кавказской натуры. Уточнение "Родители приглашают" выдавало всю подноготную. И Ваня смог с легкостью выстроить логическую цепочку. Родители Гамлета знали о существовании Одувана, знали, сколько времени их чадо проводит со своим новым русским другом. И не просто проводит, а днюет и ночует у него. А, значит и кормится, и поится. Уже через месяц после начала учебы обязательным для Гамлета стали передачи приветов от родителей и пожеланий здоровья. А так как за полгода дружба только окрепла и стала из разряда "не разлей вода" и за сыночка можно было не сильно волноваться, будучи уверенным, что он всегда найдет кров и пищу, то было делом чести отблагодарить русского друга.

— С тебя только билеты туда-обратно. В Тбилиси копейки не потратишь! – уточнил Гамлет, хотя и не имело смысла. Одуван и к этому был готов, и был уверен, что так и будет.

Бросился к родителям, немного побаиваясь. Все-таки билеты на самолет влетали в копеечку. Но родители приняли известие с восторгом, оценили благодарное предложение Гамлета и его родителей и без раздумий выделили необходимую сумму. И даже собрали сыну с собой мелкие подарки в виде югославской косметики из “Ядрана”.

Попасть на самолет можно было двумя путями – или добраться на автобусе от “Юго-западной” до Внуково и там пройти регистрацию, или… через Аэровокзал на Ленинградке. О последнем варианте Одуван был ни слухом, ни духом, и именно его выбрал Гамлет, ибо так было намного ближе к дому Спицыных.

— Как же мы на самолет попадем? – волновался Одуван.

— Увидишь! – загадочно ответил Гамлет.

Как оказалось, ничего загадочного и сверхъестественного в таком способе не было. Друзья сдали багаж, прошли регистрацию, их погрузили в автобус и через всю Москву доставили прямо к трапу самолета. Очень удобно, хотя и дольше по времени.

— Откуда ты, немосквич, узнал о такой штуке? – ткнул друга в бок Одуван.

— Не поверишь! На аэровокзале работает круглосуточный буфет. Меня несколько раз возили ночью приятели подкрепиться. Ну и выпить, конечно. Так все и выяснил.

Самолет взлетел точно по расписанию, вскоре погасли надписи “пристегнуть ремни” и “не курить”. Гамлет полез в карман за сигаретами. Задымил.

— Держи! – сунул почти полную пачку Одувану.

— Зачем?

— Дома нельзя палиться. А тебе можно.

Спицын хмыкнул:

— А пьяным домой вернуться?

— Запросто!

— А курить, значит, нельзя?

— Нельзя!

— А когда будет можно?

Гамлет пожал плечами.

— Наверное, когда женюсь.

— Ну, дела! – удивился Одуван, уже представляя себе, сколько неожиданных открытий его ждет.

Самолет провалился в воздушную яму. Снова зажглись запрещающие табло. Гамлет быстро погасил сигарету в пепельнице в ручке кресла.

— Ты главное не вздумай, как на экзамене, случайно брякнуть Слово, – предупредил его Спицын. – Самолет – это тебе не конь, его по кокпиту кулаком не шарахнешь.

Агдамыч кивнул. Задумался.

— А если будем падать – можно?

Одуван подпрыгнул в кресле.

— Типун тебе на язык! – он задумался. – Наверное, если будем падать, то можно. Хотя я слабо понимаю, как нас спасет разрушение. Можно подумать, что если у самолета отвалятся крылья, нам это как-то поможет.

Гамлет посерел, покрутил пальцем у виска, отвернулся к иллюминатору. Через минуту наблюдения за облаками, он развернулся и сердито буркнул:

— Вот зачем ты сказал, а? Теперь только и думаю, как бы ненароком не вырвалось.

— Я тоже! – признался Одуван.

Ближе к концу полета стюардесса обратила внимание на странное поведение двух пассажиров. Они сидели не шевелясь, выпучив глаза, крепко сцепив зубы, оба красные, напряженные.

“Наверное, в первый раз летят”, – подумала она и предложила ребятам водички.

Они, не разжимая губ, замотали головами.

— Тошнит? Пакетик? – пристала к ним красотка в синем.

Снова мотание головой.

“Бедняжки!” – подумала стюардесса и направилась к откидному сиденью – самолет приступил к снижению.

… Восторг охватил Одувана сразу же, с первой же секунды, когда он вышел из самолета на трап, и кожей ощутил разницу между московскими минус 19 и тбилисскими плюс 5 в конце января. И этот восторг уже не отпускал его все полторы недели, пока он гостил у друга. Ну, за исключением пары часов, о чем чуть позже. А пока друзья ехали в дом Гамлета, в ту самую “Африку”, о которой Агдамов все уши прожужжал другу Вано.

У Спицына был небольшой опыт путешествий с родителями по средней полосе России. И этот опыт привел его к заключению, что все областные центры неуловимо похожи друг на друга. Типовое строительство, со сходным наслоением эпох – порой казалось, что убери на въезде табличку с названием города, и, въехав, сразу не поймешь, где ты очутился – в Туле или Орле. Проспект Ленина, купеческие дома, “сталинки”, “хрущевки”, “панельки” – все одинаково поквартально, за очень редким исключением, и это, если знать, где искать ту самую городскую изюминку, на что специально смотреть. Безликие – вот подходящее слово.

“Африка” была иной. Ни на что непохожей. И в первую очередь тем, что она как бы была и как бы отсутствовала. Ее не было на городской карте – Одуван специально посмотрел в энциклопедии план Тбилиси. И вот она, перед носом, целый городской район под названием “Заводской”. Уж одни самоназвания микро-райончиков вызывали улыбку. “Африка” делилась собственно на “Африку”, на “Черемушки” (куда без них!) и – тут барабанная дробь – на “Конго”!

Тбилисская “Африка” была непохожа на обычный спальный район. На небольшом пятачке одновременно соседствовали и финские домики с отдельно стоящим помывочным блоком, и какие-то необычные “хрущевки” и даже новенькие классические 9-этажные “панельки”. Вроде, шанхай, а вроде и нет – сразу возникало ощущение какого-то подвоха. Какой-то неправильности, которую правильнее было бы назвать колоритом, экзотикой – одним словом, “Африкой”!

Приехали в дом Гамлета – тот самый финский домик, – где уже был накрыт стол, из-за которого Одувана не выпустили, пока он не объелся и не напился. Главную скрипку в гастрономическом семейном оркестре играл дядя Юсуф, папа Гамлета. Он священнодействовал! Всю еду в доме готовили женщины, но только не у мангала. Сегодня Агдамов-старший выпекал люля. О, что это были за люля! Тот, кто так назвал продукт из московской кулинарии, варвар, неуч и безнравственная личность! Не подходило даже сравнение “отличаются как небо и земля”. Люля азербайджанские от дяди Юсуфа, они были из другой вселенной.

— На мясо беру только баранью брюшину, – охотно делился секретом дядя Юсуф. – Травки разные, ниткой оборачиваю, чтобы фарш не стек с шампура.

Мастер!

С утра следующего дня началась культурная программа. Знакомство с прекрасным городом и его особенностями. Во время этих гуляний друзей все эти дни в обязательном порядке сопровождал кто-либо из одноклассников Гамлета. Тем самым еще раз подчеркивалось, насколько важен и значителен приезд Одувана.

В первый же день московский гость попался на обычной, но неожиданной для непосвященных в тбилисскую (всегрузинскую) фишку. Шли по проспекту Руставели. Одуван приметил мороженщика. Быстренько метнулся, так ему вдруг захотелось эскимо. Гамлет и одноклассник не успели среагировать.

— Вам взять? – спросил Одуван.

— Нет. Погоди, – отвечал Гамлет, приближаясь.

Одуван кивнул, протянул пятнадцать копеек одной монетой. Получил эскимо за одиннадцать. Стал ждать сдачи. Установилась драматическая пауза, смысл которой Одуван не понимал. Смотрел на продавца. Продавец смотрел на него. Удивление Одувана росло. Удивление продавца росло еще больше. Наконец, продавец, выдохнув короткое и несколько недовольное "э!", бросил растерянный взгляд вниз, на мелочь, разбросанную по прилавку. Стал перебирать её, пытаясь найти среди всего этого белоцветного металла такую мелочь, которая была грязно-желтого цвета, т.е. 1-2-3-копеечные монеты. Но таковых не было. Тут, слава Богу, подбежал Гамлет. Схватил Одувана под локоток, что-то с улыбкой произнес на грузинском, но Одуван примерно понял – что, поскольку смог разобрать "Москва" в короткой реплике друга. Продавец усмехнулся, кивнул головой, успокоился: мир вокруг него опять вернулся к должному порядку.

— Я не понял, – Одуван шепнул, разворачивая эскимо.

— Во-первых, я же тебя предупредил: ты не тратишь ни копейки. Сказал бы, мы тебе купили. А, во-вторых, у нас не принято брать такую мелкую сдачу.

— Ни хрена себе! – Одуван не столько возмутился, сколько у него в голове лихорадочно защелкал калькулятор. – Получается, что, если он, например, продаст сто эскимо, не давая сдачи, то его чистый доход будет четыреста копеек?! Четыре рубля?!

— Ну, да, – Гамлет спокойно пожал плечами.

— И так везде?

— Да.

— Ну, вы...

— Живи и дай жить другим! – неожиданно с пафосом и с коротким смешком заявил одноклассник Гамлета.

Дальше Одуван начал внимательно смотреть на все торгово-денежные операции, проходившие у него перед глазами, решившись найти прореху в заявленной другом всеобъемлющей системе неплатежей. Не нашел. Даже пригорюнился. Гамлет и одноклассник его успокаивали, пытаясь убедить, что в этом есть доля разумного: то, что ты недополучил в одном месте, вернется к тебе на твоем рабочем месте. Одуван уже был готов смириться, но воспрял духом, когда они зашли на фуникулер.

— Аха! – радостно заверещал.

— Чего?

— Ты говорил: вернут на своем. А как он, – ткнул в человека, продававшего билеты, – сможет вернуть, когда круглая цена и сдачи не нужно?

Гамлет и друг нежно улыбнулись.

— А ты получил билеты на руки?

Одуван обомлел. Его поразила такая вопиюще простота комбинации.

— Т.е. деньги за наши три билета прямиком в его карман?!

— Молодец! – похвалил друга Гамлет.

Окончательно Одуван успокоился вечером того же дня, когда они вернулись в “Африку”. Вышли из автобуса на конечной, вышел и водитель, передававший смену. Переговариваясь с напарником, он одновременно ссыпал увесистую кучу серебряной мелочи в пустую сигаретную пачку: доход за день от не выданных на руки билетов.

... — Ты должен это увидеть! – сказал Гамлет утром очередного дня, когда друзья проснулись сильно за полдень.

Оно и понятно: все вечера заканчивались обильными и продолжительными возлияниями. За неполные четыре дня Одуван уже успел перезнакомиться с огромным количеством одноклассников Гамлета, стекавшихся к вечерним посиделкам. Места выбирал Гамлет, памятуя о просьбе Одувана, что ни в коем случае не нужно ходить туда, где "европейская" кухня.

— На фиг! – отрезал Одуван. – Пока я здесь, только хинкали, шашлыки, хачапури и далее по списку! И, пожалуйста, никаких дорогих заведений! – Одуван прекрасно понимал, что Гамлет и его родители в лепешку расшибутся, выгребут все до последней копейки, чтобы угодить московскому гостю. И совсем этого не хотел.

Гамлет внял просьбе. И в этом не было ничего страшного. Любая забегаловка в Тбилиси тех лет ничем не грозила желудку посетителя. Везде было вкусно. Настолько, что Одуван долго не мог усмирить свои восторги после посещения знаменитой на весь город обычной сосисочной, где подавали только сосиски и пиво. Но, Бог мой, как это было вкусно!

... — Что увидеть?! – спросонья Одуван соображал плохо.

— Индийский фильм в тбилисском кинотеатре! – торжественно объявил Гамлет. – Можно, конечно и не индийский. На всяком получишь удовольствие.

— Издеваешься?

— Нет. Давай, вставай. Позавтракаем, поедем в Авлабар. Там один маленький кинотеатр. Всегда индийские фильмы показывают.

— Ты точно издеваешься! – Одуван помотал головой.

Но нет. Гамлет не издевался. И в 12 часов дня друзья уселись в крохотном кинотеатре, готовясь посмотреть двухсерийный, как и полагается, индийский фильм с, как и полагается, душераздирающим названием. Что-то там про страсть.

Одуван ворчал. Гамлет не обращал внимания. Одуван заворчал сильнее, когда выяснилось, что фильм черно-белый. Стал вопить, когда через десять минут после начала выяснилась вообще невообразимая для индийского фильма составляющая: фильм был серьезным! Про девушку, мечтавшую стать актрисой. Гамлет лишь улыбался. Одуван смирился. Подумал, что уж вряд ли друг всерьез замыслил столь изощренную пытку, и что это "жжжж" неспроста. Успокоился, огляделся. И, кажется, начал понимать.

В зале сидело в этот момент всего семь человек. С учетом Гамлета и Одувана – девять.

Впереди, на третьем ряду женщина посередине. На четвертом с правого края – молодой парень. На пятом с левого края трое мужчин, среди которых особо выделялся тот, кто сидел в середине между приятелями. Как здоровым размерам, так и ослепительно белым, красивым и дорогим свитером. На седьмом ряду, так же с левого края сидели Гамлет и Одуван. Через кресло от них два русских мужика, пьяных в сопли, несмотря на столь ранний час. С них Ваня и начал свое изучение тбилисского кинозрителя.

Один из мужиков уже клевал носом. И, в общем, спал. Второй все время бубнил что-то. Одуван прислушался. Поневоле заулыбался. Второй пытался предугадать развитие сюжета. "Сейчас она..." "А сейчас он...". И все время ошибался. Тихо матерился. И продолжал свои попытки, не обращая внимания на то, что собутыльник спит, и только по инерции кивает головой. Итак, первое: справа от друзей непрекращающийся бубнеж пьяного "ясновидящего"!

Одуван перекинул взгляд на троицу в седьмом ряду. Троица фильм смотрела вполглаза, но при этом все время комментировала происходящее на экране. Одуван, конечно, не понимал, что конкретно обсуждают мужчины, но судя по часто раздававшимся смешкам – измывались над героями. Одинокие женщина и мужчина пока вели себя тихо. Только иногда женщина, прислушивавшаяся к комментариям троицы, одобрительно хихикала, чем распаляла и двигала их к новым свершениям.

Неожиданно занавес, отделявший вход, был отодвинут дородной – под центнер – женщиной, державшей за руку малолетнюю дочь. Мамаша остановилась на пороге, привыкая к темноте, оглядывалась в поисках знакомого лица.

— Маквала, я здесь! – радостно закричала одинокая женщина в середине третьего ряда.

Маквала захохотала. Побежала к подруге. Уселась.

— Что тут? – спросила.

Следующие десять минут немногочисленные зрители слушали подробнейший пересказ событий фильма, который подруга вела для Маквалы. Троица при этом продолжала свои комментарии, а пьяный сбоку все никак не мог уловить сюжета, но не сдавался и продолжал чревовещать в такт качающейся головы спящего друга. Одувану стало заметно веселее. Бросил взгляд на Гамлета. Тот понимающе улыбнулся в ответ.

Тут занавес, отделявший вход, опять распахнулся. Далее Одуван стал свидетелем одного из самых сюрреалистичных эпизодов в своей жизни. Вошедший в зал молодой парень, с газетой в руках, быстрым шагом, не останавливаясь, прошел перед экраном, повернул в сторону зала, прошел по боковому проходу до пятого ряда, свернул направо и покинул зал через дверь с горящим зеленым фонарем над ней с надписью "Выход". Уже сама по себе эта стремительная проходка вызывала удивление и вопросы. Но и это ладно. Не ладно то, что, все время пока шел, парень с каким-то остервенением и с невероятным шумом комкал свою газету! Успел "докомкать" до размера снежка, прежде чем исчез.

Одуван застыл. "Что это было?!" – всем видом взывал он к небесам. Пытался найти ответ у друга. Но Гамлет лишь старался сдержать смех. Одуван бросил взгляд в зал. Но в полумраке зала ничего не изменилось. Троица комментировала, подруги что-то обсуждали. Будто и не было этого парня с газетой. Будто Одувану он привиделся. Магия?

Не успел Одуван перевести дух, как занавес у входной двери опять качнулся. Не зная, чего ждать на этот раз, Одуван замер. А через мгновение замер и затих весь зал, все 11 человек! В дверях стоял милиционер! Толстый милиционер!

"Ему бы форму на размер больше!" – неожиданно подумал Одуван, наблюдая за несчастными пуговицами, готовыми, кажется, вот-вот не выдержать такого напора плоти и с треском оторваться, разлетаясь во все стороны, словно пули. Потом понял, почему зал затих. Даже пьяный перестал бубнить.

Привет от нового генсека Андропова. Проверки в рабочее время на предмет несанкционированного отсутствия на работе. И милиционер всем своим видом сейчас демонстрировал, кто тут главный. Прежде очень медленно оглядел весь зал, останавливая свой взор на каждом из присутствующих. Когда убедился, что все превратились в бандерлогов перед всесильным Каа, положил руки в карманы, медленной поступью вышел на середину зала, повернулся к экрану. С минуту посмотрел фильм. Развернулся. Опять пронзил каждого своим взором. И так, не произнеся ни слова, той же гордой поступью удалился.

Как только он скрылся, зал дружно выдохнул и вернулся к своим баранам. Одуван не выдержал, начал хихикать. Уже и не пытался предугадать, что еще может случиться. Ждал.

Ждать пришлось недолго. Кино все-таки продолжалось. История несчастной девушки привела к тому, что её обманул какой-то режиссер. Дело обычное. Только в индийском кино такие вещи всегда подаются с форсажем. И зло запредельное, и слезы не рекой, а Тихим океаном. И тут в наступившей тишине переживаний и сочувствия, раздался громкий голос парня с четвертого ряда, который до этого себя никак не проявлял, и о существовании которого Одуван уже и подзабыл:

— Все мужчины – сволочи! – транспарантным лозунгом заявил он.

Что тут началось! Маквала и её подруга тут же залились долгим и громким смехом. Их поддержали двое приятелей из троицы. А вот главный в белом свитере не присоединился к друзьям, а начал бурно возмущаться. Приятели пытались его успокоить. И хоть и общались на грузинском, Одуван все понимал, о чем шла беседа. "Ну, пошутил он, очевидно, чего ты?" – говорили приятели. "Нет! Он же мужчина! И он оскорбил всех мужчин!" – не соглашался "белый свитер". Так и не мог успокоиться. Продолжал нервно ерзать. И женщины уже перестали смеяться, а он все ерзал и ерзал. Одуван уже во все глаза смотрел на обе группы, ожидая какого-то разрешения. И дождался! Как и "белый свитер". Не прошло и десяти минут, как теперь главная героиня фильма допустила явную промашку и повела себя не так, как полагается. "Белый свитер" тут же ожил. Бросил победоносный взгляд на приятелей. Начал медленно вставать. Одувану казалось, что в этот момент симфонический оркестр играет кульминацию произведения: дымятся смычки, громыхают трубы, туго натянутые барабаны вот-вот лопнут! А "белый свитер" уже выпрямился. И его движение все заметили. И женщины тоже смотрели на него. Дождавшись всеобщего внимания, здоровяк и защитник мужского достоинства, указав раскрытой ладонью на экран и героиню, с радостной подковыркой возопил:

— Это кто – "сволочи"?! А? А?

— Вааа! – выразили свое восхищение его приятели, одновременно протягивая ему раскрытые ладони для победных хлопков.

Но и женщины не обиделись. Поддержали дружным хохотом. И Гамлет с Одуваном не удержались, тоже начали смеяться.

Отсмеявшись, Одуван понял, почему друг затащил его в маленький кинотеатр на индийский фильм. Чтобы продемонстрировать еще одну характерную и удивительную особенность Тбилиси: в городе кино было не на экране, кино было в зале! А, если рассуждать шире, то вообще нужно было понять, что Тбилиси тех лет был одним большим театром под открытым небом. И в этом театре разыгрывались такие сцены и бушевали такие страсти, которые не смог бы придумать ни один драматург в мире.

Одуван посмотрел на Гамлета. Улыбнулся. Гамлет понял, что до Одувана все дошло.

— Пойдем? – только и спросил.

— Да, пойдем!

... — Мы должны сегодня напиться! – выйдя из кинотеатра, Гамлет без какой-либо подготовки еще раз огорошил друга.

— Можно подумать, что все предыдущие дни... – начал было Одуван.

— Нет. Ты не понимаешь. Мы должны сегодня сильно напиться! Вусмерть!

Одуван предпочел сдаться, а не язвить и иронизировать.

— Почему?

— Потому что только так ты поймешь, что такое хаш!

Что такое "хаш" Одуван знал. Ни разу не пробовал, но знал, что кавказцы считают его лучшим средством от похмелья и что едят его с самого ранья после ночной попойки. Поэтому спорить не имело смысла.

— Мой одноклассник, Роберт Аракелов, – продолжал между тем Гамлет, – держит хашную на станции Вели. Это сразу за городом. Рядом. С нами поедет Бесо, подвезет на отцовской машине.

Сказано – сделано. Вечером в компании с одноклассниками напились. Еле до дома дошли. Родители Гамлета знали об эксперименте для москвича. Не возмущались.

— Ложитесь, ложитесь, – только и сказала мама, улыбаясь. – Во сколько вставать? – поинтересовалась у сына.

— В пять утра Бесо заедет, – выговорил Гамлет.

Одувану было настолько тяжело, что он на "пять утра" не отреагировал. Подумал, что Гамлет подкалывает, берет на испуг.

"Понимаю, что надо на заре! – вещал пьяный мозг Одувана. – Но не до такой же степени?!"

Оказалось, что – до такой и что Гамлет не подкалывал. И уже без четверти пять растолкал приятеля. И как Одуван ни отбивался, Гамлет буквально вытащил его из постели, поставил на ноги, заставил одеться, подхватил и затащил в машину. Ну, хотя бы ехать нужно было минут сорок. Одуван в машине вырубился.

Из машины в небольшую стеклянную кафешку с пластиковыми столами добрел уже сам. Роберт встретил широко распахнутыми объятиями и тут же начал ставить на стол большие тарелки. Пока ничего не соображавший Одуван делал все по инерции. Сел. Взглянул на придвинутую тарелку. Поднял голову. Еле сдержался, чтобы не вырвать: Роберт в эту секунду торжественно водрузил в центр стола бутылку водки. Гамлет тут же перехватил её, начал разливать по рюмкам.

— Издеваешься? – не выдержал Одуван.

— Сейчас поймешь! – только и ответил друг. – Давайте! Будем здоровы!

Одуван все-таки боясь подвоха, дождался, пока все не опрокинули свои рюмки, и только потом, собравшись с силами, выпил. Тут же схватился за ложку, влил в себя первые граммы целительной жидкости.

— Уууууу! – только и вымолвил. И сразу еще одна ложка. – Уоооо!

Чудо! Чудо! – вот и все, что сейчас проносилось в оживающем мозге Одувана.

Гамлет и приятели рассмеялись.

— Теперь понял?

— Угу, – Одуван так и не мог произнести ничего членораздельного, рот был занят.

Одноклассники между тем предались воспоминаниям. В отличие от Одувана, ели спокойнее, медленно, с чувством, толком. Настолько заговорились, что, казалось, забыли о водке. А организм Одувана меж тем требовал продолжения банкета. Не выдержал, пнул Гамлета под столом.

— Руку не меняем! – объяснил.

Приятели опять рассмеялись. Гамлет разлил водку.

По итогу Одуван без особых усилий съел две громадные тарелки хаша. И через час чувствовал себя огурчиком. Только очень потянуло в сон.

— Сейчас поедем, поспим, – успокоил его Гамлет.

...Проснувшись ближе к вечеру, Одуван ощутил себя заново рожденным. Вышел во двор – у родителей Гамлета был небольшой дом на участке в, примерно, восемь соток. Несмотря на начало февраля и вечер, семья сидела в беседке. Пили чай. Одуван присоединился. Потекла беседа. И так Одувану было хорошо и покойно, что он подумал, что меньше всего он сейчас хочет того, что придется выйти из-за этого стола и поехать с друзьями Гамлета в какое-то очередное место, на очередную пьянку.

— Мы сегодня дома. Никуда уже не пойдем, – кажется, Гамлет читал мысли друга. – А завтра с утра отправимся в Цалку.

— Цалку? – Одуван никак не мог привыкнуть к ошарашивающим новостям, выдаваемым другом.

— Это деревня греков из Турции в горах, в ста километрах отсюда. Давным-давно приехали, уже прижились.

— Для чего хоть едем?

— У моего одноклассника Кости, – начал Гамлет "повествование", – там вся родня живет. У его двоюродного брата завтра день рождения. Вот и поедем.

— Погоди, а мы тут при чем?

— Ээээ, – Гамлет отмахнулся.

— Все нормально, – успокоила Одувана мать Гамлета. – У нас так можно.

— На автобусе? – спросил успокоившийся Одуван.

— На машине!

— Бесо?

— Нет.

— А кто? – Одуван улыбнулся. – У тебя не все одноклассники закончились?

— Авто, – не счел нужным реагировать на подколку Гамлет.

— Авто?!

— Это сокращенное от Автандил, – поторопилась разъяснить мать Гамлета.

— Авто на авто! – не удержался Одуван.

— Это который прокурорский сын? – вмешался в разговор отец.

— Да, – кивнул Гамлет. – Он на днях купил Авто новую "шестерку"!

Родители Гамлета синхронно закачали головами, что означало: "Ну, понятно. Если отец – прокурор! Конечно, сможет купить сыну новую машину! Да непросто машину, а вторую после “Волги” по престижности”.

— Ну, хотя бы не в пять утра выезжаем? – забеспокоился Одуван.

— Нет, конечно. Авто с Костей подъедут к десяти! Ехать нам от силы часа два с половиной. Как раз к столу и приедем!

Одуван не очень хотел покидать Тбилиси. Он кожей ощущал, какой великой магией наполнен этот город. Ламповой, не разрушительной, как магия-шмагия Таркуса. Но друг сказал “едем!”, и они поехали. Навстречу самому опасному приключению в своей жизни.