Зашей грехи мои

Глава 1

Машину вело из стороны в сторону на старом асфальте. Колёса глухо шуршали по мокрой дороге, иногда въезжая в неглубокие выбоины, наполненные дождевой водой. Лес стоял по обе стороны трассы сплошной тёмной стеной. Хмурый и неподвижный, как затаившийся хищник, наблюдающий за неказистой добычей. Туман стелился между стволами, цеплялся за ветви, выползал к обочине. Фары выхватывали дорожные знаки, перекошенные от времени: «Осторожно, дикие животные». «Сбавьте скорость». Полустёртое название реки.

Дальше – ничего.

Радио тут хрипело помехами. Мужчина за рулём выключил его ещё полчаса назад. В машине остались только запах растворимого кофе, мятных леденцов и сигаретного дыма. А ещё лёгкий шлейф местной сырости, которая уже просочилась в салон из влажной ткани пальто, брошенного на соседнее сиденье.

Он не любил лес. Вернее, не так. Ему не нравилось, как лес ночью поглощал звук, как всё вокруг становилось мягче, глуше. Даже мотор работал как-то осторожно. На приборной панели мигнуло время. 17:13. Слишком темно для такого времени.

Впереди наконец показались первые дома. Город возник из тумана постепенно. Сначала одинокая автобусная остановка с облезлой синей крышей, потом старая пятиэтажка с чёрными окнами, магазин с выцветшей вывеской, ржавая детская площадка. Дальше улица уходила вниз, между деревянных домов и серых хрущёвок, стоявших так тесно, будто они медленно сползались друг к другу годами. Здесь всё выглядело сырым. Сырые стены. Сырые крыши. Сырая земля. Даже воздух казался тяжёлым от влаги. Люди тоже сырые? Что бы это ни значило.

Колокол ударил где-то вдалеке. Низко, протяжно. Он машинально поднял взгляд над дорогой. Над городом, чуть выше улиц, виднелась церковь. Старая, с потемневшими куполами. Туман почти скрывал её верхушку. Машина медленно проехала мимо продуктового магазина. Несколько человек столпившихся у входа проводили её взглядами. Другие встречные прохожие тоже. Пожилая женщина с сеткой в руках. Двое подростков с велосипедами. Курящий мужчина в рабочей куртке. Все смотрели одинаково. Не с любопытством. С насторожённостью. Чужая машина здесь была событием.

Он повернул дальше, на узкую улицу, где асфальт постепенно переходил в разбитую грунтовку. Ветки старых яблонь нависали прямо над дорогой. Заборы тонули в высокой мокрой траве. Навигатор давно потерял связь. Но он и так помнил адрес. Когда машина остановилась, двигатель ещё несколько секунд глухо урчал в тишине. Снаружи дом казался меньше, чем на самом деле. Низкий. Потемневший от времени. С покосившимся забором и заросшим двором. С заколоченным окном на чердаке. Он сидел неподвижно, глядя на дом через лобовое стекло. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Не воспоминание даже. Скорее осознание. В последний раз он был здесь когда-то очень давно.

Снаружи зашелестела трава. Мужчина перевёл взгляд. Из кустов на дорогу выбежали коты и занырнули в кусты напротив. А за соседним забором кто-то наблюдал за ним из окна. Штора дёрнулась сразу, как только взгляды встретились. Он медленно выдохнул, потёр ладонью лицо и заглушил двигатель. Тишина накрыла машину мгновенно. И почти сразу снова ударил колокол.

В церкви пахло воском, сыростью старого дерева и ладаном. Люся любила этот запах. Он заглушал мысли. Она стояла на коленях перед рядом тонких свечей, опустив голову так низко, что тёмные пряди выбились из-под платка и прилипли к щекам. Пальцы были сцеплены слишком сильно, до побеления.

— …и избави нас от лукавого, — второпях закончила она.

Голос едва прозвучал.

В церкви почти никого не осталось. Только старуха у дальней стены шептала молитву перед иконой да потрескивали свечи. Люся медленно поднялась. Колени ныли от холода каменного пола. Она перекрестилась и уже хотела отойти, когда дверь церкви открылась, впуская внутрь влажный вечерний воздух.

Кто-то вошёл.

Люся машинально обернулась. Высокий молодой мужчина у входа остановился, будто привыкая к полумраку после залитого фонарным светом церковного дворика. Тёмное пальто, на переносице круглые очки в тонкой железной оправе, в руке смятая пачка сигарет, которая тут же нырнула в карман.

Чужой.

Местные входили иначе. Быстрее. Увереннее. Не оглядываясь. Этот же смотрел внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользнул по иконам, свечам, людям. Цепко, спокойно, будто пытаясь отыскать дьявола прямо на церковных стенах. Потом остановился на ней. Всего на секунду. Но Люсе этого хватило, чтобы ощутить странное, вязкое беспокойство. Она опустила глаза первой и быстро отвернулась. Направилась к выходу, чувствуя на себе чужой взгляд даже тогда, когда уже не смотрела в его сторону. Свечи потрескивали за спиной. Где-то возле алтаря переговаривались священники. Она уже взялась за ручку, и дверь скрипнула, впуская слабый порыв прохладного воздуха, когда её окликнули:

— Людмила.

Люся едва заметно напряглась. Отец Георгий стоял у бокового прохода, перебирая что-то в деревянной коробке. Полноватый, с аккуратно расчёсанной бородой и тяжёлым влажным взглядом. На круглом лице блестела усталая улыбка. От него пахло воском, сладковатым церковным вином и потом, которым разила ряса.

— Ты опять позже всех уходишь, — мягко заметил он. — Так нельзя себя изматывать.

— Всё в порядке, батюшка, я привыкла.

Она опустила взгляд. Всегда опускала. Не сколько от смирения – ей было неприятно смотреть в лица слишком долго. Отец Георгий подошёл ближе.

— Ты бледная совсем, — произнёс он уже глуше, машинально перебирая пальцами чётки. — Снова плохо спишь? Отвары, что советовала сестра Мария не помогли?

Люся почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Липкое, тяжёлое. Ей не нравилось, как он говорил с ней отдельно от остальных. Не нравилось, как пристально смотрел, будто она уже совершила тысячи злодеяний, и каждое было выжжено на её коже.

«Не гневайся понапрасну. Это грех», — невольно укорила она саму себя.

Вслух лишь отстранённо ответила:

— В пост так всегда. Вы же знаете.

Тот кивнул, хотя ни черта он не знал. Иначе бы не отъел такое брюхо.

— Пост постом, а тело беречь надо, — с укоряющей ласковостью сказал Георгий. — Господь не требует истязать себя.

Люся промолчала. Она знала этот тон. Тёплый. Почти отеческий. От него становилось особенно мерзко.

— Придёшь завтра пораньше? — как бы невзначай напомнил он. — Надо помочь разобрать старые бумаги в кладовой. Одному тяжело, уже глаза не те…

— Если отец Александр благословит.

На секунду на лице Георгия мелькнуло раздражение. Слишком быстро, чтобы заметил кто-то другой. Но Люся заметила. Она всегда замечала такие вещи.

— Александр… — Георгий тихо усмехнулся. — Он уже старый человек. Ни к чему тревожить по таким пустякам.

Пальцы его скользнули по рукаву её пальто, стряхивая невидимую пылинку. Люсю передёрнуло.

— К тому же нет надобности спрашивать благословения на каждый свой шаг, Людмила, — сказал он уже ровнее. — Нести благо и помогать ближнему своему прописная истина. Если человек постоянно уточняет разрешение у Господа, не значит ли это, что от сердца своего он не готов нести добро, пока Отец не укажет?

Укол оказался отчасти справедливым. Девушка тут же возненавидела себя за это. Греховная подозрительность. Гордыня. Осуждение. Но отвращение всё равно осталось. Липкое, осязаемое.

— Простите, мне нужно домой.

— Конечно.

— Доброй ночи, батюшка.

Тот посторонился не сразу. Только спустя несколько секунд. Люся почти поспешно вышла из основного зала и уже у дверей снова обернулась, сама не понимая зачем. Незнакомец всё ещё был внутри. Теперь он стоял у дальней стены рядом с отцом Александром. Старый священник что-то негромко говорил ему, устало ссутулившись. Чужак слушал внимательно, слегка наклонив голову. Очки поблёскивали в полумраке. Даже отсюда Люся видела: он не выглядел человеком, пришедшим молиться. Слишком собранный взгляд. Слишком равнодушное лицо. На мгновение ей показалось, что мужчина почувствовал её взгляд. Он чуть повернул голову, но она тут же вышла наружу.

Ветер ударил в лицо. Девушка быстро сбежала по ступенькам и пошла по церковной дорожке. На улице уже окончательно стемнело. Вдоль улиц фонари шли уже не так часто, размываясь в тумане жёлтыми пятнами. Под ногами чавкала грязь. Где-то лаяла собака. Люся шла шустро, прижимая к груди сумку с молитвенником и старой Библией. Ветер пробирался под пальто, холодил шею. Город вечером становился особенно тихим. Не спокойным. Именно тихим.

Люди как по какой-то старой привычке старались лишний раз не шуметь после заката. У магазина на углу курили двое мужчин. Местные алкаши. Они что-что громко обсуждали, по растянутым интонациям было слышно – уже пьяные. Хотя бывали ли они когда-нибудь трезвыми? Когда Люся проходила мимо, они замолчали и проводили взглядами. Та привычно опустила глаза, стараясь сделать вид, что вообще их не заметила. Пахнуло водкой и мокрым табаком. Один из мужчин усмехнулся ей вслед. Пришлось ускорить шаг.

Город к вечеру почти вымер. Окна светились тускло и редко. Влажный туман уже расползался между домов, скрывая дальние улицы. На перекрёстке возле колонки её окликнули:

— Люська! Подожди!

Она плавно остановилась, не оборачиваясь. Ждала, когда нагонят. К ней спешила Нина. Соседка из дома напротив. Поравнявшись, она устало вздохнула, пытаясь отдышаться. В короткой куртке, без шапки, с каплями мороси в волосах и слишком яркой помадой. Она всегда красилась, даже в магазин. Люсе это казалось почти вызывающим. Лишней и бессмысленной тратой времени.

— Ты из церкви что ли? — спросила Нина, понижая голос, будто обсуждала что-то неприличное.

— Да.

— Ты вообще, я смотрю, оттуда вылезать перестала, — с долей обиды буркнула девица, но тут же похвасталась, — А я вот… гуляла.

Она улыбнулась, и Люся сразу заметила: довольная. Самодовольная даже.

— С Митькой, что ли? — предположила она ровно.

Нина хихикнула.

— Ну… да. Представляешь! Он стащил машину у брата, и мы почти целый день катались аж до лесной дороги. Чуть не застряли там.

Она явно хотела сказать, что-то ещё, но не стала, видимо, заметив осуждение в зелёных глазах.

— Воровать нехорошо. — спокойно сообщила Люся.

Нина только закатила глаза и наклонилась ближе:

— Да ладно тебе! Мы же вернули. Считай, позаимствовали.

Люся нахмурилась.

— А если бы разбили? У твоего Митьки даже прав, наверное, нет.

— Ой, отстать, зануда. — Нина надула губы и пошла дальше, — Ненавижу, когда строишь из себя монашку.

Люся почувствовала, как внутри медленно шевельнулось раздражение. Грязное. Неприятное. Ей вдруг захотелось сказать что-нибудь злое в ответ. Что Митька пьёт. Что она видела, как Нинку лапали за гаражами другие парни.

Но Люся только крепче сжала ремень сумки.

— Поздно уже, — твёрдо сказала она. — Иди домой, пожалуйста. Нигде больше не гуляй.

— Господи, ты как бабка старая. — раздалось уже издалека.

Люся ничего не ответила, только перекрестилась, когда силуэт Нины скрылся за домами. Только тогда продолжила и свой путь.

Дом встретил молчанием. Она жила одна в маленькой квартире на первом этаже старой двухэтажки, где зимой сквозило из окон, а трубы по ночам стонали так, будто кто-то тихо плакал внутри стен. В подъезде пахло штукатуркой, кошками и жареной картошкой. Лампочка на лестнице снова мигала. Девушка торопливо достала ключи, попав в скважину не с первого раза, и вошла внутрь, сразу закрыв за собой оба замка.

Только тогда выдохнула. Снова тишина. Она сняла платок, аккуратно повесила пальто на крючок и прошла на кухню. Внутри пахло пылью, свечным воском, сушёными травами и, конечно, ладаном. Выключатель щёлкнул, и жёлтый круг света выхватил: банки с крупами, эмалированную кружку, икону в углу, стопку церковных календарей. На ужин она налила себе воды и съела кусок чёрного хлеба, хотя есть хотелось сильно. Живот неприятно тянуло, но это было даже хорошо. Голод успокаивал. Напоминал, что тело можно держать в узде.

Пока она жевала сухой хлеб, за окном кто-то прошёл мимо. Люся машинально подняла взгляд. Только тень в полумраке. Она задержала дыхание, прислушиваясь. Шаги стихли. Тогда встала, ещё раз проверила замок на двери. Только после со спокойной душой отправилась в спальню. Комнатка была маленькой и почти пустой: кровать, шкаф, тумбочка, распятие над изголовьем. Иконы висели почти по всей стене. Некоторые старые, потемневшие. Некоторые дешёвые, бумажные. Некоторые в красивых резных рамках. Ей часто отдавали иконы, то соседи, если находили где-то у себя, то прихожане. А она никогда не отказывала. Почему-то. Хотя сама была не уверена, нужно ли ей столько. Может, так ей было не совсем одиноко.

Перед иконами, в углу горела тонкая лампадка. Люся переоделась в длинную серую ночную рубашку и села на кровать, поджав под себя ноги. Открыла Библию наугад. Глаза скользили по строчкам в попытке освободить голову от навязчивых мыслей, но они неумолимо просачивались сквозь поучительные строки, разрывали страницы, оставляя перед глазами чёрный экран, в котором отражался силуэт того незнакомца в церкви. Его внимательный взгляд. Очки.

Что-то в нём было подозрительное. Не грешное даже. Скорее… просто чуждое. Девушка закрыла книгу и потёрла пальцами переносицу. Лампадка мерцала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Люся подняла взгляд на распятие, осторожно встала, подошла к окну и отодвинула край занавески. Улица была пустынна. Фонарь у подъезда еле светил. Вдалеке лаяла собака, и звук этот, резкий и одинокий, только усиливал ощущение тревоги.

Люся отпрянула от окна и обхватила себя руками. Вернулась к кровати, опустилась на край и провела рукой по обложке Библии. Пальцы дрожали. В памяти всплыли слова батюшки: «Вера — щит, дочь моя. Она защитит тебя от всего, что тёмно и чуждо».

Она опустилась на колени в своём уголке и начала молиться. Вполголоса, неразборчиво бормоча. Лампадка вдруг мигнула, и пламя дрогнуло, почти погасло. Девушка вздрогнула. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Ей показалось, что кто‑то дышит за спиной. Резко обернулась – никого. Только иконы смотрели на неё со стен, их лики в полумраке казались строже, серьёзнее, чем обычно. Осуждали ли они её за что-то? Наверняка. Было за что. Люся перекрестилась и поднялась на ноги.

— Это просто нервы, — сказала она себе, но голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Зашла в ванную, наспех умылась, только руки тёрла слишком долго, отмывая невидимую грязь. Затем легла, натянула одеяло до подбородка и повернулась к стене. Но сон не шёл. За окном что‑то скрипнуло. То ли ветка дерева, то ли… Люся затаила дыхание. Скрип повторился, ближе. Она села в кровати, вцепившись в одеяло. Подъездная дверь хлопнула. Тяжёлые шаги затопали по лестнице. Раздался кашель. Знакомый. Дядя Ваня. Сосед. Соседская дверь действительно открылась, затем закрылась, и снова настала тишина.

— Господи, спаси и сохрани…

Тени от икон дрожали по стенам. За окном шумел ветер. Люся снова закрыла глаза. Только трубы снова застонали в стенах.

00.45. На соседней улице.

Квартира пахла затхлостью, прогорклым пивом и чем‑то сладковато‑горьким – где‑то за шкафами догнивали остатки еды, забытые ещё с прошлой недели. Обои в коридоре свисали лохмотьями, обнажая бурую штукатурку, а на полу у порога валялись пустые бутылки, скомканные чеки и окурки, втоптанные в линолеум. В комнате, тускло освещённой единственной лампочкой без плафона, сидели трое. Покосившийся стол с облупившейся краской был завален грязными стаканами, огрызками колбасы, заплесневелым хлебом и россыпью сигаретного пепла. На краю стояла полупустая бутылка водки, к которой то и дело тянулась чья‑то трясущаяся рука.

— Да я тебе говорю, к Барабасу сходить можно, — хрипло произнёс Борька, вытирая рот рукавом засаленной куртки. — Он опять свалил в Хвою. Камеру выбьем, да вынесем чё-нить по-тихому. Там же антиквариата полным-полно! На базаре толкнём в соседних городах, чтоб не спалили.

— Ты чё несёшь? — фыркнул Гриша, разливая остатки по стаканам неровной струёй. — Нашёлся мне, майор спецназа ГРУ. Ты как себе это представляешь? Там у него решётки на дверях и окнах, башкой своей прошибать их будешь? Опять надышался краски, что ли?

— А ты не умничай, — Борька стукнул кулаком по столу, и стаканы подпрыгнули. — Я хоть какие-то варианты говорю. О! — он вдруг вскинул палец вверх, придумав очередной гениальный план, — А Люська эта, ну придурашная, которая. Говорят, она себе со всего города иконы таскает. Она ж тут на углу в двухэтажке живет. Может, того? Там первый этаж, она вроде из церкви не вылезает. Шмыг в окно, да те что получше вынесем?

— Да ну… Она и так юродивая, ещё и обносить, — буркнул третий, Валёк, ковыряя ногтем пятно на столе. — Не богоугодно.

Все трое невольно усмехнулись.

— Да какая разница, ей и одной хватит, — Борька злобно хохотнул. — Она всё равно слишком зашуганная, никому ничего не вякнет.

Гриша вздрогнул и нервно затянулся сигаретой, стряхнув пепел прямо на пол.

— Из церкви не вылезает, говоришь, — пробормотал он. — И когда тогда? Рано утром она ещё дома, вечером уже приходит обратно. А днём как-то не комильфо по окнам лазить. Заметят.

— А я вот думаю, — Валёк поднял мутный взгляд, — может, всё-таки ночью. Пока спит. Мешок на голову и пусть сидит. Со страху может сама отрубится, нет – так отрубим. Узнать, она нас не узнает.

— Точно! — Борька ткнул в него пальцем. — Вот ты, Валюха, голова.

— Да вы оба рехнулись, — Гриша встал, качнулся и опёрся на стену. — Водки перепили. Девчонку не жалко?

Он подошёл к окну, отодвинул край грязной занавески и уставился в темноту. Улица была пуста, только фонарь у подъезда еле разгонял мрак.

— Давай, не гунди… — буркнул Валёк. — Ничего с ней не будет. Испуг и недочёт икон. Ещё натаскает. Иконки то поди там приличные будут.

Они с Борькой переглянулись. В глазах, мутных и красных, на мгновение промелькнуло что‑то жадное, хищное. В комнате повисла тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Лампочка мигнула, отбрасывая на стены уродливые тени. Где‑то за стеной заскрипели половицы, будто кто‑то ходил наверху. Все трое невольно подняли головы, прислушиваясь.

— Ладно, — Борька резко встал, чуть не опрокинув стул. — Пошли ещё возьмём. А там посмотрим.

Он схватил пустую бутылку и направился к двери. Гриша и Валёк молча поднялись следом. Дверь за ними хлопнула, оставив комнату в полутьме, где только пепел на столе медленно оседал, кружась в слабом сквозняке.

03.34

Борька с трудом выпрямился, опираясь на край стола. В комнате было душно, пахло перегаром, табачным дымом и чем‑то кислым. Гриша и Валёк храпели в соседней комнате: один свалился прямо на раскладушку, второй – на грязный усыпанный непонятными пятнами матрас. Борька только махнул рукой, пусть спят. А ему нужно было проветриться, но ноги едва держали.

Он налил себе остатки водки из бутылки, но пить не стал. Покрутил стакан в руках, глядя на мутную жидкость. В голове шумело, мысли путались. Раздался стук. Борька вздрогнул. Стук повторился. Негромкий, но отчётливый.

«Кого ещё чёрт принёс?» — подумал он, хмурясь.

Медленно поднялся, сделал пару шагов к двери. В груди неприятно заныло.

— Кто там? — хрипло спросил Борька, прислонившись к косяку.

— Это я, — донеслось из‑за двери. Голос был ровный, спокойный, знакомый. — Открой, нужно поговорить.

Борька замер.

— А… ты. — растерянно протянул он, невольно отступая на шаг. — Чего так поздно?

— Ну, вижу свет в окне горит, значит не спишь, — прозвучало в ответ. — Открой. Это важно.

Борька помедлил, потом повернул ключ в замке и приоткрыл дверь, свет из которой только слегка мазнул по мраку подъезда, оттеняя силуэт.

— Ну? — Борька попытался придать голосу уверенности. — Чего надо?

Раздались неторопливые шаги – два вперёд, чтобы просунуться в дверную щель.

— У-у, опять бухаешь, — лёгкий наклон головы, внимательный прищур, — Завязывал бы ты, а то как Ленке покажешься?

— Ленке? — Боря тут же изменился в лице, забыв о прежней подозрительности, распахнул дверь, пропуская внутрь. — Она тут? Приехала?

Неспешные шаги рассекли кухню, за ними вторила тяжёлая поступь Борьки.

— Встретились на рынке, — пальцы лениво скользнули по засаленному столу без капли брезгливости, — Сказала, что скучает. Но боится возвращаться. Сам знаешь, почему.

— Я… я брошу пить. Правда брошу, — зачастил он так, будто перед ним уже стояла Ленка, — Увидишь, скажи ей, что я не пью. — он сбросил со стола пустые бутылки, те разбились, звонко задребезжав, — С этой секунды не пью.

В ответ получил только натянутую улыбку. Ему явно не верили.

— Сколько раз уже ты это обещал? — горькие нотки проскользнули в голосе, — Она вернётся, а ты ей новый фингал вместо букета подаришь?

— Так… вот не надо, — Борька нахохлился, даже голос погрубел, — Не лезь в нашу жизнь. Если и получала, то за дело.

И снова улыбка в ответ.

— А ты когда-нибудь получал?

Мужчина моргнул, не совсем понимая.

— В смысле?

Тяжёлый вздох, скрип стула. Ленивые шаги навстречу.

— В смысле, когда тебе в таком случае воздастся за «дела»?

Тот нервно усмехнулся.

— Ты чего, совсем уже…

Но договорить он не успел. Что-то острое вонзилось в живот, плотно зацепилось и поползло вверх. Мужчина был слишком пьян, чтобы понять, что произошло. Алкоголь притупил боль и что страшнее, притупил реакцию. Когда он махнул рукой, пытаясь отбиться, нож уже покинул тело, и кровь хлынула из раны. Он осел на пол, выпучив глаза, не ожидая такого предательства.

— За что? — только и успел спросить он перед тем, как в глазах окончательно потемнело.

Глава 2

Утро пришло серым и мокрым.

Свет пробивался сквозь мутное окно, размытый туманом, который всё ещё висел над землёй тяжёлым одеялом. Где-то за стеной глухо зашумели трубы – сосед сверху включил воду. Люся открыла глаза не от будильника. Проснулась за минуту до него, как и всегда. В комнате было прохладно. Голова гудела. Когда девушка села на кровати, нашарив поблизости шерстяную шаль, закуталась в неё. Лампадка давно погасла – Люся часто оставляла её на ночь, чтобы было спокойнее. Кромешная темнота всегда вгоняла в тревогу.

Девушка перекрестилась. Шёпотом прочитала утреннюю молитву. Голос был хриплым, слова привычно складывались в знакомые фразы, но где-то на середине мысли сбились. Она вспомнила, что придётся помогать отцу Георгию. Поняла, что совсем не хочет. А внутри посыпается то самое чувство, когда как в детстве не хочешь идти в школу из-за тяжёлой контрольной.

— Прости, Господи, — пробормотала она и вернулась к молитве, стараясь думать только о словах.

Нельзя так думать. Всегда нужно помогать. Всегда нужно хотеть помогать.

Ванная встретила запахом сырости и старой сантехники. Люся умылась ледяной водой. Слишком тщательно. Тёрла щёки, шею, руки, пока кожа не покраснела. Потом замерла, глядя в мутное зеркало. Из него смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, искусанными губами и напряжёнными плечами. Волосы, собранные в тугой пучок, делали лицо ещё острее.

«Так надо», — сказала она себе даже не зная на что конкретно.

И вышла. На кухне уже ждал травяной сбор. Сестра Мария из церкви наказала ей заваривать ромашку с мятой и зверобоем от тревоги, от бессонницы, от дурных мыслей. Люся поставила чайник, достала глиняную кружку. Пока вода грелась, съела кусок чёрного хлеба с постным маслом и запила его стаканом воды.

— Благослови, Господи, — сказала она, поднося кружку с отваром к губам.

Он пах травами и мёдом, которого девушка добавила всего половину ложки – сестра Мария уверяла, что немного можно. Люся пила медленно, глядя в окно. Двор был пуст. Фонарь у подъезда погас, ведь уже серело. Где-то вдалеке лаяла всё та же собака. Всегда лаяла, когда кто-то проходил мимо забора. Позже девушка наспех оделась. Тёмная длинная юбка, свитер с высоким воротом, старый платок, который мать носила ещё до того, как уехала. Пальто висело на крючке. Люся накинула его, проверяя сумку.

На улице было по-обыденному сыро. Туман уже начал рассеиваться, но воздух всё равно оставался тяжёлым, холодным, липким. Разбитые тротуары хлюпали под ногами. Старые хрущёвки стояли серыми коробками с чёрными провалами окон. Не все проснулись, не все хотели просыпаться в принципе.

Люся шла привычным маршрутом. Мимо продуктового магазина, где тётя Зина уже открывала дверь, звеня связкой ключей. Мимо детской площадки с ржавыми качелями, где никто не играл уже много лет, разве только алкаши, что уснули под качелями, не дойдя до дома. Мимо старого колодца, заколоченного досками, где как она слышала, лет десять назад утонула девочка. Дальше улица, где жил Борька.

Она не любила этот переулок. Здесь всегда пахло перегаром и мочой. Половина квартир пустовала, жильё считалось аварийным, кого-то переселили, кто-то остался. Окна в некоторых квартирах были заклеены газетами, а у подъезда вечно торчали подозрительные личности, находящие убежища в заброшенных квартирах. И обычно это были либо пьяницы, либо наркоманы. И в том, и в том случае контингент малоприятный. Люся обычно эти дома проходила быстро, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Но сегодня, видимо, был иной случай.

Она заметила ещё издалека. У дома стояла скорая, полицейские машины и толпа. Небольшая, человек пять-шесть. Старушки, мужик в рабочей куртке, какая-то женщина с ребёнком на руках. Все смотрели на подъезд, откуда то и дело выходили люди в форме. Люся замедлила шаг. Сердце неприятно кольнуло.

— Господи, — прошептала она, — что случилось-то?

Она подошла ближе. Старухи оглянулись на неё, узнали, закивали.

— Людмила! — прошамкала тётя Маша из соседнего подъезда, кутаясь в драный полушубок. — Людмила, беда-то какая!

— Какая? — Люся подошла к толпе, чувствуя, как внутри растёт неприятная догадка.

— Борьку убили, — глухо сказал дядя Коля, бывший железнодорожник, который каждое утро выходил на улицу с папиросой. — Ночью. Федька сказал.

Люся перекрестилась. Борька. Пьяница, дебошир, которого ещё вчера видела у магазина со своим собутыльником. Она не раз встречала его у церкви – он иногда заходил, пьяный в стельку, и начинал что-то кричать про бога, пока отец Александр не выпроваживал его. Грешник. Неисправимый. Но смерть – это всё равно смерть.

— А как убили-то? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Старухи переглянулись. Тётя Маша зашептала, почти касаясь губами уха Люси:

— Да кошмар полнейший – глаза зашиты. И рот. А ещё руки сложены, как на молитве, и ладони сшиты. Кровь-то, кровь какая! Чёрная вся… Я понятой была, даже смотреть тошно!

Люся отшатнулась. В горле пересохло.

— Что значит – зашиты? — переспросила она, хотя прекрасно поняла. — Кто?

— А кто ж его знает, — дядя Коля сплюнул в сторону. — Маньяк какой, говорят. Нелюдь.

Люся не знала, как реагировать. Подобные зверства казались такими далёкими, лишь чей-то фантазией, в сюжетах закрученных детективов. Но в реальности… тем более в их городке.

— А друзья его тоже? — спросила она, стараясь отогнать мысли. — Они же с ним всегда вместе.

— Да в ментовке они, — буркнул дядя Коля. — Уже забрали, упитые в стельку, ничего не помнят. Только Борькина смерть, не на их руках, и дураку понятно. Эти черви иглу-то в руках когда держали в последний раз. Носки свои дырявые зашить не могут, а тут – вот такое вытворить, ага, конечно…

— Вот ведь напасть-то, — прошептала женщина, укачивая ребенка на руках. — Теперь и выходить страшно.

Люся оглядела толпу. Людей прибавилось. Из соседних домов. Они подходили, стояли, сбившись в кучки, будто боялись отойти друг от друга. Кто-то курил, кто-то крестился, кто-то просто молчал, глядя на дверь подъезда.

И тут она заметила. Тот незнакомец. Он стоял в стороне, рядом с участковым Федей. Точно он. В тёмном пальто, с круглыми очками на переносице. Говорил тихо, но уверенно жестикулируя. Федя слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Выглядело как опрос. Но зачем Феде его о чем-то спрашивать?

Люся нахмурилась. Что он здесь делает? Не дожидаясь ответа, она сделала шаг, потом другой. Обошла толпу, приближаясь к ним. С каждым шагом волнение внутри росло. Она не знала, что скажет. Не знала, зачем идёт. Но ноги сами несли вперёд.

— Федя, — окликнула она.

Участковый обернулся. Низкий, плотный, с красным лицом и вечно усталыми глазами. Увидел Люсю, кивнул.

— А, Людмила. Утро доб… ну, в общем утро.

— Что тут случилось? — спросила она, надеясь узнать ещё деталей.

— Убийство, — коротко сказал Федя, оглядываясь на подъезд. — Расследование идёт. Не волнуйся, у вас там всё тихо?

— Да, всё в порядке, — ответила Люся и перевела взгляд на незнакомца. Тот смотрел на неё спокойно, чуть склонив голову. Вблизи он оказался ещё более усталым. Пальцы стучали по мятой пачке сигарет, под глазами тени, щетина. Очки блестели в утреннем свете, но за стёклами взгляд был цепким.

— А вы… — начала она.

— Илья, — представился он. Просто. Без лишних деталей.

— Неместный?

— Приехал недавно.

— По какому делу?

— Наследство, — он чуть улыбнулся, но улыбка не затронула глаза. — Дом бабушки. Так получилось, что долго стоял пустой, вот решил заняться.

— Вы вчера были в церкви, да? — уточнила Люся, и это прозвучало почти обвинительно. — Кажется, я вас видела.

Он не отвёл взгляд.

— Был. Давно не заходил, решил заглянуть.

Федя кашлянул, явно не понимая, что происходит. Но продолжать разговор не дали. Дверь подъезда открылась, и двое санитаров вынесли носилки, накрытые белой простыней. Тело было длинным, тяжёлым – простыня облегала очертания, скрывая детали. Внезапный порыв ветра ударил, задирая простыню, на несколько мгновений показывая труп. Толпа загудела. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился. Старухи зашептали молитвы. Федя торопливо шагнул к носилкам.

— Да что ж такое, — проворчал он, возвращая кусок полотна на место.

Теперь они прошли к машине втроем. Но Люсе хватило, чтобы разглядеть. Серое отёкшее лицо. И чёрные нити, грубые, проходящие сквозь веки, сквозь губы. Глаза закрыты, кто-то специально сшил их, чтобы больше никогда не открывались. Она отвернулась, зажмурилась. Внутри поднялась тошнота. Пальцы сами собой сложились в крестное знамение.

— Господи, упокой душу раба твоего, — прошептала она. — И прости нас, грешных…

Но когда открыла глаза, заметила, как Илья осторожно склонился, глядя санитарам вслед. Не отвращение. Не ужас. А холодное, внимательное любопытство. Когда тело погрузили, Федя отошёл, вытирая лоб платком. Люся стояла, чувствуя, как дрожат колени. Илья достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся, выпустил дым в сырой утренний воздух.

— Страшная смерть, — сказал он, глядя на удаляющуюся машину.

И Люсе показалось – или в его голосе действительно не было ужаса? Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что она не могла определить. Пока. Толпа медленно расходилась. Кто-то плакал, кто-то молчал. Люся стояла, не зная, что делать. Церковь ждала, но ноги не слушались. Илья не докурил, бросил окурок, растирая подошвой.

— Вы в церковь? — спросил он, глядя на неё поверх очков.

— Да, — настороженно ответила она, смотря на его пальцы, которые всё ещё вертели пустую пачку.

— Проводить? А то, смотрю, у вас тут опасно.

— Если хотите, — коротко бросила она куда-то под ноги и двинулась вперёд, не дожидаясь мужчину.

Внутри шевельнулось знакомое чувство. Подозрение. В чём конкретно понять она не могла. Пока. Мужчина двинулся за ней, и они пошли вместе по мокрым улицам мимо чахлых двухэтажек. Туман постепенно таял, вися между домами тяжёлыми рваными клочьями, но упрямо цеплялся за ветки старых яблонь, за крыши машин, за плечи прохожих. Люся шла быстро, держась на шаг впереди, будто показывала дорогу, хотя смысла особо не было – церковь видно издалека. Илья не обгонял, не пытался поравняться.

Тишина была неловкой, тяжёлой. Люся чувствовала её каждой клеткой. Не знала, что думать. Зачем он её провожает? Вежливость? Или что-то ещё? Мужчина казался слишком спокойным для человека, который только что видел труп. Как он вообще там оказался? Украдкой взглянула на него. Он смотрел вперёд на церковный шпиль, который виднелся над крышами. Пальто было расстёгнуто, из-под ворота виднелась серая водолазка, цепочка с военным жетоном. Илья снова достал сигарету, уже из новенькой пачки, закурил, и ветер понёс дым в сторону, в туманную пустоту улицы.

— Давно вы здесь живёте? — вдруг спросил он, переведя на неё взгляд.

Люся помедлила, решая, стоит ли отвечать. Хотя чего скрывать?

— С рождения.

— А сейчас? Одна?

— Одна, — ответила она коротко.

Не стал спрашивать про родителей. Не уточнил, где мать, где отец. Люся была ему за это благодарна. Другие редко отличались чувством такта. Тут любили сплетни, даже если те не имели ничего общего с правдой. А этот просто кивнул, принял, пошёл дальше. Неловкая тишина вернулась на место. Только лужи хлюпали под ногами, ветер шуршал мокрыми листьями, которых на деревьях почти не осталось.

— Вы знали его? — снова заговорил Илья. Люся на мгновение замерла. — Убитого.

— Не знала. — Она покачала головой. — То есть… знала, кто это. Все здесь всех знают. Но никогда с ним не общалась. Он… — девушка запнулась, подбирая слово. — Неприятный человек... был.

— В каком смысле?

— В прямом. Пьяница. Жену бил, пока та не сбежала. Постоянно дебоширил со своими дружками. Как напьются – крики, ругань, окна бьют. Хороший человек бы так не поступал.

Она сказала это и сама поняла, как резко прозвучала. Осуждающе. Илья заметил – она видела по лёгкому движению бровей. Но ничего не сказал. Только выпустил дым в сторону.

— А недоброжелатели у него были? — продолжил он. — Конкретные? Кто-то, кто мог желать ему смерти?

Люся покосилась на мужчину. Вопросы шли один за другим. Как будто он что-то вынюхивал. Она уже начинала чувствовать себя на допросе в классических детективных сериалах.

— Я не знаю. Я же с ним не общалась. Может, и были. Наверняка, он многим жизнь попортил. Но чтобы убить… — помолчала, обдумывая. — Если бы его бутылкой по голове стукнули – одно дело. Но чтобы рот и глаза зашивать…

Она не договорила. Перед глазами снова мелькнуло серое лицо, чёрные нити, стёкшие веки. Её передёрнуло.

— Это совсем бесчеловечно, — подытожила Люся.

— Согласен. Очевидно, что убийца не поленился. Зашивать – это время, усилия, инструменты. Значит, для него это имело смысл. Посыл. Вы не находите?

Девушка молчала, чувствуя, как внутри растёт липкое беспокойство.

— Религиозный посыл, — пояснил он, снова поднимая глаза на мрачные купала церкви. — Руки, сложенные в молитве…Вы, как человек церкви, должны понимать связь.

Она нахмурилась.

— И к чему вы ведёте?

Илья всё же прибавил шаг, поравнявшись. Взглянул на неё, позолоченная оправа снова сверкнула на свету.

— Нет у вас в церкви каких-нибудь фанатиков? Людей, которые воспринимают веру слишком… буквально? Которые могут решить, что они вправе судить?

Люся замерла. Вопрос прозвучал оскорбительно.

— Я не знаю, — сказала она, и голос прозвучал холоднее, чем хотелось. — Я человек нелюдимый. Мало с кем в церкви общаюсь. Но из тех, кого знаю… точно таких нет.

Илья посмотрел на неё внимательно. Секунду. Другую.

— Хорошо. Извините, если вопрос показался грубым. Просто пытаюсь понять мотивы. Это слишком чудовищно.

Они снова шли молча, но теперь настроение сменило неловкость на напряжение. Люся чувствовала, как он всё ещё смотрит краем глаза, боковым зрением, тем особенным взглядом, который невозможно поймать. И это раздражало. Пугало. Заставляло сжимать ремень сумки так, что он трещал. Церковь была уже близко. Колокол ударил, и звук поплыл над городом, над туманом, над мокрыми крышами. Низкий, протяжный, нагнетающий. Дающий разрешение всему городу вдохнуть новое утро. Люся перекрестилась.

— Вот мы и пришли, — выпалила она, замирая у ворот. — Спасибо, что проводили. Дальше я сама.

Илья кивнул. Но уходить не спешил.

— Я тоже зайду, — обнадёжил он. — Если не против.

Люся посмотрела на него с ещё большим подозрением.

— Зачем?

— Поговорить с отцом Александром, — ответил он, поведя плечом. — Вчера я узнавал про архивы. Моя бабушка служила в этой церкви когда-то давно, хочу найти что-то о ней. Батюшка сказал, что она вела учетные записи. Хочу посмотреть.

Люся вздохнула, как бы то ни было, возражать она не могла.

— Как хотите. — она сорвалась с места, посеменив к церкви, — Я тоже сегодня буду в архиве. Отец Георгий просил помочь.

— Надо же, какое совпадение, — Илья улыбнулся и пошёл за ней.

Глава 3

Церковный двор был пуст и уныл. Мокрая треснутая плитка шуршала под ногами, и между ней в крупных сколах теснилась трава. Колокол умолк, и тишина снова опустилась на город. Та самая, которую Люся знала с детства: тяжёлая, влажная, придавленная туманом к земле.

Она шустро забралась по лестнице. Илья следом, теперь уже на большем расстоянии, словно до этого они и не шли вместе вовсе. Девушка слышала его шаги: ровные, неторопливые. И скрип кожи ботинок. Церковь приняла в свой полумрак, проникая в лёгкие привычным запахом воска и ладана. Слабо мерцали свечи, кто-то из старушек уже стоял на коленях у иконы Богородицы, шепча молитву. Люся привычно перекрестилась, поклонилась алтарю и свернула в узкий коридор, ведущий в подсобные помещения. Илья замер у входа. Огляделся. Хотел пойти дальше, но остановился у двери в ризницу, где маячила ряса отца Александра.

— Я ненадолго, — сказал он не то ей, не то сам себе.

Люся кивнула и скрылась в полумраке. Архив находился в маленькой комнате без окон, где пахло пылью, старой бумагой и мышами. Стеллажи тянулись вдоль стен, заваленные коробками, папками, пожелтевшими журналами. Свет давала только тусклая лампа под потолком, которая гудела и иногда щёлкала, давно намереваясь перегореть. Отец Георгий уже был там. Он сидел на шатком стуле, склонившись над раскрытой книгой, и что-то записывал в тетрадь карандашом. Услышав шаги, поднял голову. Улыбнулся.

— Людмила! — воскликнул он, постучав карандашом по столу. — А я уж думал, ты не придёшь сегодня. Уже слышал, что-то случилось. Говорят, полиция.

— Да, — Люся опустила взгляд, вешая сумку на крючок у двери. — Борьку убили. Который в третьем доме на Восточной. Пьяница.

Отец Георгий перекрестился с неожиданной для него быстротой.

— Царствие Небесное, — сказал он, но в голосе не было скорби. Формальность. — Хотя человек он был, конечно, грешный… Бог ему судья.

Люся промолчала. Ей не нравилось, когда говорили о мертвых. Редко когда это звучало искренне.

— Давай, поможешь разобрать верхние полки, — он кивнул на дальний стеллаж, где коробки были припорошены толстым слоем пыли. — Там старые записи, ещё с пятидесятых годов. Надо их снять, перебрать, да унести в кладовые. А то места совсем нет.

Люся взяла стремянку, приставленную к стеллажу, и начала аккуратно снимать коробки. Пыль взметалась в воздух, щекотала нос, оседала на одежде. Сверху особо остро пахло сыростью. Крыша в этом углу, наверное, подтекала. Девушка работала молча, перебирая папки, заглядывая в выцветшие документы. В основном это были старые церковные книги: приходы, расходы, списки прихожан, записи о венчаниях и отпеваниях. Истлевшие, почти рассыпающиеся в руках.

Отец Георгий что-то бормотал под нос, скрипел карандашом, иногда вздыхал. Люся старалась не обращать внимания. Но спокойствие продлилось до тех пор, пока он не встал и подошёл к ней почти вплотную, будто проверяя, как она работает. Люся напряглась.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, заглядывая ей в лицо. Пахло от него вином и потом, как обычно. — Сильно испугалась?

— Немного, — ответила она, отодвигаясь и беря следующую коробку. — Не привычна такие вещи наблюдать.

— Никто не привычен, — он помолчал, словно чего-то дожидаясь. — Но Господь даёт испытания только тем, кто способен их вынести. Ты сильная, Людмила. Я это всегда видел.

Люся опустила голову, делая вид, что целиком поглощена коробкой в руках. Пальцы бегло перебирали бумажки, нарочно взметая облако пыли.

— Спасибо, батюшка, — тихо ответила она, едва выдавливая слова. — Постараюсь оправдать доверие.

Отец Георгий не уходил. Она чувствовала его дыхание. Тёплое, с кисловатой винной нотой. Он часто пил после вечерней службы. Все знали, но никто не говорил вслух.

— Ты знаешь, — заговорил он вкрадчиво, — я всегда считал, что из тебя вышла бы хорошая послушница. У тебя правильное отношение к вере. Не как у некоторых… — он махнул рукой в сторону основного зала, — Легкомысленных. Многие приходят в веру лишь потому, что надеются либо получить благодать взамен, либо что Господь решит все их проблемы.

Люся не подняла головы.

— Но это ответственность. Я ещё не готова к такому шагу, — ответила она дрожащим голосом. — Мне нужно… подумать.

— Думать – это хорошо, — он сделал ещё полшага вперёд. — Но иногда думать – значит сомневаться. А сомнения – от лукавого.

— Я знаю.

Она отступила в сторону, унося коробку к столу в центре комнаты. Спиной почувствовала, как он проводит взглядом – от плеч до щиколоток. Внутри поднялась тошнота.

«Не осуждай», — сказала она себе. — «Не осуждай. Он священник. Он не может желать зла. Ты сама всё выдумываешь. Это искушение».

Но от этого не легче. Благо, в дверь постучали. Сухо, вежливо, два раза. Люся выдохнула, не понимая, когда успела задержать дыхание. Отец Георгий обернулся, и его лицо на секунду исказилось. Раздражение, быстро спрятанное за привычной улыбкой.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге показался Илья. Слегка ссутулился, входя в низкий дверной проём, и оглядел комнату с тем же спокойным, внимательным взглядом. Очки чуть сползли на нос, он поправил их костяшкой пальца.

— Простите, что отвлекаю, — мужчина перевёл взгляд с Георгия на Люсю. — Отец Александр сказал, что архивы здесь. Можно посмотреть?

–— А, это вы, — Георгий натянуто улыбнулся, скрещивая руки на груди. — И что же вам тут надо? — в голосе прорезалось недоверие, смешанное с собственнической ревностью к «своей» территории.

— Я внук Анны Петровны Мезенцевой. — мужчина прикрыл за собой дверь, — Она служила здесь лет тридцать назад. Псаломщицей.

Лицо отца Георгия изменилось. Он взял протянутую руку, медленно пожал.

— Анна Петровна… Да, помню. Хорошая была женщина. Набожная. Строгая. Вы не очень похожи.

— Бывает, — спокойно ответил Илья. — Я пошёл в отцовскую породу.

Илья не стал углубляться, и отец Георгий спрашивать не стал.

— Что ж, — он широким жестом обвёл комнату. — Смотрите. Только аккуратно – документы старые, многие рассыпаются. А мы с Людмилой как раз разбираем верхние полки.

— Постараюсь не мешать.

Илья прошёл в конец комнатки, Люся указала на стеллаж с нужными ему годами. Тот кивнул и принялся изучать корешки папок. Достал одну, начал неспеша просматривать. Девушка украдкой наблюдала за ним, продолжая свою работу.\В комнате стало теснее. Трое людей в маленьком пространстве, где каждый дышал по-своему: Георгий – тяжело и часто, Илья – ровно и почти неслышно, Люся – стараясь не вдыхать слишком глубоко, чтобы не набраться этой липкой тревоги и колючей пыли. Тишину нарушал только шелест бумаг, скрип карандаша и гул лампы.

— А что именно вы ищете? — спросил Георгий, не глядя на Илью – тот стоял к нему спиной.

— Записи, которые вела бабушка. От неё почти ничего памятного не осталось. Хочу найти хоть что-то, хотя бы увидеть её почерк. — пояснил Илья не оборачиваясь. Пальцы медленно перебирали пожелтевшие страницы, с выцветшими чернилами, которые почти невозможно было разобрать.

— Понимаю, — отец Георгий кивнул, возвращаясь к столу, но сел так, чтобы видеть обоих. — Сложно, когда от родных ничего не остаётся. А родители? Неужели они ничего из вещей бабушки не оставили?

Он всё же спросил.

— Всё осталось тут. Я её почти не помню. А мать мало что рассказывала. Не любила вспоминать этот город.

Люся подняла голову. В голосе Илья прозвучало что-то странное. Не горечь даже. Скорее нежелание углубляться в тему. Как будто он сам не хотел копаться в этих воспоминаниях.

— Не любила? — переспросил Георгий, чуть прищурившись. — Почему? У нас такой чудный городок, тихий, мирный.

— Не знаю. Может, потому что её здесь ничего хорошего не ждало.

Повисла пауза. Был ли в этих словах особый подтекст, понятный только Илье и батюшке? Мужчина отложил папку, взял другую. Люсе показалось, на корешке мелькнула не та дата. Не восьмидесятые, а... девяностые? Перепутал, или она сама в полумраке не разглядела?

— А вы давно здесь служите? — снова заговорил Илья, не поднимая головы.

— Уже лет двадцать пять, — с гордостью ответил Георгий. — Меня ещё старый отец Василий принимал. Тогда церковь была в плохом состоянии, почти заброшенная. Я много сил вложил, чтобы её восстановить.

— Значит, вы знали практически всех прихожан за это время?

— Почти всех, — кивнул священник, и в его голосе послышались нотки самодовольства. — Город маленький, люди редко отсюда уезжают, еще реже – приезжают новые. И я стараюсь запомнить каждого.

— И Борьку, наверное, тоже знали? — Илья поднял голову, и его взгляд через очки встретился с глазами Георгия.

В комнате стало тише. Даже лампа перестала гудеть, точно тоже прислушивалась.

— Бориса? — священник поморщился. — Как не знать? Иногда заходил в церковь. Нечасто. И не в трезвом виде. Я несколько раз говорил ему, что так нельзя, что он губит свою душу и тело. Но он не слушал.

— И как считаете, совсем пропащий?

— О, не то слово, — Георгий усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Он многим досаждал, любил нарваться на драку. Сидел за нанесение тяжких телесных, жену свою колотил. Такие уже не исправляются.

Люся слушала, не вмешиваясь, перебирая бумаги в очередной коробке. Но внутри росло напряжение. Она отметила, что отец говорит как-то иначе. Сказала бы, даже позволяет лишнего. А Илья опять за своё, снова допытывает своими дурацкими вопросами. Тем более странными для простого внука, который ищет бабушкины записи.

— Вы слышали, как его убили? — уточнил мужчина, шурша страницами, но сам же ответил. — Убийца зашил жертве глаза, рот, руки сложил на груди, подражая молитве. Не кажется вам, что в этом есть символизм?

— Почему у меня спрашиваете? Я не следователь.

— И тем не менее, вы священник. — Илья улыбнулся, — К тому же такой опытный, много знаете, наверняка очень наблюдательны.

Люся перевела беглый взгляд то на одного, то на второго. От слов мужчины Георгий заметно довольно поёрзал на стуле, поглаживая живот. Илья тоже это заметил и продолжил.

— Потому я и спрашиваю вас. Наверняка вы способны заметить куда больше.

Тишина в архиве стала совсем тяжёлой. Девушка так и замерла с полуоткрытой коробкой в руках, чувствуя, как воздух между двумя мужчинами наливается чем-то вязким, почти осязаемым. Отец Георгий смотрел на Илью долго. Секунд десять, не меньше. Пальцы его, пухлые, с пожелтевшими ногтями, лежали на столе неподвижно. Потом он улыбнулся. Не той приторной улыбкой, которую Люся привыкла видеть, а другой, осторожной, изучающей.

— Наблюдательность, сын мой, — наконец отозвался он, — как дар Божий, так и проклятие. Смотря как им пользоваться.

Илья не ответил. Только поправил очки.

— Вы к чему клоните? — насторожился священник, наклоняя голову. — Что Борька был грешником? Так я и не спорю. Но убийство – тоже грех. Даже если убиваешь грешника.

— А если убиваешь, чтобы очистить мир от скверны? — Илья взял следующую папку, не глядя на собеседника. — С точки зрения церкви это оправдано?

Георгий хмыкнул.

— Нет, конечно. Господь сказал: «Не убий». Точка. Неважно, кто перед тобой: святой или последний негодяй. Суд не в человеческих руках.

— Но убийца может считать иначе, — Илья поднял голову. — Это первое такое убийство на вашей памяти? Выглядит не как что-то обыденное. Скорее почерк. — выдержав паузу, словно решаясь сказать что-то ещё, все же добавил, — Участковый сказал, что рядом с телом нашли записку. "Не узри греха, не изреки греха, не сотвори греха". Значит, убийца был уверен, что карает грешного и имеет на это право.

По комнатке разнёсся треск. Отец Георгий слишком сильно надавил на карандаш, и его грифель отлетел куда-то в сторону. Помолчал. Его пухлые пальцы перебирали края стола, будто гладили невидимые чётки. Лицо стало каменным. Не испуганным. Настороженным. Люся знала это выражение. Так он смотрел на исповедующихся, которые признавались в слишком тяжёлых грехах.

— Откуда вам это известно? — спросил священник тихо. — Участковый не стал бы разглашать такие подробности первому встречному.

Илья пожал плечами.

— Я был утром на месте. Свидетель. Шёл по той улице в церковь, услышал крики, подумал, кому-то нужна помощь, побежал на звук. А это дружки жертвы проснулись, выползли на кухню и увидели труп.

— Неужели? Жаль, что вам пришлось лицезреть такую ужасающую картину.

Да, звучало логично, тогда пазл складывался.

— Так, что насчёт послания? — напомнил Илья, — может быть, вы знаете, что это значит? «Не узри, не изреки, не сотвори». Звучит как цитата. Из Писания?

Георгий поднялся из-за стола. Жест вышел тяжёлым. Он опёрся руками о столешницу, нависая над Ильёй, хотя тот всё равно был выше.

— В Писании нет таких слов, — отрезал священник. — Есть «не судите, да не судимы будете». Есть «не убий, не укради». Есть «возлюби ближнего своего». Того, что вы сказали, в канонических текстах нет. Это… — он запнулся, подбирая слово, — апокриф. Или больное воображение.

— Или новый религиозный культ, — спокойно добавил Илья.

Слова ударили по ушам. Люся до этого подозрительно притихшая, опустила коробку на стол, даже не заметив, что делала это слишком громко. Оба посмотрели на неё.

— Извините, — сказала она, хотя извиняться было не за что. — Я просто…

Она не договорила. Потому что в голове вдруг всплыло другое. Давнее. Размытое, как старое заплывшее фото: …тёмная комната, свечи. Тонкие, восковые, оплывшие. И голоса. Несколько голосов, которые шептали что-то хором. Слова были незнакомыми, страшными.

— Людмила? — голос отца Георгия вернул её в реальность. — Ты чего? Побледнела вся.

— Всё нормально, — быстро ответила она, отступая к стеллажу. — Просто душно. Пойду выйду на минуту.

Она почти выбежала из архива, не дожидаясь ответа. В коридоре было темно и удушливо пахло ладаном. Люся прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. В голову предательски просочился голос:

"Парень прав, это кара. Кара грешника. Он ведь это заслужил. Разве не чудесно, что убийца решил избавить мир от такого мерзавца? Намного справедливее, нежели бы была погублена очередная невинная душа".

Глава 4

Девушка вжалась спиной в стену, тяжело дыша. Казалось, внутри что-то копошится, как червяк в сгнившем яблоке. Руки на автомате принялись креститься.

— Нет, это грех. Нельзя так думать, глупая, — прошептала она самой себе, но мысли не затихали.

"Грех – это притворяться праведником, а на самом деле..."

— Люда?

Тихий мягкий голос прервал губительные мысли. Девушка распахнула намокшие глаза, сразу устремляя на юношу, что стоял перед ней.

— Ты чего тут? Плохо?

— Н-нет, Гриш, нет, всё хорошо, просто утомилась немного.

Тот тепло улыбнулся и подал руку, помогая отлепиться от стены.

— Пойдём, присядешь.

Они прошли по коридору, ближе к главному залу. Парень помог Люсе сесть на скамью, опустился рядом, позволяя опереться на себя.

— Знаешь, мне кажется, ты совсем не ешь, — сказал он, похлопывая её по спине, — Так нельзя. Ты же едва на ногах стоишь.

— Это не твои заботы, — тихо отозвалась она, чувствуя, как тело слабо дрожит.

— Как это не мои? — с каплей возмущения спросил он, — Все мы должны заботиться и помогать друг другу, разве не этому учит библия?

Люся ничего не ответила. Гавриил всегда казался ей слишком светлым для этого потерянного мира. Юноша со светлыми гладкими волосами, которые обычно он собирал в низкий хвост, серо-голубые глаза, слишком чистые, чтобы в них хоть раз отразилась даже толика скверны. Мягкие черты лица, исходящая от этого человека теплота. Так изображали ангелов в иллюстрациях. Ангельское имя, ангельский лик, ангельская душа.

Он был таким же прихожанином, как и Люся. Но батюшки доверяли ему помогать и во время богослужения. Даже свою рясу выдали. Официально священно-служителем он не был, но на форме настоял отец Алекандр. По слухам, старик хотел, чтобы парень стал его преемником. А ещё Гавриил был художником. Люся знала, что он помогает реставрировать иконы, хотя своими глазами никогда не видела. Но от него даже сейчас пахло деревом и скипидаром. Хоть какой-то иной запах среди бесконечного ладана.

— Ты слышал про Борьку? — внезапно даже для самой себя спросила Люся.

— Слышал. Ужасно. Мне очень жаль.

— Его? — в вопросе проскользнула капля осуждения, и Люся тут же прикусила внутреннюю сторону щеки.

— Конечно. — без раздумий ответил Гавриил, опуская на неё взгляд, — А тебе нет?

Девушка отвернулась, не решившись ответить.

— Сколько бы вреда он не причинил, никто из нас не в праве лишать жизни. Это самый страшный грех. Представь, вот ты живёшь и вдруг прекращаешь, просто потому что кто-то решил, что ты этого не достоин...

Голос Гавриила звучал мягко, почти ласково, но каждое слово падало в душу Люси тяжёлым камнем. Она опустила голову, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Пальцы побелели. Внутри всё сжималось от стыда и странного, непонятного раздражения.

"Никто из нас не вправе лишать жизни", — повторила она мысленно. Правильно. Конечно, правильно. Так учит церковь. Так учит Бог.

Но другая, тёмная часть сознания всё ещё шептала: "А если этот человек чудовище? Если он мучает других? Разве его смерть не избавление? Не защита невинных?"

Люся зажмурилась, прогоняя голос.

— Ты прав, — согласилась она, не поднимая глаз. — Ты абсолютно прав, Гриш. Я... я просто не подумала.

— Ты устала, — он снова погладил её по спине, успокаивающе, по-дружески. — Такие вести всегда выбивают из колеи.

Она кивнула. Молча. Потому что боялась, если откроет рот, оттуда вырвется что-то неправильное. Что-то, что он не должен услышать. В коридоре послышались шаги. Люся подняла голову и увидела Илью. Он выходил из архива, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула. Очки блеснули в полумраке. Он заметил её на скамье, рядом с Гавриилом, и на секунду задержал взгляд. Люся не знала, что прочитала в его лице. Может, любопытство. Может, эту вредную привычку всё подмечать. А может, ей просто показалось.

— Всё в порядке? — спросил Илья, подходя ближе.

— Да, — торопливо ответила она. — Просто голова закружилась.

Гавриил поднялся, улыбнулся Илье той же светлой, открытой улыбкой.

— Вы, наверное, тот самый Илья? — спросил он. — Отец Александр рассказывал. Говорил, что вы приедете.

— Он самый, — Илья кивнул, не улыбнувшись в ответ. — А вы?

— Гавриил, — парень протянул руку. — Помогаю здесь, чем могу.

Илья пожал ладонь. С виду без лишнего энтузиазма, но когда парень уже хотел отпустить руку, нарочно удержал его ладонь.

— Священник? — предположил мужчина, оглядев одежду.

— Почти, — уклончиво ответил тот, скорее и сам не зная, как обозначить своё положение.

— И как, нравится?

Вопрос прозвучал нейтрально, но Люсе почудилось в нём что-то скептическое. Возможно, не понимал, зачем молодой человек в здравом уме может пойти в священники. Гавриил не смутился.

— Это не про "нравится", — ответил он спокойно. — Это про призвание. И долг перед Господом.

— Возможно.

Они стояли друг напротив друга и выглядели как части, отколовшиеся от разных гравюр. Один нежный, под лучами солнца словно и вовсе сотканный из акварели и пастели. Другой мрачный, треснутый, готичный витраж из какого-нибудь склепа.

— Вы нашли, что искали? — Люся вклинилась в разговор, пытаясь разбавить непонятное напряжение.

— Частично, — ответил Илья. — Отец Георгий обещал помочь с доступом к старым журналам. Сказал, что некоторые хранятся в кладовой, ключ у него. Приду завтра.

— А сегодня?

— Сегодня, наверное, пойду разбирать дом, — Илья пожал плечами. — Двадцать лет запустения. Есть чем заняться.

Он достал пачку сигарет, покрутил в пальцах, но курить не стал. В церкви было нельзя. Затем замер, вновь взглянул на юношу.

— Не хочешь помочь?

— Чем? — Гавриил явно удивился такой внезапной просьбе, — Разобрать хлам?

— Да, думаю, там могло что-то остаться. Не только в доме, в сараях видел мешки с вещами. Иконы или что ещё. Я бы мог передать какие-то вещи церкви. Может, раздадите нуждающимся. — Илья глянул на Люсю, что рывком поднялась со скамейки, — Просто ты тут, смотрю, один молоденький. Остальные старики, да женщины.

Девушка уже хотела влезть, потому что эта просьба казалась подозрительной, как и этот человек целиком, но парень без долгих раздумий ответил.

— Конечно, буду рад. К тому же лишние пожертвования церкви не помешают.

— Вот и отлично. — Илья усмехнулся, хлопнув парня по плечу. — Ты когда заканчиваешь? Я могу за тобой заехать.

— Сегодня к пяти могу освободиться.

Мужчина кивнул и уже собирался уходить, как его окликнула Люся.

— Илья, а я... можно я тогда тоже с вами поеду? Интересно посмотреть...

Хотя конечно ей просто было беспокойно отпускать Гришу одного. Илья оглянулся, задумчиво помолчал, но потом пожал плечами.

— Если хочешь. — вернул он когда-то сказанную ей самой фразу.

И ушёл. Они с Гришей смотрели ему вслед, пока мужчина не скрылся за дверьми.

— Странный, — констатировал Гавриил, но без осуждения. Скорее с любопытством.

— Да, — согласилась Люся, уже и сосчитать не могла, сколько раз за день прозвучала эта мысль. — Очень. Про Борьку спрашивал, говорит мол «не считаете, что убийца кто-то из вашей церкви?»

Парень повернулся к ней, но тактично промолчал. Солнечный луч упал на них с высокого окошка, сев в этом полумраке полосой на его светлые волосы. Теперь они казались почти пепельными, а глаза – слишком прозрачными, будто промытыми долгими молитвами. Люся поймала себя на мысли, что никогда не видела его злым. Или раздражённым. Или даже просто уставшим.

«Может, он вообще не способен на тёмные чувства», — подумала она. И тут же укололась завистью. Греховной, гадкой.

— Ты правда хочешь поехать? — спросил Гавриил. — Или боишься оставлять меня с ним одного?

Люся не ответила. Потому что оба варианта друг другу не противоречили.

— Не думай ничего такого, я уверен, он безобидный, — заверил парень, поправляя волосы, выбившиеся из хвоста. — Хороший человек. Просто уставший. Городская жизнь выматывает. К тому же, как принято говорить, не суди книгу по обложке. Ничего дурного он не сделал.

— Может, хорошо притворяется, — упрямо прошептала Люся, не глядя на Гавриила. — А что он делал или не делал мы знать не можем. Ты слишком добрый, Гриша. Так тоже в наше время нельзя. Опасно.

— А ты слишком подозрительна, Люда, — Гавриил мягко коснулся её плеча. — Все мы не безгрешны до конца, и не нужно во всех эти грехи разглядывать.

«А я и не ищу, — хотела ответить она. — Я просто вижу».

Но промолчала. Потому что знала: её «вижу» слишком часто пугало людей.

— Ладно, — она отряхнула юбку, нарочито медленно оглядываясь. — Мне надо возвращаться в архив. Отец Георгий, наверное, уже заждался.

— Сходить с тобой? — предложил он, видимо, заметив, что она не особо горит желанием возвращаться, — У меня важных поручений пока нет. Могу помочь с архивами.

Девушка неловко отвернулась, чтобы не пересекаться с его тёплым, заботливым взглядом. Но по крайней мере от него не хотелось прятаться.

— Н-ну... если предлагаешь, — Люся неуверенно покосилась на дверь кладовой, — Тогда пойдём. А то одной скучно.

Гавриил коротко кивнул, и они двинулись обратно по коридору. Отец Георгий встретил их с той же натянутой улыбкой. Илья ушёл, и священник явно повеселел, всё ещё выписывая что-то в журнал.

— Всё хорошо? — спросил он, не глядя.

— Да, батюшка.

— И ты, Гаврюша, пришёл нам помочь?

— Пока есть время, — парень ответил очередной улыбкой.

Люся не понимала, как он не устаёт. Не болит ли лицо под конец дня? Первое время они молча работали. Гавриил складывал папки, тетради, записи, которые перебрала Люся, сортируя по годам. Батюшка же молчанье вынести оказался не в силах. Заговорил.

— Тот парень… — Георгий помолчал, будто взвешивая слова. — Что вы о нём думаете?

Люся взяла очередную коробку.

— Не знаю. Мы только сегодня познакомились.

— Он мне не нравится, — признался священник неожиданно резко. — Слишком любопытный.

Люся не ответила. Потому что думала о том же самом.

— Разве участливость – плохо? — удивился Гавриил, перенося пыльные стопки с одного стола на другой, чтобы освободить место, — Меня бы тоже встревожила смерть человека, даже если я его не знаю. Тем более такая трагичная.

— Эх, сын мой, были бы ещё все такими светлыми как ты.

Время в архиве тянулось медленно. Люся перебирала бумаги, складывала их в стопки, иногда останавливалась, чтобы прочитать пожелтевшие строчки. В основном – скучные записи: «такого-то числа крещён младенец такой-то», «такого-то отпета раба Божия такая-то». Сухие, официальные. Ничего личного.

Отец Георгий засобирался ближе к обеду. Поднялся из-за стола тяжело, опираясь на спинку стула, перекрестился на висевший в углу образ. Взгляд его на мгновение задержался на Люсе – той пристальной, липкой секундой, от которой девушка привычно опустила глаза.

— Мне пора, — сказал он, поправляя рясу. — Скоро служба. А вы тут… — обвёл рукой комнату, — разбирайтесь. Только аккуратно, ничего не потеряйте.

— Конечно, батюшка, — отозвался Гавриил, не отрываясь от папки.

— Людмила, — Георгий сделал шаг к двери, но замер, словно вспомнив что-то. — Ты сегодня к вечерней планируешь остаться?

— Хотела, но… — она мельком глянула на парня. Наверное, не стоило батюшке говорить, что они собирались идти к Илье. — У меня дела появились.

Георгий чуть нахмурился – уловила краем глаза – но не сказал ничего. Только кивнул и вышел, оставив за собой запах ладана и вина. Люся выдохнула, сама не заметив, что задерживала воздух в лёгких. Гавриил, кажется, ничего не заметил или сделал вид. Он тихо напевал что-то под нос, склонившись над стопкой бумаг. Люся прислушалась: что-то из церковного обихода, тропарь или кондак, она не разбиралась. Слова текли плавно, почти бессознательно – будто он и не замечал, что поёт.

Она вернулась к стеллажу. Дальняя полка, почти под потолком, была заставлена коробками. Некоторые разваливались от времени, перевязанные бечёвкой, другие – новее, с приклеенными скотчем бумажками. Люся взяла стремянку, поднялась на две ступеньки и начала снимать верхние, осторожно передавая их на стол. Гавриил поймал одну из коробок, поставил рядом с собой.

— Тяжёлые.

— И ещё более пыльные.

Люся взяла следующую. Коробка оказалась меньше остальных, картонная, без надписей, перетянутая лентой, которая давно потеряла клейкость. Она поставила её на стол, провела рукой по крышке – пыль осела на пальцах серым налётом. Открыла.

Внутри лежали письма. Много писем – конверты разного размера, цвета, плотности. Некоторые ещё запечатанные, другие – раскрытые, с выцветшими марками. Пахло от них старой бумагой, плесенью и чем-то едва уловимо сладковатым. Люся осторожно взяла верхний конверт. Адрес написан от руки, чернила расплылись, почти ничего не разобрать. Только дата: 1985 год.

— Письма, — пробормотала она под нос, слезая со стремянки. — Много писем.

Наверное, в церковь приходили. Люди писали батюшкам, просили совета, молитв. Раньше так часто делали. Девушка перебирала конверты, складывая их стопкой. Гавриил заметил, тоже подошёл и взял одно письмо, повертел в руках.

— Может, здесь и найдётся что-то от бабушки того парня, — предположил он.

— Может быть.

Она мельком взглянула на даты: восемьдесят седьмой, девяносто третий, две тысячи первый. Разные годы, разные почерки. Люся разбирала их медленно, стараясь не повредить пожелтевшую бумагу. Гавриил работал рядом, раскладывая письма по годам, иногда останавливаясь, чтобы прочитать, видимо выискивая имя отправителя.

В основном содержание было скудным. Благодарности за молитвы, просьбы помянуть усопших, жалобы на здоровье, на детей, которые забыли дорогу к Богу. Одно письмо от женщины, которая умоляла отца Василия (тогдашнего настоятеля) уговорить её мужа не пропивать последние деньги. Другое – от старухи, которая жаловалась, что соседка украла у неё курицу для принесения в жертву дьяволу.

Люся перебирала письма, не вчитываясь глубоко. Но когда дошла до середины коробки, пальцы нащупали что-то иное. Конверт был плотнее, бумага грубее, и свёрнуто письмо было не просто пополам – вчетверо, а потом ещё треугольником. Будто человек специально старался сделать его незаметным. Люся вытащила его, развернула, взглянула на дату: 1979 год.

Она оглянулась на Гавриила. Тот уже сидел к ней спиной, разбирая другую стопку, и что-то снова тихо напевал. Люся отвернулась, вглядываясь в письмо. Чернила почти выцвели. Коричневые буквы на жёлтой бумаге сливались, некоторые слова угадывались только по смыслу, некоторые исчезли совсем. Люся поднесла лист ближе к лампе, щурясь.

«…люди в последнее время тревожны…» Ниже – пропуск, пятно, размазанная строка. «…милиция ничем не помогает, а как жить дальше? В вечном…» Опять пробел. Люся провела пальцем по бумаге, будто надеясь восстановить стёртое. «…Я уезжаю, батюшка, простите, что не прощаюсь, но…» И ниже, уже ближе к концу, криво, торопливо, словно рука дрожала:

«…до сих пор во снах я вижу покойников с сшитыми глазами…»

Глава 5

По коже пробежали мурашки. Люся перечитала последнюю строчку трижды. Четырежды. Буквы не менялись, не складывались в другие слова. «Сшитые глаза» – чётко, недвусмысленно. В груди стало тесно. Она опустила письмо на колени, чувствуя, как пальцы дрожат. 1979 год. Тогда она ещё не родилась. Но кого-то в те года уже убивали так? Зашивали глаза. И кто-то писал об этом батюшке. Кто-то видел это в кошмарах. И, возможно, не во снах – тоже? Убийцу не поймали и теперь он снова взялся за своё? Люся могла бы списать это на какие-то личные фантазии автора сего послания, но не особо верила в такие совпадения. Слишком уж специфичная деталь.

— Люда? — голос Гавриила заставил её вздрогнуть.

— Что? — она быстро сложила письмо, сунула его в карман юбки.

— Ты чего застыла? Нашла что-то?

— Нет, — ответила она, стараясь не заикаться. — Нет, ничего. Просто… плохо читается. Чернила выцвели.

Гавриил посмотрел с лёгким недоумением, но не стал допытываться. Только пожал плечами и вернулся к своим бумагам. А в груди заныло угнетающее чувство.

«Врать нехорошо, Людмила»

Девушка ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя на коробку с письмами, но не видя её. Перед глазами стояла фраза: «покойники с сшитыми глазами». Пальцы сами собой коснулись кармана, где лежал сложенный треугольник. Нужно было показать его кому-то. Отцу Александру? Но тот старый и вечно уставший, и всегда говорит, что прошлое нужно оставлять прошлому. Гавриилу? Нет, его пока не хотелось тревожить ещё больше. Он слишком впечатлительный.

Или… Илье?

Мысль пришла неожиданно. Мужчина ищет что-то в архивах, интересуется смертью Борьки, задаёт подозрительные вопросы. Может, ему это письмо будет интересно? Может, он и сам что-то расскажет взамен на помощь? Люся закусила губу.

— Я пойду проветрюсь, — сказала она, поднимаясь. — Скоро вернусь.

— Хорошо.

Она вышла в коридор. Отошла к окну в конце коридора, где сквозь мутное стекло пробивался бледный дневной свет. Достала письмо, развернула снова. При дневном освещении чернила проступили чуть лучше, но ненамного. Люся прочитала всё, что могла:

«Батюшка, простите, что беспокою, но сил моих больше нет. Люди в последнее время тревожны, и я сам не свой. Не знаю, кому рассказать, кроме вас. Милиция ничем не помогает, а как жить дальше? В вечном страхе? Я уезжаю, батюшка, простите, что не прощаюсь, но мне страшно здесь оставаться. Вашими молитвами только и держался, а теперь и они не спасают. До сих пор во снах я вижу покойников с сшитыми глазами. Не могу больше. Простите. Грешный раб Божий Николай».

Подписи почти не видно – только «Ну…» и что-то ещё, расплывшееся пятном. Может быть, фамилия. Может быть, нет. Люся сложила письмо, спрятала обратно. Сердце стучало где-то в горле. «Покойников». Значит, жертв было несколько? Или это лишь абстрактные мертвецы? Вероятно, убийство до или в 1979 году было. Может, и не одну. Значит, кто-то уже делал это тогда. А теперь – снова. Через почти сорок лет.

Она вернулась в архив. Гавриил сидел на том же месте, разбирая следующую коробку. Увидев её, улыбнулся – светло, беззаботно. И Люся подумала: какой же не хотелось втягивать его в эти тревожные мысли. Подальше от убийств, зашитых глаз, ни старых писем, от которых холодеет внутри.

— Гавриил, — позвала она, сама не зная зачем.

— М?

— Ты… ты веришь, что зло может жить очень долго и его… сложно искоренить до конца?

Он поднял голову, внимательно посмотрел на неё. Серо-голубые глаза блеснули в полумраке.

— Зло… — он нахмурился, пытаясь подобрать слова, — Думаю, оно есть всегда и возрождается без корня или семени. Есть свет, разве можно его искоренить? Так и тень появляется… скажем так, при определённых обстоятельствах. Мир устроен гораздо сложнее, чем чёрное и белое. — взмахнул рукой, пытаясь подобрать пример, — Когда рисуешь натюрморты карандашом отмечаешь тени, полутени, блики. И таких тонов можно создать множество. В жизни так же, но… — парень неловко кашлянул и поджал губы, — не будем ударяться в философию. Надеюсь, я понятно изъяснился?

Люся только кивнула, пытаясь переварить сказанное. На этот миг ей стало на каплю спокойнее.

Ближе к пяти они закруглились. Люся передала последнюю перебранную коробку Гавриилу, и тот отнёс её к выходу, где уже стояла стопка для переноса. Спина ныла, пальцы были серыми от пыли, в горле першило от этой трухи. Зато освободилось почти два стеллажа.

— На сегодня хватит, — сказал Гавриил, выпрямляясь и потянувшись так, что хрустнули позвонки. — Остальное завтра доделаем.

Люся снова лишь кивнула, хотя уже не была уверена, что завтра будут силы хоть на что-то. Они перенесли отсортированные папки и коробки в дальнюю кладовую, маленькую каморку без окон, где уже стояли такие же стопки, перевязанные бечёвкой. Люся, выходя последней, прикрыла дверь, которая скрипнула так, что зубы заныли.

— Подождёшь? — спросил Гавриил, оглядываясь на ходу, — Я быстро переоденусь и пойдём.

— Конечно, — Люся, отряхнула юбку от полосы пыли. — Я подожду на улице. Подышу свежим воздухом.

Гавриил скрылся в боковой комнатушке. Люся же пошла к выходу, машинально кивнула мужчине, что стоял у икон. Тот даже не заметил.

На улице уже начинало темнеть. Туман снова вернулся белёсой пеленой, что висела между домами, размывая дальние улицы. Фонари ещё не зажглись, но вечерняя темнота наступала быстро. Где-то с соседних улиц, слышались звонкие голоса. Молодежь гуляла, смеялась. Голоса глухо доносились сквозь сырой воздух.

Люся поёжилась, натянула платок ниже, закрывая лоб и уши. Ветер усилился, холодный, пронизывающий, пахнущий мокрой землёй и прелыми листьями. Она отошла от церковных ворот, встала под старым клёном, чьи ветви нависали над тротуаром чёрными корявыми пальцами.

В голове крутилось письмо. Покойники с зашитыми глазами. 1979 год. Николай, который уехал, потому что не мог больше.

«Уехал ли он или не решился? — подумала Люся, и сердце пропустило удар. — Что, если он остался? Что, если живёт здесь до сих пор. А если уехал? Сбежал ли он от тех кошмаров или они всё ещё его преследуют?»

Она огляделась. Двор церкви был пуст. Только старые надгробия у ограды. Серые, покосившиеся, заросшие мхом. Кресты чёрными силуэтами торчали из земли. На старом кладбище уже давно никого не хоронили. Оно лишь стоит и нагоняет ещё большую тоску на местные пейзажи и без того унылого городка. Хотя что тут не нагоняет тоску? Тёмные, узкие улочки, уставшие дома, окна, что всегда гасли слишком рано. Там, за домами раскинулся лес. А в лесу затерялась заброшенная часовня. И многими забытая психушка за «ржавой» лесополосой. И новое кладбище на границе с лесом. И ещё множество мест, где могло скрываться зло.

«Убийца где-то рядом», — подумала Люся, и эта мысль пришла с пугающей уверенностью. Холодная, липкая, осязаемая. — «Наверняка он не сидит в каком-нибудь склепе, как книжный маньяк, он же где-то в этих домах, да? Ходит по тем же улицам…»

Девушку хлопнули по плечу, заставляя вздрогнуть.

— Люда.

Она обернулась. Гавриил уже оказался рядом. Рясы на нём не было. Вместо неё бежевый плащ. Тот самый, который модники по типу Нинки называли «тренч», хотя Люся не особо понимала зачем давать кучу наименований одной и той же одежде, если там лишь минимальные различия. Плащ есть плащ.

Но ему шло. Он в принципе всегда одевался так, будто приехал из большого города. Хотя и удивительным не было – Люся знала, что его родители богатые люди. Деньги на дорогие вещи у него были в достатке. Только вот по какой-то причине парня сослали сюда, жить в прабабушкиной квартире в захудалом городке. Она никогда не интересовалась почему, да и не была уверена, что Гавриил ответит. Говорить о родителях он не любил. Люся поймала себя на мысли, что смотрит слишком долго. Опустила глаза.

— Зачем пугаешь?

— Я не хотел, — он улыбнулся, туже затягивая пояс на плаще. — Просто смотрю, ты стоишь как истукан, подумал, что уже ледяной коркой покрылась.

Люся невольно фыркнула. Гавриил умел разряжать обстановку, даже когда внутри всё сжималось от тревоги. Издалека послышался шум мотора. Он плавно нарастал, а вместе с тем в тумане проявился свет фар. Из дымки выплыла машина. Тёмный седан припарковался возле ворот. Илья заглушил двигатель, вышел. Одёрнул распахнутое пальто, подходя к калитке.

— Готовы?

— Всегда готовы, — парень двинулся к машине. — Уже не терпится посмотреть на ваше наследство.

Гавриил без лишних раздумий открыл переднюю дверь и сел, будто и не собирался ехать с человеком, которого видел всего пару раз в жизни. Люся помедлила. Постояла у задней двери, пока Илья, прислонившись к капоту, не спросил:

— Порядок?

— Д-да, — ответила Люся, всё же залезая в салон, — Задумалась, простите.

Она захлопнула дверь, чувствуя, как внутри поднимается то самое липкое беспокойство. Илья сел за руль, хлопнул дверью и завёл машину. Двигатель заурчал, и они тронулись. Девушка оглянулась, наблюдая как церковь остаётся позади, постепенно становясь лишь чёрным силуэтом на фоне туманного неба.

Глава 6

Дом стоял в глубине участка, утопая в мокрой от дневного дождя высокой траве. Фары выхватили покосившийся забор, старую иссохшую яблоню со скрюченными и голыми ветвями, тропинку, выложенную ржавым шифером, что когда-то был дорожкой. Илья заглушил двигатель, и тишина вернулась. Её разбавил ветер, шуршащий травой, да где-то далеко перелаивались дворняги.

— Ну, мы на месте, — от лёгкой неловкости обозначил он очевидное, открывая дверь.

Ребята вылезли из машины, и ноги сразу же увязли в давно не кошенных зарослях. Трава, сырая, уже желтеющая, доходила почти до колен. Грязь хлюпнула под подошвами. Люся подняла голову, разглядывая дом при свете уличного фонаря, который еле дотягивался до фасада.

Дом оказался не таким уж маленьким, как ей показалось, когда они только подъезжали. Одноэтажный, но вытянутый, с мезонином под двухскатной крышей, где темнело заколоченное окно. Стены из тёмного, почти чёрного от времени дерева, наличники резные, но рассохшиеся, кое-где покосившиеся. Крыльцо скрипнуло под ногами Ильи. Он поднимался первым, вытаскивая ключи из кармана.

— Осторожно, ступенька прогнила, — бросил он через плечо.

Гавриил шёл за ним, не боязливо, но внимательно, оглядываясь по сторонам. Люся замыкала шествие, стараясь не смотреть на тёмные окна соседних домов. И ей казалось, оттуда кто-то наблюдает. Она почти не знала людей, что жили в этом районе, от этого становилось тревожнее. Илья открыл дверь. Внутри пахло сырой штукатуркой, старой древесиной и затхлостью в целом. А ещё немножко, дымом. Настоящее забвение.

— Света здесь давно нет, — сказал мужчина, пропуская их внутрь. — Но есть свечи и керосинки. Печку затопил перед выездом, так что внутри тепло.

Он прошёл вперёд, и Люся услышала, как чиркнула зажигалка. Мягкий жёлтый свет разлился по прихожей. Илья зажёг свечу в стеклянном стакане, поставил на полку. Потом ещё одну, третью. Затем чиркнул спичкой о коробок, и керосиновая лампа под потолком загорелась ровным, чуть дрожащим пламенем. Люся огляделась. Они стояли в большой горнице, видимо, бывшей гостиной. Стены из грубых досок, покрашенных когда-то в зелёное, но краска облупилась, обнажая тёмное дерево. В углу старая этажерка с книгами, накрытая выцветшим голубоватым кружевом. Под ногами скрипели половицы. Чуть дальше, в конце комнаты красовалась печка, из щелей которой пробивался красноватый свет. В комнате и правда было тепло, почти жарко после уличной сырости. Илья поставил лампу на массивный, деревянный стол с потёртой столешницей, на которой стояла кружка с остатками кофе и пепельница, полная окурков.

— Во дворе я начал разбирать вещи, — сообщил он, не снимая пальто. — Бабушка много чего накопила. Всё в сарае и в доме. Не думал, что тут осталось столько вещей. Один я тут неделю всё разгребать буду.

— Ничего, разберёмся, — кивнул Гавриил, тоже оглядываясь. — С чего начать?

— Займитесь комнатами, — Илья махнул рукой в сторону коридора, где темнели дверные проёмы. — Там шкафы, комоды, старые вещи. Мусор – в мешки, во двор под навес. Что может вам пригодиться – откладывайте в другие мешки и оставляйте в зале. Потом найму машину, привезём к церкви. — немного погодя добавил, — На кухне тоже бардак. Я выгреб часть посуды, сложил в тазы. Может, и это нужно, посмотрите.

Люся кивнула, хотя внутри шевельнулось желание оказаться дома. Рыться в чужих вещах было неловко, да и непривычно. Даже если её об этом просили. В детстве она верила, что в каждой вещи живёт память хозяина, и трогать её почти грех. По крайней мере так говорил отец, чтобы она не хватала «то, что хватать не следует».

«Глупости, — сказала она себе. — Ты помогаешь человеку. Это доброе дело».

Илья тем временем достал фонарик. Большой, чёрный, похожий на те, что носят полицейские или охранники в фильмах. Повертел в руках.

— Я пока займусь гаражом. Там тоже вещей полно. Если что, я в конце двора. Кричите, услышу.

— Может, лучше там помочь? — уточнил Гавриил, уже бродящий по коридору и заглядывающий в комнаты.

— Пока нет. Разбирайтесь здесь.

Илья вышел. Дверь за ним закрылась, и в доме стало тише. Только потрескивали свечи да гудела печка, разгрызая дрова. Люся и Гавриил переглянулись.

— Ну что, — парень улыбнулся, стягивая тренч, — начнём?

Они пошли в первую комнату. Ту, что справа от коридора. Это оказалась спальня. Узкая, длинная, с одним окном, выходящим во двор. Внутри стояла старая кровать с металлической спинкой и сетчатым основанием. Люся поёжилась. Такие ассоциировались со старыми больницами. Матрас снят, лежал на полу, завернутый в полиэтилен. У стены покосился платяной шкаф, массивный, с резными дверцами, какие в старину делали на заказ.

Гавриил открыл шкаф, и на них пахнуло нафталином. Внутри висели платья: старомодный крой, плотная ткань, с высокими воротниками и длинными рукавами. Снизу горой навалена обувь: туфли на низком каблуке, валенки, какие-то сандалии. На верхней полке шляпы, скрученные в трубочку газеты, стопки постельного белья, пожелтевшего от времени.

— Бабушка, видимо, не бедствовала, — заметил Гавриил, осторожно вынимая одно из платьев.

— Похоже, — пробубнила Люся, раскрывая мешок.

Дальше работали молча. Складывали более-менее годные вещи и погружали в большие мусорные мешки, которых Илья им оставил целый рулон. Платья, юбки, кофты. Потом Гавриил выгреб ящики комода. Там лежали открытки, старые фотографии, закладки для книг. Железная коробка из-под конфет, в которой лежали нитки, иголки, пуговицы и тонкий кусок мыла. Всё это они складывали в отдельный пакет. Илья сказал, что посмотрит потом, может, что-то захочет оставить.

Люся покрутила в руках очередную чёрно-белую фотографию: молодая женщина в платке, с твёрдым взглядом, стоит на фоне того самого дома, когда тот выглядел цивильно. Рядом мужчина в военной форме. На обороте подпись: «Анна и Витя, 1962».

— Хоть внешне и не очень похожи, но бабушка такая же хмурая, как и внук. — скучающе заметила она, показывая фото Гавриилу.

— Да, что-то есть, — тот взял снимок, посмотрел, аккуратно положил в пакет. — Тот же взгляд.

Люся усмехнулась про себя. Ещё один наблюдательный. Первую комнату опустела быстро. Мешки наполнялись, становились тяжёлыми, и Гавриил время от времени выносил их – мусор во двор, как и сказано, складывая под навес, где уже стояли несколько таких же, оставленных Ильёй, другие – в зал. Люся оставалась в доме, продолжая разбирать следующие шкафы. Потом перешла на кухню.

Та была маленькой, тесной, с низким потолком и закопчёнными стенами. Пахло здесь старой сажей, керосином и чем-то прелым. На столе громоздились кастрюли, сковородки, чугунки, сложенные в медные тазы, те самые, о которых говорил Илья. Посуда была старой, но крепкой, некоторые вещи явно ручной работы, с выбитыми узорами на ручках.

Люся начала перебирать тарелки. Глиняные, фаянсовые, с трещинами и сколами, с выцветшими синими цветочками по краю. Складывала стопками. Кружки отдельно. Вилки, ложки, ножи в другой таз. Разбитое или повреждённое – в мусор. Работала механически, почти не думая. Руки сами знали, что делать: взять, протереть тряпкой, положить в нужную стопку. Гавриил был в другой комнате, время от времени заходил, забирал полные мешки, приносил новые. Они перекидывались парой слов между делом и снова затихали.

А в голову Люсе снова лезли непрошенные мысли. Она всё вспоминала про письмо, про убийства, про злое совпадение или скорее то, что это никакое не совпадение. Отложила очередную тарелку, потерла переносицу. Печка гудела, в доме стало совсем жарко. Люся сняла платок, положила на стул, а пальто уже давно висело на гвоздике в коридоре. Длинная коса упала на плечо, но девушка откинула её назад, чтобы не мешала.

Когда полезла разгребать огромный буфет, заметила среди пыльных сервизов и шкатулок альбом. Старый, с выцветшим замшевым переплётом, перетянутый бечёвкой. Люся взяла его, открыла, пролистала. Фотографии чёрно-белые, пожелтевшие, с рваными краями. Люди в старомодной одежде стоят на фоне домов, леса, церкви. Кто-то улыбается, кто-то серьёзен. Одни и те же лица от страницы к странице, но на одной из последних – лишь один снимок, от которого по коже пробежали мурашки.

Группа людей. Мужчины и женщины. Стоят на фоне леса и, кажется, старой часовни. Было плохо видно – на снимке ночь и единственное освещение – костер где-то вне кадра. В центре стоял мужчина в рясе, с длинной бородой, с крестом на груди. Рядом с ним женщина, молодая, с платком на голове. Бабушка Ильи. Лица остальных Люся не узнала – в этом альбоме они не попадались. Кто эти люди? Что происходит на фото? Что-то в этой фотографии было неправильное. Хотя все улыбались. Казалось, это просто забава, шутка. Наверное. Фото было зажато между страниц, будто и вовсе не отсюда, а выпало из другого альбома или

Она перевернула снимок. На обороте серая надпись, размытая, почти стёртая. Люся поднесла фото к керосиновой лампе, щурясь.

«Ду… …г. 1978».

Слова было уже не понять. Но временной промежуток подозрительно знакомый.

— Нашла что-то? — голос Гавриила раздался за спиной, и она чуть не выронила альбом.

— Нет, — ответила Люся, растерянно захлопнув альбом. — Нет, просто… фотографии. Надо Илье показать. Может заберет на память.

Она убрала альбом в пакет с другими вещами. Гавриил прищурился, следя за движением, но ничего не спросил.

— Я схожу проверю, как там Илья, — сказал он, вытирая руки о тряпку. — Да и поздно уже, домой пора.

— Хорошо, — кивнула Люся. — Иди. А я тут закончу.

Дверь тихо хлопнула, и девушка осталась в доме одна. Тени от свечей плясали на стенах. Печка потрескивала, изредка стреляя угольками. Где-то за окном скрипнула ветка, и Люся машинально повернулась на звук, вглядываясь в окно. Ничего, только чернота за стеклом, только туман, который прижался к окну белесым пятном.

Минут десять она пыталась заняться делом, но не выходило. Вечно отвлекали сторонние шумы – то осыпающаяся со стен штукатурка, то шелест травы на улице, то вой собак. Когда в доме был кто-то ещё – это воспринималось спокойнее. Девушка не выдержала. Отправилась на улицу. Гараж как на зло стоял в глубине двора, почти у самой лесной кромки.

Люся шла на свет. Узкая полоса, пробивавшуюся сквозь щели ржавых ворот. Трава под ногами хрустела, цеплялась за подол юбки, где-то в темноте снова противно скрипнула ветка. Девушка не смотрела по сторонам. Боялась увидеть то, чего видеть не хотела. Собаки разрывались лаем где-то за домами. Глухо, надрывно, будто учуяли чужого. Она прибавила шаг и споткнулась о торчавшую из земли калошу. Старую, прорезиненную, наполовину вросшую в грязь. Не удержалась, упала на колени, больно ударившись ладонями о щебень. Пальто зачерпнуло мокрую землю. Она выругалась шёпотом, сама от себя не ожидая, тут же перекрестилась и поднялась, отряхивая пальто.

В этот момент раздался звон.

Резкий, металлический, как будто кто-то ударил железом о железо. Прямо из гаража. Люся замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Она не знала, что это было. Инструмент упал? Полка рухнула? Или, не дай бог, что-то тяжёлое на кого-то свалилось? Она бросилась к воротам. Рванула вперёд, царапая руки о ржавый металл, проскользнула в щель и замерла на пороге. Внутри горела керосиновая лампа. Её жёлтый свет выхватывал из темноты бетонный пол, заставленный ящиками, старые стеллажи с банками и бутылками, закопчённые стены. И двух человек.

Илья стоял спиной к ней. И он держал в руках ружьё. Руки сжимали цевьё и приклад крепко, по-хозяйски. Он был вполоборота к Гавриилу, который стоял напротив напряжённый и застывший на месте. Светлые волосы выбились из хвоста, падали на лицо, и в полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Что здесь происходит? — голос Люси прозвучал жалобней, чем она планировала.

Илья обернулся. Ружьё в его руках качнулось, и Люся невольно отшатнулась.

Глава 7

Мужчина не целился. Повернулся вместе с оружием, и Люся увидела: ружьё было согнуто пополам, открыто. В патронниках зияла пустота.

— Ты чего? — Илья нахмурился, глядя на неё поверх очков.

— Я… — Люся обхватила себя руками, пряча дрожащие пальцы. — Я услышала звон. И подумала, кто-то упал…

— Ящик с инструментами уронил, — Гавриил кивнул в угол, где на полу валялся перевёрнутый металлический ящик, из которого высыпались гаечные ключи и отвёртки. — Полез на полку и задел.

Он улыбнулся. Та же светлая, открытая улыбка. Но неприятный осадок остался.

— Ружьё, — сказала она, переводя взгляд на Илью. — Зачем оно вам?

— Нашёл, — тот пожал плечами, закрывая ружьё. Замок щёлкнул сухо, отрывисто. — Проверял, в каком состоянии. Патронов нет. Видимо, дедовское осталось.

Он положил ружьё на длинный верстак, заваленный какими-то железяками, проводами, старыми радиодеталями. Потёр ладони друг о друга, стряхивая пыль.

— Ты упала? — он кивнул на её пальто, на котором темнели мокрые разводы, налипла земля.

— Споткнулась. Трава высокая, не видно ничего.

— Я потом скосить хотел, — Илья вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Ладно, правда поздно. По домам вас отвезу. Иди к машине. Мы тут закончим, через пару минут подойдём.

Люся хотела возразить. Не любила, когда ей указывали. Но сил не было. Ноги тряслись, пальцы ледяные, в голове каша из писем, фотографий, старых убийств и чужих тайн. Она вышла из гаража, снова ступая в высокую траву, обходя злосчастную калошу. Заглянула в дом, чтобы забрать платок. Свеча в коридоре к тому моменту погасла, стало совсем темно и ещё более пугающе. Девушка быстро схватила платок и тут же выскочила, стараясь не вглядываться в тёмные силуэты вокруг.

У машины Люся наконец выдохнула, повязала на голову свою ненаглядную вещицу и оглянулась на гараж. Ребята возились у ворот, может, закрывали. Девушка отвернулась, окидывая взглядом темноту за забором.

«Ужасный день, — с досадой подумала она, — Кажется, я прям сейчас могу упасть тут и не встать».

Люся взглянула на чёрное небо, где среди туч выглядывала луна.

— Господи, — прошептала она, перекрестившись, — На всё воля Твоя, надеюсь, Ты дашь мне сил хотя бы пережить оставшийся день…

— Ты чего? — голос Гавриила раздался сзади, и она обернулась. Он зашёл так тихо, и шагов не расслышать. — Всё нормально?

— Да, — машинально ответила она. — Всё. Устала немного.

— Господь рядом, — улыбнулся он, похлопав девушку по плечу, — Он даст силу утомлённому и обновит силы ослабевшему.

Люся кивнула, стараясь отогнать тревогу. Гавриил же устало вздохнул и прикрыл глаза. Светлые ресницы дрогнули.

— У тебя платок съехал, — сказал он, не открывая глаз. — Поправь.

Люся торопливо коснулась головы. Платок и правда сполз куда-то набок. Через минуту вернулся Илья. Пальто было расстёгнуто, на щеке полоса грязи, которую он не заметил или не счёл нужным стереть. Он запустил ребят в машину, завёл двигатель.

— Куда хоть везти? — спросил он, уже выруливая на дорогу.

Люся продиктовала адрес. Тот кивнул, примерно поняв направление.

— Мы в одном дворе живём, — добавила Люся тихо. — Так что можем вместе выйти.

Илья кивнул, старательно объезжая колдобины, и Люся смотрела в окно на дом, который медленно уплывал назад. Тёмные стены, заколоченное окно, мокрые ветки яблони. Ехали молча. Город спал, хотя было ещё не поздно, но здесь рано гасили свет, рано запирали двери, рано ложились. Туман сгущался, и фары выхватывали только клочок дороги перед собой, а дальше только белесая пелена.

— Илья, — вдруг позвала Люся, решившись на глупость.

— М?

Она помолчала. Пальцы нервно сжимали сумку, скрипя кожей.

— Письмо… — начала она, запнулась и поспешно объяснила. — Я сегодня нашла в архиве. Старое, за 79-ый год. Там кто-то пишет батюшке, что видит во снах покойников с зашитыми глазами. Я… подумала, вдруг важно.

Гавриил удивлённо вскинул брови, но промолчал. Илья же медленно повернул голову. В свете приборной доски его лицо казалось серым.

— Покажи.

Люся протянула письмо. Он взял, развернул, мельком прочитал, отвлекаясь от дороги. Потом сложил обратно, достал из бардачка платок и вложил в него.

— Хорошо, что показала.

— Это важно?

— Пока не знаю. Но, возможно, это улика.

— Отдадите Феде?

Илья сперва помолчал, потом неуверенно ответил.

— Да, конечно. — он закрыл бардачок, — Так что, если найдёте что-то связанное с убийцей, не лапайте, чтобы чужие отпечатки не смазать. И сразу несите в полицию, либо мне.

Девушка хотела спросить почему ему, но Гавриил перебил.

— Остановите здесь. У домов. Дальше мы сами дойдем. Тут два шага.

Илья медленно притормозил, не заворачивая во дворы.

— Точно?

— Да-да, если что, я Люду прям до двери доведу, не беспокойтесь.

— А тебя-то кто доведёт?

Но они уже выскочили из машины, почти одновременно. Гавриил первым, Люся следом, на ходу поправляя сползший платок. Двери хлопнули, Илья на секунду задержался, глядя на них в зеркало заднего вида, потом всё же тронулся с места. Фары выхватили кусок мокрого асфальта, и машина скрылась за поворотом.

— Ну вот, — нервно протянул Гавриил, поправляя воротник плаща. — Почти дома. Пойдём, провожу.

Они двинулись по узкому тротуару. Фонари горели через один, и круги света разрывались полосами темноты, в которой могло быть что угодно. Люся смотрела под ноги, стараясь не наступать в лужи, хотя обувь и так уже промокла. Гавриил шёл рядом. Не пытался заговорить. Было заметно, что Илья тоже его настораживал. Но привычка парня держаться невозмутимо придавала спокойствия и Люсе. Девушка поглядывала на его тёплый, почти светящийся в этом сыром мраке силуэт и тоже не решалась заговорить.

— Люда, — наконец заговорил он, наверное, заметив пристальное внимание.

— Что?

— Не тревожься так. Жизнь не всегда бывает справедлива к людям. Теперь будем вести себя осторожнее, не задерживаться в церкви до темна, не открывать дверь незнакомым. Всё как учили ещё в школе.

Она не ответила, наблюдая как из тумана выплывают старые пятиэтажки, ржавые гаражи, сиротливо торчащий столб с оборванными проводами.

— Кстати насчёт письма, — продолжил Гавриил. — Там правда было что-то о зашитых глазах?

— Да, поэтому и решила взять, — Люся запнулась, подбирая слова. — Совпадение, скорее всего, но мало ли.

— Да, в этом есть смысл. Молодец, но стоило, наверное, отдать напрямую Феде.

Люся только кивнула. Сама не знала, зачем отдала его Илье. А что уж сделаешь? Парень же больше тему не поднимал. И к лучшему. Они свернули во дворы. Стало темнее. Фонари чуть дальше, ближайшие же давно перегорели, только тусклый свет из окон первых этажей, да редкие лампочки над подъездами, которые то моргали, будто отпечатывая тайное послание, другие не горели вовсе – потому что индивидов было достаточно: одни лампочки выкручивали себе, другие – экономили свет.

Детская площадка: качели на цепях, горка с облупившейся краской, песочница, в которой уже давно не было песка. И скамейки. Три скамейки, сколоченные из досок, покрытые слоями краски всех цветов – кто-то красил в зелёный, потом поверх в синий, потом в чёрный, и всё это облупилось, обнажая дерево.

На скамейках кто-то сидел.

Люся заметила не сразу. Они сливались с темнотой, тихо, будто нарочно ждали, когда ребята подойдут ближе. Только огоньки сигарет выдавали присутствие. Девушка невольно замедлила шаг, когда фигуры плавно поднялись с места и двинулись в их сторону.

— О, глядите, — прозвучал осипший голос, когда Люся и Гавриил поравнялись с площадкой. — Святоши куда-то бегут.

Люся напряглась. Гавриил, кажется, нет. Держался так же ровно, но шаг пришлось сбавить и ему. Дорогу перегородили. Четверо. Парни, молодые, лет по шестнадцать-семнадцать, в чёрных кожаных куртках несмотря на погоду. Один с серьгой в ухе, которая блестела под фонарным светом, другой с длинной чёлкой, падающей на глаза, третий коренастый, сразу видно, заводила.

— Поздновато гуляете, детки, — усмехнулся тот, что с чёлкой. — Батюшка благословил?

— Чего это ты, мальчик, — кивнул на Гавриила третий. — с девкой потемну шляешься? Это разве разрешено? Или у вас какая-то своя вера?

Они неприятно загоготали. Конечно, никто из них не представился. И не собирался. Люся смутно помнила этих парней. Старшеклассники из местной школы. Они частенько шатались по дворам до темна. Типичная шпана. Но внимание девушки быстро переключилось на четвёртого. Вернее четвёртую. Это была Нинка. Она пряталась за их спинами, но сейчас выглянула, натянуто улыбаясь.

— А ты чего тут... — удивлённо спросила Люся, даже не подумав.

— Гуляю, Люсенька, — довольно протянула она, беря челкастого под локоть, — Вам можно, а мне что ли нельзя?

— А как же...

Она хотела спросить про Митьку, но та подняла руку, прося замолчать.

— Неважно. Куда интереснее, что вы, голубки тут гуляете. А притворялась святошей, бож...

— Вы бы шли домой, — сказала Люся, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Поздно уже.

— О, а ты нам не указывай "тётенька", — чёлка ухмыльнулся, сплюнул в сторону. — Расскажи-ка, с кем имеем, таким важным, честь? Ты ж та самая… церковная мышь. Всех осуждаешь, все грешные, одна ты праведница. — он глянул на Нинку, которая только улыбнулась ему.

Очевидно, она и наговорила всякого. Дура. Люся почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Не страха. Гнева. Глухого, давно подавляемого. Пальцы сжались в кулаки. Специально натравила? За что?

— Ребят, давайте без глупостей, — встрял Гавриил, и в голосе его впервые прорезалось что-то потвёрже обычного тона. — Мы просто идём мимо. И вы просто гуляете. Никто никому не мешает.

— А если мы хотим помешать? — коренастый сделал шаг вперёд.

Повисла тишина. Где-то за домами лаяла собака. Ветер шелестел мокрыми листьями. Люся стояла, сжимая сумку, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как в горле пересохло, как мысли путаются. И одна страшнее другой.

«Они же просто дети, — думала она. — Просто глупые, наглые дети. Не тронут. Не посмеют».

Но в глазах коренастого, что стоял ближе всех, она видела что-то другое. Не детское. Жестокое. Испорченное. Грех. Вот что это было. Грех, который прорастает в людях, когда им слишком много позволяют.

Громила сделал ещё шаг. Теперь он стоял почти вплотную к Гавриилу, нависая, хотя был ниже на пару сантиметров. Пахло от него пивом, сигаретами и чем-то сладковатым, может, ягодной жвачкой, что совсем нелепо вписывалось в это сочетание.

— Я тебя, блаженный, и не трогаю, — сказал он, кривя губы в ухмылке. — Ты вообще не при делах. А вот к ней, — кивнул на Люсю, — есть вопросы. Самая правильная, раз другим морали читаешь? — парень погрозил пальцем, — Все друг друга знают. И все помнят, чья ты дочь.

Люся почувствовала, как кровь отливает от лица. Даже в темноте это, наверное, было заметно. Она растерянно скосила взгляд на Нину. Неужели и впрямь нажаловалась на неё школьникам? Нарочно или сама не думала, что до этого дойдёт? Что за глупость. Совсем детская и эгоцентричная. Гавриил бросил на подругу быстрый взгляд и шагнул вперёд, заслоняя плечом.

— Не надо, — тихо попросил он. — Вы ничего о ней не знаете.

— А чего тут знать? — встрял чёлкастый, выходя из-за широкой спины дружка. — Дочка психопата. Яблоко от яблони, говорят. Сама, небось, того… — он покрутил пальцем у виска.

Нина хихикнула. Коротко, нервно. И тут же замолчала, когда Люся посмотрела на неё снова. В гневе взгляд у неё всегда был тяжёлый, она знала. Почти страшный. Таким на неё смотрела мать.

— Мальчики, не нужно ругани на пустом месте. — снова встрял Гавриил, загораживая Люсю. — Уже поздно, идите домой.

— Слышь, защитничек, ты бы помалкивал, а то и твои грешки вспомнить можем... — тот с серьгой наконец заговорил, подойдя к парню почти в плотную, — Смазливый ты, собака, до безобразия. А все мы знаем, какие у таких сладеньких мальчиков секреты.

Люся только хлопнулся ресницами, даже не поняв, что те имели в виду.

— Не нужно... — хотел было ответить Гавриил.

Но его прервали, небрежно ухватив за ворот плаща.

— Не нужно, не нужно… — передразнил школьник. — Все вы только с виду недотроги… — он с притворной нежностью провел пальцем, по щеке парня, и тот отвернулся, сбрасывая руку с лица.

— О-о-о, ну вы посмотрите, какой строптивый для святоши. — подхватил челкастый, обходя Гавриила чуть с боку, оттягивая край плаща. — А как же смирение и любовь к ближнему?

— Не притворяйся, мы же знаем, — серьга снова дёрнул воротник плаща сильнее, и кнопка отлетела, звякнув о мокрый асфальт. — Ты ж у нас особенный. Как там это теперь по-новому? Не шарю, как у вас в больших городах, у нас всё по-простому...

Последнее слово прозвучало так грубо. Люся не сразу поняла, о чём речь. Уже давно не слышала таких ругательств. Точнее, слышала его пару раз, когда алкаши ругались между собой, но не знала значения. Гавриил побледнел. Даже в тусклом свете уличного фонаря это было заметно: лицо стало белее его светлых волос, губы сжались в тонкую нить, но он промолчал. Не ударил. Не оскорбил. Только опустил глаза на секунду. Всего на секунду. Пальцы дрогнули, собираясь сжаться в кулак. Но так этого и не сделали.

— Всё сказал? — устало спросил он, и голос его дрогнул, но улыбка вернулась на место. Не той, что Люся привыкла видеть. Другой. Тонкой, как паутина. — Теперь отпустишь?

— Нет, хочу, чтобы ты прогулялся с нами. Так, ещё поговорить. — парень многозначительно с издевкой оглядел Гавриила и схватил за предплечье, видимо всерьёз собираясь куда-то потащить.

— Не наглей, — тот одёрнул руку.

Люся поддалась вперёд, уже намереваясь из отчаяния стукнуть этих недоумков тяжёлой сумкой, но раздавшийся позади голос, заставил замереть.

— Ребятки, какие-то проблемы?

Глава 8

Все оглянулись. Из полумрака улицы к площадке вышел Илья. Сжимая в зубах сигарету, он оглядел компанию и неспешно двинулся к ним.

— Дядь, ты иди куда шёл, мы сами разберёмся. — подал голос здоровяк, наверное, надеясь отпугнуть своей внушительной фигурой.

Но Илья был выше, в хорошей форме, и вправду походя на военного.

— Дядя советует тебе топать домой. — тихо сказал он, заслоняя собой ребят, — По городу возможно маньяк гуляет, а вы тут дурака валяете. Не боитесь? Говорят, он хулиганов очень не любит.

Даже голоса не повысил. Стоял, чуть склонив голову, и смотрел на парней поверх очков. Огонёк сигареты тлел в темноте, освещая снизу его спокойное, почти равнодушное лицо. Парни переглянулись. Коренастый, сделал полшага назад. Скорее от неуверенности, чем страха.

— Ты вообще кто такой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.

— Никто, — Илья выпустил дым в сторону, даже не глядя на собеседника. — Прохожий, который советует вам разойтись по домам, пока никто не напоролся на неприятности.

— Школьникам угрожаешь? — чёлкастый дёрнул плечом, пытаясь изобразить браваду, но взгляд его метался от Ильи к Гавриилу, от Гавриила к Люсе, от Люси к темноте за спиной.

— Лишь настоятельно рекомендую, — Илья снова вынул сигарету, выпуская дым, — Как обеспокоенный прохожий, могу сообщить участковому, что школьники бродят по улицам после комендантского часа. А ещё, как неравнодушный прохожий, я могу сообщить участковому о хулиганстве. А ваши друзья, — он покосился на Гавриила и Люсю, — Помогут мне с установлением личностей нападавших. На учёт захотели встать?

Парни переглянулись. Громила хмыкнул. Глаза его сузились, но в них уже не было прежней наглости.

— Пошли, — бросил он своим, не глядя на Илью. — С этими убогими связываться – себя не уважать.

Челкастый ещё попытался что-то сказать, открыл рот, но коренастый толкнул его в плечо, и они двинулись прочь, сбившись в кучу, будто стая бродячих собак, отогнанная от помойки. Нина засеменила следом, даже не оглянувшись. Только плечи её были напряжены, и Люся заметила, как она схватила чёлкастого под локоть. Тот раздражённо дёрнулся, но руку не убрал.

Через несколько мгновений они скрылись за углом. Голоса стихли, только топот ног ещё некоторое время звучал в сыром воздухе, а потом и он растворился в шуме ветра. Тишина вернулась. Илья выдохнул дым в последний раз и бросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас. Поправил очки привычным жестом, двумя пальцами за дужку. Повернулся к Гавриилу.

— Порядок?

Тот кивнул. По привычке расправил плечи, поднял подбородок, будто ничего и не было. Только руки дрожали. Люся заметила. Коротко, мельком, когда он поправлял воротник плаща, с которого теперь свисала оторванная кнопка.

— Спасибо, — сказал Гавриил, глядя на Илью. Голос звучал почти виновато. — Как вы тут оказались?

— Да дурак потому что, — ответил тот, засовывая руки в карманы пальто. — Не нужно было вас отпускать. Только потом уже понял, оставил машину, пошёл за вами, чтобы проводить и точно быть уверенным, что вы до дома дошли. А тут, вижу, у вас в городе проблема не только с маньяками.

— Они просто дураки, — выпалила Люся, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем дрожали колени. — У них языки без костей. Не стоит обращать внимания.

— Может, и дураки, — Илья не стал спорить, но голос прозвучал недовольно, будто он видел таких «дураков» слишком часто, чтобы относиться к ним снисходительно. — Но язык быстро забывается, а руки нет. Не нужно было отвечать им.

— Я и не отвечала, — тихо сказала Люся, хотя внутри всё кипело.

— И правильно сделала, — поддержал Гавриил, туже затягивая пояс на талии, — Слишком злые для своих лет. Говорят о том, чего и сами не понимают. Не слушай. Они хотели спровоцировать на агрессию, только и всего. Нынче это считается чем-то забавным.

Она промолчала, потому что это было правдой. Илья перевёл взгляд на Гавриила. Тот всё ещё стоял, опустив глаза, и пальцы его теребили край плаща. Он казался маленьким, почти хрупким в этот момент, хотя ростом был почти с Илью.

— Ты как? — спросил Илья мягче. — Выглядишь скверно. Твоя первая стычка?

— Нет, — ответил Гавриил, но Люся слышала: врёт. Что-то в его лице изменилось, какая-то тень легла там, где обычно была только светлая улыбка. — Но и впрямь немного расстроен. Люди, у которых всё хорошо в жизни, такими глупостями не занимаются.

— Философ, идём домой, — Илья двинулся вперёд, оглядываясь на ребят. — Выспитесь. Завтра забудется.

— Конечно, — кивнул Гавриил, поднимая глаза, — забудется.

Они прошли вместе ещё метров шестьдесят. Затем разделились. Гавриил попрощался и пошёл к своему подъезду, тот был в соседнем доме, через двор, за старой липой с обломанной веткой.

Люсю Илья довёл прямо до дверей подъезда. Они прошли по мокрому тротуару, между фонарями, которые моргали усталыми жёлтыми глазами. Ветер стих, туман сгустился ещё сильнее, и город казался вымершим. Ни машин, ни голосов, только где-то далеко, наверное, у вокзала, лаяла собака. Девушка смотрела под ноги, стараясь не наступать в лужи, хотя обувь всё равно была мокрой насквозь. Пальто отяжелело от влаги, висело мешком, платок сполз на затылок, и она не поправляла, не было сил. Уже открыв дверь, обернулась, хотела спросить что-то, но почему-то не стала.

— Спасибо, — пробормотала она. — Что заступились. И что проводили.

— Не за что, — Илья кивнул, отступая на шаг. — Иди, ложись спать. Сегодня получился тяжёлый день.

— И вы отдохните.

Он кивнул, достал новую сигарету, закурил, и огонёк осветил его лицо. Серое, с тенями под глазами. Люся хотела что-то сказать, чтобы разговор не обрывался так скоро, но не знала что. Спасибо уже сказала. Всё остальное было лишним. Она толкнула дверь подъезда, вошла внутрь. Запах сырости, кошек и жаренного лука ударил в лицо. Лампочка мигнула, будто приветствуя, и Люся еле добрела до квартиры.

На площадке остановилась. Ключи нашлись не сразу. Пальцы дрожали, замок никак не поддавался. Наконец дверь открылась, и девушка шагнула внутрь. Дома было темно и холодно. Она не включала свет, прошла на кухню, зажгла свечу, что стояла на столе в гранёном стакане. Огонёк дрогнул, разгорелся, осветил икону в углу, пучки сушёных трав под потолком, пустую кружку на подоконнике.

Люся села на табурет, положила сумку на колени. Пальцы сами собой нащупали молитвенник, и она сжала его, словно собиралась с кем-то биться. Чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, давно знакомое. Гнев. Обида. Страх. И ещё что-то, чего она боялась назвать. Злорадство? Желание, чтобы этой шпане тоже досталось? Чтобы кто-то их проучил?

— Господи, — прошептала она, — прости меня, грешную. Не дай мне сойти с ума.

Тишина вокруг только больше капала на нервы. Свеча слабо потрескивала, да за стеной глухо зашумели трубы. Сосед сверху включил воду. Люся просидела так долго, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки: письмо, фотография, лица тех парней, голос Гавриила, такой обречённо-тихий, когда он говорил «спасибо» Илье. Она прижала молитвенник к груди, как щит. Но щит не спасал от того, что уже пробило грудь и жгло сердце.

В дверь постучали.

Резко, отчётливо, три удара. Люся вздрогнула, чуть не выронив книгу. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и застыло там холодным комком. На пару мгновений она застыла, точно пытаясь убедить себя в том, что ей просто послышалось. Но стук повторился.

— Кто там? — спросила она, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Это я, — донеслось из-за двери. — Открой, пожалуйста.

Глава 9

Она выдохнула. Шумно, облегчённо, как будто до этого и не дышала вовсе. Подошла к двери, отодвинула цепочку, повернула замок. Гавриил стоял на пороге. Лицо в тени не разобрать.

— Извини, что поздно, — с долей неловкости произнёс он, говоря тише, чтобы голос не отражался от чутких подъездных стен, — можно войти?

Люся отступила, пропуская. Гавриил шагнул внутрь, остановился в прихожей, глядя на иконы в углу, на лампадку, которая всё ещё теплилась у образа.

— Ты чего? — обеспокоенно спросила она, закрывая дверь. — Случилось что-то?

— Нет, — он помолчал, будто и сам не был уверен в ответе. — То есть… да.

Он повернулся к ней, и в свете свечи Люся увидела его бледное и встревоженное лицо.

— Ты как? — спросила она, и это самое глупое, что можно было спросить.

— Паршиво, — честно ответил он и тут же поправился: — Немного.

Люся не знала, что сказать. Она никогда не видела Гавриила таким. Расстроенным, потерянным. Всегда светлый, всегда улыбающийся, всегда готовый подставить плечо, но никогда не просящий помощи.

— Проходи.

Девушка провела его на кухню, усадила на табурет. Сама встала у стола, засыпая травы в кружки и заливая кипятком, глядя сверху вниз на его макушку, на светлые волосы, которые упали на лоб, закрывая глаза.

— Это из-за тех дураков? — спросила Люся тихо. — Меня, если честно, тоже задело. Не люблю, когда сравнивают с отцом.

Гавриил не ответил. Смотрел в стол, на свои руки, которые лежали на коленях, сцепленные в замок.

— Не принимай близко к сердцу. Они глупые и озлобленные на мир. Подрастут, поймут, что были неправы.

— Но ты тоже, похоже, принял их слова слишком серьёзно? Я заметила.

— Не совсем. Просто... не люблю несправедливость. Я не сделал ничего плохого в своей жизни, тем более того, в чём меня обвинили. Но почему-то с этим я сталкиваюсь почти постоянно. Судят по слухам, выдумывают невесть что, просто потому что кому-то не нравлюсь, хотя что я сделал?

Люся поставила перед ним кружку с травяным отваром. Ромашка, мята, чуть-чуть зверобоя. На дне распускались желтоватые лепестки. Гавриил обхватил кружку руками, но не пил. Просто держал, глядя в зеленоватую жидкость, будто искал ответы на дне кружки или же в собственном отражении.

— Ты ничего не сделал, — согласилась она, садясь напротив. — Просто они злые. Злым не нужна причина.

— Знаю, — он поднял глаза, и в них блеснула влага. — но… иногда думаю: а может, я и правда что-то не так делаю? Может, я слишком… не знаю. Слишком мягкий? Слишком тихий? Слишком добрый? Слишком…

— Хороший? — закончила за него Люся.

Он усмехнулся. Горько, не той своей обычной улыбкой.

— Хороший, — повторил он. — Да. Почему-то в мире быть хорошим это уже повод для насмешек.

Люся молчала, глядя на него. В голове крутились слова, которые она хотела сказать, но не знала, как. «Ты не должен оправдываться перед ними». «Они просто никто». «Забудь». Всё это виделось правильным, но было абсолютно бесполезно.

— В наше время тяжело верить людям, — объяснила она. — Потому многие воспринимают доброту как притворство.

— Неважно. Правда. Неважно.

Люся хотела добавить ещё, но что-то в его лице остановило её. Банальная усталость. Такая же, как у Ильи, только спрятанная глубже, под слоями света и доброты, которые он носил как рясу.

— Спасибо, — всё же добавил он после недолгой паузы.

— За что?

— Что не выгнала.

Люся фыркнула, подошла к плите, протёрла лежащей на столе тряпкой, не зная чем занять руки.

— Ты поэтому пришёл? — спросила она, не оборачиваясь. — Чтобы не быть одному?

— Наверное, — он помолчал. — Дома сегодня как-то пугающе. Может, из-за последних событий, может... — парень с сомнением замолк, не зная, стоит ли продолжать.

— Может...?

— Не знаю, кажется, в соседней квартире кто-то есть.

Люся нахмурилась. Гавриил жил на втором этаже. На площадке было четыре квартиры. В одной жил сам парень, напротив – старушка Зоя, торгующая зеленью на рынке. Две другие пустовали. Смежная с Зоей служила дачей. Хозяева жили в соседнем городе и приезжали только летом. А вот смежная с Гришей... Она была бесхозная. Разбитая. Как раз одна из тех, куда мог войти любой. Обычно туда захаживали школьники ради интереса. Иногда и люди подозрительные, ища убежище на ночь. Может и сегодня туда кто забрёл.

— С чего взял?

— Стук. Сначала думал показалось, но прислушался, там будто кто-то по стене стучит. Я пытался различить что-то ещё, но в остальном тихо. Дверь приоткрыта, но я не рискнул зайти.

Люся замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползёт озноб. Слова Гавриила повисли в воздухе, тяжёлые, липкие, как тот самый туман за окном.

— Стук? — переспросила она, натирая одно и тоже место на и без того выцветшей клеёнке. — Какой стук?

— Не знаю, — голос парня звучал глухо, он всё ещё смотрел в кружку, не поднимая глаз. — Размеренный. Будто костяшками по стене. То тише, то громче. Я сначала подумал, что трубы опять. Но трубы обычно воют, а не стучат.

Люся бросила тряпку подошла к окну, отодвинула край занавески. Двор был пуст. Фонарь тускло горел, отбрасывая жёлтые блики на мокрый асфальт. Где-то вдалеке, на другой стороне улицы, горело окно. Кто-то не спал, смотрел телевизор, синий свет мерцал на стёклах. Всё как обычно. Всё спокойно.

Но внутри уже поселился холод.

— Может, бомжи? — предположила она, возвращаясь к столу. — Туда же иногда забираются. Особенно когда холодает. Ты сам рассказывал.

— Знаю, — согласился Гавриил, но в голосе не было уверенности. — Я не стал проверять. Решил сначала к тебе зайти. Мало ли…

Он не договорил. Но Люся поняла. Мало ли что. После того, что случилось сегодня утром, после Борьки с зашитыми глазами, после того как она сама видела его тело, накрытое простынёй, после этого злосчастного письма, которое теперь не давало покоя, любая мелочь чудилась угрозой.

— Ты боишься? — спросила она, наконец обессиленно садясь напротив.

— Немного, — тот поднял глаза, прищурился. — А ты нет?

Люся хотела сказать «нет». Но это была бы ложь. А лгать нехорошо, это грех. Жаль не всегда об этом вовремя вспоминаешь.

— Боюсь, — призналась она. — Но Господь даёт испытания тем, кто способен их вынести.

Гавриил посмотрел на неё долгим взглядом. В свете свечи его лицо казалось ещё более бледным, тени под глазами глубже. Он хотел что-то ответить, но передумал, только покачал головой и снова уставился в кружку. Молчали. Слышно было только, как тикают настенные старые часы с кукушкой, которая уже давно не вылетала.

— Ты веришь, что людей можно наказывать за грехи? — вдруг спросила Люся. — Не Богом. А кем-то другим?

Гавриил поднял брови.

— Ты про убийцу?

— Да.

— Не уверен, — он помолчал, обдумывая. — Я верю, что люди заслуживают наказания. Но не такого. Не смерти. И уж точно не того, что сделали с Борисом.

— А если этот человек чудовище? Если он мучает других, убивает? — Люся услышала свой голос со стороны, что начал дрожать. — Разве его смерть не защита невинных?

Гавриил смотрел на неё с недоумением. И с чем-то ещё. С тревогой, может быть. Или с испугом.

— Люда, — начал он осторожно, — ты говоришь странные вещи.

— Я просто спрашиваю.

— А я отвечаю: нет. Даже самый страшный грешник не заслуживает, чтобы кто-то брал на себя роль палача. Потому что тот, кто убивает, сам становится убийцей. И ничего святого в этом нет.

Она опустила глаза. Пальцы сжали кружку так сильно, что отвар в ней дрогнул. Внутри что-то было не согласно. То самое, тёмное, что она пыталась залить молитвами и постом, но оно не уходило, только пряталось глубже, чтобы выползти в самый неподходящий момент.

— Ты прав, — выдавила она. — Ты абсолютно прав. Прости. Я просто… не подумала.

— Устала, — он провёл рукой по лицу, пытаясь сбросить ту же усталость и с себя. — Ты сегодня много работала. И видела то, чего видеть не должна была. Это нормально задаваться такими вопросами.

Люся кивнула, не поднимая глаз. Ей хотелось верить, что это только усталость. Только страх. Только потрясение от смерти и крови. Но где-то глубоко, на самом дне, она знала: нет. Это что-то другое.

Они допили отвар молча. Гавриил согрелся, перестал дрожать, но бледность не уходила. Люся смотрела на него и думала: какой же он беззащитный. Как будто из мира, где нет ни убийств, ни зашитых глаз, ни тёмных мыслей, от которых хочется креститься и молиться до рассвета. Что он тут забыл, в этом скверном доме, городе, планете?

— Оставайся сегодня, — вдруг предложила девушка, отодвигая кружку.

Он поднял голову.

— Что?

— Оставайся, — повторила Люся, удивляясь собственной решимости. — У меня диван есть. Можешь переночевать. А завтра разберёмся с твоими соседями.

— Люда, я не хочу тебя стеснять…

— Не стеснишь. — она встала, убирая кружки в раковину. — Мне одной тоже… страшновато. После всего.

Это была правда. Но не вся. Потому что боялась она не убийцы, который бродит где-то в темноте. Гавриил помолчал, потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты очень добра.

Люся усмехнулась про себя. Добрая. Если бы он знал, какие мысли бродят в её голове, он бы не назвал её доброй. Он бы перекрестился и ушёл, закрыв за собой дверь.

Она достала из шкафа чистое постельное бельё, пахнущее лавандой, которую мать когда-то сушила в шкафу. Расстелила диван, который помнил её детство, скрипучий, с облезлыми подлокотниками. Гавриил стоял в дверях, глядя, как она хлопочет, и выглядел потерянным.

— Раздевайся, — сказала Люся, не оборачиваясь. — Я выйду. Ванная знаешь где.

Она прошла в спальню, закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В голове варилась каша. Письма, убийства, хулиганы на площадке, Илья, встревоженный Гавриил. И его голос сломленный, тихий, когда он сказал: «Я не сделал ничего плохого».

«А если сделал? — шепнул внутренний голос. — Если он не такой пушистый, каким кажется? Если притворяется? Все притворяются».

— Замолчи, — прошептала Люся, прижимая ладони к ушам. — Замолчи, замолчи, замолчи.

Она прочитала молитву. Потом ещё одну. Когда сердце успокоилось, переоделась в длинную серую рубашку, подошла к иконам, перекрестилась. Лампадка горела ровно, масло потрескивало, и тени от ликов скользили по стенам, как живые.

Люся легла, но не спала. Слушала, как Гавриил ходит по кухне, как шуршит простынями, как скрипит диван. Потом тишина. Только часы тикают, да ветер за окном шуршит мокрыми листьями.

— Люда?

— М?

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Она закрыла глаза. Мысли не уходили. Они кружились, как те самые листья за окном. Чёрные, мокрые, бесконечные. Она думала об Илье. О письме, которое он забрал. О фотографии с подписью «Духовный круг. 1978». О словах отца Георгия: «Ты сильная, Людмила. Я это всегда в тебе видел». И о том, как сегодня, когда парни на скамейке оскорбляли Гавриила, она хотела ударить. Не просто ударить уничтожить. Так, чтобы запомнили. Так, чтобы пожалели.

— Господи, прости меня, — прошептала она в темноту. — Прости меня, грешную.

Ответа не было.

Только где-то далеко, за квартирой, может быть, в соседнем подъезде, может быть, в том самом доме, куда Гавриил боялся вернуться, глухо стукнули. Раз. Два. Три.

Люся открыла глаза. Всмотрелась в темноту. Стук не повторился. Только часы тикали, да ветер выл в стенах.

— Приснилось…

Бормоча под нос, девушка перевернулась на бок. Но до рассвета так и не уснула.