заседание сверчков

Глава 1: Заячий дозор

Последний вдох был минуту назад. Это вина Ритуза, что он посреди ночи разлегся со спазмом в горле, словно задушенный удавкой. Поразительная выживательсность имеет свойство заканчиваться в самых обычных ситуациях.

Один винтик оказался в не подходящем ему месте только с помощью своей паники, а остановились целые часы. Как это бывает, когда атеист боиться привидений, то есть как это бывает, когда ты Ритуз. Если кратко, он вообще не считал в себе хоть что-то поводом для гордости, только для стыда. Его кровь не забывала ощущение адреналина и интуиции, что говорило только о неумелости и вечном страхе.

И вправду абсурд. Ритузу мешала не так темнота в комнате, как своя потерянность и раскоординация спросонья. Бегая взглядом по синим от темноты стенам, он не различал где окно, где дверь, чья это комната и ни определить, от которого источника по полу ползают тени и единственные полосы света в помещении. Сейчас Ритуз не мог себе помочь и лишь сдерживал кашель за выбивающимися хрипами из рёбер. Ему только что снова снился Рис, он просил его застрелить. Ритуз не согласился, он отказался, тогда почему Рис перестал дышать? Почему, когда он умер по настоящему, он продолжает появляться? А Ритуз, он убил Риса и теперь задохнется сам?

Две минуты назад в крошечной комнате, в конуре Ритуза, фигура тихо спала на койке. Его не выдавало ни дыхание, ни сопение, только силуэт, продавливающий матрац. В таких случаях его не замечали ни окружающие, ни сам Ритуз. Гробовая тишина давала позабыть о мыслях и собственом существовании, о жизни, об обязанностях, о рвотном позыве из-за отвращения к тому, что еще жив, и ощущении сна, который, возможно, зациклился после смерти и заставляет его проживать день сурка. Какой неприятный сон, могли и что получше снять. Хотя бы поставили бы главному герою цель. А то препятствия есть, в руках пистолет в крови есть, а мотива — погодите, а где мотив? Так его нет.

По половицам в такой поздний час ходить некому, а окно хоть и открыто, но в штиль все пребывало в спокойствии. Казалось, что эта тёмная, но мирная и тихая ночь стоит на месте и никогда сама по себе не закончиться. Так вечно и простоит на месте. А рассвет просто решил не приходить, оставшись на другой половине земного шара. И тем не менее, потребовалось подождать еще две минуты, чтобы человек, взявшийся откуда ни возьмись в этой идиллии, проснулся с намокшим лбом и затаил дыхание, как бы проглатывая несказанные слова. Тишина всё ещё не нарушилась, сперва не раздавались ни всхлипы, ни тяжёлое дыхание. Затем надломилась, пошли трещины, как по поверхности льда на речке. Руки потянулись к горлу, бессмысленно свисая и цепляясь за шею. Он проснулся не сразу, отчего волна паники поднималась выше. Глоток воздуха остался в мыслях, так и не проникая в глотку. Нёбо дерет, как от лезвия.

Тишину переломал глухой грохот, когда подросток ухватился левой рукой за царгу и сбросил себя на пол, подняв небольшой шум. Стоит признать, у Ритуза была причина не стелить ковер в компактном помещении, ведь он бы не пришел обратно в спокойствие упав на мягкий ворс. Он и сам не смог определить, что именно провоцировало каждый раз отрезвление: чувство падения, боль ушибов об углы мебели по пути к полу, стоящей рядом, а может само перемещение, небольшой скачок головного давления, скорость действия, — в любом случае, ему немного легчало и лучшей замены он не придумал.

Ритуз поднес правую, трясущуюся руку к гортани, не решаясь аккуратно прикоснуться холодными пальцами к горлу. Воздух снова ходил по гортани в легкие. Второй рукой, упершись об пол, он искал опору, чтобы подняться на ноги. Ритуз не чувствовал ног, но вроде они двигались и участвовали в попытке Ритуза встать, поэтому их можно было оставить в покое и дать выполнять свою работу. Что касается места, где он оказался, это волновало его больше. Поселившись достаточно давно, чтобы запомнить свою будку, по синякам в падении и запахам сознательно он понимал, что находиться там же, где и засыпал. Не то чтобы он ежедневно сваливался с кровати, но комнату он знал на ощупь и редко зажигал свет из-за плохого зрения. Но если есть еще один способ проверить, где он точно находиться, им надо пользоваться. Всегда оставалось терзающее «вдруг», и это пакостное, мерзкое чувство не давало Ритузу покоя, заставляло сомневаться в очевидных вещах.

Оказавшись на ватных ногах, которые всё же не подвели остальное тело, Ритуз дошёл босыми ногами до выключателя и зажёг лампочку на потолке. Прищурившись, он снова убедился, что место прежнее. Разумеется, это правда лишь в той степени, в которой комната может быть именно его, а не чья-то ещё, таких ведь сотни подобных. Желтые стены и жёлтая кровать, и жёлтый пол, и сам жёлтый свет лампы потухли, потускнели до мокрого, синего оттенка, как и пейзаж за окном. Если Ритуз успокоиться, то сможет что-то сообразить. После первого глотка воздуха он так и не надышался, боялся снова расстаться с дыханием, до холодного пота и поломанных костяшек, что снова горели. Не то чтобы Ритуз страдал астмой или пневмонией, но и он иногда слишком нервничал без контекста. Во сне в его руках снова был пистолет, снова напротив Рис, снова он берет его руку в свою и стреляет. Ритуз снова видел, как убил человека. И Рис спокойно терпел свои последние минуты. К Ритузу пристало навящевое желание либо уставиться под ноги и стоять так еще какое-то время, либо рвануть в коридор и наматывать круги вдоль стен. От импульсивности людям приходило мало полезных идей, так что Ритуз проигнорировал мысли и уставился просто перед собой на мебель, пейзаж за маленьким окном, раскиданные вещи, одеяло перекрученное в беспорядке.

И как можно было испугаться какого-то сна? Кошмар, конечно, возвращал его в тот день, когда он застрелил человека, но он уже сотни раз пережил один этот миг. Не поздно ли бояться того, что уже произошло? Теперь тот случай не имеет никакого веса, его просто нужно перерасти.

Часы на письменном столе ходили без стука стрелок, но успокаивали мерными шагами, а Ритуз снова выровнял дыхание. Он не полностью успокоился, но пришёл в дееспособность. Опустив ладонь от горла, взамен взял ее левой за запястье и, не разжимая пальцев, Ритуз направился в ванную через общий коридор: пульс снова низкий даже для спящего.

Пройдя каких-то четыре шага он потрудился закрыть двери за спиной и на пару секунд задержал глаза на зеркале. Он вспомнил, что нужно подойти ближе, на расстояние вытянутой руки: взгляд все равно не фокусируется. При свете он не хотел терпеть назойливость подпотолочной лампочки, поэтому смотрел на себя под холодной, водянистой темнотой. В этом поместилось не больше смысла, чем в специальном падении ранее, из-за чего тело всё ещё болело и ныло. Ничего, пусть кровь гонится быстрее, нужно как-то ускорять стуки сердца.

Подходя ближе к зеркалу, Ритуз проверял, когда наконец четко увидит черты лица. Он не страдал от дальнозоркости, но сейчас, в расстоянии в локоть от отображения, он всё же нагнулся в ящик за аптечкой, так и не увидев четкости. Толку от одного глаза, если все равно все плывет.

С-под раковины он легко достал две кастрюли, которые лежали там почти всё его здесь пребывание, наполнил емкости водой в раковине под зеркалом и отошел с ними в саму жилую будку, отставил одну на пол, а другую установил на портативную плиту, повернул ручку мощности электронной конфорки плиты, сел на кровать.

В его конуре ходить почти не приходилось. Если стать посередине, то он мог бы почти дотянуться до стен по бокам, и это при его то росте. Если он подрастет, то будка только уменьшиться. Ритуз расслабился, наблюдая за нагревающейся водой. Такая прозрачная, но интересная. Его глаза тупо, но с небольшой радостью уставились на водную гладь кастрюли. Безделье очищало от навязчивых мыслей и тревоги. Как сон, пока навязчивые мысли, заменяющие ночные кошмары, не прервут эту тишину. Выключив плиту еще до появления первых пузырей, Ритуз переставил её тоже на пол, ко второй.

Ритуз поочерёдно ставил ноги в холодную и горячую воду, повышая давление. Вода привычно обжигает и остужает, парень даже смог пошевелить пальцами. Неприятно, а легче становилось, он мог двигаться по своей воле. После грохота с какой-то из комнат по соседству он вскоре снова стал босыми стопами на пол, теперь уже оставляя мокрые следы на темном полу, и поплелся в ванну, захватив две кастрюли на положенное место, затем бездумно упал на кровать. В сон не клонило.

«И другим не спиться», — учёл Ритуз. Он опустил влажные ноги на пол и поплелся за двери. По ногам начал подниматься холод. В целом, это хороший знак. Плохо, когда холодно настолько, что холод не чувствуется, но боль сковывает каждое движение. Стоило ему бесшумно пройтись первым этажом до одних с боковых дверей, как далеко неидеальная ночь продолжилась на улице, под штилем.

Ещё одна ночь, когда Ритуз устроился на мягкой траве на улице, где почти не бывает в дневное время. Если бегство от реальности — это плохо, то хорошо ли то, что он бегает от вымышленного, от снов, от мыслей? Если это противоположности, то бегать от ненастоящего — хорошо? А если плохо, то оставаться с вымышленным — хорошо? Если тоже плохо, то из чего Ритузу вообще выбирать?

Снова в голову залезли вредные мысли. Ритуз понял, что засмотрелся на однообразную траву. Он огляделся по сторонам, пытаясь чем-то занять свои глаза. На территории училища не должно оказаться хищников для человека, так что опасность может прийти разве что от других людей. В темноте скамейки и деревья вдалеке сливались в одно пятно гуаши, забор отсюда было не разглядеть даже при освещении. Точно, рассматривать тут нечего.

Сорняки и обычный заросший газон полностью покрыли стопы и единицы из них доходили Ритузу до плеч. Никто его не выгонял отсюда прежде, и никто не звал в это место. У Ритуза были мысли, что это и называется “добровольно”.

Какой-то шум человеческого разговора. За интонацией можно сказать, что этот кто-то осмеливался переубеждать собеседника, настаивать. Ритуза не прогоняли с этого склона, многовероятно, что говорящие и вовсе стояли ниже или выше холма, но Ритуз разочарованно завел левую руку за спину и поднялся. Он не хотел быть втянут в чью-то историю даже косвенно. С людьми вообще не было желания контактировать. До прихода незваных гостей, вернее соседей, Ритуз рассчитывал остаться здесь до утра, но ноги куда-то повели во избежание чужого присутствия.

Время стыло, как кровь на ноже, запекалось и вгоняло в холодные мурашки. Вокруг словно замерло время, пока Ритуз возвращался. Какая жуткая тоска, оказаться в центре циферблата, там, где установлены стрелки. Ритуз был знаком с людьми, у которых эти стрелки застыли у висков. Он встречался взглядом с людьми, обескураженными своей участью, но со спокойными, «понимающими» глазами. Ритуза эта участь не ждала, его жизнь продолжалась, но спать он боялся и не хотел. Рис спас ему жизнь не для того, чтобы он ее проспал. Но на что ему тогда тратить появившиеся время? Ни сна, ни друга у него больше нет.

По принципу некого и нечего ждать, поэтому и в очереди можно не стоять, Ритуз поспешил ко входу в общежитие. Голоса издалека, снизу стали громче. Люди шли быстрее Ритуза, но еще недолго и он спрячется в здании. Он потупился себе под ноги, сгорбившись, будто пытаясь увидеть свою же подошву, которой у него, кстати, не было. Он покинул здание в спортивных штанах и какой-то футболке, поэтому было и относительно холодно. Земля не липла к ногам, трава шуршала под ними сплошным комом звука, вгоняла в транс. Ритуз всё так же шёл, но замедлился. Ему правда придется уйти с холма почти сразу после того, как он пришел? Кроме отдалённых вскриков незнакомых людей, его отвлекли капли, когда упали на затылок. Ритуз оторвал взгляд от ног и травы, от своих попыток найти потерянную подошву, и следующая капля пришлась на глаз. Он опустил голову и нехотя продолжил идти к боковому входу, следующая капля упала уже на волосы. Металлическая ручка оказалась ледянее, чем когда Ритуз выходил. По пальцам прошлись мурашки, что дошли и до позвоночника. В эту майскую ночь, когда Ритуз вышел на улицу, забыв обуться, а потом прогнал оттуда сам себя, пошёл снег.

Но не пришел конец,

Не похоронные цветы.

Жизнь на этом не кончается

И горлу не хватает вновь воды.

Глава 2: Забывают спрашивать клятвы

Четыре сорок утра, скучающий Ритуз сидел на всё той же койке, сцепив руки на тех же коленях, и, задрав голову вверх, смотрел в потолок. Его индивидуальность заключалась в трещинах, которые вряд ли повторялись точь в точь хоть на еще одном потолке. Если так подумать, этот скучный потолок ведь уникален. Это и есть быть собой? Быть единственным в своем роде потолком, зашпаклёванным под определенное настроение, в определеный промежуток дня, отсыревший в определенных местах, может когда-то затопленный именно в определенное время и определенным объемом воды. И в чем смысл тогда быть именно этим потолком? Комбинаций с разными вариантами просто вагон и тележка для потолков, можно выдумать хоть миллиарды потолков и все они будут отличаться. Но зачем? Они все равно все потолки и выполняют все одну функцию. От того, качественный потолок или нет, зависит только то, выполнит ли он свою функцию. От этого не зависит ни сам вид его функции, ни отношение людей к нему, уж тем более не поменяет мнение других потолков.

Ритуз смахнул раскрытый журнал и карту ближайшего района с кружки на тумбочке рядом. Свалившись на пол они присоединились к каким-то карандашам и одинокой булавке. Опустив руку в чашку с водой Ритуз быстро переложил ее на глаза. Он точно сбрендит, если продолжит думать о потолках. Тратить время попусту тоже бывает трудно. Но как же приятно бывает слушать тишину, а спать Ритуз не хотел. Его тяготило проживать это утро, проживать день, проживать ночь, но и лежать без сознания, пока спишь — слишком беспомощно. Его дверь закрывалась на защелку, которую он проверял, стоило о ней вспомнить. Возможно не так от тревоги, как для того, чтобы просто потратить еще хоть пару секунд. Кроме нее он установил еще цепочку и увенчал дверную ручку кружкой со жменю столовых ложек, а окно стояло на проветривании и только на проветривании.

Фонари на улице начали то помигивать, то потухать, в ожидании, когда их заменит солнечный свет восходящего Солнца. Снег, в отличии от того же дождя, шел намного тише и мягче, но Ритуза и это раздражало.

Обычными ночами он слышал слишком громкое сопение очередного соседа или его же копошение в поиске выключателя света или, что Ритуз не любил больше всего, ночные разговоры. Ему доводилось подслушивать полезные сплетни и шушуканья раньше, но нынешнее его окружение обсуждало отношения, уроки, интересы и поступки других людей. Он сам обсуждал эти же вещи, но в большинстве случаев подслушивание таких разговоров не приносило Ритузу пользы, а действительно золотая жила требовала тонну терпения, выслушивая всё без остатка. И в эту снежную ночь он опасался, что мало кто станет спать и взамен вдасться до высказывания всех своих накопившихся чувств и мыслей на счет сегодняшней погоды и всего того, к чему она приведёт. Подниметься шум и в пустую голову Ритуза, где нет ни желания что-либо делать, ни пока навязчивых мыслей или злости, проникнут чужие фразы, диалоги. А там будет и до взаимоотношений потолков недалеко. Его голова просто станет записной книжкой чьего-то разговора. При том, что говорящие, наверно, забудут этот разговор, как и многие другие сказанные или услышанные за день слова. У Ритуза просто не осталось сил даже просто слушать, как что-то происходит, малейшие изменения. Чего уже говорить о том, чтобы принимать в своей жизни участие. Дайте ему уже роль на одну строчку какого-нибудь статиста и дело с концом. Что же с соседями, к счастью Ритуза, их не разбудила погода и они продремали бы оставшиеся часы.

Ритуз вздрогнул внутри, когда глаза, снова уставленные на потолок, защипало от увиденного солнечного, непостоянного зайчика. Под утро всходило Солнце, напоминая ему, что он сидит в тёмной комнате с выключенным светом, а вскоре оно разбудит и остальных жителей, уже время закрывать жалюзи. Ритуз опустил голову, а глаза, в которых снова не отражался блик солнечного зайчика, упали на подоконник. Он тут же вспомнил, что забыл полить тот цветок. Ритуз попытался снова прибегнуть к приору: открутить на расстоянии крышку бутылки и полить ею лечебное растение в горшке, которое сегодня же понесёт на урок ботаники. Управлять воздухом ему удавалось не очень уверенно, когда требовались отточенные, осязаемые движения порывов ветра. У него не было никаких трудностей со скоростью или мелкой работой, но имелись проблемы с осязаемыми предметами. И в этот раз горшок стоял в луже пролитой воды. Проблемы дали о себе знать.

— Высохнет, — пусть Солнце хоть как-то понадобиться. Воздух должен нагреться и с закрытым окном, хоть и медленнее. Ритуз расстегнул школьную сумку, что стояла у ног, все тетради на месте. Чернильную ручку он найдет позже на её дне или на полу аудитории, а сейчас Ритуз снова обратился к окну. Перед уходом он еще раз приподнял жалюзи проверить вид на улице, посмотрев в точку, где дальние пейзажи перетекали в небо, растворяя горизонт, словно акварель. Солнце здесь вставало действительно раньше, чем на севере.

— Было бы забавно, если сейчас в меня ударит молния.

Ритуз не прибегнул к обработке новых синяков, поставленных ночью, так как до этого на теле было не так много царапин и ссадин. Он посчитал за необязательное их быстро заживлять, и так ничего не мешает восстановлению. Будильник ещё не перешёл границу в шесть часов утра, но Ритуз уже стоял на слабовато ощущаемых ногах, зато хоть и не в выглаженной, но рубашке и брюках, одев даже пиджак, который обычно не удосуживался застегивать. Он считал свод правил слишком строгим в некоторых местах. Чего только стоят пуговицы, которые даже нельзя за своим желанием расстегнуть или застегнуть. Таких правил хватало Ритузу по горло.

Сырые углы в комнате создавали запах грязи и слякоти, но благодаря ранним часам воздух стал ощущаться посвежее, так что вдохи всё равно приятно протекали к легким и обратно. Как хорошо, что под их окнами не высадили клумбы, которые наполнили б воздух своим цветочным ароматом. В их отсутствие Ритуз мог чувствовать обычный воздух и его колебания лучше, что важно при мелкой работе со своей стихией, но такие мелочи скорее можно было отнести к придиркам, чем к важным вещам. Он захватил левой рукой небольшой, коричневый горшок с растением, что жило на волоске от смерти с таким-то садовником, и не обращая внимание на перекинутую, не тяжелую сумку, поспешил в столовую, где его уже успели запомнить по ранним визитам. Разумеется, еще предстояло открыть на двери все замки и отставить кружку с кипой ложек.

За расписанием, буфет открывался аж в ранних шесть утра, но раньше семи посетителей можно было не ждать. Иногда Ритуз наведывался в бессмысленные часы, ещё до открытия. Работники в основном не злились на него, а подшучивали между собой о том, когда он успевает выспаться. После двух-трёх часов сна, если он вообще был, он чувствовал себя отвратительной, выжатой половой тряпкой, так что раздраженно выслушивал и благодарил за то, что вообще пустили до открытия. Повар с помощниками даже разогревали ему вчерашнюю порцию, потому что сегодняшнюю еду ещё готовили в такое время. Столы, стулья, прилавок, немного оживившиеся повара, выключенные потолочные лампы, окна в широкую решётку, плиточный пол — Ритуз вряд ли отпечатает эту столовую в своей памяти, сколько бы сюда не ходил, уж слишком много похожих комнат он встречал. Помещения служебного назначения, как столовая, обычно строились однотипно. После разогретого завтрака Ритуз всё же кумарил за столом и не мог долго просидеть с открытыми глазами. Он корил сам себя за то, что захотел спать только сейчас. И зачем приплелся сюда? Словно нет места подходящей. Хотя бы спальня, откуда он ушел. Ритуз прервался от самобичеваний, когда кроме запахов подсолнечного масла и макарон, шума скварчания сковородок и топота сотрудников в воздухе раздались громкие слова: его звали. Он отозвался, снова открывая глаза в попытке не поддаться сну.

— Ритуз, ты знаешь, где кладовка? У нас на кухне перегорела лампочка, можешь сходить за новой?

— Да, я пошёл, — повар вернулся к работе, а Ритуз оставил вещи и ушёл по поручению. Он почти идеально знал здание, и не только этот корпус. В своё время его конура пропахла до мозга костей корректором, когда он отливал дубликаты ключей. А сколько раз он проводил послеобеденные часы в старых, неработающих санузлах и кладовках с заржавевшими замками, где его не нашла бы уборщица или воспитатель. Хочешь пропасть с чьи-хто глаз — останься в прошлом или в закрытом для тебя помещении. Старые, заброшенные кабинеты, замурованные коридоры, ненужные каморки с заклинившими дверями. Слепки, ключи, самодельные планы зданий, строительные рулетки. В первые дни после поступления в Училище Ритуз прошарил свой учебный корпус линейкой вдоль и поперек, после этого понадобилось намного больше времени для проверки неизвестных помещений. В одной кладовой он нашел рулетку, которую не встречал раньше. Измерять стены стало еще легче. А как он оставался после уроков на «дополнительные», а сам стучал по стенам, поддерал обои до штукатурки, изучал стены, откручивал вентиляции и проверял ближайшие ходы в шахте приором. Что ж, Ритуз считал эти меры необходимыми, чтобы чувствовать себя в безопасности. А как один раз он вспомнил как это, нервничать от страха, когда не смог найти насекомых ни в одной щели этого здания. Он серьезно обдумывал это, как повод немедленно уехать.

Идя по коридору, Ритуз повернулся к стене с окнами, хотел снова проверить горизонт, будто с ним может что-то случиться. Но он снова неизменно оставался на месте. А вот деревья горели, переливались бордовыми оттенками под таким острым солнцем, листва обращалась в огненный калейдоскоп. Ритуз отвернулся, лучше сосредоточиться на дороге, хотя в залитом светом холле ничего страшного и не должно скрываться.

Иногда кладовка или кабинет, куда посылали Ритуза, оказывались закрытыми, тогда Ритуз возвращался и просил одолжить ключ, ведь везде ходить со своими — ещё тот риск. Эта комната была сейчас открыта. Захламленные полки ныли и поскрипывали под тяжелыми коробками и банками. Складывалось впечатление, что ночами кому-то не спалось, как и Ритузу, и тот, бедняга, шарил в темноте в поисках чего-то хозяйственного, нужного для дела. Кладовка только для персонала, если не считать посланных за мелочью учеников и иногда беспрепятственно открытых дверей. Всё же её не запирают. В любом случае, это школьное имущество. Коробка с лампочками на три полки снизу, под тряпками для досок, вся в столетней пыли и с еле видными из под неё надписями. Ритуз пододвинул ногой банки на полу, чтобы поставить хоть одну ногу, и достал картонную коробку, что так и норовит сломаться под собственным весом. Конечно, во всём этом хламе в коробке лежали не только лампы, но и гайки. Как стекло уживалось с металлом? В кладовках училища встречались и такие.

Лампа по просьбе, три сверху — Ритуз отставил коробку на что-то неясное под тряпками и повернулся на каблуке только одной твердо стоящей ноги. Если он повернёт на этой лестнице и доберется до общежития, то успеет до конуры, там и оставит лампы. Он мог бы зайти в другой раз, но вряд ли заставит себя. Зайти в свою конуру займет не так много времени, его могут и не заподозрить.

Ритуз не обещал говорить правду и только правду, не давал клятвы не брать чужие вещи, не просил ему доверять. Если на то пошло, он даже имени поваров не спрашивал. Он с ними до сих пор не знаком.

***

Задыхаясь от бега, Ритуз шёл всё ещё с последней лампочкой в руках, отдать в столовой. Он ведь мог еще бежать и бежать, но сердце заставило замедлиться. Стоило переступить порог, как из кухни выглянула женщина, зовя подростка. Она вернулась на кухню вытереть руки, так что он положил лампочку на стол.

— Я принёс.

— Ой, спасибо, а то тут так заработаешься, — русая женщина с пучком вернулась и снова скрылась за дверью, прихватив работающую лампочку.

Ритуз прикрыл глаза в пустой столовой: ему очень не хватало сна, этой ночью сумарно не вышло и трёх часов, и прошлой он тоже не выспался. Сегодня хоть намечаются дела и занятия, после которых, возможно, он немного уйдёт от мурашек и холодного пота.

— Ритуз!

Он опомнился и пальцами разлепил веки.

— Ай, дёрганый какой, совсем сложно в конце года, — в окне справа от Ритуза стоял один из поваров, с каким-то мешком, видимо шёл со склада.

— Ты бы шёл досыпать, зачем так кумарить, — повар в каком-то фиолетовом фартуке с разномастными пятнами, вроде это были цветы, не жалея чистоты формы поставил локти на прилавок в муке.

— Или забейся в угол столовой, поспи там, на тебя посмотришь — зевнуть хочется.

— У меня бессонница, не получиться, — Ритуз не мог спать при других: а что, если ему приснится кошмар и они увидят его? Как он задыхается? Наверное, придется уйти, повар верно сказал: он слишком засыпает на ходу.

— Хотя пойду, попробую что ли, — он снова перекинул сумку через себя, так что она осталась висеть на шее и плече, а в обе руки взял горшок с каким-то фикусом и попрощался с мужчиной с мешком.

— Спасибо, вы всегда вкусно готовите.

— Тебе спасибо, что приходишь к нам, — он тоже забрал локти со столешницы и продолжил идти на кухню.

Ритуз с занятыми руками спокойно шёл вверх лестнице на свой третий этаж, но внутри сидела сконфуженная грусть: и что ему делать? Он же не пойдёт всерьёз спать. Может, хоть просто успокоиться, а не ждать вечера? Он не хочет читать книги, перед глазами все плывет. Конечно, существует столько способов провести время, но он так устал, ему просто нужно заняться чем-то в одиночестве, на автомате.

Ритуз повернул ключ в двери, может чай? Чайник точно ставиться на одноместную плитку и начинает пыхтеть, Ритуз запускает руку в гору всевозможных вещей на этом столе, в которой содержались и научные вперемешку с художественными книгами, и блокноты, и тетради, и грязная и чистая одежда сразу, и одинокие и парные носки, и фонарики, и восковые свечки, и достал наощупь, даже с первой попытки, бумажный пакет с печеньем, песочным и вкусным. Пока чайник грелся, Ритуз свалился на стул возле стола, отодвинул барахло под стенку и выложил достанные с-под плиты сшитые в один блокнот листы. Где-то там же лежал и карандаш, потому что Ритуз нашёл его до того, как вспомнил о нем. Рисуя, вспоминал черты повара, с которым разговаривал. Он пытался их воссоздать, но получалось не очень похоже: он не так чётко помнил лицо, чтобы сравнивать с рисунком, но получилось не так паршиво. В принципе, эта каракуля напоминала человека. После он приступил к выдумыванию новых схем проводов: если получится, он приплетет радио к оголенным проводам. Откуда у Ритуза радио? В старых кладовках есть поломанное барахло, которое еще можно отремонтировать. На территории лагеря любые средства связи строжайше контролировались, так что сейчас они его интересовали куда больше многого другого.

Обрезанные провода, отведенные в конуре под розетки, которых нет, изначально были перевязаны изолентой и благополучно спрятаны в плинтусе, но у физика не смогли простаивать без дела. Вот вам плита, вот вам радио, уже и обустраиваться можно. Ритуз слишком вдавил карандаш в бумагу, когда услышал свист чайника. Свисток он обычно не опускал, видимо не заметил в этот раз. Нужно его срезать.

Ритуз оставил вырисовывающийся образ и поспешно снял свисток, разлив чай сразу в несколько кружек. Если не выпьет сразу — не пропадут же. Еду и воду далеко не обязательно употреблять в горячем виде, все равно он ел из чувства голода, а не апетита. Ритуз пытался думать хотя бы о ближайшем будущем, но всё таки его глаза закрывались и ему лучше придумать что-то и побыстрей. Он вытащил из середины блокнота один листок со схемами и пересмотрел свои каракули по проводам. Радио заманчивое, но что-то не то. Ритуз отодвинул ящик, который поднял немного пыли в воздух и достал где-то сбоку фанеру или доску, но он знал, что это что-то плоское и деревянное. Не захлопывая ящик он достал и паяльник. Он планировал использовать их, чтобы выжечь какой-нибудь пейзаж или портрет, но приоритет от этого не так сильно улучшиться. Ему нужна более сложная работа с воздухом, чем просто наблюдательность и наброски. Он собрал на скорую руку установку с тремя лампочками в форме треугольника. Лучше усовершенствовать ее позже, сейчас нужно хотя бы попробовать. Он давно не создавал иллюзии. За последние два месяца у него не возникало критической потребности в них, а по своей воле мираж — последнее, чем он хотел бы заняться. Жаль, что здесь практика измеряет возможность его выживания, так что нужно приступать.

Между тремя включенным лампочками вдруг появился белый гипсовый шар. Это достаточно простой прием в иллюзиях, но целых три источника света и не до конца закрытое окно усложняли даже его. Цвет понемногу темнел, пока шар не потемнел полностью. Ритуз осмотрел его с разных сторон, но рефлексы и тени падали слишком резко, где-то вообще оказались синие полоски. Придется снова практиковаться.

На часах семь, руки Ритуза уже не дрожали при исправлении теней на гипсовой голове, созданной искривлением лучей в воздухе, а глаза не слипались, но при условии, что он их вот-вот закроет и долго не станет открывать. Прислушавшись к этой мысли, Ритуз встал со стула и свалился на койку, помня о том, что дышать нужно ровно.

***

Ритуз не считал, сколько уже не спал. Может, он научился дремать с открытыми глазами и не уловил, когда именно проснулся, но всё было чудно: кошмар не приснился, дыхание не сбилось, тени не шевелились, воздух не дергался от шума. В голове так ясно только после ужасно трудной работы.

Проведя так ещё какое-то время, минуту или час, Ритуз не вставая проверил часы: осталось урока два до конца учебного дня. Будильник он все равно не слышал во сне, так что ложил под подушку, чтобы хоть почувствовать, когда он зазвенит. Возможно, Ритуз просто случайно его выключил, пока спал. Вариант, где он сходит с ума и просто не помнит события, Ритуз не учитывал. Он осмотрелся и удостоверился, что окно и двери закрыты, но взломщик их и сам мог закрыть после своего ухода, поэтому Ритуз оперся на кровать правым локтём и уже потянулся за мелом, когда с него спала какая-то ткань. Ритуз прикоснулся к ней, а после смело взял в руку, это его нестиранный свитер. Засыпая, он просто рухнул на кровать, никак не умащиваясь и ничего не помня. Так он барахтался в бардаке? Он перевел взгляд дальше. На кровате вещей было точно больше прежнего. Хлам, скопившийся на тумбе, перекочевал на постель. Либо он задел гору завала, либо сбрендил и у него провалы в памяти.

Всегда возможен и взломщик. Конечно, он физик и неплохо владеет приоритетом воздуха, что только дополняет друг друга, но в первую очередь он приезжий, глухой, и всего с одним глазом. Как бы Ритуз не перекрывал свои недостатки стихией, не создавал иллюзии по необходимости, не воспринимал звуковые волны — когда он спит, он ни на что не способен. Он становиться обычным глухим чужаком. Ритуз снова задумался о возможном взломщике, перебирая в голове подозреваемых. Ритуз медленно сбросил ноги с кровати, которые вновь не чувствовал, но тем не менее двигал. Теперь осматриваться будет опрометчиво. Если за ним наблюдают, он и так слишком подозрительно выглядит, но если дальше он не допустит ошибок, то предыдущие можно будет суметь оправдать. Оперевшись на ноги, Ритуз начал выдвигать всевозможные ящики своей конструкции, обросшей вокруг письменного стола, которая будто заполнила уже всю остальную комнату и перетекала в шкаф и тумбочку, а не являлась разной мебелью. Ритуз опустился на колени, дойдя до самых низких полок. Он также опустил голову, а патлатые тёмные волосы упали следом, закрывая его выражения лица и глаза, вплоть до зрачков. Ритуз все пытался держать ситуацию под контролем, но не был уверен на все сто, что его руки сейчас предательски не задрожат. Возможно, они заледенели изнутри именно в попытке не трястись, а Ритуз был всё ближе к нужному ящику. Пальцы с ужасом ухватились за ручку и выдвинули его. Казалось, Ритуз не захочет верить своим глазам, если там нет дневника, но ящик выдвинулся и хлам всё также болтался на прежнем месте, вот только в нем, всего под несколькими книгами, маленькими коробочками мелочей, крышек с-под всевозможных бутылей и кожаными перчатками лежал замшевый блокнот, серый и с единственной подписью, римской единицей, выведенной на обложке. Все на месте, остается верить только в невероятно аккуратного вора, который оставляет после себя не разгромленную квартиру, а прежний хламовник. Даже мелочи в ящике поскладывал в точности, как они лежали. Ритуз пытался думать и вести мысли дальше, игнорируя мелко дрожащие руки и продолжая рыскать по ящикам, уже для вида. Пробраться в комнату со спящим человеком, аккуратно перелопатить его жилище и незаметно выбраться с найденным. В принципе, никого не должен заинтересовать блокнот, но Ритуз не мог не тревожится попусту А если бы он его не обнаружил на своем месте? Он бы не смог смотреть в глаза Рису, потеряв его дневник. Пусть он и мертв.

Теперь можно детальнее проверить конуру, не поменялось ли что-то без ведома Ритуза. Но кроме свалившейся груды вещей с тумбы ничего так и не изменилось.

***

Ритуз замер, выпивая чай, когда услышал стук в дверь. Прислушиваясь, он просто разлил часть чая на футболку. Заметив это, он повернул в руках кружку так, чтобы жидкость больше не проливалась. Пятно и так высохнет спустя какое-то время.

— Ритуз, ты там застрял? — на крик за дверью Ритуз неторопливо поднялся и заметушился к двери через весь беспорядок на полу. Он все же попроверял еще некоторые вещи, но теперь все выглядело таким образом, словно это он разгромил свою будку.

Ритуз достиг двери шага в три, уже идя взял в руку ключ из кармана. Только отперев дверь, он увидел человека, который так напоминал ему буйного и неупокоенного призрака, но не являлся им. Тощая девушка выше него на полголовы в длинной белой рубашке будто изображала полтергейста, что подчеркивала и бледного, холодного оттенка кожа, которая сейчас, как и обычно, была скрыта под длинными рукавами. В лагере так выглядели те, кого часто наказывали голодом, но Мика их даже превзошла. Внешне она выглядела как утрированный образ тех, кто был готов отказаться от еды ради чего-то другого, к примеру отдыха или моральных принципов. Приподнятый воротник, который держался на галстуке, штаны, которые скатывались складками по ботинкам. Ритуз мог только предположить по тому, с чем сталкивался, но, вероятно, она прятала синяки. Просто догадка. Но что касалось ее прозвища, “призрак”, для полноты картины Мика родилась еще и блондинкой.

Она не оглядываясь захлопнула за собой дверь, лишь кинув её, и надвигалась на Ритуза, который забыл отойти вглубь конуры, дав пройти Мике, и просто принял роль неосязаемого зрителя. Мика же прошла мимо активно жестикулируя, компенсируя то, что до сих пор молчала. Ее карие глаза, единственное живое место на теле, кроме мимики, бегали из стороны в сторону, выбирая, на чем остановится, но всё равно не замедлялись, а волосы, длиной чуть ниже подбородка, раскачивались. Ритуз думал предложить ей сесть и наконец прошел вглубь будки. Мика продолжила стоять на месте, растерянная и не зная, за что ухватится. Ритуз предложил ей присесть за стол, а сам смахнул рукой барахло со второго стула, которым обычно пользовался как ещё одним шкафом, и сел там.

— Это связано с той парой? — Ритуз пытался начать рассказ Мики, так как она долго искала подходящие слова. На вопрос Мика кивнула, начав щелкать пальцами.

— Они встречаются, — еле выдавила из себя Мика. Она все еще о чем-то думала, пытаясь подобрать объяснение. Ритуз ожидал примерно такого ответа, но ее бывало интересно слушать. В ней кипели энергия и чувства, как и положено человеку.

— Ты их свела? — было бы интересно увидеть это своими глазами, но Ритуз выспался и сейчас собирался слушать пересказ всех событий из первых уст.

— Они встречались все это время! — Мика опустила руки на ноги, а те скрестила в позе лотоса на стуле, прямо в обуви.

— Они же холодны друг к другу, так как это могло быть отношениями! — на этих словах Мики Ритуз глотнул ещё чаю, вспомнив, что его руки не пустые.

— Они просто сказали так?

— Зачем слова, они поцеловались! Да эти двое даже не здоровались между собой, я думала я там и провалюсь сквозь землю. А она вообще достала их фотки из кошелька, “это мы празднуем новый год”, “это моя постаревшая собака и мы”, “это мы в луна-парке”, “это мы на озере”, они же незнакомцы! — Мика наконец прекратила поиски, на чем остановить взгляд, уставившись на Ритуза с претензиями.

— Какой кошмар. Боже мой, — Ритуз безэмоционально прикрыл рот рукой. Он не знал, как на такое принято реагировать. Наверно, стоит удивиться, все таки сколько времени они укрепляли их отношения и ни разу даже не заподозрили. Вот неожиданность. Впрочем, не в интересах Ритуза было вмешиваться в чужие истории. Этим Мика от него сильно отличалась. Ритуз обнял свои колени и посмотрел в окно. Рядом с такими активными и легкими на подъем людьми перестаёшь чувствовать себя неважно. Его гниющая конура казалась более живой, когда кто-то жестикулировал, бил пальцами по столу, отпивал чай и увлеченно произносил слово за словом. В его снах он возвращается к тем, кого знал, к близким фигурам, к сценам, как тушится огонек в человеческих телах. Он давно уже знал, что есть люди, которые умирают с мёртвыми глазами, а есть люди, которые убивают огонёк в собственных глазах как можно позже. Кровь выливается из тела как из дырявой чашки, сердце засыпает, а глаза умирают в самом конце, скорее как закат, чем лампочка. Лампа перегорает быстро и является частью механизма, а солнце притягивает к себе планеты, делает существа зависимыми от себя, сжигает всех, кто подходит слишком близко. Ритуз как никто другой знал, что ничего вечного нет, а Мика так беззаботно привязывалась к людям: будто люди вкоруг не способны умереть. Мика — фантом, а стать им есть всего один способ: распрощаться с жизнью. Иногда Ритузу казалось, что Мика уже когда-то умерла и с того времени стала так похожа на привидение. Но эти мысли оставались только мыслями. В реальности Мика была обычным, живым человеком.

Она озадаченно оценила жест Ритуза и тоже посмотрела в окно, даже не поморщившись.

— На счет Богов и сверхъестественного.

— Что-то случилось с Лукой?

— С тобой. Сегодня не было лишь тебя и Луки. Вы..?

— Я проспал, — Ритуз не видел смысла дослушивать вопрос. Мика достаточно предсказуемая.

— Тогда ты смог заснуть? — Мика нагнулась вперёд, что-то высматривая в Ритузе.

— Да, и не проснулся на звук будильника, — он не удивлялся недоверчивости Мики, потому что у хорошего сплетника должен быть иммунитет против веры с первого слова. Что касается Луки, что выше Мики еще на пол головы, он был почти тотальной противоположностью самой Мики, и хоть это представить сложно, но с людьми сцеплялся посильней неё. Сама Мика заявила, что любовь дойдет и до этого бездушного пня, просто нужно время, наточенный глаз и профессионализм.

— Хочешь его найти? — парни и девушки разделены не только корпусами общежитий, но и образованием. Не все мужские профессии доступны женщинам и наоборот. Ритуз достеменно не обнаружил, чем руководствовалась власть, но учащихся четко разделили: общежития находились в разных корпусах, профессии поделены, даже вопросы проверочных работ. Прежде Ритузу доводилось наблюдать, как людям выдают несколько вариантов проверочной, к примеру, случайным образом делят детей на команды в состязаниях, а после каждый должен справиться со своей ролью. Иногда на варианты делили опираясь на какие-то особенности, к примеру, одни читали теорию, другие шли догоняют практику, третьи оттачивали еще что.

Впрочем, общение разных полов не преследовалось и не запрещалось: девушкам можно было наведываться в корпус мальчиков, на переменах и обеде можно было общаться между собой, даже дозволялись отношения. Тем не менее, на общих уроках, которые тоже проводили, им все еще раздавали разные тетради, задания. Вплоть до того, что учебники тоже отличались, хоть эти уроки и считаются смешанными, то есть были чем-то средним между двумя крайностями. Мика была зачисленной к химико-инженерному направлению. Ритуз тоже оставался в естественных науках, но администрация значительно настояла на профильной математике, поэтому Ритуз учился в классе математически-физического направления. Ритуз моргнул, закончив этим размышления и перевёл глаза на Мику напротив, что выглядела так, будто вся эта неразбериха её вовсе не касалась. Она вообще не придавала значения разделению и профессии, выбирая будущее наугад, хоть оно и мешало её любовным планам и стратегиям. Как понял Ритуз, выбор специальности её не сильно терзал. Мика снова заговорила.

— У тебя есть идеи, где Лукас мог застрять?

— Тебя куда-то не пускают? — Мика и без его участия отлично находила спрятанных людей. И сводила хорошо, Ритуз ей нужен был просто для компании, чтобы посвящать кого-то в подробности и хвастаться, когда очередная пара сходилась. Ритузу нужна была хоть минимальная компания и мост, который соединял бы его с огромным миром общества, к которому он еще не привык. Местное общество сильно отличалось от лагеря, где число людей, проживающих одновременно, не переваливало и за пятьдесят.

— Консьержка ключи не доверяет, — Мика вздохнула и добавила, — хоть бы заснула.

— Тогда пойдем, нам же нужно в подвал?

— В тот, что северный.

— У тебя появились планы на Луку? — она его с трудом переносит. Впрочем, может, у неё появилась какая-то идея, которая стоит того, чтобы вытерпеть Лукаса.

— Да, появилось пару вопросов. Ещё хочу спросить про девятника. Всё равно ты сегодня весь день не выходил из общежития, — Лука, несмотря на свое имя, да впринципе и на мнение окружающих, интересовался не так религией, как “темными” существами. Духами, привидениями, фантомами. Всем тем, чего избегал Ритуз. С виду он весь напоминал представителя какой-то субкультуры, но нет, он просто был нелюдимым и своенравным человеком, который зачем-то интересовался темными силами. Он целиком и полностью отличался от Мики, вплоть до круга общения и принципов. Их интересы пересекались разве что на сплетнях. Мика — из-за сводничества, Лука — из-за теорий заговоров.

Глава 3: Только тени не спят

— Девятник это кто-то из духов или училища? — на этих словах Мика широко раскрыла глаза и подняла их на Ритуза, словно теперь-то ему должно стать понятно, о ком речь.

— Ты о нём не знаешь? — Ритуз сразу допустил, что если они оба, он и Мика, должны о нем знать, то он наверняка уже знает того человека, но под другим именем. Тем, что стоит в паспорте.

— А кто он вообще?

— Из девятой комнаты, — Ритуз все ещё не вспомнил никого. Он не лазил по каждой будке и не знает деталей, кому как живется.

— Какого этажа? — на каждом есть комнаты от нуля и дальше. Что ему должна дать одна цифра номера, если у комнат их всего три?

— Точно не знаешь… Как так получилось? — Ритуз точно почувствовал небольшую, но брешь, которая снова заставляла сомневаться в словах. Может, Мика слишком эмоционально отнеслась к вопросу, как это бывает у импульсивных людей, но все же она сама ни разу не упоминала о девятнике. Так откуда Ритузу о нем знать?

— Может, ты знаешь его фамилию?

— Не то чтобы. Я только знаю, что он был из четыреста девятой. С ним есть столько мифов… С какого-бы начать.

— Подожди, это живой человек?

— Девятник? Сейчас я уже не уверена, но когда я в последний раз его видела, он явно был человеком. Ты меня уже с Лукасом путаешь?

— Тогда зачем тебе рассказывать именно мифы? Ты же с ним знакома?

— Потому что многие его вживую не знают. Ты потеряешь впечатление, если начать с чего-то скучного. Представь себе человека, который числиться в списках, учиться как и все, живет в общежитии, но его никто не видел. Ни разу он не попадался на глаза ни в классе, ни в коридоре, ни на кухне, ни даже в ванной. И все идет к тому, что такого человека просто нет.

— И что в этом интересного?

— Разве не интересно уже то, что существует человек, который даже следов не оставляет? Его комната “пустая”. Тебя ещё не было при самых событиях, но я думала до тебя дошли слухи. Девятника сложно встретить, а ещё с ним связано много случайностей, — Мика безмятежно пила чай из чашки и болтала что-то про человека, которого Ритуз все равно не знал. Наверно, так и живут гражданские. Только они еще не просыпают занятия до этого.

— Ты планируешь обратится к Луке на счёт мифов, сейчас?

— Он вряд ли мне поможет со слухами, но он тоже знает правду о девятнике, как и я. Знаешь, девятник на самом деле на заочном. С ним было интересно, но потом он уехал домой на год посреди учебного года и взял с собой учебный план на весь период, но он не вернулся в срок. И неизвестно, что с ним случилось. Может, он и связался с кем-то из учителей, но я об этом ничего не слышала. Никто не знает, куда он пропал. Хочу посоветоватся с Лукой, что он думает по этому поводу, — Ритуз пытался узнать, что заставило Мику сотрудничать с Лукой, и чем это закончится, просто из любопытства. Вмешивание третьего лица, девятника, ничем ему не помогло.

— Как он тогда выглядел? — Ритуз все же успел исследовать корпуса, может он где-то тоже встречал упоминание о девятнике.

— Девятник? О, его волосы были немного ниже моих, а выражение лица слабо менялось, знаешь, как камень. По этому ты его уже узнаешь. Кстати, тогда у нас еще была другая школьная форма, оттенка красного, но темноватая. Летом ее поменяли на синюю. Тогда это объяснили как то, что она слишком старомодна и стоит брать пример с других школ. У нее даже покров был совсем другой. Мне кажеться, она выглядела круче, как из какого-то предыдущего столетия. Ты наверно не видел ее, надо будет как-то раз показать. Сейчас она кажется еще страннее, чем тогда. Слишком банальной

— Если тебе приходилось разговаривать с девятником, то кого он из себя представляет? — Ритуз не хотел отходить от темы.

— Ну, он хорошая находка. Сколько бы не прошло времени, у него все равно будет припрятана какая-то тайна. А в школьной тайне это самое главное, чтобы она не заканчивалась так просто. Я думаю, с людьми также. Даже когда пара хочет узнать о друг друге все, то…

— Мика, ты снова отошла от темы.

— Тебе не интересно?

— Я хотел все таки узнать о девятнике, но ты как-то отнекиваешься от него. Ты не хочешь о нем рассказывать? Можешь не говорить, если не хочешь. Если он вернется, я могу и просто поговорить с ним.

— Это называется мысли по пути, ничего особо важного, но я договорю. Даже если двое хотят узнать друг друга лучше, чтобы все секреты стали общими, то это еще то испытание для отношений, потому что мало кому интересен человек, о котором известно буквально все. Людей, как мне кажеться, привлекает в других людях больше то, что они могут узнать, чем то, что они уже знают. Запоминай давай, пока тебе дает советы профессионал, — Мика допила чай и осмотрела стол на наличие чего-то. Так как остальные чашки оказались пустыми, Ритуз повернул ручку на плите с чайником.

— А с девятником что?

— Я предполагаю, что из-за одного такого секрета он пока и не возвращается. Кто знает, что у него дома, — Ритуза обволокли старые образы. Он уже встречал и прощался с такими людьми. В его воспоминаниях они обычно вели себя настолько спокойно, что и не скажешь, что они могут знать, что приговорены к завтрашнему повешению, но просто не видели смысла говорить об этом. Тогда еще понятней, почему Мика сомневаеться, жив ли девятник вообще. К слову, такие люди обычно знали довольно много, чтобы позже гнить на том же воздухе, даже не закопанные, понемногу просачиваясь в землю. День за днем. Ритуз, как представитель воздуха, тому свидетель. Оставалось только догадываться, случается ли такое здесь, на свободе, или он додумывает.

— Если тайну так просто разгадать, то не такая она и важная, — Ритузу вспомнился прийом, когда некоторые секреты могут «раскрыть» и их хранители, то есть соврать, будто бы тайна раскрыта. На самом деле, тайна известна врущему.

Что касается Мики, то она находила интересное в каждом человеке и вырванной фразе, искала им пару и наблюдала за переживаниями и чувствами со стороны. Ритуз надеялся, что она не переоценила эту школьную тайну и в ней есть хоть что-то важное. Может, даже связанное с его лагерем.

Ритуз потянулся к полу, ищя обувь. Желательно практичную, не хватало еще попасть в неприятности в туфлях, убежать будет сложнее. Ритуз быстро нашел что-то мятое и в шнурках, зато это нечто оставалось белым. Завязывая кроссовки, Ритуз смотрел на Мику. Хоть он и заставлял себя привыкать к людям, но оставаться в комнате с кем-то и хоть ненадолго отворачиваться он еще не научился. Как бы это не звучало, но за два месяца он еще не знал, что можно ожидать от Мики или в принципе от местных. Мика тем временем пододвинула одну из шторок на окне, на Ритуза упал свет и он зажмурился, Мика снова задернула шторку.

— Можешь не светить в глаза? — Ритуз зажмурился, потянувшись рукой к лицу.

— Ты еще не привык? Извини, — Мика выключила чайник на плите, поставив грязные стаканы на единственный свободный участок стола, — Просто даже если ты перевелся бы к нам из пещеры, как можно не привыкнуть к солнечному свету за два месяца?

— Я не уверен, что хочу к этому привыкать. Для меня это слишком непривычно, — Ритуз полностью освоился использовать мираж на своей же внешности всё время, пока пребывал на чужих глазах, в том числе и менять ее во время движений. Но подстраиваться и под освещение меньше, чем за секунду, это чересчур даже для него. Мика могла успеть заметить его слепой глаз, но просто не показать этого.

На счет иллюзий, другие образы, даже намного проще, Ритуз просто не использовал обычно и быстро забывал, как их вообще создавать. Легче было воссоздать одно и то же сложное, чем что-то новое и простое. К тому же, по большей части иллюзии были настолько сложными в создании, что в них был смысл только тогда, когда не оставалось ни одного другого способа что-то сделать.

— Ритуз, заболел? Ты бледный, — Мика начала лить в грязные чашки кипяток, — Даже в темноте было заметно.

— Не бледнее тебя, — у Ритуза все равно анемия, для него это не что-то из ряда вон.

Ритуз вылил вторую заварку в фикус, а затем первую, уже вперемешку с горячей водой.

— Он разве не завянет? — Мика указала на растение.

— Он все равно мне нужен только для зачета на ботанике, так какая разница? — Ритуз заварил новую порцию чая.

— Может, ты из-за этого и проспал.

— Из-за фикуса? — Ритуз скривился.

— Из-за бледности. Если не сможешь завтра помочь с парочкой, пеняй на себя, — Ритуз сморщился сильнее с мыслями, что он вовсе не болеет. Последний раз он простудился пару лет назад, еще с семьей.

Ритуз ощутил мурашки на руке. Когда он вспомнил лагерь, то ощутил в воздухе запах крови. Этот запах застыл, как желе, какое-то время назад, но Ритуз только обратил на него внимание. Так как Мика молча перебирала между пальцами воздух, постукивая по столу, просто оставаясь на месте, Ритуз решил сначала осмотреть её. Тем более, она пока не подавала виду, что заметила сама.

Мика выглядела и вела себя как обычно, поэтому самой выделяющейся особенностью была какая-то жидкость, стекающая с её ног на пол. Предположительно не вязкая, больше похожая на воду, что не могло не радовать. Как он мог не заметить сразу? А что, если у него и вправду забит нос от простуды и он мог так поздно услышать запах крови?

— У тебя все ботинки в воде. Ты в них плавала? — Ритуз сделал выстрел наобум, так и не поняв, откуда небольшая лужа под стулом, что продолжает расти: лучше бы это была не кровь из пораненной ноги. Или Ритузу было все равно, он до конца не понимал. Он пытался унять тревожность и в этот раз голос его не выдал. Мика опустила глаза на свои ноги.

— А, снег наверное. В нашем-то училище он ещё обратно заледенеет, с таким отоплением, — Мика с легкостью потянулась еще к какому-то стакану, покрутить его в руках, но тревожность Ритуза не ушла. Откуда тогда запах? Может, он из другой комнаты?

— Кто тебе врач, придется перенести разговор с Лукой на другой день, ты так ещё заболеешь, — Ритуз развёл руками и перековеркал ее.

Мика потянулась к застежке на ботинках, а Ритуз к чашке, досыпая два кубика сахара.

— Почти сухие, — достав правую ногу из ботинка в, конечно, белом носке, как и вся Мика в целом, она случайно залила стул еще большим количеством воды. Ритуз потянулся к ботинку и перевернул вверх подошвой, выливая из него оставшуюся воду на пол.

— Не спорю. Теперь да, — Ритуз поставил ботинок на пол возле Мики. Теперь его комната превратилась из хламовника в болото.

— Конечно. За ключом идешь сам? Мне его и так не дают.

— Хотя бы высуши ноги.

Мика отставила к белой стене сушиться свои темные ботинки, оставшись в носках. Если Мика и не могла сама слиться со стеной, то только из-за карих глаз и темных ботинок.

Пока они убирали остатки разлитой воды, оставалось все меньше времени до отбоя. Солнце еще светило, но майское солнце и садилось поздно.

Ритуз глянул на свои ноги. Все же, он еще не нашел источник запаха крови. Там он обнаружил разве что носки какого-то недоголубого оттенка, с оранжевыми рыбами, что плывут за большим фиолетовым скатом к какому-то другому озеру, при этом переходя горы, или, верно сказать, проплывая? В любом случае, на этом картина не заканчивалась, потому что была изображена и собака в лодке, которая наоборот, плыла к берегу, который, с неведомой причины, был фиолетовым. Небо не отличалось своей выразительностью на фоне всех цветов, почему-то выкрашенное в красный. В общем, засмотревшись на эти чудо мануфактурного производства, можно было забыть и о всех проблемах, и о своей жизни, и собственное имя, тем более когда тебя выворачивает, а мозг не переваривает внешний вид такого аксессуара, как носки Ритуза. Мика, несмотря на свою белизну, в принципе их терпела и могла даже всматриваться в детали с безопасного расстояния.

— Кстати, ты ходил на вахту? — Мика снова скрестила ноги на стуле, но ее спина все еще была ровно параллельно стене, как по струнке на марше. Ритузу казалось, еще немного, и она начнет вести курс по медитации. Но от самих слов Ритуз перевел глаза на будильник и резко встал, на ходу взял в правую руку сумку оттенка, который сам не узнал в сумерках, и перепрыгнул к выходу: быстрее!

Мика взяла в левую руку настольные часы Ритуза, оставалось 15 минут до смены дневной вахты на ночную, поэтому они успеют, но дежурный все равно задержит, чтобы попричитать, что нельзя все откладывать на потом, и что ответственность должна быть присуща каждому учащиму и преподающему в их училище. Мика бросила в рот пару кубиков рафинированного сахара перед уходом и принялась натягивать носки и зашнуровывать темные, как смоль, ботинки, которые вовсе не высохли.

— Бери тапки, — Ритуз снова вернулся в комнату, пиная сандали, в которых ночью ходил на улицу.

— Спасибо, не надо, — Мика все же завязала шнурки на ботинках и закрыла за собой дверь, выходя в коридор.

***

Вестибюль с квадратной крупной плиткой на полу, много вероятно лишь ее имитацией по камню или бетону. Кроме внешнего вида это выдавал и стук при ходьбе, более глухой, чем на кафеле. Стены в проходных помещениях, таких как коридор, выкрашены примерно до роста Ритуза в темный коричневый оттенок, а выше светлее, в молочный. Потолок почти не отличается от пола: без имитации плитки и всяких узоров, просто однотонно окрашенный в тот же цвет, но главное, что бетонный, как и пол. Проще говоря, вентиляция проведена в стенах, а разделение этажей, пол и потолок, представляет из себя просто прослойку бетона, что держится на металлической сетке и скрывает провода под штукатуркой. Или же вентиляция в отдельных трубах, но не в потолке.

Некоторые части холла уже не выглядят, как, к примеру, пятьдесят лет назад, на выцветших планах строительства предыдущих столетий. Как это часто происходит в общественных зданиях по типу училища, одни кабинеты выходили из строя, другие не использовались, в третьи замуровывали вход из-за перепланировки четвертых. Ритуз за несколько месяцев уже с легкостью помнил изначальную планировку всего училища и его современный вид. Он мысленно представлял, в каком году произошла какая перестройка, и понимал, как устроено училище. Сейчас Ритуз спешил и невольно вспоминал все, на что падал глаз. Какое проклятие. И запах крови преследовал его, а значит источник передвигается с ним. Он наугад вытер под носом — и действительно, на пальцах остались потеки крови. Снова анемия.

Ритуз сразу задался вопросом, почему Мика ничего не сказала ему, если могла увидеть кровь. Он тут же сам себе и объяснил: как она могла ему сказать, если он использовал приоритет для иллюзии? Сам придумал, сам задумался называеться. Если так подумать, то в этой ситуации были и свои плюсы. Он чувствовал запах, а значит нос не заложен — он совершенно здоров.

На глаза вдруг попалась лужа под правой стеной. Жидкость гуще воды, розовая, хоть под лампами с желтоватым светом и кажется более красно-оранжевой. Здесь недалеко столовая, значит разлит, предположительно, сок. А одна из ламп перегорела, на две дальше от лужи. Ритуз подошел к настенному светильнику — слегка теплый, недавно сломался. Идя дальше, Ритузу на глаза попалась открытая справа дверь кабинета математики: что можно делать в такое время учителю в классе? Кто-то скучает по рабочему месту? Ритуз сбавил скорость и продолжил идти уже тише, по правой стене, до открытой двери осталась лишь одна закрытая.

Классы убирали сразу после занятий сами ученики, дополнительные в этом корпусе не проводили, а для проверки тетрадей в конце концов есть учительская, что кто-то забыл в классе? Может ремонт? Что-то могло сломатся и его чинят после уроков.

Хоть Ритуз и спешил, сейчас он был занят другим: даже за несколько шагов до входа в кабинет Ритуз ничего не расслышать, звуковые волны были слишком незаметными для приоритета. Но мог ли он себя раскрыть? Не возникнет ли у него трудностей, если он пройдет мимо открытого проема? Он вслушивался и шагнул в сторону двери, когда почувствовал ветер. Глаза открылись шире, Ритуз понял причину открытого кабинета. Иди он по левой стене, понял бы раньше: класс могли оставить открытым даже просто из-за проветривания. И почему он сначала взялся искать вескую причину?

Ритуз посмотрел в кабинет и удостоверился: окно открыто на проветривание. А еще в нем стояли двое, какая-то пара. Парень выше Ритуза стоял у окна, где-то на голову выше. Ритуз узнал в нем одногруппника, а девушка, примерно его роста, стояла наискосок, возле угла одной парты. Ее он не узнал, но отметил про себя ее длинные, распущенные волосы. Они оба уже не носили школьную форму, занятия давно закончились, но что-то забыли в кабинете. Парочка просто стояла и смотрела куда-то в точку. У них что, застрял важный разговор? Ритуз посчитал это тратой времени и направился дальше к дежурному, мимо открытой двери, когда услышал тихое бурчание: я давно хотела тебе сказать.

Ритузу не стоило повторять дважды, он уже вернулся к месту возле открытой двери и приготовился подслушивать то, что его ушам не предназначено. Он просто обожал ломать собственные мозги, но людей это слабо касалось. Думать над характерами, мотивами, чувствами людей — это по части Мики. Ему оставалось разве что спрашивать о чем-то, как сейчас, если он услышит что-то толковое.

Ритуз слегка ухватил левой рукой правую, на запястье. Надо бы проследить, чтобы пульс не поднялся, вдруг его смогут заметить из-за какой-то мелочи, как анемии.

Свежеиспеченный шпион попытался убрать свое присутствие, замедлить дыхание, слиться с воздухом, раствориться в нем.

— Подай, пожалуйста, ту тряпку. Я думала, ты ее ненадолго взял, но мне еще оттирать надписи на парте. Ты там долго? — устало и незаинтересованно произнесла девушка, которую Ритуз до этого принял за влюбленную. Он явно не разбирается в людях.

— Бери, — послышался второй безучастный голос. Ритуз уже восстановил спокойствие и наладил пульс, как и ровное дыхание, но они ему больше не были нужны.

— Вообще-то, ты тоже расписывал столы, мне одной все отмывать?

— Свой я уже отмыл. А вот, — дальше Ритуз не вникал в суть, идя дальше на вахту. Смысл скрывать свое присутствие пропал, но его и так не заметили. Уже в нужном корпусе на первом этаже поворот в левое крыло, где он встретился с часами, что уместились ровно между дверью и другой стеной, а стрелки указывали ему на то, что в запасе меньше пяти минут. Если вахту рано сдали, то здесь без шансов, зайдет завтра. От этого мир не пошатнется. Ритуз мысленно посчитал странным, что заранее оправдывается.

Предпоследним кабинетом в коридоре была нужная ему учительская, возле которой, в самом холле, стоял и стол с включенной настольной лампой, единственным включенным источником света в помещении. Ритуз не всматривался в вещи, разложенные на рабочем столе, сразу приоткрыв дверь учительской.

— Добрый, — Ритузу открылся вид на преподавателя, что при виде юноши тут же округлил глаза, выказывая все свое недовольство в морщинах, утрамбованных на переносице, и схватил что-то со стола. Ритуз рефлекторно закрыл перед собой дверь, договорив уже за ней: вечер.

Ответ последовал незамедлительно, в виде громкого и четкого "Ритуз Ретикул". В дверь ничего не прилетело, поэтому он все же приоткрыл ее.

— Ты мог еще ночью прийти? — Ритуз зашел, но входную дубовую дверь не запер — не планировал закрывать крышку гроба, в который заходил. Мужчина же в годах еще немного сморщился.

— Ритуз, от тебя не ожидал. Как ты мог запустить себя? Тебя же от скатерти не отличить! — дежурный забыл о позднем времени, и что его смена на исходе.

— Ладно, давай справку. А то ты тут же свалишься, — Ритуз непонимающе прокручивал шестеренки в голове: он же проспал, еще и впервые за все время не появился на уроках, он то всего учился месяца два, если полных. А что делают в таких случаях? Какую ему нужно было нести справку? От царства Морфея?

— Справку от кого?

— Которую тебе дали в медпункте, — преподаватель напротив снова прищурил седые брови. Ритуз же не улавливал, с чего бы ему заявляться в больничном отделении. У него нет повреждений. Ритуз плавно отошел от собственных мыслей и перетек на рассматривание реакции преподавателя, у того лицо становилось все больше похожим на оттенок асфальта.

— Ты не был у медсестры? — громче предыдущего вопроса произнес мужчина за письменным столом.

— Зачем, — начал Ритуз, но его сразу оборвали, взывая к потолку: чем только мается молодежь!

Седой преподаватель размашисто передал Ритузу стопку бумаг и тетрадей, которая не распалась лишь благодаря цепкой хватке учителя.

— Просмотришь потом конспекты, которые я достал. Большинство полные: от первого и до последнего года, бывших олимпиадников и экстернов. Там два очень старые, еще с моих первых годов преподавания, но частично на латинском, может тебе так проще, — при этих словах он культурно вытолкнул юношу из кабинета, закрыв тот на ключ двумя быстрыми щелчками ключа.

— И не рассыпся по дороге, — Ритуз на это только оглянул стопку. Тетрадей пять и на пару папок больше, плюс сверху лежали собранные в кучу исписанные тетрадные листы с заданиями и две его собственные тетради, которые, по видимому, передали с других предметов. Больше всего его заинтересовали конспекты бывших учеников, но сверху всей стопки, вишенкой на торте, выделялся желтоватый лист, на котором аккуратным, но от того не значит, что спокойным, почерком было выведено номера. К сожалению, это оказался не лист из телефонного справочника, а номера по ботанике. Внизу листа были несколько раз подчеркнуты слова “практическая четвертая”. Ритуз попробует завтра зайти с еле живым фикусом, ему самому горшок с несчастным не сдался.

Ритуз мог абстрагироваться от болтовни седого дежурного лишь по дороге до медпункта, дальше его уши снова были полностью поглощены разглагольствованиями седого мужчины и еще в придачу кипешившейся медсестрой. Давление Ритуза и вправду упало, а сейчас они втроем ждали результата градусника.

— Тридцать восемь — прочитала ночная сменщица медпункта. Она нехотя оставила газету.

— С таким давлением не естественно... И от чего тебе давать таблетки?, — она продолжила озвучивать мысли вслух. Недавно же дежурный преподаватель, чья смена закончилась, снова переключился на свою волну и тему о том, как важно жить сбалансировано и дополнять одну сферу деятельности другой, что Ритузу стоит обращать внимание и что он не похож на молодого человека, которому стоит начинать портить свою жизнь в столь юном возрасте, что еще представится достаточно времени и другие монотонные фразы, от которых он сам уже засыпал.

— У меня всегда низкое давление при анемии. И температура сейчас в норме, при такой ничего не пьют, — в ответ болтовня преподавателя только удвоилась. Как-то ему это удалось, несмотря на усталость. Ритуз же сразу переключился на женщину, может хоть она его отпустит?

— Ну давать таблетки при таком артериальном давлении я не могу, как и поднимать его, перед тем как трогать температуру: она только сильнее поднимется, её будет трудно сбить, — она оценивающе присматривалась к нему, накидывая варианты, которые Ритуз пережил бы и более того, с помощью которых лишился бы симптомов, из-за которых его к ней привели. Ритуз тем временем пытался незаметно вытереть кровь с носа, пока его не задержали здесь еще на дольше. За менее, чем десять минут, медсестра все же достает из своего стола какие-то простые таблетки, которые почти не способны навредить, как и помочь. Однако, помимо витаминов, она все же решилась дать пластинку препарата от простуды.

— Сейчас, — медсестра осмотрела собственный кабинет, — он должен быть в шкафу, на антресолях, — и подтащила стул с тихим характерным скрипом, естественным для плитки. Аккуратно ухватившись рукой за спинку, медсестра, на вид ровесница седого преподавателя, что почти безостановочно лил бубнеж, переминалась с ноги на ногу, ведь стать в легких туфлях на стул с обычного школьного класса для неё было непросто. Она посматривала в сторону Ритуза.

— Давайте тогда я, — Ритуз тоже взялся за спинку стула. Женщина, которая не выдавала свои прожитые годы и одним белым волосом, также медленно достала из кармана на халате ключи и вложила в его руку, когда он уже забрался на высоту и выяснил, что до антресоли еле достает рукой. Рост. Он слегка обрадовался, что преподаватель, который никак не мог оставить тему молодежи в покое, а тем более на самотек, не указал Ритузу на его рост.

Он выудил из полки с горой маленьких коробок нужное лекарство и так быстро покончил с делом, что со стороны казалось, что уже падая со стула Ритуз последний раз проворачивал ключ, а пока медсестра вблизи еще раз перечитывала название и убеждалась, что он взял нужное, “больной” вернул стул на место без лишнего шума, приподняв его над плиткой. Не так быстро, медсестре ещё было положено выписать справку и заполнить историю болезни.

Седой преподаватель же направился в одну ему ведомую сторону все ещё то продолжая бубнить что-то под нос, то проговаривая слова во всей четкости и с небольшым эхом от коридора, в поворотах которого затерялся для недавней компании. Ритуз принял к сведению только одну фразу мужчины

— Зайди завтра.

***

Время еще не перекинулось за восемь вечера, но у погоды было другое мнение: густые тучи отделяли мирных жителей будок от солнечных лучей, создавая ложное впечатление рано наступившей ночи. Ритуз почувствовал растерянность, потому что дождь может моментально из уютного и успокаивающего звука перерасти в препятствие. С точки зрения мира планет, сейчас день, ведь Солнце освещает эту часть Земли, но с точки зрения землян сейчас ночь, потому что на небе ни лучика света. Что ж, Ритуз хоть и житель Земли, но придерживался другого мнения. Как минимум, ночь определяется положением Земли, а не глазами землянина или погодой. Также, как и зима не наступит от снега в мае. Другими словами, если бы Ритуз стоял на западе от горы, мог ли он утверждать, что день наступит в тот момент, когда Солнце покажется из-за препятствия в виде этой горы? Метеорологи рассчитывают время рассвета и заката по календарю и не учитывают местность. Это можно объяснить либо высчитыванием только примерного времени, для упрощения работы, либо тем, что видение людей не учитывается в том, день на земле или ночь.

Ритуз изначально понимал принципы физики, но на углубленном изучении курса выносилось печально известное сочинение, в котором нужно высказать собственные мысли и обосновать свое мнение несколькими аргументами. Ритуз отвык обсуждать цепочку мыслей вслух. От привык к пониманию сложных терминов, научного языка, длинным расчетам и пересчетам, письменной и устной работе, но только не к объяснению. Сейчас Ритуза учили пересматривать свои решения и мысли, осмысливать их. Из-за этой методики пострадала скорость и Ритуз просто стал решать медленнее. Для самоучки Ритуза, попытка перенять на себя роль учителя и разжевать задачу самому экзаменатору, было в новинку. Как и работа с учителем в принципе.

В коридоре горели все те же настенные лампы, тусклый свет которых освещал в такой темный день. Ритуз безутешно выводил себя из мыслей, переходя между физикой и рассматриванием окружения. Он задержал взгляд на фигуре дальше по коридору, всматриваясь в прохожего, что шел навстречу. Его отрезвило, когда он узнал Мику. Она смотрела перед собой, но, кажется, это был взгляд в никуда. Хоть Ритуз и не считал ее энергичным человеком, но перед некоторыми людьми у нее, кажись, был нескончаемый запас энергии, а сейчас она стала больше похожей на неупокоенного призрака. Через две лампи Мика посмотрела на него и остановилась, поднимая обе руки вверх. Кажется, случилось что-то хорошее.

— Ритуз, мы идем сразу в подвал!

Мика подошла ближе и снова вскинула вверх руки, все больше светясь.

— Он попался на ужине! Я забрала ключи.

Ритуз слегка улыбнулся. Теперь они заявятся к Луке с его же ключом, спасибо отсутствию у Мики совести. Лука, наверное, тоже сначала достал ключ похожим способом .

Глава 4: Место, где разум не выживает

— Снег, — Голос доносился где-то от груды коробок и мусора. Мика, по видимому, снова выходила на улицу, потому что подошва оставляла за собой грязные следы на полу.

— Для тебя хоть тополиный пух. Ты где пропадал последние недели?

В сыром подвале хватало хлама. Старая негодная мебель, горы коробок с ненужными, но оставленными на складе вещами. Окна под потолком выходят на улицу и едва ли открываються, если судить по внешнему виду механизма. Лукас не был виден среди всего этого хлама.

— Мика, для сопровождающего естественно иметь дела на обеих сторонах нашего мира. Мертвым тоже не просто, — после ответа Лукаса она грубыми шагами добралась до какого-то надломленного умывальника и открыла настежь дверцы тумбы, на котором разместилась раковина. Мика по собственнически перебирала маленькие картонные коробки с ладонь, с которых то и дело падали какая-то труха и стружка. Пыль не поднималась, хоть что-то в этом подвале напоминало о чистоте. Мика, к слову, уже выудила одну нужную коробку с зелеными, треугольными краями и поставила её на столешницу возле раковины, которой не хватало значительного надломленного куска, но, по видимому, ей и не нужно было удерживать воду. В ней поместилась газовая плитка на одну конфорку, которую Ритуз сначала не разглядел из под потрепанного вида чайника, словно под грязной посудой в мойке. Мика повернула вентиль сверху и тут же в чайник без крышки потекла струя. Закрутив вентиль обратно, она нажала единственную видимую кнопку на плите и направилась уже к одной из груд коробок. Если не знать, где именно лежит вещь, придется долго искать.

— Где ты оставил мед?

— Посмотри возле Гены, я мешал ему лекарство от вредителей, — Мика отошла от значительно возвышающейся груды коробок к кактусу на тумбе в противоположном конце комнаты.

Помимо стеклянной банки меда, на которой немного по-смешному выглядела крышка в красно-белый квадрат в таком-то заброшенном месте, вокруг растения выстроились и другие бутылки и банки. Мика принялась мешать заварку собственого приготовления, добавив также содержимое найденной ранее коробки и банки густого меда. Мика добавляла и растения с других коробочек, поэтому Ритуз подошел ближе, чтобы рассмотреть, чем его позже будут пичкать. Ядовитых растений он не заметил и сочетание ингредиентов на первый взгляд тоже не показалось опасным, но и Ритуз не становился отменным аптекарем, поэтому уверенность здесь лишняя.

— Мика! — голос стал более высоким, чем прежний мрачный и глухой, — В Святом Лукасе и так кормят чем попало, что ты там варишь?

— Так значит ты был в больнице? — Мика по-прежнему не удивлялась, будто заранее спрогнозировала, где тот пропадал. Лукас же замолчал, прежде чем найти ответ.

— А где быть границе между мирами, если не в больнице.

— Тебя там видят чаще, чем собственный дом. Ты им не надоел?

— Люсия переехала на запад, и в это же время по стечению обстоятельств пропал еще один человек, Петр. Поэтому у меня были дела, — на этих словах Ритуз занял стул поближе к выходу. Он с Микой пришли же ненадолго? Лукас уже начинал плести чепуху в свободные уши, он так долго не протянет.

— Под делами ты подразумеваешь надокучать практикантам, которые придут вместо них? Уж ты их быстро введешь в курс дела.

— Я не мог не расследовать эту так называемую случайность, во всем есть смысл. Поэтому мне нельзя было надолго откладывать ритуал, даже если я захотел бы, — голос все еще исходил где-то из груды мусора. Может, он спрятался в пустой коробке?

— Смысл есть, но я думаю, что у них просто служебный роман, начальство же не одобряет, — Мика оставила свое месиво в миске и направилась к очередной груде вещей.

— Помнишь, как они шушукались? Кто бы не заметил.

— Мика, — снова обратился экзорцист, — Они шушукались из-за общей тайны. А моё дело эту тайну расследовать. Возможно, они совершили что-то непростительное в сторону призраков.

— Вставай.

Темное покрывало в несуразной форме у подножья коробок зашевелилось. Была видна лишь рука, приоткрывшая окошко в мир пододеялья.

— Чего тебе?

— Тебе не попадался девятник? — Мика резко сменила тему. Как ни страно, Лукас отреагировал и оставил свою берлогу. Стоило моргнуть, как он уже сидел рядом с Ритузом за столом. Рядом с менталистом стоял и Аметист, фантом, которого среди находящихся в комнате не видела только Мика, но Ритуз не был в этом так уж уверен. Ритуз занял мысли тем, что променял ужин в столовой на чаевничиство в старом подвале, выдуманные полу легенды и полу сплетни. Может, это заставит его прийти в себя. Ритуз осматривал комнату, ощущая горький вкус на языке. Рассеянным глазам просто нужно за что-то зацепиться. Непрозрачные от грязи окна, торчащие половицы, потекшая труба где-то рядом, виниловые пластинки, документы, конспекты, старое кресло в пятнах, разбитое зеркало на столе, стул с тремя ножками. Как же он не мог терпеть присутствие Аметиста. Зато можно найти и преимущества, он мог снова попробовать перетерпеть присутствие привидений. Может, когда-то он к ним привыкнет.

Мика переставила на круглый стол кружки с горячим чаем по своему рецепту, который Ритуз не распознал прежде.

Ритуз обращал внимание на что угодно, но только не на людей и призрака за столом. Ритуз не вникал в разговор. Потянув руку к столу, он тут же отдернул ее от поверхности, чтобы не начать нервно постукивать. Он повернулся на Мику: она напряжено что-то выслушивала и поджала губы. Опустив взгляд, он увидел и ее цепкую хватку руку за руку. Дальше Ритуз осмотрел стол, на удивление, в неплохом состоянии. Под сахарницей лежала шахматная доска. Вокруг стаканы с кипятком. Больше на нем ничего не было: ни пыли, ни посуды, ни карт, ни книг. Взгляд юноши поднялся на Лукаса: черная рубашка сливалась с волосами, на тревожном лице смолистые глаза еле освещались одной лампочкой на всю комнату, что висела над столом. По видимому, разговор шел важный, но Ритуз мог сосредоточиться только на глазах. Он не чувствовал собственных ног и рук, не разбирал слова. Взгляд направился в сторону Аметиста, но тут же остановился. Нельзя, чтобы его заподозрили. Возможно, в глазах смывалась четкость вовсе не от тревоги, а от обыкновенной анемии.

Ритуз не сразу понял, что теперь смотрит в никуда сквозь свои пальцы. Он не определил, что видит, но чувствовал на лице холодные, онемевшие руки. На плечо опустилась еще одна рука. Не ощущая собственное тело, Ритуз все же повернулся на человека и увидел выражение лица Мики. Она что-то говорила и, по видимому, она его звала, но Ритуз ничего не слышал. Приоритет больше не работал должным образом, он снова стал глухим. Ритуз быстро откинул все второстепенное. Пока он дышит, может и отдышаться. И осязание не обязательно, он уже смог повернуть шею, значит и остальное тело должно быть в состоянии двигаться. Вдохнуть и выдохнуть, плевое дело.

Хруст услышали все трое в помещении, кроме Ритуза. На столе появились рубцы, а травяной чай впитывался в дерево старого стола. Ритуз упал головой на стол, потеряв сознание еще до этого. Мика подняла Ритуза за плечи и заглянула в лицо. Лукаса, сидящего напротив, передернуло от этого вида. Аметист безучастно смотрел на бессознательное тело.

***

Часто сон несет только физический отдых — сознательно люди продолжают думать о насущных проблемах или же просто тревожиться. Причин на то было предостаточно — у Ритуза это хотя бы шрамы, которые он прятал миражом. Во сне он не может использовать приоритет.

Раз Ритуз осознает, что спит, значит он уже в быстрой фазе сна и скоро проснется. Ему хотелось подольше избегать того, что его ждало бы снаружи, но и снились ему только кошмары. Сейчас вот снился подвал, где Ритуз свалился от страха к привидению. На экспериментах, человеческий глаз неоднократно пытались перестроить под призраков, ведь было очевидно, что где-то они то существуют. И хоть даже в журналах числилось, что эксперимент провалился, но Аметиста он уже несколько раз встречал, как и других привидений. Профессор, как первый встреченный призрак в наружности, естественно, не вызывал желания заговаривать первым. Но этот фантом, которого он уже терпеть не мог, даже додумался нацепить бейджик поверх какого-то старомодного свитера, вдруг Ритуз уже успел его забыть.

Ритуз сел на пол, наблюдая за своим оцепеневшим телом за столом. Фантазия пририсовала осколки чашки и лужу крови, но на этом всё. К примеру, ни Мики, ни Лукаса здесь не оказалось.

— Ритуз, ты опять копаешься? — сзади послышался голос Риса. Он еще раз напомнил про себя, что это сон, и повернулся. Там стоял Рис, ничего интересного.

— Идешь?

Ритуз хотел поговорить с Рисом, но не с его же проекцией. Это было бы одновременно и глупо, и стыдно.

— Ты разве не хотел снова поговорить о чем-то?

Ритуз промолчал. Если бы с мертвыми было так легко встретиться. Но сознание работает иначе: с точки зрения атомов, человек и вправду не умирает, ведь те же атомы уже должны будут стать частью других веществ, как и до его рождения. Согласно физике и химии, в мире нет ничего, кроме атомов и пустоты между ними. Но если это организм или сознание, оно просто исчезнет.

— А если я где-то переродился или оказался после смерти? — Рису удалось прочитать его мысли, возможно, потому что это сон. Ритуз не знал, смеяться или плакать, — Ты может и атеист, но ты точно уверен, что меня больше нет? Всегда есть “возможно”.

Ритуз отмалчивался, пока его не потянули по полу за воротник рубашки. Он отряхнул руку и встал на ноги. Ему уже пора как-то выбираться, раз тело не просыпалось само.

— Ритуз, как тебе слышать во сне? Ты еще помнишь, как это? — он бросил дверь, но всё равно услышал еще несколько слов. Ритуз направился к лестнице, но почти сразу услышал незнакомый голос: высокий и кряхтящий.

— Я начинаю беспокоиться, — голос либо прокуренный, либо больной, либо старый. Ритуз пока остановился на варианте, что говорила женщина преклонных лет с вредной привычкой. Сами слова он не разобрал, и для него они звучали нечленораздельно тоже, будь-то не выученный иностранный язык.

— Вы прежде не видели его таким? — тот же голос. Потом раздался короткий ответ голосом по ниже. Здоровее.

Глаза против воли открылись и коридоры пропали, но Ритуз по прежнему не пытался сориентироваться, где находиться. Он не чувствовал собственного тела и хотел просто поспать еще, когда сил станет больше. Не ощущались мышцы или то, дышит ли он. Ритуз не различал слова и звуки и не представлял, как двинуть хотя бы пальцем. Он не чувствовал, стоит или лежит, к чему прикасается. Ритуз обратит внимание на место, где оказался, когда для него это сыграет значение. Его больше волновало другое: если он как-то услышал голоса, значит он воспользовался приоритетом. Тогда, его разбудил не шум, а что-то еще. А пока он закрыл глаза обратно, кто-то приоткрыл его правое веко и сунул что-то рассмотреть перед носом. Он узнал на кольце синий камень, ограненный в восьмиугольную форму, который пропускал через себя лучи и выпускал уже голубой свет. Руки он еще не научился узнавать, но Ритуз продолжал тупить глаза в невидящем взгляде и не до конца понимать, что находиться перед ним. Он не вспомнил про кольцо на цепочке или еще что, но вряд ли это кто-то кроме Мики. После он почувствовал начавшуюся подниматься суету вокруг и тут же крепко сомкнул веки, всё больше концентрируясь на ощущении в теле: как прикасаются к его шее, перебирают ткань, проверяют руки. Следующим шагом прийти в себя оказалась жидкость, которой он едва не захлебнулся. Ее вылили прямо в горло.

— Я, — отплевываясь и хрипя начал Ритуз, понимая, что он лежит внутри здания и вокруг находиться несколько людей сразу среди которых, предположительно, и Мика, — Где, в каком городе?

Красноречивые взгляды прошли мимо Ритуза, пока он не мог определить, что или кто находиться перед ним. Всё таки, он дождался ответ и вник в буквы, чтобы в этот раз точно разобрать.

— Какой город? Мы в училище, в лесу. Рядом разве что несколько гор, — Ритуз не знал, хорошая ли это новость, но раз он в училище, то избежал других неприятностей. Он не в большом городе, это тоже хорошо.

— Не шумите в такой час, — мед-сестра еще раз выдала свое присутствие, — мальчик, тебе, может, чай заварить? У меня есть что-то из успокаивающего, — часть слов сопровождались скрежетом зубов Ритуза и он нехотя ответил, что стало слышно и по интонации, что никаких чаев ему не нужно. От раздражения он впился ногтями в ладони, слишком сильно сжав кулак, но почувствовал лишь боль в мышцах, когда по холодным костяшкам прошелся табун мурашек.

— Ритуз, ты нормально себя чувствуешь? — рядом оказалась Мика.

— Да, — он проследил за женщиной в медицинском костюме, которая нахмурила брови. Между глазами залегли складки и она скрылась в посте дежурной мед-сестры с целью обязательно напоить нервного Ритуза как не ромашкой, так валерьянкой.

Непослушными пальцами в холодном поту Ритуз откинул покрывало и окинул Мику взглядом. Они оказалась в лазарете, это он уже понял. Когда Ритуз сел, он заметил у ее стула две сумки — его и ее, а рядом стопка конспектов, которые ему отдал преподаватель.Она расстегнула свой рюкзак и достала коробку печенья. Не то чтобы они были знакомы дольше нескольких месяцев, но Мика начала увлекаться выпеканием лишь после их знакомства. Вот и сейчас у нее оказались печенья, начиненые снотворным. Именно в таких странных ситуациях у нее вдруг оказывались подсохшие имбирные человечки.

— Можно парочку?, — горьковатые на вкус от таблеток, они казались не прям вкусными или, уж тем более, сладкими.

— Ну разве что к чаю, — Мика указала на тремор Ритуза. Мед-сестра показалась из-за угла и передала Мике две горячие, металлические чашки. Она поставила их на тумбочку и потерла руки. Стаканы, с погруженными в горячий чай чайными ложками и паром сверху. Если туда что-то подсыпали, то Ритуз прозевал нужный момент. А после имбирного печенья уже и без разницы.

Сказав напоследок несколько слов, мед-сестра направилась в комнату с надеждой выспаться на этот раз, а Ритуз отодвинул свой стакан на другой конец тумбы, словно это что-то меняет, и положил ладони на ноги с намерением согреть их, но и те, и те оказались ледяными. Мика протянула два печенья со словами «может ты хоть так успокоишься» и откинулась на спинку стула, поправив одну прядь назад. Укусив, Ритуз отплевался от попавших в рот волос и осознал, что они перепутались окончательно. Он поправил их рукой, после сна пряди падали и на лицо. Он быстро поднял на кровать свою сумку за ремень и зашарудел в ней, а найдя расческу, кинул вещи у ног кровати и стал распутывать волосы, не глядя в зеркало, которого рядом не оказалось.

— Манер тебе не занимать, — сказала Мика, проглотив печенье.

— Я, наверно, неаккуратно выгляжу.

— Наш Ритуз переживает о внешнем виде?, — Ритуз стал детальней присматриваться к Мике и отметил для себя, что она снова сидела без обуви, перебирая в воздухе ногами, хоть те и доставали до пола. Следом она достала из сумки еще и термос, наливая себе свой чай. Ритузу стало немного легче от того, что Мика умеет так невозмутимо переводить темы, не тратя его на притворство или создание грустной атмосферы, когда все молчат и ждут, чтобы кто-то заговорил первым.

— Меня учили быть аккуратным, — в лагере уже поставили бы заметку, что он душевнобольной, заметь они неопрятный вид. В тишине слова оставались висеть воздухе, будь-то заставляя больше о них задумываться, поэтому Ритуз хотел добавить что-то еще, но Мика уже задала следующий вопрос.

— Родители?

— Нет, — Ритуз потянулся за вторым печеньем, — Просто так принято.

Мика улыбнулась, а у Ритуза от этого вида начала болеть голова.

— Точно? Мне кажется, ты перенял чью-то привычку, — она ожидала, что Ритузу не понравиться, к чему она ведет, поэтому не сразу продолжила, — Может, этот знакомый был тебе близок?

— Если этот знакомый был.

Если осмотреться по сторонам, то его смущало не только поведение Мики: Ритуз полагал, что в наружности лазарет — это из ряда вон, потому что за два месяца он не заметил ни одной причины, по которой можно было бы в быту получить травму, что довела бы до больницы. Пока он даже сомневался в том, как больницы изначально появились, если снаружи настолько безопасно? Не для тех ли инженеров, которых он видел? В таком случае, ему нельзя лишний раз в них мелькать или привлекать внимание.

Ритуз выплеснул чай, заверенный медсестрой, в кактус на подоконнике и налил в пустую чашку чай из термоса Мики. Не исключено, что в нем тоже многое намешано. Ритуз сразу сделал несколько глотков, вкус оказался терпимым. Мысли Мики, тем временем, были заняты другим, чтобы ругать Ритуза еще и за расточительство. Она хотела расспросить дальше, на счет его жизни вне училища, но пока что оставила эту тему. Ритуз чувствовал похожую необходимость: она каждый раз кратко присматривалась к небольшой горке печенья, выбирая которое взять. И на то была причина, он знал об этом, что часть выпечки временами оказывалась горче от остальной, в такие дни как сегодня. Ритуз чувствовал, как таблетки успокоительного, как те, которыми его обычно пичкают в лазарете, смешиваются со вкусом ванильного сахара выпечки. Он хотел расспросить Мику прямо, но раз она не рассказывала сама, то и ему, наверно, следовало не задавать лишние вопросы. Ритуз также не смог для себя поставить конкретного мнения, согласен ли он с методами Мики или она лезет не в свое дело. Сколько бы времени он не тратил на размышления, он не пришел к единому выводу, поэтому временно принял нейтралитет. Остался лишь привкус недосказанности и горьких лекарств.

Звезды в окне искрились стразами на ночном небе, практически не давая света. Луна отбрасывала солнечный свет через световые года и вплоть до небольшого лазарета одной из множества школ на Земле. Преодолевая световые года и редкие ветки деревьев, он остановился именно на шторе, с наружной стороны. Ритуз отметил для себя: он когда-то любил астрофизику, когда его учил Вендис, поэтому и снова полюбит. Нужно просто продолжать ее учить и в какой-то день она заменит всех остальных. Вендис же тоже пережил войну в юношестве, но смог получить образование и выйти в люди. Ритуз должен следовать его примеру.

— Мика, как ты выбрала химию? — Ритуз частенько зависал в монологах, но раз Мика осталась с ним допоздна, прийдеться её не игнорировать.

— Я скажу, если ты расскажешь, почему потерял сознание. И почему ты ничего не спрашиваешь о том, что с тобой произошло.

— А со мной что-то произошло? — Ритуз снова схватил голову в руки. В том положении, в котором он был, больше всего должна была пострадать голова, но кроме нескольких свежих порезов на ощупь он ничего не обнаружил. Даже ожогов новых не оказалось. Видимо, кожа загрубела от предыдущих.

— Может, ты о том, почему на мне нет шрамов? — Ритуз избегал этой темы, но она, вероятно, все и так уже видела.

— А ты и это можешь объяснить? Пока ты спал, один из них даже пришлось зашить.

— Для вас даже такое нормально? — в наружности зашивают шрамы? Разве их умудрился бы поставить себе хоть кто-то, кроме неудачника Ритуза?

— Если бы ты спросил, что произошло, то знал бы, что здесь была скорая. Тебя уже никак не могли разбудить, — Ритузу это ничего не говорило. Разве что то, что глухих они раньше не будили. Он не слышал значение “скорой”, но от того не спешил спрашивать. Еще не хватало нарваться на подозрения со стороны Мики.

— Так ты можешь как-то объяснить, куда они делись? Что вообще случилось, если только час назад у тебя еще был шов на носу?

Зависит от того, как к этому относятся снаружи. Ритузу казалось, что будь это спектаклем, он не успел бы придумать новую фразу и сымпровизировать. И его уволили бы с должности актера Ритуза. Он хотел, чтобы его действительно уволили со своей собственной роли.

Мика снова подняла ноги на стул и недоверчивость застыла в воздухе, сгущая его до желеобразной массы.

— Давай сыграем в двадцать вопросов, только у меня три на один.

— И? — Ритуз впервые об этом слышит.

— Давай, уступаю тебе.

— Ты спрашиваешь из-за слухов? — кроме учителей он не распространялся другим о родне или личных темах, в которых требовалась аккуратность, чтобы не запутаться в собственном вранье.

— Я могу спрашивать, только чтобы слухи распускать? — Мика сощурилась сильнее.

— Ладно, — Ритуз сам задавался вопросом, зачем она спрашивает, — А как играть в эти вопросы?

— У вас нет такого на севере? Может, она по-другому называется. Просто можешь задать мне один вопрос, если ответишь на мои три. Или на пять?

— Уже на пять? Это странные правила, — всё таки Ритуз боялся попасться на незнании какой-то мелочи. Может, для наружности очевидно, почему вопросов пять, и странно здесь выглядит он.

— Так уж и быть, давай один за три, — Ритуз предположил, что его просто наглядно обманывают. Настолько открыто, что начинаешь подозревать, за правду ли это.

— Какой твой первый вопрос?

— Давай с главного, почему ты вообще потерял сознание?

— У меня врожденная серповидная анемия, на самом деле я часто теряю сознание, — в частичную правду легче поверить. Не сознаться же, что он досмерти боиться призраков, а в подвале живет один такой фрукт.

— Я в первый раз видела.

— Из-за нее я пытаюсь меньше проводить времени в компаниях, — полуправда будет самой оптимальной, — У тебя еще два вопроса.

Ритуз уже устал. Для Мики прошло не меньше получаса, но Ритуз говорит с ней весь вечер, который помнит. После переезда это кажеться несносно длинной болтовней.

— Почему у тебя пропали ожоги от кипятка?

Ритуз удивился и еще раз прокрутил вопрос в голове. Именно от кипятка пропали? Мика решила, что его ожоги появились из-за обычного стакана чая? А как же руки, остальное тело? Можно ли поверить в то, что все они появились из-за одной чашки? Большую часть ожогов он заработал в горящем доме, и не одном, так как их можно спутать с кипятком из одного стакана горячей воды.

— Выдумываешь марки тональников? Почему ты так долго думаешь над ответом?

— Нет, сейчас, — если Ритузу не прийдеться лишний раз врать, куда делись шрамы, то это будет лучший расклад. Нет смысла опровергать.

— Из-за одной школы приоритета можно изменять внешний вид. Если сильно постараться, то можно изменить цвет глаз или некоторые черты лица.

— Что ты хочешь сказать? У тебя ринт, просто воздух, — Мика сложила локти на ногах на стуле и уставилась на Ритуза. Теперь нужно быть только аккуратнее со словами.

— Воздух можно искривлять. Знаешь, как можно сделать трехмерную модель с помощью трех частей зеркала?

— Ритуз, я биохим, — он снова вспомнил, что Мика учиться там же, где и инженеры с его лагеря.

— Ты когда-то видела радугу из стеклянного треугольника? Может, ты слышала?

— Может? — она звучала неубедительно. Ритуз опустил руки.

— Ладно. Суть в том, что я могу искажать воздух и вместе с ним лучи. Как-то так, — он создал на тумбочке мираж гипсовой головы. Тени и штриховка выдавали неумелость и просто лень к практике.

— О, а откуда?

— Голова тоже мираж, но она не осязаема.

— Стоп, это мираж?

— Попробуй взять ее в руки, — Ритуз уже хотел либо быстрее закончить разговор, либо собирать сумку и бежать с лагеря со всех ног.

— Это же безопасно?

— Гипс ненастоящий.

— Это волшебно, — рука Мики ожидаемо прошла сквозь объект, — Как кино, только впечатляюще.

— Преподаватели об этом знают, но можешь лишний раз никому не рассказывать?

— Конечно, — по этому “конечно” Ритуз был уверен, что как минимум Лукас узнает.

— Какой третий вопрос?

— Подожди, мы просто примем то, что ты можешь создавать иллюзии? Я даже не могу быть уверена на все сто, насколько большие иллюзии ты можешь создать. Может, ты сейчас ушел по своим делам, а я сейчас нахожусь в какой-то матрице. И ты не показал иллюзию на себе, что это именно из-за нее пропали все порезы.

— Хорошо, — это “хорошо” далось с невыносимо тяжелым вздохом. У Ритуза полно недостатков каких хочешь: слепой глаз, глухота, замененные ребра, ожоги, анемия. Список можно продолжать. Казалось, что он разрушит всё свое будущее в этой наружности, если хоть душа узнает о полной картине.

— Ритуз, ты же не можешь даже вещи поднять рунтом. Если ты хочешь что-то сказать между строчек, то я не понимаю.

Ритузу оставалось только показать всё на себе. Он хотел сначала попросить Мику отложить подальше все вещи, что она, в теории, могла бы использовать как оружие, но на ее месте он только больше заволновался бы. Поэтому пусть использует, что хочет.

Он убрал приоритет и шрамы буд-то начали печь, как и при получении всех тех ожогов заново.

— О, я их уже видела. Я хотела спросить, куда они так резко делись, но я уже спросила.

Ритуз сомнительно поднял брови и субтитры невольно поднялись на лицо. Мика, как для наружности, говорила странные вещи. И странно, как она спокойно смотрела на заново разросшуюся кожу вместо сгоревшей. Конечности чем-то напоминали замешенное тесто, но никак не человеческую руку или ногу. Ритуз догадывался, что в бессознании его видели несколько человек и заметили все шрамы, но не ожидал, что кто-то так легко отреагирует.

— И ты, наверное, не видела зрачок.

Ритуз просто указал на один глаз и Мика сравнила его со вторым.

— А как... Подожди, а такое бывает у людей? Я в первый раз такое вижу.

Ритуз уже пожалел. Видимо, эксперимент по улучшению зрения до сверх меры не вышел за пределы лагеря, пока не вышел Ритуз. Но спросить у кого-то стоило.

— И из-за этого ромбовидного зрачка я ничего не вижу. Хрусталик внутри должен быть здоровым, но теперь он бесполезный.

— Это врожденно?

— С возрастом, — Ритуз не придумал, как обходить большинство вопросов. Он не успел придумать, как надежней соврать.

— И ты не видишь?

— Только этим глазом.

— А как это называеться? Я потом поищу в библиотеке, — знает Ритуз ее “в библиотеке”. В сплетнях только “библиотеками” и пользуются.

— Вроде у зрачка-ромба нет определенного названия. Третий вопрос?

— Куда ты спешишь? И мне уже стыдно спрашивать дальше. Если хочешь, спрашивай, что ты изначально хотел, и я уже пойду, — Мика неожиданно отменила условия. Ритуз принял это, как должное.

— Как ты выбрала химию? — он хотел узнать, что могло быть в голове у инженеров, если часть из них — Мика, а часть — люди из лагеря

— Ты меняешь все это на то, как я выбрала факультет?

— Да, на севере это нормально, — Ритуз выдал первое, что пришло в голову.

— Мне кажется, я теряю сноровку. Что ты имеешь ввиду? — Мика скривилась, корча странное выражение лица.

— Это не принято спрашивать на юге?

— Тебе просто интересно, почему я пошла на химию?

— Да?

— Мне не нравиться какое-то одно из направлений, просто сначала пересмотрела женские факультеты. Потом те, куда могу попасть, сдавая экзамены не готовясь, а потом отбросила факультеты, где слишком скучно, и поступила на один из оставшихся, — она уже во второй раз наполнила свою кружку горячим чаем. Но история звучало холодно и подкреплено, как выдуманная.

— Раз тебя больше всего интересует общество, я думал, ты пойдешь на соц-эконом или психологию, — Ритуз сполз к подножью больничной койки и набросил на себя одеяло так, что умудрился его изогнуть в подобии рубашки или пальто, словно оно примкнуло к его гардеробу.

— Ну социология подразумевает конкретно изучение общества и целый ряд норм, а я искала факультет, где общество может стать частью жизни, а не науки, — Мика перехватила кружку другой рукой и подула, чтобы остудить мятный чай.

— Ты спишь на математическом анализе, — сперва Мика могла казаться оптимистом, но ее стандарты значительно отличались от окружающего мира. Даже странно, как она меняет свое восприятие и подстраиваться под среду. Основное, что он извлек из общения с Микой, это то, что можно жить без тревоги и не придавать некоторым вещам такого большого значения, как окружающие, но только в теории и гипотетически.

— У тебя самого разве есть профессия на примете? Ты же перевелся под конец года, а на следующем семестре уже можно будет поменять направление, или ты останешься на прикладной физике?

— Я их рассматривал, но пока нет весомого смысла переводиться, — разветвления физмата не так часто связаны с повседневными вещами, поэтому он и продолжал изучать прикладную базу. Ритуз немного знает астрономию и астрофизику, но в жизни такое едва ли пригодиться, поэтому она не станет ему полезной.

— В любом случае, если она тебе нравиться, ты найдешь работу. Но думаю, что ты разочаруешься в профессии, даже у ученых много нюансов — между школьным предметом и профессией как не пропасть, так море.

— На работе не дают решать загадки про велосипедиста и водителя, — Ритуз чувствовал каждым пальцем усталость от одного положения почти весь день, а сна не было ни в одном глазу, не считая малокровие, которое еще кружило голову. Убрав покрывало в сторону, Ритуз поднялся, в глазах потемнело, но что важнее, на пол посыпались громкие ручки, приглушенные карандаши и затем тетради, а последним стукнулась корзинка. Одно за другим.

Ритуз потянулся за упавшими вещами. Странно, что на кровати в медпункте лежало что не попадя. Мика могла специально положить что-то лишнее, но понять бы зачем.

— Тебе нельзя вставать, — она отставила кружку и наклонилась поднять корзинку с печеньем. Последняя ручка швирнулась в направлении постели и Ритуз встал, направляясь к двери. На не успевшую вырваться фразу Мики «тебе нельзя вставать» он бросил «я в туалет».

— Я с тобой, — он услышал за собой шаги. Ритуз поднял ладони ко лбу. Плюсы: он нашел компанию в этом училище. Минусы: он нашел компанию. Посвящать нового человека в старые дела не хотелось.

Зайдя в соседнюю комнату, Ритуз наконец остался в одиночестве. Первым делом он сплюнул кровь в раковину и тут же включил воду. Десна все еще кровоточили. Сначала он проверил окна, те открывались только на проветривание. Тогда он стал перебирать ключи, спрятанные в каблуке ботинка. Он нашел ключ от окон, но эти оказались слишком ржавыми, чтобы открыться хоть от чего-то.

Спустя несколько скучных минут Ритуз услышал голос с коридора.

— Ритуз, ты еще там? Ты здесь? Я же еще принесла сгущенки. Если ты пойдешь в палату, я дам тебе сразу банку.

Ритуз стал рассматривать предложение. Если так подумать, то Мика всё равно должна была скоро уйти. Он еще не знает точно, закрывают ли лазарет на ночь. Лучшим исходом будет, если он сейчас вернется за банку, а потом после Мики тоже уйдет, на улицу. Ему нужно проветриться.

— Ритуз, тебя нет? Ну ладно, сгущенка уходит.

А ведь это может быть и блеф. Ритуз все же отставил голодовку.

— Ты секунды считала?

— А кто-то снова продается за еду. Я хоть увижу, что ты был в лазарете, когда я уходила.

Ритуз боялся, что Мика еще долго будет зациклена на иллюзиях и ринте, но она больно легко обо всем забыла. Возвращаясь в палату, Ритуз спросил.

— Ты совсем не удивляешься тому, что приоритет способен на мираж?

— Это всё настолько неправдоподобно, что я скорее поверю в то, что брежу. Может, мне всё это сниться?

— Ясно. Ты будешь? — Ритуз взял у нее сгущенку и из вежливости предложил.

— Не, я уже ухожу.

Он печально глянул на банку, пока Мика собирала свой небольшой пикник обратно в сумку. Сгущенное молоко было заразно вкусным, но с последнего приема пищи он едва ли сделал что-то полезное. Мика коротко пожелала ему спокойной ночи и тихими шагами пошла по коридорам.

Не считая спящих мед-сестру и других пациентов, Ритуз остался в лазарете сам, с тетрадями и сумкой. Нужно хотя бы физику написать, а то кусок в горло не лезет из-за чувства, что он паразит.

Приблизительно в пять утра Ритуз устал от чужого кривого почерка в темноте и наконец смог выбраться прогуляться. Стоило хоть на секунду отвлечься от конспектов, как в голову лезли воспоминания о недавнем разговоре. Каждая неаккуратно сказанная им фраза могла помешать безопасности. Обдумывая свое хрупкое положение, Ритуз всё больше задумывался над ошибками, которые находил, и представлял последствия. Это происходило само собой, поэтому Ритуз оказался бессилен против тревожных мыслей. Для оказания хоть какого-то сопротивления им он вышел на улицу для физической нагрузки.

Снова стоял морозящий штиль, что оправдывал вчерашний снег. В футболке и пижамных штанах было прохладно. Ритуз в любом случае вышел не просто постоять на свежем воздухе, поэтому побежал под окнами, на рефлексах привыкая к нагрузке и теплу, разгоняющему кровь по телу. В еще темное время суток ночное небо и редкий свет в окнах немного освещали улицу, но в целом анемия исправляла положение и в своих глазах Ритуз бегал, как в темную ночь. Отдышка превращалась в облаки пара на морозе, а сам Ритуз перестал зацикливаться и на том немногом, что мог увидеть, и просто принял факт, что перед ним прыгают пятна. Под нагрузкой он ощущал силу привычки, хоть и дурной. Казалось, он даже немного отдохнул от последних событий. В один момент идиллия Ритуза всё же нарушилась из-за внешних обстоятельств. Споткнувшись об, видимо, ветку, он глухо упал.

Ритуз развернулся на бок и вытер горячую кровь у носа, во рту отдавал вкус металла. Обжигающий снег под ним покалывал кожу и мочил ткань одежды. Запах леса вокруг забора доносился вплоть до академических корпусов.

В такую холодную погоду на улице пусто. Ритуз мог довольствоваться шумом ветра, который по немногу заносил его самого снегом. Пусть воздух приятно обдувал, оставляя красные следы на коже, во рту чувствовалась густая кровь. Он отплевался еще раз и перекатился на бок, вытянув нижнюю руку прямо. Несмотря на упрямство Мики, здесь ему хотелось заснуть, в отличии от переполненного общежития или стерильного медпункта. Как здоровому человеку вредно слишком часто принимать витамины, так Ритуз ловил бессонницу в тихих и мягких местах. Иногда в своей комнате он перекладывал весь хлам на кровать и ложился на пол. В такую знойную ночь, как сегодня, ему нужно по крайней мере открытое настежь окно, чтобы в обычном стоячем воздухе палаты появился сквозняк. Сама улица с морозом тоже отлично подходила.

В снегопад до Ритуза донесся хруст снега от шагов только уже в близи. В таком случае его тоже уже заметили. Хоть Ритуза и узнает порядком нескольких человек, может несколько десятков, но им и не нужно его знать — здесь было в порядке вещей обращаться к незнакомцам, будь то просто разговор или предупреждение за нарушение комендантского часа.

Вопреки ожиданиям, Ритуз нахмурился сильней. Идущий точно был всего один, однако он что-то бурчал себе под нос, что просто не имело такой вариант дальнейших событий, где Ритузу сулило что-то лучше выговора. А что-то похуже — легко.

— Ты падаешь в моих глазах, — напыщенный голос повысил громкость и слова стали понятными. Ритуз на это закатил глаза и отвернулся, зарывшись лицом в снег: пусть проходит мимо. Что за чушь он несёт.

Остановившись возле Ритуза в снегу, человек какое-то время не издавал особо примечательных звуков, похожих хоть отдаленно на слова, пока не присел на корточки. От навязчивости, Ритуз вцепился в снег и руками, продолжая закапывать собственную голову подальше от нежеланной компании, досыпая снег сверху по новой. Его правую руку попытались схватить.

Пока что Ритуз конкретно сейчас на этой донедавна пустой улице в первую очередь желал избавиться от этого разговорчивого прохожего. Лениво поднимаясь, будь-то силком выталкивая себя с земли, он перевел взгляд на докучающего человека рядом. Ритуз не ждал катастрофы, но кошмар попал в поле зрения мгновенно. Призрак рядом с говорящим, по-видимому, начинал ликовать, когда губы потянулись в ухмылку.

Лукас пожалел, что стоял на коленях и не смог отойти на шаг назад, когда на него замахнулись. В первую очередь, он успел лишь инстинктивно закрыть лицо руками и следом уже испугаться. Ритуз кинул в его лицо снег, подрываясь на ноги, и в глазах ожидаемо потемнело, он рванул вдоль здания. Заторможенный от неожиданности Лукас попытался прочистить глаза. Получилось легко, но жутко неприятно: такой нечестный прием не шел ни в какое сравнение со снегом за шиворот. Он побежал следом, пытаясь догнать Ритуза.

Ритуз приоткрыл рот на бегу, пытаясь не заработать одышку: он просто хотел тишины. Ему в следующий раз в лесу прятаться? Или сразу под землей? Почему он так и навлекает на себя какую-то лишнюю компанию. У этого события есть временные рамки, или оно никогда не закончиться?

Догонялки выигрывал Ритуз, как более шустрый, но также выигрывал и Лука, как человек без анемии.

Ритуз от безысходности решил попробовать отвязаться диалогом.

— Тебе что-то нужно? Что ты хотел сказать, — в тапках снег таял, камни попадали и мешались. Края пижамных штанов уже намокли и безвольно плелись за синими от холода щиколотками.

— Что б ты! — вопль Лукаса на секунду переборол сбившееся дыхание. Затем снова, — Ты можешь остановиться?

Достаточно забежать в одни из дверей, попасться к дежурному посреди ночи и наконец отстать от Лукаса. К счастью, хоть волосы не лезли в глаза. Огорчало другое: рядом плывущий призрак инженера, который до сих пор смотрит на него, как на препарат в банке. Очевидно, что он уже обратил внимание на то, что Ритуз против воли обращает внимание и на него. Душа Ритуза улетела в пятки и осталась там, как осадок на дне колбы.

Снова сворачивая за угол здания, Ритуз присмотрелся ко входам с этой стороны. Если призрак в самом деле помогает Лукасу в поисках, просто проходя сквозь стены, то прятаться нет смысла, зато по скорости он может оторваться. Забежав в корпус, он свернул на лестницу в подвал. Уже покидая первый пролет, он вновь услышал хлопок входной двери. Не останавливаясь Ритуз побежал к двери почти прямо перед собой. Размытые образы на периферийном зрении он игнорировал, пытаясь заткнуть белый шум, давящий на голову изнутрия. Складывалось впечатление, что он почти так и не сдвинулся с места.

За звенящим в ушах хлопком дверей последовал топот уже вниз по лестнице. Пытаясь хотя бы удержаться на ногах, Ритуз схватился за обратную сторону поручней, при этом переступая ступеньки по три и а то и пять, но к тому моменту он уже не чувствовал под пальцами перил. Ритуз покатился по последнему пролету прямо в коридор, на рефлексе закрыв лицо локтями, чего он даже не понял. Анемия словно запустила центрифугу.

Глава 5: Быть посерьезнее

Больных в лазарете встречали уже светлые от солнца окна и негодующая мед-сестра. В холодный май палата пополнилась еще на нескольких пациентов. Мед-сестра недовольно заполняла журнал, сверяясь с его предшественником, и еще с таблицами, и с календарём, висевшим сзади на шкафу. Каждый раз и на каждой дате в журнале она медленно разворачивалась всем корпусом, а то и вставала из-за стола, и всматривалась сквозь толстые очки в цифры и дни недели. Через секунд десять она как по механизму поворачивалась обратно, пока не попадалась еще одна дата. Даже если день недели не составляло труда вычислить, она как из-за принципов сверялась с календарём на шкафу, чтобы не допустить ни одной ошибки.

Ритуз не помнит как её зовут, впрочем её имя редко звучит. Фигура за столом, которая снова развернулась к шкафу, более известна как Шульга из-за фамилии. Ей однозначно требовался отпуск или хотя бы здоровый сон, если не пенсия, но раз за раз доводилось возвращаться к работе. Эта картина одновременно раздражала и успокаивала, как будь-то на это можно смотреть вечно. За одно только утро Шульга успела собрать одни и те же наборы лекарств, рассказать про одни и те же рекомендации больным и повторить бесчисленное количество остальных действий, которых она и так натерпелась повторять, как маятник. А теперь натерпелся и Ритуз за всем этим наблюдать. Затем она отослала простуженных обратно в общежитии, которые могли позаботиться о себе сами, и людей значительно поубавилось.

Шульга закончила с журналом, словно это всё сниться Ритузу, и теперь лила кипяток в кружку. Бегая взглядом по стрелкам часов, она, должно быть, выбирала, сделать перерыв на завтрак сейчас, или отложить еще на час, но разложить ново прибывшую партию лекарств по своим местам и заполнить отчет о продукции. Её рутину было несложно предугадать.

Не успел кипяток залить и половину чашки, как Ритуз обязательно должен был попытать удачу покинуть палату. Она запомнила его как проблемного пациента, который вчера дошел до мед пункта по своей воле, на своих ногах и в принципе целиком сам, но всегда есть одно “но”. Из-за этого одного “но” она и стала считать его проблемным. Он не успел дойти до порога, когда Шульга его заметила.

— Мальчик, если ты еще раз проверишь мое терпение, — конец фразы оставил ее один на один с собой. Пока ее руки были заняты кипятком, Ритуз оказался занят побегом. Он тоже уже ждал момента позавтракать, и точно не молочной кашей. Шульга бросила в чай на три кубика сахара больше, чем планировала сначала, и решила взять себе короткий перерыв.

Ритуз не теряя времени привел себя в около порядок и с чистой головы попадали капли воды. Он поднес руку к голове и попытался создать безопасный вихрь, сморщив глаза от брызг. Беспорядочный ветер кое-как с трудом образовался и волосы почти высушились. Причесавшись руками, он выглянул в коридор. Там по прежнему никого не было. Во время занятий создавалось впечатление, словно всё это огромное здание, с будками и сотами, коридорами и лестницами — пустое. Здесь так много людей, но ни один из них не попадается по дороге. Вплоть до самой комнаты в общежитии ему не встретилась ни душа.

Ритуз оставил слишком много вещей, которые ему еще понадобятся в ближайшие дни, поэтому теперь есть шанс их забрать. Возможно, что единственный. Нужно управиться с делами до обеда — потом еще придется поговорить с Лукасом и ответить Мике на некоторые вопросы. Желательно было бы соврать хоть часть, но на ум ничего подходящего заранее не приходило. Ритуз уже рассматривал вариант даже просто нести любую пургу с серьезным лицом.

С рюкзаком, полным журналов с пятнами и крошками от еды, карточных игр, нескольких справочников и, конечно же, не самой полезной еды, он вернулся в мед кабинет.

— Молодой человек, — Ритуз закрыл двери уже с привычным стуком, даже не пытаясь пройти незаметно. Его снова ждал выговор, но в этот раз и нормальная еда.

***

Вычитка, горький сироп, постная манная каша за соседней тумбочкой, чересчур сладкий чай с медом, утренние процедуры от воспаления легких, даже если у него нет пневмонии, и Ритуз предоставлен сам себе.

В вертикальной строке не хватало пяти букв, которые обозначали бы подставку под холст. Так всегда: сначала ты понимаешь язык, а потом тебе встречаются холсты, подставки и что-то третье, чего даже нет в условии. Ритуз пока что ответил только на вопросы по типу «как называется животное с длинной шеей» и тот единственный, связанный с физикой. В общей сложности два. Со стула напротив своей койки он оторвался от кроссворда и оглянул нескольких пациентов, которые чувствовали себя похуже.

— Шульга, может, вы меня всё же отпустите?, — он подобрал ноги под себя и опустил на них журнал, потянувшись еще за чаем. Может, хоть так его быстрее выпустят, что бы они туда не подсыпали.

— Ты помнишь, как меня зовут?, — женщина раздраженно ответила, не поднимая глаз от отчетного журнала с отчетами.

— Извините, не напомните?, — Ритуз спрятал печенье Мики подальше в тумбочку, подумав, что применение найдет позже, а пока что хрустел какими-то солеными палочками, которые захватил по дороге.

— Ты помнишь хоть волшебное слово?, — Шульга опустила лоб на две сомкнутые руки и сдержала вздох, наклонившись над журналом. А это, должно быть, финансовый отчет за утреннюю партию лекарств. Цифры снова не сходились.

— Что значит волшебное?, — от человека в халате это звучит абсурдно. Ритуз оперся левой рукой на подоконник, пролистывая кроссворд. Вот бы еще найти пустые ячейки с простыми вопросами.

— Может, ты хоть одно вежливое слово знаешь? — Ритуз поднял на неё глаза, но лицо медсестры закрывали руки и тень. Он почувствовал небольшой холод в ногах и попытался взять за надежду то, что голос звучал как и прежде, устало и с возмущением. Просто он так и не понял, а что значит вежливое?

— Извините?

— Другое, — отрезала Шульга. Ритуз нахмурился, не понимая, что ему выдумать. Может, съехать с вопроса?

— Абра-кадабра?, — Ритуз оглянулся на других пациентов. Несколько бодрствующих, занятые какой-то игрой с картами и фишками, поглядывали на него, но не подсказывали.

— Помощь зала?, — он вспомнил программу после уроков, на которую всегда ищут добровольцев, где тоже нужно было отвечать на странные вопросы.

— Мандрагора, — кинул один из компании и прикрыл рот рукой, смотря на Ритуза, как на эксперимент. Похоже на то, что нервный сосед тоже сказал неправильный ответ. Он сдерживался изо всех сил, чтобы не засмеяться вслух.

Ритуз перевел глаза на Шульгу, она уже обратила все свое внимание на них и молча ждала, что будет дальше.

— Мальчик, тебе так нравиться отнимать мое время? Ты еще прошлую объяснительную не написал, — она встала из-за стола и прикрыла за собой двери кладовой.

Ритуз сам хотел бы прочитать объяснительную от кого-то, что вчера произошло. Обрывки этой ночи как-то привели к тому, что он буквально закатился в мед-кабинет без сознания, и то он это знает со слов других.

В кроссворде он не нашел еще понятных вопросов и отложил его в тумбочку. Было бы неплохо узнать правила этой игры, в которую играли остальные, чтобы собрать больше информации о местных. Но если это всемирно-известная игра, которую знают все, то он не впишется в компанию наружности. Пока он ждет Мику с занятий для помощи с объяснительной и кроссвордом, выгодней всего будет заняться чем-то другим.

С другой стороны, раз он уже в мед-кабинете, может, стоит этим как-то воспользоваться? Даже просто распрос мед-сестры о мелочах, от лекарств в мед-шкафах до бюрократии — это что-то новое для него. А любые знания о наружности могут пригодиться.

Его заинтересовала полка в углу комнаты, которая нашла себе место ровно от одного пенала до другого, прям над квадратной тумбочкой с электрочайником. Она выделялась разноцветными коробками размером с ладонь.

Со склада вернулась Шульга, идя к свободной кушетке по памяти, пока обзор ей закрывала гора постелей в руках. Скинув груз на свободную кровать, она сама села рядом и сразу подскочила на ноги, заметив Ритуза, читающего упаковки чая. Конечно, пациентам можно заварить себе хоть кофе, но не очень здорово, когда Ритуз что-то затевает без присмотра.

— Ты что-то ищешь?

— Читаю описание, — он понимал только отдельные слова, но не основное содержание. Всё таки чтение еще нужно доработать. Быть может это какие-то лекарства.

— А что там может быть? Инструкция? — один из компании снова вставил свое слово и совершил чудо: Шульга оставила Ритуза на самобыт и обратила внимание на него.

— Бери, — на него повесили одно из покрывал. Она сгребла еще простыней с горы на кровати и стоило мальчику снять одну, ему в руки вручили еще несчетное количество. Ритуз ухмыльнулся, но ему ожидаемо отдали вторую часть белья.

— Раз у вас столько сил, отнесите стирку в прачечную, — Ритуз кивнул, будь-то за этим его и не отпускают на занятия.

Со спокойной душой они шли по пустым коридорам, а с другой стороны об стены разбивались слова и фразы, складываясь в бессвязную мешанину, как белый шум.

— У тебя такой слабый акцент, — школьник, на вид старше, продержался в тишине секунд тридцать. Действительно длинная пауза для такого балабола, — Я сначала подумал, ты местный и просто шутишь, но ты ведешь себя страннее первокурсников. Ты тот ученик по обмену с западного полуострова? — он не стесняясь спросил в лоб. Ритуз ощутил странное спокойствие, вызванное тем, что патовая ситуация уже произошла.

— Нет, я перевелся с юго-востока, — не выпалить же, что он с севера. В глазах начало запоздало немного темнеть из-за небольшой нагрузки, Ритуз стал потирать переносицу двумя пальцами, возвращая кровоток. Затем он кинул одну из простыней в руки другому.

— Это еще за что?

— За надоедливые вопросы.

— Технически, я не задавал вопросы.

— А я технически кинул простынь куда-то в сторону и у тебя она оказалась, возможно, случайно, — нести постель не сильно его нагружало, но нести такую объемную кипу оказалось тоже неудобно. В глазах еще немного потемнело, — Можешь потратить простынь еще на какой-то вопрос.

— Легче у других спросить, — Ритуз мысленно закатил глаза полюбоваться мозгом. Он разве не хотел узнать, кто такой Ритуз?

В воздухе снова повисла тишина на какие-то десять метров пешком. Они уже доходили до поворота.

— И тебя отпустили родители? Везёт. Я хотел поступить в консерваторию, но родители не отпустили, так как слишком далеко. Так как тебя хотя бы зовут? — сосед поместил подбородок поверх всех простыней.

— Я Ритуз, — он с радостью кинул и вторую простынь.

— А я Артифекс, — он поднял с-под всей ткани руку, отмахиваясь от Ритуза, но тот кинул покрывало поверх.

— Мы же квиты! — он достал голову с-под простыней и снова уложил сверху.

— Я не спрашивал, как тебя зовут, — и вкуса у его родителей на имена нет, видимо.

— И как, диалект сильно отличается от имперского языка? Или нет?

— Некоторые слова другие.

— И еще у носителей, наверно, слишком много официальщины, — задумываясь, пролепетал Арт.

— Наоборот, много придуманных слов, которых и в словаре нет, — еще страннее знакомиться с человеком, с которым он говорит в первый и в последний раз.

— А волосы ты отращиваешь зачем? Ты собираешь их в хвост или как косичку обычно? — Арт продолжил задавать ряд вопросов, пока Ритуз не стал ему отдавать еще грязной стирки. Он еще помнил условия. За поворотом показалась прачечная.

— Да сколько можно, в самом деле, — он кинул еще одну сверху, кипу становилось все сложнее утрамбовывать, — У тебя какая-то мания сбрасывать на меня работу, я тебе говорю.

Поверх всех белых, выжженных и просто серых простыней Арту показалось красное пятно в складках. Разворошив его носом, так как обе руки слишком заняты, он отвлекся от разговора.

— Тут еще и кровь была, фу, — он поднял глаза на Ритуза с красным шлейфом от носа к подбородку.

— У тебя здесь, — он показал на нижнюю часть лица, но Ритуз не обращая внимания сбросил всю стирку на ближайшую машинку.

— У тебя кровь из носа, — снова начал Арт, но это уже не понадобилось, когда Ритуз покосился вперед. Он будь-то чужой рукой потянулся за ним и успел схватить только футболку, при этом еле удержался на ногах. Большинство и так грязной стирки в руках упало на пол. Арт потянул Ритуза обратно, все еще ища равновесие в ногах. С носа кровь обильно стекала на грудь и пол, пачкая Ритузу больничную одежду. Когда его хаотично бегающий взгляд наконец упал на горло Ритуза, которое сдавливала перетянутая горловина, Арт растерянно разжал хватку.

На пол упало тело с неожиданным для Арта звуком. Тело падает глухо, как мешок или шкаф, от чего он непривычно закусил щеку изнутри. Он развернулся, в последнюю очередь отводя глаза от Ритуза на полу, и бросил последние простыни. Пробежав с кабинет, он опомнился. Ритуз безвольно лежит в открытой прачечной и с кровью из носа, он сейчас может да хотя бы просто захлебнуться в ней, и это останется на его вине.

Вернувшись, Арт не заметил скрипящего или задыхающегося Ритуза. Он еще с открытыми глазами просто сильно сжимал кулаки и не поднимался.

— Ритуз, с тобой сейчас всё нормально?

Несмотря на открытые глаза, он никак не отреагировал. Арт растерянно оглядывался по сторонам, пока не придумал что-то еще. На всякий случай, он наклонился прислушаться к сердцебиению. Лицо Арта постепенно леденело, слушая медленный пульс. Он повторялся раз в две-три секунды.

— Ритуз, так и должно быть? — он не заметил, что сказал что-то вслух и снова проверил, как выглядит Ритуз со стороны. Переведя взгляд на лицо, Арту не помогло успокоиться, что у Ритуза оно тоже бледнело. Оно же побелело из-за крови, из-за крови. Да, Арт продолжал убеждать себя: это все из-за крови из носа. Тревога говорила вместо него, словно вломившись в сознание.

Последнее из того, что пришло на ум Артифексу, оказалось дихание. Не только внешне, но и на звук дыхание у тела отсутствовало. Он не встречал раньше так глубоко спящих людей с закрытыми глазами, как Ритуз прямо сейчас с открытыми. Люди же дышат во сне? Так это происходит обычно? Синеватость в лице проступала, когда Арт уже бросил поверх тела простынь с пола и снова сорвался с места в направлении мед-части.

Ритузу не удавалось пошевелить рукой, поэтому он перепробовал, что может оказаться задействовать легче всего, но тело не поддавалось. А рядом с паникующим прохожым или под простыней, как мертвец, легче и вовсе не становилось. Кровь же заполнила и нос, и ротовую полость, преграждая вдоху. Наконец, кровь забулькала и он голодно вдохнул, уже пытаясь выдохнуть. Ритуз отвлекся и от темноты перед глазами, и от странного положения, и от странных действий Арта. Рывком он смог, на удивление, сесть. Простынь сбросилась сама, а вдох так и не произошел. Ритуз завалился на бок с закрывающимися от нехватки воздуха глазами. Он не мог закрыть их просто от усталости, нужно было оставаться в себе. В ушах звенели колокола белым шумом, словно он уже в церкви. На пару секунд Ритуз провалился в обморок, несмотря на все усилия, а очнувшись, он все еще в одиночестве тяжело дышал. Попытавшись перевести глаза как можно ближе к себе, чтобы осмотреть тело, он замечал только красную лужу, заполняющую поле зрения. Носовое кровотечение не вызывает кровь в таком количестве, или она ему уже двоиться. Ритузу повезло, что в таком положении крови были достаточно условий вытечь из дыхательных путей. Его вывернуло наружу воздухом и во-второй раз, он еле успел опереться на две руки, кровь стекла еще немного. Бледнее полотна он отполз к стене, переводя дыхание. Еще бы он мог заранее знать, когда словит приступ. Тогда не импровизировал бы, как сейчас. Снова швы в желудке разошлись. В наружности вообще умеют сшивать язву?

Жадно хватая ртом воздух, с хрипом вылилось еще немного крови через рот, запачкав и так красный воротник светлой футболки. Снова наступающая темнота в глазах насторожила Ритуза, он глубоко вдыхал и выдыхал, но только глубже проваливался в бессознание. Неприятно, но он попытался восстановить дыхание, вдыхая медленнее. От этого резко вернулась еще большая нехватка воздуха, словно Ритуз снова не может дышать. Казалось, в этой ситуации просто не существовало правильного варианта.

Пришлось искать что-то рядом, чтобы схватить. Ритуз хаотично вслепую прошарил скрюченной рукой по полу, но в коридоре под стенкой был один он и взяться оказалось не за что. Вокруг бессмысленно валялись грязные простыни. Ритуз смог встать на ноги без помощи рук, опершись на стенку. Он хотел перевести дух, но кровь будь-то давила на череп изнутри, контуры расплывались, а глаза хотели закрыться от нахлынувшей крови вместе с болью. Он пошел вдоль опоры и опустил голову, ощутив снова прилив липкой крови в рот. Ритуз шел по той же причине, которая заставила его выровнять дыхание: он пытался вернуться в прежнее русло, успокоиться. Больше нет севера, нет разговоров о севере. Он должен выдохнуть с облегчением, и язву скоро попытаются зашить.

Спустя всего лишь несколько шагов Ритуз наткнулся на дверную ручку и потерял равновесие, повалившись на бок. В воздухе его опоздало захватили мысли, за что схватиться, но к тому моменту он снова почувствовал жесткий паркет. Если так подумать, он не контролирует прямо сейчас, чем занята Мика. Быть может, она пытается узнать про него что-то еще или уже что-то узнала и сдает правительству. Возможно, он все еще принадлежит лагерю и за ним еще придут.

Словно спектакль еще не закончился, не по своей воле Ритуз немного отодвинулся с прежнего места, а после и еще перекатился. Открыв один глаз вместо запланированных двух, его взгляд то и дело попадал на многочисленные ноги. Лошадиный топот направлялся из двери сбоку, на которую он наткнулся. Белый шум в голове сменился неразборчивой, но шумной человеческой возней. Кто-то его уже нашел. Последней мыслью было то, не инженеры ли это из лагеря. С перепуга Ритуз вспомнил их, но и предпринять ничего не мог, и мысль была глупой.

***

Ритуз посматривал в сторону дверей. В этот раз инженеры привели целую группу испытуемых и все они говорили на другом языке, даже не на латинском, но определенно его понимали. На ближайшие часа два их отрезали от центрального корпуса в этой пристройке.

Эксперименты разбились по другим маленьким группам, будь-то их кто-то рассортировал. Потому что внешне, на первый взгляд, они казались все на одно лицо. На объявлении условий опыта, Киноварь назвал название каждого из присутствующих, но это мало что дало Ритузу или кому-либо еще. Большинство здесь все равно виделись впервые. Теперь уменьшенная фигура Ритуза разве что могла понять, что где-то среди всех этих экспериментов есть Пианист — у него пальцы немного длиннее остальных, где-то притаился аллигатор — у того растут кривые зубы. Если уже вспоминать, то еще ему запомнился фокусник, он просто шестипалый. При желании, по внешним признакам вполне можно разгадать, кто кем является. Еще его удивил другой подопытный со вторым именем, Рейка Рекет. Чтобы его получить, приходиться прожить в лагере как минимум три года. Если Ритузу жить здесь всю жизнь, то по какому из всех имен к нему станут обращаться в старости? Или они станут перечислять все двадцать названий, будь-то им не лень. Или составят первые буквы имен и он станет откликаться на аббревиатуру? Имя из двадцати букв тоже ужасно длинное, тогда его тоже можно попробовать укоротить? Ритуз смотрел на свою фигуру с иронией, будь-то бы у него были шансы дожить до старости. В принципе, он уже давно и не боялся смерти — страшно были продолжать жить, просто не позволяя себе умереть, прекрасно понимая, что жить ему осталось еще долго. Так, по крайней мере, было в лагере. Теперь Ритузу боялся даже признать, что именно являеться самым страшным. Их догадок можно было выделить, что уже и нечего бояться — что гордость, что инстинкт самосохранения почти пропали.

Другая дверь наконец открылась, когда кто-то спереди отодвинул ее и толпа переполняясь словами на имперском потекла в коридор. Смотря за событиями второй раз, Ритуз уже понимал, что все они говорили, но это не представлялось нисколько полезным.

Сразу же в коридоре начались развилки. Ритуз остался идти дальше еще с пятью подопытными. Его фигура оказалась отрезанной от разговора, те же вечно оглядывались и изучали стены коридора, будь-то что-то искали. Дойдя до еще одной развилки, одному пришлось повернуть. На следующем повороте фигуре Ритуза пришлось уйти. Сам Ритуз остался стоять в коридоре, изучая дальнейшую развилку. Те трое побыстрее ушли дальше, но затем остановились. Кажется, они только сейчас начали обсуждать, можно ли просто вернуться к началу. Фигуры из сна уже не видно в коридоре, она должна ждать начала возле выхода.

Кто-то из троицы наотрез отказался от сомнительной затеи и оставил два подопытных позади. Раз это сон, Ритуз может ходить там, где он еще не бывал.

Предыдущие повороты просто продолжали появляться перед глазами, только первые ворота оказались заперты. Кому принадлежат эти воспоминания — сложно сказать. Учитывая то, что Ритуз может гулять отдельно от героев сна, это может оказаться и просто сон. Во втором поколении Ритуз не разбирался, так что большинство этих людей он тоже не запомнил. Оставалось только попробовать найти Риса. Если судить по времени, сколько он тут бродил, то начало догонялок должны были уже объявить. В муравейнике сейчас не осталось ни души.

Эксперимент следовал достаточно щадящий. Просто вкололи всем физраствор и назвали его парализующим средством. Целью же было сравнить статистику среди детей с официальной статистикой среди взрослых. Из примечательного только то, что двоим или троим детям должны были ввести настоящий паралептик для пущего результата. Другими словами, инженеры развлекались, как могли.

Двор навил воспоминаний больше, чем что-либо еще. Здесь все проработали до мелочей, словно он переместился во времени. Даже некоторые обломанные ветки, которые в первый день еще росли на своем месте. Их то Ритуз припоминал. Словно он попал в фотографию, настолько все казалось реальным. По прежнему можно было просто смотреть со стороны, но как далеко этот сон проработан — еще не проверено. Может ли Ритуз взять и пойти прочитать документацию инженеров или хотя бы подслушать разговоры?

Обширное пространство дворá не давало так просто кого-то здесь встретить, но еще оставался воздух. Ничего не помешало подняться повыше даже и без приоритета. А ведь и слух тоже вернулся.

Кто-то крикнул. Должно быть, в той стороне появился Рис. Ритуз поплелся к шуму. Если это и вправду воспоминания, даже так они вряд ли принесут пользу. Деревья снизу заслоняли то, что происходило на земле, так что все равно пришлось спуститься. Оттуда уже убегал Рис. Ритуз все равно не помнил это поколение, поэтому оставалось смотреть за ним. Встретив еще два опыта, Рис поставил им по свежой царапине и те выбыли, как и следующая пара. Это даже выглядело смешно, потому что догонялки рассчитывались не на соперничество, а на то, как опыты себя поведут в таких обстоятельствах. Из двух реакций, бей или беги, срабатывала третяя: застыть.

Хоть можно было придумать и лучшую тактику, чем набрасываться с ногтями, но остальные в основном и вовсе прятались. В принципе, Ритуз то тоже. Еще один опыт, Пианист, сам пустил себе кровь, порезав руку каким-то камнем. Он мог запустить инфекцию, но, по крайней мере, хоть что-то сделал. Судя по поведению, ему не посчастливилось принять паралитик, что умножало его очки вдвое. Так подумал Ритуз. После десятка испытуемых у него уже потух всякий интерес. Рис в этом сне продолжал находить людей, старался оставлять по одной царапине, а фигура Ритуза в это время пряталась где-то на ветках, насколько он помнил.

“Половина из двадцати”

В голове прозвучали слова, будь-то говорил диктор. Неудивительно, что сном кто-то управляет. В этом может быть замешан буквально кто угодно, а жирным и подчеркнутым шрифтом выделен Аметист.

Стало достаточно скучно, чтобы Ритуз пошел посидеть сам с собой. На поиски потратилось еще какое-то время, пока он не заметил фигуру на одной из еще целых веток. Кроме еще нескольких громко кинутых фраз он ничего не услышал за все время. Фигура на дереве оказалась не интересней того, что происходило во дворе. Ритуз перед ним выглядел, как ожившая фотокарточка. Он точно также вслушивался в происходящее снизу и еще не подозревая готовился к началу своего самого яркого и запоминающегося позора. Сам Ритуз отвлекся на странную идею. Как же лагерь, оказывается, был расточительным. Может, это все и один масштабный эксперимент, но нельзя же относиться пусть и к подопытным, но так неразумно. Кого инженеры брали в бухгалтерию, что они покупают людей с приоритетом направо и налево. Ритуз слился с деревом, задумавшись об этой дыре в здравом смысле. Если так вдуматься, лагерь не был в курсе, насколько легко у человека можно открыть приоритет. Да и с какими-никакими знаниями лагеря Ритуз мог бы организовать через года еще один такой, но совершенней.

Рис все еще был занят где-то внизу, не давая сну закончиться так быстро, как хотелось бы. Ритузу, тем временем, нужно выспаться и не создавать себе и окружающим новых проблем.

При одной из попыток Ритуза поспать с открытыми глазами, Рис наконец решил поискать его сверху. С водой это, правда, не так сложно. Он будь-то поднялся на лифте и продолжил идти уже по своих водных плитках. Последняя сцена этого спектакля — и Ритуз продолжит высыпаться.

Перепуганная насмерть его фигура попыталась слезть с дерева, но плитка подняла его обратно. Сейчас будет фокус, лучше Ритуз отойдет на пару шагов.

Фигура Ритуза принимает только гениально допотопные решения, поэтому не удивительно, что тот перепрыгнул через края платформы, падая вниз. Здесь высота точно не ниже трехэтажного дома. При этом сложно быть Рисом, когда Ритуз сам пытается себя покалечить. Ожидаемо, он поставил еще одну плитку, просто ниже. Такими темпами, весь ремонт соберется. Из звуков до Ритуза доносились только искусственные, как пение ненастоящих птиц или порывы ветра из вентиляторов, и в добавку те, которые исходили от данной картины, от чего пробирали мурашки. После жестковатого приземления Ритуз не спешил вставать. Должно быть, когда он упал на колени, и пошла кровь. В принципе, на этом догонялки закончились, условия были выполнены.

Рис вряд ли это заметил, поэтому замахнулся рукой с острыми ногтями. Ритуз, смотря за всем этим, поднялся и подошел ближе. Такой ракурс подходил для того, чтобы рассмотреть этот немой позор, от которого он нахватается стыда еще на три дня. Другой Ритуз, с видом полного ужаса на лице, схватил Риса вроде за плечи и попытался сбросить с плитки. Рису ничего не стоило поставить еще одну дополнительную и следом врезаться в нее головой. Он зажмурился от удара, но Рису не дали подумать, сомкнув руки на шее. Сейчас Ритуза корила вина разве что за то, что он специально давил поверх шрамов на шее. Время будь-то затормозило, что не помешало диктору выругаться. Руки на шее расцепились, без возможности снова сомкнуться. Можно разве что сказать, что Ритуз попытался сделать “что-то”. То ли он пытался снова ударить голову Риса об его же плиту, то ли придавить его шею локтем. Этот позор правда был неч-то. Когда Рис попытался встать, оттолкнув Ритуза, он положил на него руку. Тут Ритуз хотел бы зажмуриться, но его фигура Ритуза уже сообразила и тот сцепил зубы на руке.

Рис никак не отреагировал, просто потянул конечность на себя. На этом моменты позора держаться уже становилось сложно, потому что тогда он просто потянул руку Риса, зажатую в зубах, в другую сторону. Кусать молочными зубами, половина из которых выпали — это даже не отчаянность или шоковое состояние, это в первую очередь бестолковость. Рис пару секунд даже не бил. Потом пострадало лицо фигуры. Поскорее отдалившись от Ритуза, Рис мигом убрал платформу. Все закончилось также, как и началось. Ритуз упал с ветки.

Через месяц Ритуза выпустили из медицинского крыла. Кроме того, что больничные палаты пустовали, в самой спальне осталось всего трое человек. В больших помещениях, рассчитанных по крайней мере на полсотни подопытных, зародилось странное ощущение. И оно вполне ясно говорило, что кто-то из них троих истребил за этот месяц человечество. Выбор между мрачным пианистом и невозникающим Рисом дался просто. Рис определенно ловил больше подозрений

Первые дни по возвращению прошли даже более, чем спокойно. Хоть Ритуз и переживал о целом барьере в виде имперского языка, они все еще могли общаться на латыни. И этот план тоже разрушился, ведь Рис даже с Пианистом молчал. Зато Пианист оказался готов заливать уши в любой удобный момент.

И в такой обстановке у Ритуза сложилось определенное мнение о каждом опыте, ведь в почти закончившемся поколении их осталось и так аж двое. Если Пианист вел себя ближе к оптимисту, который то и дело чему-то радовался, то Риса можно было отнести просто к сумасбродам.

— Рис так всё время себя вел?

— Ты же был на первом тесте? — Пианист ответил вопросом на вопрос. В не зависимости от сути разговора, улыбка с его лица не спадала, к чему стоило еще привыкнуть, — Иногда он в себе, иногда не в себе. Вот сейчас с ним не получиться поговорить.

— И как долго он бывает не в себе? — сложно было решить, Рис лучше разговорчивый или тихий.

— На тесте он снова прозреет. А до того момента можно нассладиться тишиной, — от Пианиста любые слова звучали странно. Пока Ритузу оставалось списывать все на то, что он сам не знает, что произошло за последний месяц.

В новой рутине его мнение об опытах стало устаканиваться. С утра Ритуз вдвоем с Пианистом вставали под звук будильника через громкоговоритель. Риса они ждали. Сначала он вовсе не реагировал на абсолютно любой шум, впрочем как и на все остальное, будь то ведро холодной воды или стучание металлической вилки по батарее. Спустя время он уже таращился в пустоту перед собой, к примеру сквозь Ритуза с пианистом. Мог и положить руку на голову, потом потрогать одну ладонь второй, попробовать разжать и сжать пальцы, затем по одному. Это выглядело бы как странное и переквалашматеное подобие утренней рутины человека, который даже не уверен, сколько должно быть пальцев на руке и можно ли обычно между ними найти перепонки, или это уже будет считаться за патологию.

Это зрелище, как Рис пробует закрыть или же открыть глаза вручную, зачем-то отодвигает веки. Спустя очень продолжительное время он обращал внимание на окружающих его и порядком раздраженных людей, будь-то они взялись из воздуха. Несмотря на то, что сухожилия на обеих руках были разорваны у Ритуза, Рис собирался в разы медленнее.

Закончить с утренней рутиной было вообще ни в коем случае просто. За завтраком Рис перемалывал в труху все, чтобы им не дали, будь то котлета, запеченная картошка, овощной суп или просто яблоки. Что это могло дать, Рис не обязывал себя объяснениями.

На уроках для подопытных Ритуз выкрутился и смог прижать ручку под шину на запястье, где еще заживали порванные сухожилия. Этого было достаточно, чтобы зачеркнуть хоть какой-то ответ. Результаты письменных тестов им не объявляли, все равно они требовались для отчетности и статистики. Зато Киноварь, тот же, что и на догонялках, познакомил их между собой. Это пришлось даже кстати, раз слова, по-видимому, под каким-то запретом среди подопытных.

Пианист, как он и думал, прожил в лагере около полугода, тоже достаточно долго. Его забрали из какой-то семьи в империи, как и обычно. Что его больше удивило, Пианист еще примерно год пребывал подготовке в лагерь. Для эксперимента с восстановлением вымершего языка им приходилось волей не волей заменять любые языки на латынь, но откуда беруться новые дети, которые знают основу, он впервые услышал.

Рейка Рекет, который даже не Рис, оказался еще и не человеком, а скорее гомункулом или куриным бройлером. Сам Ритуз сел на одну из пустых парт так, чтобы видеть все фигуры в классе. Технически, Рис считался синтетическим человеком или биороботом, но в разных случаях по разному. Киноварь же во время второго поколения не вдавался подробности, им эта информация все равно была бесполезной. Что важнее, одним из опытов над Рисом была попытка создать человека, который может прожить дольше положенного. Другими словами, они испытывали на нем метод, при котором сознание должно было прожить в два-три раза дольше, чем тело. И Рис из-за этого самого способа должен был уже считаться старшим среди них, где-то в эти самые два-три раза. Ритуз только повернулся оценить масштаб трагедии, как Рис оправдал его ожидания. Он заснул еще посреди теста, написав только имя на листке, и до сих пор не проснулся.

Помимо этого, их предупредили, что из-за проблем с памятью Рис может забыть свое собственное имя, вообще кого-то из них двоих или то, как они оказались в лагере. В первую очередь Ритуз хотел спросить, помнит ли он еще как говорить, но упустил момент. Если вспоминать, то примером амнезии Риса была да хотя бы его собственная кличка. Все, кроме некоторых инженеров, просто звали его Рисом, раз он так представлялся, хотя его и звали по-другому. Сам Рис уже не помнил, в чем была причина.

Смотря на все это, Ритуз невольно вспоминал теории, которые предлагали дети касательно этого момента. Кто-то шутил, что Рис — человеческий гомункул, выведенный из рисовой крупы. Несмотря на все странности, кличка Риса действительно заменила имя. Также многие подозревали, что среди инженеров должны быть родители Риса, родственники или по крайней мере те, кто будут знать, откуда он тут взялся. Про Ритуза Киноварь тоже сказал пару слов.

Большую часть времени длились эксперименты, в остальное — он сидел у Вендиса. Уж по сравнению с Пианистом и Рисом его можно было назвать болтуном. Правда, о существовании других тем, кроме физики, он не подозревал. Или Ритузу уже начинало казаться.

Не самое приятное событие, но в один день наконец закончили подготовку последнего практического теста этого несчастного поколения. В первый раз Ритуз предполагал, что их снова отправят на догонялки, но уже с какими-то изменениями, или еще какое-то соревнование. Пианист казался ни в чем не заинтересован, а Рис просто сделал бы то, что от него требовалось, даже если бы он не помнил, зачем и кто его попросил.

Глава 6: Удар пряником

Ритуз увидел свою фигуру в кресле, которая уставилась на него. Тогда сзади него должен быть Пианист. И вправду, фигура смотрела на Пианиста, укутанного в одеяло возле камина. Его пытаються сжечь?

Интерьер помещения заслуживал отдельного внимания. Это место точно не находилось в лагере, и даже не в их временном промежутки. Скорее уже восемнадцатый век, может уже девятнадцатый. Самыми интересными выглядели часы с маятником и портреты на стене. Фигура Ритуза тем временем подошла к камину, рассмотреть, в каком состоянии Пианист. Одеяло прикрывало еще какую-то миску на кофейном столике. Хорошая ручная работа, ножки стола выглядят, как морские волны. Под покрывалом оказалась обычная миска с водой, в которой, зачем-то лежала руку Пианиста. Ритуз аккуратно поднял руку из теплой воды, но та выглядела как-то не так. На ней собрались какие-то прозрачные кристалики, похожие на стекло. Кожа приобрела четкий синий цвет, почти как если бы это была перчатка. Фигура глянула на лицо Пианиста. Ясное дело он без сознания. Тогда он опустил руку обратно в воду и немного отодвинул его кресло от камина, чтобы они тут все не сгорели. Наверно, тогда Ритуз уже стал замечать странный вид комнаты. Только в решетку камина словно вложили душу, а как же каждая рамка на стенах, которая отличалась собственными узорами. Здесь можно было просто засмотреться.

Если это и есть итоговый тест, то не стоит задерживаться на одном месте. Фигура нажала на ручку двери, но та не поддалась. Он снова толкнул двери, но они оказались закрыты. Кроме них он нашел только одно открытое окно. Учитывая состояние Пианиста, это оказалось крайне странно.

Вид из окна тоже отличался. Отсюда не виднелись ни берег, ни лес. Снег, конечно, лежал, но это могла быть и просто зима, а не особенность региона. Другими словами, они могли быть и не на севере прямо сейчас. Еще он заметил, что это был, как минимум, второй этаж. В темноте Ритуз мало что увидел, поэтому запер окно, пока еще не заработал пневмонию. Кроме шума заверюги и треска дров ничего не было слышно. Он снова обернулся на Пианиста. И что делать дальше? Рис уже куда-то делся.

Фигура решила изучить место, раз больше заняться нечем. К примеру, стоило прочитать имена людей на портретах. Ритуз от скуки поплелся за собой. Имена под картинами и вправду не были похожи на те, которые он слышал. Из знакомых ему попалась только парочка штук на латинский манер. Может, спустя года он узнает какие-то из них. Выгравированные имена по-прежнему выглядели, как набор букв. В комнате, видимо в гостиной, не нашлось ни книг, ни газет. Стояла ваза на полке с какими-то цветами, но и их он не узнал. Их даже описать было никак, просто незнакомые цветы. Затем монотонный шум прорезал звон стекла. Он с перепуга схватился за подсвечник, но он увидел только Риса возле окна, завернутого в одеяло. Здесь разве так холодно?

Рис невозмутимо прошел босиком к камину.

“В этом поместье почти все застелено коврами. Если ходить в туфлях, можно затоптать некоторые улики” — снова прозвучал голос диктора. Ритуз уже было думал, что он пропал.

Не дойдя до Пианиста Рис развернулся и забрался обратно на подоконник. Он схватился за верхнюю часть окна, подтянулся и испарился. Ритуз даже не успел сформулировать вопрос, но подсвечник решил оставить при себе на разный случай. Довольно скоро кто-то отпер двери. Перед ним снова показался Рис.

— Надо отнести Пианиста в другую гостиную.

Фигура сначала будь-то не услышала Риса, приняв эти слова за свой внутренней голос.

— Ты меня слышишь? Ты будешь брать его за плечи или ноги? — Рис снова спросил его.

— Ты мне? — Ритуз с недоверием на него повернулся. Рис уже сцепил руки под плечами Пианиста без сознания. Ритуз растерянно взял его ноги и они куда-то направились. Коридоры выглядели еще страннее. Высокие потолки, каменные лестницы. Часть дверей была подперты стульями. Из-за выключенного света и канделябра в руке, складывалось ощущение, что они вдвоем прикончили Пианиста.

— Что вообще случилось? — может, хоть Рис знает.

— У Пианиста отморожена рука, у тебя мозги. В доме началось расследование, но еще никого не убили.

— А у тебя мозги в мусорке. Ты даже не помнишь, как тебя зовут, — огрызнулась фигура Ритуза.

— Я хотя бы не бью окна.

— Ты только что разбил одно!

— Ты его запер, поэтому ты его и разбил, — Рис открыл дверь локтем и они занесли тело в какую-то комнату с холодным камином. Скоро дерево снова стало потрескивать.

— Пойду займусь делом, а вы тут развлекайтесь, — несмотря на незапертую дверь, Рис снова направился к окну.

— Так, почему у Пианиста вообще обморожена конечность? Он даже чумой не заражен!

— Наверно усложнение теста, откуда мне знать? — он снова подтянулся к окну на следующем окне и пропал из поля зрения.

С точки зрения потенциала, Ритуз не прожил и пятой части жизни, если брать среднюю продолжительность. То есть, гипотетически, он смог бы пережить еще как минимум четыре лагеря и столько же Рисов. Еще четверо новых Рисов и смерть каждого.

Ритуз лежал в палате, но не нашел сил даже встать. Он хотел вернуться обратно в сон, будь там даже Рис, который снова застрелиться. Он был готов хвататься за косяк двери руками и ногами, если бы тогда он не вернулся в реальность и спал бы вечность. И ради этой пародии на человека Рис застрелился? Ради того, чтобы он, калекой, всю ночь писал номера по физике, а с утра шел на занятия к людям, с которыми даже заговорить не может? И так учился до десяти вечера, просто чтобы остаться на стипендии? Или чтобы почти незнакомая Мика тратила время на какого-то сумасшедшего в лазарете посреди ночи, который зарекомендовал себя фокусником? У людей других дел нет? А потом что? Ночью ему присниться еще один кошмар, где Рис дает ему в руку пистолет, где Ритуз отказываеться, где Рис просит его выстрелить, где Рис сам нажимает на курок, а с утра придется снова идти на занятия с людьми, с которыми он даже не говорит. Застрелить человека, зная, что тебе и так осталось всего пару лет — это предельный уровень либо тупости, либо жестокости.

Ритуз рывком поднялся и опустил голову. Сгорбившись, он больно схватился за уши, пытаясь повысить приток крови и быстрее проснуться окончательно. Мысли рождались непроизвольно и сами по себе, пока он приходил в себя. Сам придумал — сам расстроился. От ощущения, словно он в эпицентре какого-то взрыва — видимо, заложены уши — разболелась голова и на чистое, светлое одеяло капала кровь из носа сразу, как он сел. Так значит, кровь из носа продолжала течь и во сне. Ритуз словно пришел в чувство. Быть может, ему только казалось, что он давно проснулся — а сам он все это время дремал. Ритуз правда жалкий. Учи он физику хоть всю следующую ночь — вряд ли искупит хоть половину стыда от этих мыслей. Ему за эту жизнь даже отплачивать больше некому, и он сам не знал, нужна ли она ему вообще. Он всегда, всегда боролся за человеческую жизнь, не только за свою. За каждый следующий день, иначе он не был бы живым калекой. Его главным страхом было и оставалось стать лишь бездушным мясом в лаборатории.

Ритуз уже думал об этом. После лагеря все казалось далеким: и сама лаборатория, и обычная наружность. В лагере, несмотря на все ужасы, он хотя бы видел смысл вставать по утрам, готовиться к чему-то, ждать следующего отрезка времени. Когда эксперименты закончились он понял, что множество раз мог просто поддаться и закончить где-то раньше, в более подходящий момент. Сейчас у Ритуза не появлялся и проблеск мысли, что что-то может его заинтересовать или отвлечь. Но Ритуз уже дорос до того момента, когда убеждаешь себя, что не можешь позволить себе умереть просто потому что.

Эта наружа и вправду выглядела не лучшим образом. Ритуз будь-то бы задевает небо головой, но это место мало чем отличается от лагеря. Тоже бесконечные уроки, эта порой невкусная еда в столовой или временами грубые люди вокруг. У Ритуза вряд ли остались силы даже кого-то ненавидеть. Пропадал аппетит, пропала злость, пропадал порой даже страх, пропадали ожидания — одна усталость разрасталась, питаясь даже отсутствием еды.

Признаться было стыдно, но, по правде, Ритуз представлял себе, что снаружи все либо сумасшедшие инженеры, либо люди, не знающие настоящих забот. Но место с больницами, школами, работой и судами у него язык не повернулся назвать ни раем, ни адом, просто еще один лагерь. С другими обязанностями и темами для разговоров, но не сильно и лучше. И стоило это того? Он понял, что, возможно, лагерь закончиться тогда и только тогда, когда он сам умрет. Может, Рис понял это раньше.

Если мыслить объективно, то все пережитое в лагере могло прекратиться, если бы Ритуз давно позволил себе умереть, это был бы так называемый ноль — вничью. События лагеря, разумеется, представляют минус. Тогда все события после лагеря, ради чего он сбежал, должны стать плюсом.

Ритуз совсем скис, словно творог. Для начала он пошел хотя бы в ванну, просто смыть кровь с лица, что продолжала литься дальше на уже залитую в пятнах постель. Анемия, а может слишком много физики, пагубно влияют на мысли. За ним следом потянулись какие-то провода, хоть Ритуз и не компьютер. Он обернулся, это оказались трубки капельниц. Ему же все еще сниться кошмар? Ритуз решил даже не начинать думать, что это всё заправду.

Шаги давались тяжело. Смахивало на то, что Ритузу мешала не только анемия. Пока он был без сознания, к нему подключили разные капельницы, которые и могут быть причиной такой усталости. Транквилизаторы не были для него в новинку.

Это место предельно напоминало комнату в лагере. Побеленные стены, одна кровать, как в одиночной камере, и много приборов. Две из трубок тянулись от рук, но одна с головы, это оказались носовые канюли. Ритуз аккуратно стал доставать катетеры, стянул все с головы, как вдруг лампочки с показателями запищали. Ритуз в панике уставился на них Да что он опять успел сделать? Эти катетеры как-то определяют, трогают их или нет? Или еще какие-то новости? Для Ритуза стало открытием, что в нем еще оставались силы пнуть башню со всеми капельницами и показателями. Под обезболивающим нога даже не болела от пинка. Значит довольно сильное.

Ритуз просто продолжал искать что-то в маленькой комнате, что помогло бы заткнуть этот режущий писк, как вдруг он на что-то наступил. Ритуз не ожидал, что под ногами окажуться расбросанные вещи, в стерильной то комнате. Но его обрадовал пульсоксиметр. Он быстрее вернул его на пальцы и выдохнул, когда писк утих. Если осматривать тело, то на нем еще что-то прикреплено, что-то больше трубок. Он задрал футболку и застыл, увидев ЭКГ. Эта машина, как и раньше, выглядела пугающей и непонятной. Ритуза стала окатывать волна понимания: даже приборы в медицинском кабинете были точно такими же, как в лагере. Место словно и вообще не поменялось. И окон в комнате не было. Это операционная? Даже если нет, то чем это место еще может быть, если не камерой?

Ритуз решил пока игнорировать обстановку. Чушь: приборы, неизвестный кабинет, этот пронизывающий писк, точно такой же, как всегда был, — он проснулся в кошмарном бреду из-за лихорадки. Может, он всё ещё спит. Ближе к двери он стал прислушиваться, если так можно выразиться, и только потом приоткрыл ее. В коридоре стояли пустые скамьи. Не прекращая прислушиваться, он двинулся по коридору. Похоже на то, что он проспал до ночи, но судить можно было только по атмосферному давлению и общей тишине.

Коридор вел к множеству других дверей. Он не был узнаваемым, даже будь Ритуз здесь в сотый раз: обычный серый и с голыми стенами. Он протяжно тянулся, так что бежать от нарастающего шума за спиной было некуда. Вдали даже не виднелся тупик, спустя множество дверей там виднелся поворот, но Ритуз оказался не в состоянии ни использовать приоритет, ни дойти своими силами. Сзади, в другом конце коридора, уже открыли двери какой-то кухни тем временем и обсуждали его пропажу. Его совсем скоро найдут. Странно, что еще не нашли. Жаль, что даже Рис не умел создавать невидимость, куда там Ритузу. Он и шрамы не смог спрятать прямо сейчас. Так как его вот-вот заметят, он принял решение пытаться хотя бы смягчить обстоятельства, если дело дойдет до наказания.

— О, привет? Как у вас дела? — Ритуз попытался что-то сказать первым. Часть инженеров, оставшихся стоять на расстояни, осматривали его, но не спешили подходить. С другого конца коридора показался силуэт Мики, она тоже шла к ним.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — одна медсестра подошла ближе, Ритуз пытался не вызвать лишних подозрений своим поведением.

— Да, я в порядке, просто хочу спать.

— Ритуз! Ты недавно проснулся?

— Я только вышел в коридор. Где здесь выход?

— Зачем? — она удивилась, подойдя. Не сложно было понять, что Ритуз только усугублял свое положение каждым произнесенным словом.

— Я же проснулся? И хочу еще выспаться, поэтому я иду в общежитие. Я должен куда-то зайти по дороге?

Мика молча чего-то ждала, растерянно осматривая коридор. В этот промежуток заговорила мед-сестра сбоку. Она тоже говорила сонно.

— Вы же знакомы? Тогда давайте мы отведем тебя в палату и там вы спокойно поговорите.

— А когда я попаду в училище? — Ритуз продолжал отказываться. Не хватало еще застрять в этом здании.

— Когда станешь лучше себя чувствовать и полностью выздоровеешь. Что у тебя там такого срочного в школе? Мика здесь, ты же не один в больнице, — эта манера речи казалась странной.

— У вас есть номер его родителей? — на этот раз мед-сестра обратилась к Мике. Вторая девушка в халате просто молча смотрела за всем. Она за чем-то наблюдает?

— А что им нужно сказать? — Мика почему-то тоже начала издалека, что бросилось в глаза.

— Просто странно, что они еще не успели приехать. Ладно еще будь это днем, работа, но ночью? Или они не в городе? Не знаешь?

— Я могу им что-то передать, — было видно, что Мике тоже не нравилась вся эта ситуация. Будь весь этот, пока что необъяснимый, случай уже вторым лагерем, куда попал Ритуз, у него вряд ли найдётся желание все ей разжевывать и затем продумывать, что же делать в первую очередь. Он настолько пытался игнорировать вероятность повтора лагеря, что не продумывал на этот случай ни единого возможного плана, вообще ни одного.

— Можете потом спросить на посту или у других людей в отделении, нужны будут некоторые вещи из дома и, может, что-то, чтобы ребенок не переживал. Игрушку какую-то или книжку, что-то придумайте.

— Ребенок? — Мику это озадачило. Ритуз тоже занервничал, открыв глаза шире. Она его настоящий паспорт нашла? Мика перевела взгляд на Ритуза, возможно ожидая какой-то реакции. Ритуз ждал, что она что-то ответит, но выглядела она даже напуганней его самого.

— А что, он уже большой? Да, Ритуз, ты не спишь с плюшевыми игрушками?

Мика перед ней выглядела неудобно.

— Я же говорила, что мы однокурсники, — Ритуз не понял, почему она сказала именно это.

— Так вы одногодки? Я пустила тебя одну в больницу, Мика, ты сама знаешь, только потому, что тебе уже есть восемнадцать.

— Но мне тоже, — по крайней мере, по поддельному паспорту. Ритуз переборол страх и возразил хоть что-то. Он еще даже не успел проверить, при нем ли его документы или их уже изъяли. Страшно даже представить, что в таком случае произойдет.

— Вы хотите вообще всех разбудить? — Ритуза навязчиво стали провожать до палаты, которую он только покинул. С навязчивой настойчивостью, что впредь больше покидать ее не стоит. И все таки не давало покоя, кого именно они могли разбудить? На первый взгляд, коридор тянулся даже дольше, чем в общежитии с будками, но все эти люди не издавали ни звука.

Если рассматривать ситуацию, что сложилась, то все было не так плохо. Как минимум, Мика показала его правильный паспорт инженерам при госпитализации, или же не показала вовсе. Вопрос оставался в том, отдадут ли его вещи обратно. Присутствовал и плюс: найди Мика другой документ, с его настоящим возрастом, это бы переросло в настоящую проблему. Пока что Ритуз даже подумывал от него избавиться с концами, чтобы не рисковать, но такие навязчивые мысли вызывает обычный страх. Если же следовать простой логике, то выкидывать его — просто импульсивно.

— Как бы так мягче сказать, — уже в палате Ритуза заставили лечь. Его не ругали за капельницы или за еще один обморок, так что мандраж немного успокоился, но все катетеры заставили поставить обратно. Пока одна незнакомая женщина в халате снова ставила иглы на место, вторая стояла в дверях. Даже с открытыми глазами, которыми она уставилась просто прямо перед собой, Ритуз не поверил бы, что она не спит. Еще по возвращению в палату он проверил на скорую руку двери, в них не оказалось любых других щеколд кроме самой обычной, поэтому ее могут заблокировать снаружи разве что стулом или мебелью.

— Да, говорите вы. Лучше это скажет кто-то знакомый, чем врачи, — инженер осталась стоять возле капельницы.

— Так, — Мика сбилась с мысли, — Ритуз, что ты последним помнишь перед тем, как отключиться?

Ритуз сам засомневался. Он даже не разделил четкой границы, где заснул — а когда он проснулся уже здесь. Но он вспоминал Риса, поэтому, вероятно, ему снился какой-то очередной тревожный сон. Они же не хотят сказать, что тоже его видели? В наружности есть пленка и кино. Никто не давал ему гарантий, что здесь нет пленки еще и для снов. Вот и эта стерильно белая комната, как операционная, тоже неспроста. Сейчас здесь включается проектор и на больничной белой стене в операционной пойдут первые кадры кошмара. Все снова убедятся, что Ритуз убийца, по крайней мере один раз точно.

— Ты помнишь, как тебя зовут?

— Что?

— Все таки он не помнит.

— Нет, я могу сказать! Я Ритуз Ретикулум, сегодня утром у меня пошла кровь из носа, — Ритуз от волнения чуть не подавился воздухом и собирался проговориться про возраст, но вовремя промолчал о нем вовсе, — Мы с Артом, который тоже из медпункта, почти дошли до прачечной с горой простыней, но мне стало трудно дышать. Я думаю, что давление просто упало и сосуды полопались. Может, конечно, и язва в желудке открылась, так как крови вытекло слишком много. И потом я не помню точно, чтобы Арт там был. Может, он ушел за кем-то, — Ритуз максимально смягчил события, питаясь не вызывать подозрений, но намекнуть на причину приступа, если они ее еще не выявили.

— И вот после этого ты сразу проснулся в кровати?

— А нет? — он нервно следил одновременно за выражением лиц Мики и медсестры в халате. Второго инженера, стоящего в дверях, он прекратил рассматривать, чтобы не вызывать много подозрений. Ритуз точно сказал что-то не то, это было видно по тому, как изменились их лица. Должно быть, они жалели, что не могли перешептываться в его присутствии.

— Может? — Мика посмотрела на медсестру, но та глазами указала на Ритуза. Мика продолжила сверлить в ней дыру взглядом, на что женщина в халате шире открыла глаза и снова указала ими на Ритуза. Мика продолжила, — Ладно, нет так нет.

— И что было между? — Ритуз же не начал терять память, прямо как Рис?

— Думаю, ты и так догадываешься. В общих чертах, все было похоже на твою анемию, как обычно,только сильней в этот раз. Так как было много крови в коридоре и она никак не останавливалась, у тебя быстро упал пульс. В училище пришлось сразу вызвать скорую, но я дальше не знаю подробностей. А мы же ближе к горам, чем к городу. На всякий случай, Шульга поехала навстречу к ним на своей машине, вместе с тобой, потом обязательно скажешь ей спасибо. Даже странно, что ты этого не помнишь. Насколько я слышала, ты был в сознании, — хоть Мика явно не хотела все это говорить, она выглядела достаточно отстраненно и спокойно. Её выдало разве что то, что она уставилась на стену сбоку, избегая смотреть на Ритуза. Он уже не в первый раз замечает за ней такие странности, словно она из какого-то другого лагеря. Или, может, в наружности существует что-то кроме лагерей, что тоже так бы сильно влияло на людей.

— Тогда ты уже потом приехала в город? Тебя отпустили после занятий? — по крайней мере, он оказался не так далеко от училища. Что на счет Мики, то будущее в опасных руках. Она такими темпами развалит инженерию изнутри, потому что анемия точно так не выглядит, как инфаркт или язва.

— Мне сказали ехать почти сразу, когда про все это узнали. Перед отъездом я ради интереса зашла по дороге в коридор, где тебя видели. Медицина это не мое, конечно, но когда стоит два ведра с красной водой и еще несколько метров коридора все еще красные, на стене и на полу сразу. Вот это экстремальный способ похудеть.

— Сдерживайтесь хотя бы, — её перебила инженер.

— А зачем тебе было ехать?

— Мне это разве можно рассказывать? — Мика обратилась к инженеру?

— Что еще? Днем была другая смена.

— Ты же уже спокойный? — теперь Мика спросила Ритуза. Если это не связано с документами и лагерем, то ничего страшного не произошло.

— Я не схвачу инсульт из-за одной новости.

— Никто еще не понял, что с тобой произошло, но по количеству крови решили, что тебя могли убить. Меня вызвали, если придется опознавать тело. И Боже, это уже третий раз.

— Третий? — Ритуз не знал, что его больше удивило. Как его приняли за убитого, или что Мика опознала еще двоих.

— Это уже было давно, просто это уже выглядит так, будь-то бы я магнит на убийства.

Ритуз хотел еще задать много вопросов, не связанных с ним самим, но пришлось слушать историю так называемой анемии до конца.

— Уже в скорой у тебя случился инфаркт, как мне сказали. Это, может, не самое худшее, как может показаться. Ты вроде даже не заметил, — она мигом глянула на Ритуза и продолжила изучать стену, — Но когда сердце наконец снова запустили, а они успели на первой минуте, поэтому, может, ты даже не ощущаешь, что что-то не так. Но говорят, что ты вдруг тогда стал больше активным и хотел выйти из машины прямо на ходу. Я ж говорю, ты будь-то даже не заметил.

— Это был инфаркт? — первый на его памяти.

— В мед-карте написано инсульт. Хотя бы из интереса хотела узнать, куда ты там спешил, но мне не сказали. Может, они и сами не знают. Ну и так как ты никого не слушал в машине, тебя пытались привязать к носилкам ремнями, а вот тогда ты ударил фельдшера локтем и, наверно случайно, выбил им окно огнетушителем. Перед ним тоже извинишься, уже днем.

Хоть Мика и разговаривала бодро, инженер сбоку выглядела строго и уже ждала, когда Мика закончит рассказывать.

— И перед врачом тоже придется извиниться, там так получилось, ты порезал ему ухо осколками стекла. А потом ты пытался его оторвать в том же месте. Ухо пришлось зашивать тут же, в больнице, и там образовался синяк поверх шрама, он так сильно разбух, что теперь тот врач не может прямо надеть очки на уши. Они все равно под наклоном, как их не ровнять, — Мика наклонилась, пряча лицо. Судя по звукам, она пыталась не рассмеяться. Ритуз уже сталкивался с таким.

— Очень интересно, а это конец истории? — даже сейчас у Ритуза не хватало сил прятать шрамы приоритетом, что теперь он прятал, укрывшись по шею в обычное одеяло. Правда, все и так всё видели. А значит, многовероятно, что в скорой он даже слышать не мог без приоритета ветра, если он до сих пор еле дается. Ладно инженеры, а сама Мика поняла, что это было из-за того, что он глухой? Получилось, как минимум, неудобно. Да и незнакомые инженеры вряд ли будут в этом всем разбираться.

— Тебе пришлось вколоть большую дозу успокоительного по дороге. Настолько большую, что тебя ввели в полный наркоз, как на операции. Я как раз была у врача еще днем, и мне сказали, что тебя пришлось бы ввести в кому, если что-то пойдет не так.

— Не надо меня никуда переводить, — Ритузу еще искусственной комы не хватало. Теперь спать в больнице стало еще противней.

— Да уже, думаю, не надо. Так как ты не понимал речь, когда проснулся по дороге, то прогнозировалось, что в первом варианте у тебя был шок. А при худшем, втором варианте, отмерла часть клеток мозга и тебе пришлось бы учиться заново вещам, к примеру говорить, ходить. И все таки что это было, когда прибор запищал?

— Вы не думали, что я мог просто уронить эту штуку на пол? — если Мика успела только испугаться, что Ритуз умер, то ладно. Он уже боялся, что его на совсем похоронили за этот длинный день, который он и так почти полностью пропустил.

— С тобой же все нормально?

— Супер, — из слов Мики он понял, что все кристально плохо. Его как минимум не пустят в училище в ближайшие дни, — То есть я все это время находился в сознании?

— В палате тебя оставили одного, да и ты долго ничего не делал, будь-то действительно спал.

— И сколько так продолжалось? Прошло пару часов? — спросил Ритуз.

— Вас привезли уже больше двенадцати часов назад. Я пойду разогрею еду и больше меня ночью не будите, — фигура в халате наконец отмерла и ушла в сторону, откуда и пришла. Ее сотрудницы в дверях уже тоже не было видно. Дверь захлопнулась и Мика стала крутить в руке брелок на школьной сумке. Белый плюшевый медведь кружился, как на центрифуге. Такая цена стать космонавтом.

— Тут только ты?

— А кто еще? — для Мики этот вопрос показался странным.

— Шульга к примеру?

— Кроме нее приезжало еще несколько учителей, соц педагог например. Но они давно уехали. Физик даже открытку тебе передал, вот, — она оставила медведя в покое и достала из портфеля через одно плечо картонку с каким-то кубом. Ритуз решил, что он нужен ей, но, на удивление, она положила на кровать и то, и то.

— Он и это оставил.

— Это что?

— Кубик Рубика?

— Кто такой Рубик?

Мика стала доставать прочии вещи, раскладывая их в ногах кровати. Больше плоскостей, куда можно было что-то поставить, в комнате не было. А ноги Ритуза не доходили до конца кровати, такой рост.

— Мы же не в операционной?

— Что? Как до этого вообще можно додуматься? Ты не знаешь, как выглядит палата? — Мика на секунду отвлеклась от вещей перед глазами.

— На севере так и выглядит.

— Мне кажеться, ты жил в подвале, а не на севере. Ты первый раз и кубик Рубика видишь? — Ритуз тактично отмолчался, — Я думала, его можно в любой стране найти. Мне прям объяснять, что это? Ну, головоломка. Физик оставил, чтобы ты не лез к тетрадям.

— Я должен с ним что-то сделать? Это, то есть, прям обязательно?

— Говорят, что после инфаркта сложно вернуться к обычным вещам, — Мика сама распаковала кубик и стала вертеть его в руках, — Вот он решил не мелочиться и подкинуть задачку. Если что, он сказал, что даже не думает снимать тебя со следующего съезда. Он бы еще сказал чертежы за следующий семестр начинать чертить.

— Ладно, это хорошо.

— Что здесь хорошего?

— Ну, меня не выгонят? — Ритуз не заметил никаких заметных изменений в себе. В таком случае, никакие планы не было смысла отменять.

Ритуз прочитал открытку, оставленную физиком. Кроме уже напечатанных машинкой пожеланий и рисунка ничего другого или скрытого он не заметил. Вещи у него тоже изъяли, так что становилось не просто скучно, а ужасно страшно. Здесь тебе ни туфель, со связкой всех ключей в каблуке, ни второго паспорта, ни первого, ни дневника Риса. Складывалось впечталение, что его нагло ограбили.

-Мой паспорт у тебя?

— Все твои вещи в шкафчике. Он в другой комнате, но там и одежда, и паспорт, и, наверное, всё. При тебе больше ничего и не было.

— Хорошо, — лучше б эти вещи там все еще лежали.

— Перед преподом с вашего направления можешь не извиняться, кстати, но нужно будет сказать “спасибо”. Хоть устно, хоть письменно, не сильно важно.

— Да, потом уже, — Мика и вправду вела себя, как его нянька.

— Я думаю, что все равно транспорт ночью не ходит за город, поэтому мне придется остаться здесь до утра, — из всей кучи ее вещей на простыни остались только школьные тетради и книги, остальное она спрятала обратно в сумку. Ритузу пришлось выкрутиться в гусеницу, все еще в одеяле, чтобы увидеть, чем там занималась Мика. Что касается того, что она останеться, то Ритуз не определился, хорошо это или нет. Наверно ближе к “да”, раз он будет слушать не свое нытье, а хотя бы чужое. После выпуска из лагеря он уже пересмотрел свое отношение к жалобам. Когда он жаловался сам себе в лагере, да и снаружи тоже, а все вокруг — друг другу и также сами себе, временами о настоящих мелочах, как и он тоже, то Ритуз остановился на том, что жалобы — неотъемлемая часть жизни, от которой не так просто избавиться. Они появляються не зависимости от обстоятельств и человек живет либо всегда с ними, либо все время без. Как металлы в коллоидном растворе, который сложно растворить и перестать видеть. Они в любом случае будут там плавать, в любую погоду, пока это будет вода, а то будет метал.

— Это твои? — спросил Ритуз.

— Что мое?

— Тебе не оставили мои тетради? — может, свершилось чудо.

— Я же сказала про физику? — Мика скривилась, как от лимона. Эту тему вообще можно продолжать?

— Да?

— Нет конечно, у тебя мозги повредились от инфаркта? Но теперь я поняла, почему математик просто оставил это и ушел, — она снова полезла в тяжелую сумку. Что-то со стуком упало на пол, затем она протянула толстенную тетрадь. Для такого экспоната мезозойской эры даже клей для обоев был не помощник. Листы бумаги торчали во все стороны, делая ее более похожей даже на папье-маше, чем на тетрадь, где можно что-то написать или, более того, прочитать.

— Хоть так. Есть ручка?

— Ты же не серьезно?

— Считай это проверкой когнитивных функций, которую должны будут провести завтра часов в семь. Точнее, уже сегодня, получаеться, — Ритуз вздохнул ради сарказма. Вроде как, это часть общества, — Что только не сделаешь ради здоровья. Придется проверить, что я еще помню.

— Делай, что хочешь. Мне тоже нужно многое доделать.

Глава 7: То, что видят глаза, только недоказанное предположение

— Что там у тебя? — для Ритуза было в новинку, что Мику волновали не только чужие отношения. Неужели еда? А может она снова что-то подсыпет ему, в благих целях.

— Анализ, химия, еще раз химия, это все далеко от тебя. И анатомия, — она тоже вздохнула, — Я не хотела это рассказывать, но может тебе станет от этого легче. Я тоже стипендиат.

— Да? — а что это значило? Что-то важное?

— Ты не удивился?

— Удивился, но была причина не рассказывать? Я просто говорил всем, кто спрашивал?

Да какая разница? Я просто не хотела, чтобы меня запомнили, как бюджетника.

— Это плохо? — Ритуз все еще не нашел логичной цепочки.

— Без разницы, это зависит от ситуации, — значит, в наружности люди тоже часто не говорят всю правду, — Ты даже не разговариваешь ни с кем. Стипендиат ты или нет — это уже ни на что не влияет.

— Я много молчу? — даже это в обществе запрещено? Что это за всемирная секта?

— Я удивляюсь тому, как ты киваешь людям, в знак поддержки разговора, но даже не скрываешь, что тебе все равно. Вот сейчас ты выглядишь так, будь-то бы даже не задумываешься о моих словах.

— Я? Ладно, — В лагере тоже самое замечали, — Но я думаю на латыни, я даже не все слова понимаю, — частично это правда, он ужасно читает имперский. Разговаривай он с людьми по переписке, то эта идея ничем хорошим не закончилась бы. Правда, обычных диалогов это никак не касалось.

— У тебя даже акцента нет, — Мика раскрыла один из учебников, ища нужную страницу.

— Я разговаривал на нем раньше, еще давно.

— Я имею ввиду то, что ты очень отстраненный от общества. Я могла бы еще понять, если бы ты общался с семьей или близкими друзьями, да хоть с хомяком, но я не представляю, как можно почти ни с кем не говорить, — Мика продолжала разговор, руководясь эмоциями. Ритуз боялся всей сложившейся ситуации. Он легко может сказать что-то невпопад и все это закончилось бы не лучшим образом.

— Я имею в виду, что даже в ситуациях, как сейчас, ты в первую очередь идешь писать математику. Я не понимаю, как можно не замечать всего остального вокруг. Я из-за этого даже ни одну школьную тайну так и не рассказала за все это время.

— А сводничество?

— Это само собой, — Мика отмахнулась, — Просто, если человек после такого проснется, я думаю, что он в первую очередь спросит о родителях, дате, времени, но не о домашке…

Пока Мика снова не продолжила его ругать, Ритуз попытался подвести тему к концу.

— То есть, ты бы тоже спросила именно это?

— Может нет, но я думаю, что так было бы правильно. А ко мне все равно вряд ли приедут.

— Ладно, — если теперь поведение Ритуза могут считать за отклонения после инфаркта, то он и потом может позадовать нужные вопросы.

— Если бы не стипендия, даже представлять нет смысла, где мне пришлось бы учиться или работать. У меня, не хочу говорить об этом, но такие родители, что они вряд ли помнят, куда я уехала.

— Да? — звучало неубедительно, но Мика продолжила этот театр одного актера.

— Я понимала, что нужно в лицо хоть раз сказать, куда я ухожу, но думаю, что они были слишком пьяными.

— Так сказала бы, когда они протрезвеют, — из вежливости, наверно, стоило подыграть.

— Я так понимаю, твои родители не пили, — через секунду Мика опомнилась, — А, точно, извини. Вообщем я все равно ждала уже, когда придут результаты с разных училищ. Вот когда пришло первое подтверждение, что меня берут, я уехала, насколько помню, на следующий день рано утром. Меня взяли аж на шестилетнюю программу, поэтому я радовалась тому, что буду жить, по крайней мере, отдельно.

— Мг, — Ритуз не нашелся, что ответить. Мика словно читала текст с учебника, который только открыла, настолько заученно и безразлично это звучало. Можно было хоть добавить эмоций.

— Что ты об том думаешь?

—-То есть мне тоже самое говорить, если спросят про то, откуда ты? — Ритуз все равно воспринял все серьезно.

— Это хотя бы звучит убедительно? — спросила Мика, перелистывая страницы дальше.

— Ты не похожа на человека, который жил с кем-то пьющим, — Хоть Ритуз и мог вспомнить разве что одного Вендиса из тех, кто пил. Но в лагере часто попадались дети из таких семей, — Если на то пошло, твое поведение больше похоже на психопата.

— Что? Я? — Мика удивленно перевела на него глаза. Это вряд ли надо было говорить вслух, вот что понял Ритуз.

— Или нет. Показалось, — отмазался Ритуз. Мика перевела такие же удивленные глаза обратно на тетрадь.

Ритуз удивился, что Мика вдруг так много стала о себе рассказывать. В теории, он не способен ей рассказать что-то взамен, но она почти в открытую заявляла, что тоже что-то недоговаривает. Хоть это и наивно с её стороны, но, может, это черта южан.

Просто Ритуз даже сам с собой о таком не говорит. Он ни в чем том, что знает о себе, не уверен. Он не убеждал себя, что был, наверняка, человеком, или что роботом, или что Рис умер или выжил. Ритуз, конечно, знал, что его желание умереть тоже неискренне. Возможно, он просто не знает, есть ли в этом смысл. Даже, вон, Рис покончил с собой и Ритуз теперь стал сомневаться, должен ли он сделать тоже самое. Зачем люди вообще застреливаются, когда черная полоса в жизни заканчивается. Не мог же он взять и уверовать в Бога, думая, что встретиться со всеми теми, кто уже умер.

— Летом у меня подработка в лагере, — Мика снова поменяла тему, — Думаешь, я не коплю? Еще три года и придется искать работу по диплому.

— Бывает, — Ритуз завязался в узел, придумывая ответ на такую историю. Стоит выдать из себя хоть что-то, — Меня даже на подработку никуда не взяли.

— Я думала, твое счастье обеспечено, если ты можешь писать физику.

— Деньги всем нужны, — он же и физику пишет только потому, что он ничего больше и не умеет.

— Кстати, какой вообще смысл был выбирать професию, которую прийдеться так долго учить. Всмысле ты думаешь, что доживешь до выпуска со своим больным сердцем? Это прямо как во второй тайне училища, потом расскажу. Ладно, наверно, я тут прослежу за тобой до утра и потом уеду обратно, — Мика встала осмотреть масштаб начатых работ. На кровати уже лежала всевозможная ерунда, от кубика Рубика до ее чертежей.

— Зачем химикам учить анатомию? — Ритуз сам не заметил, как спросил, но чертеж черепа напоминал о том, что Мика — будущий инженер, хоть здесь это и называлось по-другому, будь то химический технолог или физик.

— Может, тебе нужно было поступать на биохим? — она пока спрятала остальные вещи в сумку.

— Просто интересно, как можно спокойно относиться к чему-то такому. Я видел здесь, на кухне, как люди боялись притронуться даже к обычной сырой рыбе или к куриному филе, но чтобы ковыряться в человеческих потрохах? Вам это доставляет удовольствие? — Ритуз продолжил ждать, рассчитывая на ответ.

— Тебе говорили, что ты брезгливый? — Ритуз не понял. Это он брезгливый?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты брезгуешь самому общаться с людьми, ходить в другие места кроме дома, носить вещи, если они не чистые до стерильности, при этом ты брезгуешь убираться. Тебя не переубедить, что тактичность в обществе важна и не всё нужно говорить прямо. Тебя вообще ни в чем не переубедить, если это не связано с югом. Вот с югом что тебе не скажешь, ты сразу веришь. Ты знаешь, как сложно удержаться, чтобы лишний раз не пошутить?

— Ничего себе, — Ритуз не знал, что сказать. Это было странно? В любом случае, ему интересно немного другое, а не свое поведение, — Так как вы учите анатомию? Мне интересно, в чем она у вас отличается.

— Тебе снова всё равно? Опять, — она цыкнула и закрыла лицо руками. Только стянув их вниз она еще раз выдохнула и открыла сумку еще за чем то.

Даже такому недочеловеку, как Ритузу, было неудобно и дальше разговаривать о чем-то личном, пусть и говорила в основном Мика. Сложно правильно вести себя с человеком, который явно на эмоциях, раз рассказывает все свои секреты и мысли, будь-то не задумываясь. Когда Мика успокоиться, ей вряд ли понравиться такой рассклад. Ритуз и в лагере понял, что большинство резких перемен — импульсивные.

— Сегодня, к примеру, у нас были части черепа. Пусть уже назвали бы это изобразительным искусством, раз мы просто бесконечно зарисовываем все подряд.

— Череп? — они там что, выкапывают кости с кладбища.

— Да, череп. Брезгуешь?

— Это же человеческий череп, в нем когда-то были глаза, он когда-то был частью целого человеческого тела, которое сейчас лежит где-то без головы, — Мика уже сощурила глаза и скривила лицо, как от лимона, но он продолжил, — А кому-то из живых пришлось отсоединять его от хребта, там столько хрящей, что это не быстрое дело. И где-то в другом месте лежит позвоночник этого же человека. Может, в ком-то еще доживают век его органы. Этот самый человек может ходить среди нас.

— Ты закончил? По-твоему, нам настоящий череп вот так возьмут и покажут? Просто муляжи.

— Ясно, — так они зарисовывали муляж или статую. Это уже действительно какое-то рисование, — И как ты будешь перерисовывать? Если это учебник, то можно просто обвести, там есть трюк с фонариком.

— Ты думаешь всё так просто? — у Ритуза отвалилась челюсть, когда Мика достала череп из сумки, тоже без черепа, чтобы доказать ему обратное, — Тут целый натюрморт.

— Откуда он у тебя? — до этого хотелось спокойно отлежаться, пусть и как в морге. Теперь же Ритуз жалел, что второй раз встать и кинуться уже в угол у него не получиться, так как длины капельницы просто не хватит. Возможно, у него и правда был болевой шок. А может, просто ноги отказали.

— Меня вызвал твой этот физик посреди урока и сказал брать все свои вещи, поэтому я захватила и череп с полки, все равно они все на одно лицо.

— У тебя есть рисунок, где ты его начала?

— Его то было проще взять. Но ты понимаешь,как я нервничала, когда мне пришлось ехать в больницу, еще и с этим дурацким черепом нашего анатомика. Вообще я не собиралась его тебе показывать, но ты сам как-то до него докопался.

— Ты сама начала про него говорить.

— Если бы ты не спросил, я бы не вспомнила.

Из-за двери послышался стук, когда Мика подпрыгнула. Затем дверь приоткрылась, а она то ли уронила, то ли бросила все на пол. Ритузу было проще, он спрятал свою тетрадь под одеяло.

— Ритуз должен поесть. У вас всё хорошо? — медсестру не интересовало ничего другого, что могло бы перебороть желание наконец выспаться, хотя бы ночью. Она не дождалась ответа и снова ушла. Только спустя паузу Мика принялась собирать разбросанные вещи.

— Почти заметили. Я не представляю, чтобы со мной сделали, заметь она череп. Наверно, препарат в формалине, — Мика стала собирать все вещи обратно на кровать, — И у меня был еще вопрос. Ты может и на стипендии, но, может, ты займешься чем-то интереснее?

— У меня нет других интересов.

— Как знаешь. Вот так получилось, — она сопоставила немного помятый лист с зарисовкой и сам череп.

— Они вообще разные, — это было очевидно сразу.

— Да? Я думала, все черепы похожы, но эти вообще разные. Если этот череп особенный, из какой-то определенной эры, то мне сильно не повезло.

— Нет, просто ты рисовала женщину, а это мужчина.

— У него что, борода? — она сравнила натюрморт, не опуская лист, — Это из-за лба? На черепа его словно нет.

— Вы разве не учили это? — действительно похоже на рисование, а не анатомию.

— Ты думаешь, я знаю каждый предмет? Ты сам на одном несчастном еле держишься. Я до сих пор удивляюсь, как это вообще.

— Мне сказали, что еще нужно вытянуть хотя бы имперский язык. Неграмотный физик им не подходит, — было б странно, если бы подходил.

— Ты же нормально разговариваешь?

— А пишу?

— Ладно, но даже если у тебя нет родителей или попечителей, к тебе относятся довольно снисходительно. Ты можешь отдохнуть или заняться чем-то, не связанным со стипендией, хотя бы в первые дни.

— Кубиком Рубика например? Зачем? — эти головоломки выглядели как работа без причины.

— Ты же должен чего-то хотеть.

— Ладно. Ну как, например, дела у Лёсика и Альбы? И как у вас дают имена? Она вообще не похожа на Альбу. И может ты знаешь Артифекса, он вообще связан с музыкой.

— Его должны звать по-другому? — Мика разложила чертеж на простыни, где места нашлось предостаточно.

— Чтобы имя описывало человека.

— Ты из этих, из тех, кто верит в гороскоп? Имя просто должно нравиться на звук, — Мика снова сощурила глаза, но отвела их в сторону. Это и называется брезгливость? Впрочем, Ритуз радовался и тому, что смог прогнать лишний страх инженеров из-за всех этих бессмысленных разговоров.

— Но имя же как-то подбирают. А так они словно как попало раздаються.

— Просто выбирают на свой вкус. Нет же никаких правил?

— Как-то в разброс. Каждый делает, что хочет. На севере имя может значить пожелание например, или то, что ему нужно сделать. Имя — это уже какая-то информация о человеке, — Ритуз чуть не заикнулся про подопытных.

— Сделать? В каком таком плане?

— К примеру там “первооткрыватель” или “проводник”. С таким значением, — технически, такие имена и вправду попадались.

— Это слишком странно звучит.

— Это только значения, это же не сами названия.

— Имена правильно говорить, — Мика снова его исправила. Менталитет еще нужно подтянуть.

— Да-да, — Имена так имена, — Может, это странный вопрос, но он, в принципе, связан с именами.

— Ну?

— Мика, ты твои поступки или мысли? Кем вообще считается человек на юге? — Мика приоткрыла глаза. Зрачки, как в маятнике, ходили по комнате слева направо и справа налево.

— Ну ты и задал вопрос. Не думала, что физматы о таком думают.

— Может ты еще знаешь теорию про судьбу. Существует ли она и есть ли параллельные вселенные.

— Так, подожди, я думаю.

— Я не пишу физику днями на пролет, — Ритуз запоздало попытался оправдаться.

— Именно этим ты и занимаешься, — Мика отмахнулась, — Не скажу за всех, но я бы сказала, что я это тот, кто задается таким вопросом.

— То есть? — Ритузу не понравился ответ, который он не смог понять. Может, этим он и отличался от людей с наружности, что не понял смысла.

— Человек же тоже долгое время не знал, как выглядит, пока не изобрели зеркало. Нет же еще полностью объективного человека. Видимо, пока что не изобрели то, как можно увидеть себя со стороны в полной мере.

Ритуз задумался. Он не ожидал, что Мика станет рассматривать его вопрос. Он задал его из интереса, странный ли этот вопрос для южан вообще и имеет ли он право на существование, а не чтобы узнать мнение со стороны.

— Кстати, я тоже вспомнила, что именно хотела спросить, когда ты, наверно, спал? — она с вопросом посмотрела на Ритуза, но не дождавшись ответа продолжила, — Тогда тебя пару раз обливали водой, у тебя же текла кровь из носа. Я думала, что что-то в этом есть странное, но только потом поняла. Почему у тебя не смывается краска с волос?

— Краска? — Ритуз успел забыть об этом. Темные корни уже сильно отрасли, а синюю краску он почти вымыл. В лагере вообще были странные порядки. Раньше он не удивлялся подобным странностям, живя всю жизнь по одним и тем же правилам, но сейчас, оглядываясь назад, он каждый раз поражался чему-то еще, на что он теперь смотрел по-другому. К примеру, так было с волосами. Теперь ему уже казалось странным, что у большинства людей с наружности натуральный цвет волос, и что их не перекрашивают просто под цвет команды или взвода, школьного класса или рабочего. В его взводе, где был и Рис, присвоили синий цвет. За два года химикатная краска из лагеря, въевшаяся глубоко, так и не вымылась до конца. Возможно, давно уже стоило подстричься. Тем более сейчас, когда ему было достаточно просто подравнять, а не бриться под ежик.

— Черный вымывается в синий, — Ритуз подзавис, придумывая оправдание.

— Ты крашенный? То есть нет, а какой у тебя настоящий цвет волос?

— Тоже черный. Я закрашиваю седину, — Ритуз хоть и откровенно врал, но если так задуматься, он даже не знает, есть ли у него седые волосы на самом деле. Он же не всматривался в корни на затылке, а в лагере волосы все время красили. Это было и своеобразной меткой детей. Считалось, что в снежную погоду, даже если ребенок забежит в лес, его найдут как раз по яркому пятну на голове, а не чему-либо другому.

— Ну да, с темными волосами не удобно. У меня, например, седые волосы даже не заметно, — Ритуз засомневался в ее словах.

— Это седина что ли? — Ритуз же два месяца считал, что она блондинка.

— Не всё, конечно, но у меня уже были первые седые волосы. У тебя же тоже?

— Ну да, — Ритуз совсем запутался. В лагере он только несколько раз слышал от пожилых инженеров о седине, но чтобы она касалась детей? Он мог бы спросить хотя бы Вендиса, но его уже тоже нет, как пару месяцев. Из тех, кто видел бы и лагерь, и наружность, остались только Ритуз и часть инженеров, среди которых и Аметист. Неужели его спросить? Ритуз же может спросить не только такую мелочевку, но и что-то поважнее. Если ему приходиться верить всему, что говорит Мика, то, может, ему и бывшего инженера спросить?

— Мика, можешь показать меня со стороны? — может, ему нужно думать, как Рис или Вендис. Хоть это и не касается физики, но Ритузу волей-неволей приходилось учить медицину, раз он в ней жил. К примеру, он знал основы того, как работает человеческий мозг. Он мог контролировать все процессы в теле и в тот же момент ничего из этого не знать. По своей сути в разное время могут работать разные области мозга. Таким образом, он не едынний целый человек, а делимый на отдельные части. Такой себе коллективный разум.

К чему это Ритуз? Еще одна особенность мозга в том, что в воспоминаниях он может воспринимать самого себя за другого человека, так как все время развивается и меняется. Парадокс в том, что когда говорят, что мозг каждый год у человека один и тот же, имеют в виду обычно состав или местоположение. Так бы думал и ребёнок, если бы закопал любимую игрушку под деревом и никто кроме него самого её бы не раскопал до следующего года. Но если сравнивать свойства, то мозг совершенно не один и тот же в разном возрасте. Многие изменения невозвратны. Таким образом, сравнивая себя со стороны сейчас и два года назад, Ритуз почти не видел разницы. Да, даже дети рано или поздно перестают расти, к примеру после двадцать одного года или еще когда-то. Мозг же перестает расти в двенадцать. Но вот так резко перестать меняться — так происходит с разлагающимися клетками, но никак не с живыми. У Ритуза словно выключили все тумблеры, от адаптации и развития до деградации и старения. Ритуз понял бы что делать, если бы вечно ошибался или еще что, но просто застрять во времени казалось странным. Мозг может сильно замедлить процессы из-за шока или состояния сна. События лагеря уже давно произошли, поэтому Ритузу больше верилось, что все вокруг просто часть сна.

— Почему вдруг?

— Я не могу объективно смотреть на себя со стороны, — у Ритуза закрывались глаза, но он хотел довести мысль до конца.

— Мне прям реально как ты ведешь себя показывать?

— Чтобы я понял, как меня видят другие.

Мика пару секунд думала, потом сгорбилась и сложила руки в замок. Дальше началось какое-то представление.

— Здравый смысл? — она обернулась куда-то в сторону, словно там кто-то стоял, — Зачем мне настолько ненужная вещь? Она даже не продается! — она театрально махнула рукой и снова отвернулась от невидимой фигуры, — Даже сыроежка полезней! Вы спросите почему? Я пойду проводить с этой сыроежкой эксперименты, пока не узнаю, что же это за гриб. Вы спросите зачем он мне вообще сдался? Почему я не посмотрю справочник или займусь делом? Нет-нет, — она снова махнула рукой. По Мике плакал погорелый театр, — Информация часто нужна какая только возможно, так почему я должен отказываться? Может, я все пойму только из этого гриба? Может, в нем есть объяснение теории большого взрыва? Физика никогда не было предугадываемой, — тон больше напоминал перекривление. У Ритуза тем временем пропадало всякое ощущение тела. Ему непреклонно хотелось спать, поэтому он пытался сосредоточиться на словах Мики.

— Да он только обрадуется, если переродиться осьминогом. Восемь рук? Это же можно решать физику в восемь раз больше. Или сороконожка лучше? Но у нее мозг размером с соплю, подойдет ли, — звук хлопка. Мика снова обернулась, но уже на звук, похожий на хлопок двери. Ритуз провалился в сон, дожидаясь продолжение пародии, поэтому не обратил внимания. Пока Мика встала проверить, что издало такой громкий звук, Ритуз, перед тем как заснуть, подумал о том, неужели у него все это время было лицо с субтитрами?

— Рис? — разве Ритуз не заснул? Он оказался в комнате без окон. Присмотревшись, он увидел и камеру в углу комнаты, и сам шахматный стол, и себя тоже. Сам себе он еще не снился.

— Ты же знаешь, как устроены мозги? — спросил Рис. Ритуз не сразу понял, что вопрос адресован другому ему, тому, который играл с Рисом в шахматы. Зато Ритуз стал вспоминать, что такой разговор вполне себе мог произойти по-настоящему. Он действительно вспомнил эту комнату размером с две кладовки.

— Ага, — Ритуз, который за столом, сидел лицом к камере в углу потолка. Звук она, разумеется, не записывала. Она едва ли передавала картинку, но Ритузу все равно пришлось прикрыть рот рукой, будь-то бы опираясь на нее. По правилам они должны были играть молча, чтобы не подсказывать или отвлекаться. Ритуз сбоку стал против воли вспоминать и остальное расписание. После часовой передышки на шахматы у них снова будут эксперименты, скорее всего в помещении. А потом ужин и перекличка на улице, отбой. Времени вне расписания вообще было мало в это поколение.

— Я думал на счет своей памяти. Инженеры сказали, что клетки с воспоминаниями прям удаляются. Они почему-то не разрушаются или забываются на время, а прям удаляются. Так освобождается место для новых клеток с воспоминаниями, — такое тоже было.

— И ты им веришь? — фигуры на доске по-немного переставлялись, но в них не было ничего интересного.

— Но самое старое воспоминание у меня двухлетней давности.

— Я тоже плохо помню свое детство.

— Но я вообще ничего не помню до этого момента. Так уже давно, только отрезок времени, который я помню, укорачивается иногда.

— Эти же инженеры могли сами переписать память, если это правда. Ты же даже не знаешь еще, человек ли.

— То есть ты веришь в то, что они покопались в моих мозгах?

— Ну ты же веришь в свою амнезию.

— В любом случае, ты уже прочитал тот дневник, который я спрятал в тайнике?

— В смысле, уже? — Ритуз за столом не скрывал раздражения. Ритуз со стороны, тем временем, тоже был не в духе. Снова сняться как не кошмары, так вот такие сознательные сны. Будь у него хоть целый выходной только на сон, он все равно не выспится, как положено. Он даже в лагере так ужасно не спал, как в наружности.

— Я думал, ты уже успел. Ночь же прошла.

— Я его только просмотрел, — этот же дневник был и сейчас у него. Только записей там стало значительно больше.

— Я напрочь не помню первые записи. Такое ощущение, что не я их писал.

— Может и не ты. Мне зачем надо было эту инструкцию читать?

— Если ты начал читать с самого начала, ты же видел кресты в углу страницы? Я так зачеркиваю страницы, которые не помню. Если ты прочитаешь все, то будешь помнить содержание дневника.

— Подожди, мне его знать наизусть нужно? — Ритуз за игрой возмутился. Рис даже не поинтересовался, хочет ли он в этом участвовать.

— Мне просто нужно будет подтверждение от тебя позже, какие записи мои, а какие поддельные.

— Просто супер, — Ритуз в комнате замахнулся головой, готовясь ударить ей об стол, но весь стол был заставлен фигурами. Тогда он вспомнил и о камере, но импульсивность победила, так что Ритуз с размаху ударился лбом о спинку стула.

Теперь вся эта ситуация выглядела не так, как в первый раз. Логично, что у Риса могли быть дубликаты дневника или еще какая-то уловка, но он ведь опирался на то, что рассказывал Ритуз. Он действительно продолжал забывать все больше, под конец Рис помнил около года. Если бы Рис выжил, то смог бы избавиться от этого?

Хоть Рис с Ритузом и были из одной группы, но эксперименты от того не совпадали на все сто процентов. У Риса были как эксперименты на память, само собой, так и на приоритет. Даже одинаковый эксперимент на зрение закончился по разному. У Ритуза он ослеп, а у Риса получился очередной парадокс. Внутренняя иммунная система глаз не просто противоречила иммунитету всего остального организма, как это было у Ритуза. Она выработала собственный вирус, который еще больше перекрывал память. Другими словами, до этого момента память Риса все больше оказывалась в мусорке, а после эксперимента на глаза оставшаяся в память могла в какой-то момент полностью отключиться и только потом вернуться. В первый такой Ритуз не присутствовал лично, поэтому Рис его предупредил на будущее. Было весьма печально, когда это будущее наступило. Чем-то похоже на то, как Ритуз живет сейчас: вокруг происходит не пойми что, а Рис даже не помнит, кто он и где. Кроме мышечной памяти он не помнил даже как выглядит и сколько ему лет, забывал свое поколение и на каком языке говорить.

Ритуз уже проснулся, недолгий был сон в этот раз. В палате переговаривались две женщины в медицинских костюмах. Через пару секунд они замолчали и уставились на него. Однако с самого утра он и так не разобрал, о чем шла речь

— Если я помешал, то сейчас засну обратно, не отвлекаю, — Ритуз перевернулся на правый бок и насупился от неудобства, словно гиря давила на плечи и органы. Насилу подняв верхнюю половину тела, он увидел и падающий снег за окном. Был день, даже не утро

Опустив взгляд, Ритуз немного опешил, поднес кисть ближе к глазам. Он как-то предполагал разные варианты, но не что проснется с гипсом. Он переглянулся с мед-сестрами.

— Доброе утро? — он растерялся.

— Ритуз, ты задремал? Ты же только что с перевязки.

— Да? — Ритуза смущала их уверенность.

— Не трогай руку, пока до конца не застынет, — дальше они снова переключились на какую-то сплетню. Ритуз снова посмотрел на руку и завис на одной точке.

— Извините, а как я сломал руку?

— Что?

— Почему у меня гипс на руке? Я же только проснулся.

— Ты же сам уже рассказывал. Давай просыпайся.

— А, это. Люда, помнишь травматолог утром приходил?

— Ночью же была его смена? Разве он не с вечера еще? — они вроде говорили и с ним, а вроде и между собой.

— Правильно, у него была операция. Но в отделении он с утра. Вчера же, когда привезли Ритуза, кое-что произошло..

— Я слышала. Укусить ухо это.., — они перешли на шепот.

— Так вот, Ритузу нужно было вправить большой сустав, пока он спит под анестезией, а оказалось у него рядом еще и перелом был. Но анестезия не подействовала и он попробовал, получиться ли так.

— После ночи разве был гипс в отделении?

Ритуз всё ещё видел себя и Риса перед глазами. Так это может быть анестезия.

— Был в процедурной в шкафу с препаратами, но замок закрыт. Поэтому он просто оставил назначение и поехал высыпаться.

— А я то думаю, почему сегодня пришел лечащий.

— Ритуз. Давай, хоть нас не покусай. Если что, не гонись за нами, когда мы побежим спасаться.

— Хорошо? — к нему неожиданно обратились.

— Я же не шантажист, чтобы не говорить человеку без здравого ума, что с ним случилось. Даже если он не пользуется мозгами, — Ритуз не удивился её злости.

— Это же надо, всех перекусать в скорой!

Ритуз почувствовал облегчение. Окружающие, по-крайней мере, говорили правду. Необычно иметь подтверждение, что слышишь что-то искреннее. Из-за сна с воспоминаниями о лагере он совсем потерялся во времени. Нужно вспоминать события вчерашнего дня. Сначала он снова начал задыхаться в коридоре, пошла кровь, споткнулся. Ритуз взял стакан с водой и какой-то таблеткой на тумбочке, запивая одним глотком. Что-то для повышения давления.

Рука, точно. Он поверил бы, наложи они гипс после пробежки с Лукасом и призраком, но в этот раз не находилось ни одного стоящего объяснения. До отключки он пытался не отключиться, или чтобы вдохнуть может. Да, неприятно задыхаться. После тяжелых последних дней и разговоров ему стоит хорошо выспаться в независимости, сколько уже проспал. Когда действие транквилизатора закончиться, он уже не сможет так просто заснуть снова.

— Так, Ритуз, что ты снова делаешь? — медсестры не спешили уходить. Наверно, спрятались от врача поговорить.

— Я же на снимаю бинт, это просто повязка через шею.

— Одевай обратно. Если ее повесили, значит она нужна.

Ритузу пришлось отказаться от идеи и кое-как вернуть бинты на место.

— Я же ее сломал, когда сильно сжал здесь, — он наугад сжал какую-то часть гипса.

— Тоже сам?

— Мог, когда задыхался. Бывают же рефлексы, — он стал угадывать.

— Он сумасшедший, Люд, ты слышишь, что он несет? — Ритуз хотел соврать, чтобы его не подозревали еще больше, но получилось наоборот. Может, он зря начал оправдываться? И тем не менее, ближайшее время он не сможет выйти на пробежку.

Сначала поест и пойдет. Ритуз потянулся к тумбочке за своими сбережениями поживного, ведь ночью ему приносили ужин, но по дороге рука застыла. Там ведь стоял стакан, еды там не оказалось. Видимо, кто-то унес.

Ритуз не успел неосознанно снова схватить здоровой рукой больную за локоть, как ему сунули стакан недопитой воды.

— Выпей и не ломай. Скоро будешь сдавать кровь, — женщина пробежалась глазами по стенам, но не наткнулась на хоть одни часы. В комнате также появилось окно и маленький старый шкаф. Комната уже была другая.

Ритуз поднял запястье с наручными, но не обнаружил их. Одежда была его, но часы снялись. Он сразу стал проверять тумбочку, не обращая внимание на головную боль и руки, что ходили ходуном. Часы оказались в ящике, поэтому он сообщил время.

— Уже как часов одиннадцать, — странно, сейчас должно быть пол десятого. Механизм сломался? Ритуз, отставляя стакан, осмотрел медсестер с ног до головы. От таких же из лагеря их отличали белые носки поверх тапок и собранные волосы в хвост у одной из них в пучок у, видимо, Люды.

Двери бесцеремонно распахнулись и вошли незнакомые люди, напоминающие Шульгу. Ее коллеги. Эту сферу работы Ритуз узнал в, по-крайней мере, одном из зашедших, одетом в халат. Другие, как и этот один, носили костюмы, похожие на спортивные. Цветов тоже разных: зелёного и синего. Внимание зашедших обратилось на Ритуза. Не смотря на спокойного и приходящего в себя пациента, врач предпочел прочитать документы, чем подойти. Две медсестры, которые его будь-то сторожили, разошлись по делам. Ритузу уже стало казаться, что они всегда ходят парами.

— Извините, я ночью был не в себе. Я даже не помню, что происходило.

— Это мы проверим, Ритуз, по анализам. Помнил ты, что делал, или нет.

Уходя после сдачи крови, врач настоял на спокойствии Ритуза и оставил копию обследований. Следом в комнату заскочила Мика.

— Ты уже с перевязки? Как рука? — она будь-то только вышла с какого-то урока.

— Мика? Ты не на занятии?

— У нас сейчас окно между пробниками. Я была в регистратуре, где сказали, что ты можешь быть в другой палате.

— Ты здесь на сколько?

— Сейчас заглянула и через пару минут поеду в училище, — Мика несмотря на спешность такой не выглядела. Она говорила как обычно, размеренно, — Но я еще приду.

Ритуз тактично не поднимал глаз на нее с начала разговора, замечая, что иногда его голос начинал дрожать или не слушаться. Он начинал все больше осознавать, что вокруг одни инженеры, а он даже окон в этом помещении еще не видел. Если он продолжит учить физику на свою профессию, то тоже станет инженером. Странное вокруг твориться. Он еще не отделался от мысли, что может быть и не человеком вовсе, а результатом труда очередного искусного инженера. Их учили, что люди по существу, как и все живое — биороботы, которым просто трудно переписывать себя и себе подобных. Но не значит, что невозможно. Так что Ритуз может легко по незнанию спутать себя с человеком. Он попытался встать, но ноги даже не свесились с кровати. Ритуз откинул одеяло, чтобы проверить их. Со второй попытки они уже немного двигались.

— Мика, если тебе попадутся мои решенные кроссворды, можешь проверить? И я там записал некоторые слова, которые не совсем, — он не договорил, уловив приоритетом капли, упавшие на пол. Он перекинул взгляд на Мику. Нет, в прошлый раз это были мокрые ботинки. Сейчас это может оказаться хоть протечки на крыше.

— А, кроссворды, да, посмотрю. Тебе и новый принести?

— Кстати, — Ритузу нужно было узнать еще одну вещь, — Раз я в городе, то что мне нужно сделать?

— Ничего? А что ты собрался делать?

— Выспаться? — уточнил Ритуз. Комнату наполняли кровать, несколько стульев, столик, одно окно, тумбочка, тонкий шкаф и капельница в углу комнаты, не считая чудо-заварки Мики, кубика Рубика и тетради с математики — но ничего, связанного непосредственно с тем, чем можно заняться на весь день.

— Еще поесть не забудь, — Ритуз было подумал, что случилось невозможное.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно просто подождать здесь?, — если ему поручают как задание поесть и выспаться, то ему необходимо узнать причину. Его выгонят из училища?

— Попробуй успокоиться за эти дни, отдохнуть. Считай, что у тебя каникулы на пару дней среди экзаменов, — в отличии от Ритуза, Мика выглядела уставшей. Она ночью говорила что-то о стипендии. По хорошему счету, и Ритуз должен сейчас всем тем же заниматься, но даже если не инсульт, то сдаст он разве что технические предметы и некоторые естественные науки. Зато даже имперский он вряд ли пройдет порог.

— Что-то случилось? — Ритуз попробовал эти нехарактерные для себя слова. Но это часто повторяли люди вокруг друг другу, так что стоит привыкнуть. Мике уже была пора уходить и она явно не планировала затягивать разговор, но решила ответить.

— Просто представь, что ты на отдыхе.

— Зачем? Со мной же все в порядке, — после плачевного опыта Ритуз промолчал о еще одной фразе, “максимум уйду из училища”, — И влиться нужно.

— Тогда зачем тебе это нужно, если не нужно остальное?

Мика спросила, зачем ему адаптироваться так рьяно. Приспособиться, чтобы остаться хоть на какое-то время в одном месте после побега из лагеря. Но так ли логично сначала бросить все, сжечь этот лагерь, а потом спрашивать окружающих в новом, где и что ты должен чувствовать, кем тебе быть, что говорить.

Может, Мика и хотела бы, чтобы он поразмыслил над этим, но если ставить вопрос точнее, зная Ритуза дольше, то у него пропали сами причины быть за что-то против или за, сам мотив. Если покопаться в окружающих, то можно обнаружить, что у них не найдется настоящих мотивов.

— Ладно, хотела отдать тебе кое-что. Ты же говорил, у тебя полно свободного времени? Мне как раз нужно заполнить один дневник.

— Зачем вдруг?

— Если мы заполним этот дневник, я уже накидала план текста, то можно будет подкинуть Рите.

— И ты его положишь незаметно? — Ритуз очень сомневался.

— Главное его вообще написать. Если сможешь, напиши. Я видела у тебя подпись классная, поэтому попытайся выкрутить почерк на максимум, чтобы все было красиво.

— Ладно? — подпись он скопировал у Риса и ставил по привычке. В принципе и сам почерк он тоже умел подделывать, но не думал пока, что это может быть хоть чем-то полезно.

— После пробников идете на пикник?

— Что мне там делать? Конечно прогуляю, — Мика ответила ожидаемо.

— Разве ты не ищешь новые пары для сводничества? Или просто с кем поговорить.

— Но в этом нет ничего интересного, просто есть на природе.

— Ты что, из тех, кто собирается только на праздники, как на Новый Год?

— Если честно, я не понимаю, почему все так празднуют именно Новый Год. С таким же успехом можно было готовиться отмечать любой другой день в году. Но даже так это нисколько не интересно.

— На юге все чувствительны, праздники — это норма в обществе, — что ж, ладно.

— Что такого интересного в обычной еде, что все так радуються. Или в минимальных украшениях в комнате, когда ставят елку. Чем им так понравилась идея раз в год ставить дерево в доме. Каждый раз, когда я с кем-то знакомлюсь, меня приглашают куда-то пойти. Зачем? Я же просто хотела поговорить, почему все считают, что теперь нужно гулять по одним и тем же местам, смотреть на цветы и клумбы, переходить дорогу на красный свет. Люди вечно суетятся, куда пойти поесть в этот раз, кого пригласить. Какого черта все так сконцентрированы на еде?

— О как, — Ритуз обычно находился по ту сторону баррикады, где задаешься вопросом, а не по ту, где должен ответить или как-то поддержать.

— Все так радуються то смене времени года, то еще какой-то невеселой ерунде.

— Через сколько у тебя электричка?

— Да, пока еще успеваю я пошла.

Мика оставила чистый новый блокнот и какой-то исписанный черновик. Дневник значит. Перед прогулкой по отделению он осмотрел комнату, где оказался, уделяя внимание деталям. Здесь лежали его вещи из школьного лазарета, даже дневник Риса с римской единицей. С его смерти Ритуз ни разу не перечитывал записи. Странно ведь читать личные дела человека, которого уже нет в живых. Но сегодня, когда ему приснился Рис, сон был не про пистолет. Исходя из разросшейся части стихии в Ритузе, он должен был уже видеть во сне чужие воспоминания других людей. На деле, Ритузу снились только несколько одних и тех же собственных воспоминаний из раза в раз, что никак не связано с приоритетом. Руки чесались прочитать хоть часть дневника, если там может оказаться информация про чужие сны.

Надо смотреть на ситуацию еще как-то по-другому. Когда Ритуз был в лагере, новые дети часто не приживались. И это казалось странным, ведь они пришли снаружи и могли хоть что-то знать об инженерах или лагере. Все таки они жили там, где его на тот момент никогда не было. Он даже думал, что, может, снаружи хуже, чем те дети рассказывали. Всё же другие дети, рожденные уже в пределах лагеря, были больше приспособлены к правилам и требованиям. Ритуз сейчас, как те же дети. Раз он пришел с лагеря, значит по старой логике он должен знать о наружности даже больше, чем если бы родился здесь. Может, он и не станет частью наружи, но у него есть все ресурсы здесь выжить и даже замаскироваться, словно Ритуз всегда был частью этой наружности.

Хоть целей или смысла жизни Ритуз, как неудивительно, не нашел, но он понял вне лагеря, что у него есть все необходимое, чтобы просто поддерживать жизнь или не дать себе умереть. Быть может, ему правда нужно просто перетерпеть, как какому-нибудь овощу на грядке. Подросткам ведь свойствен максимализм, он как раз находиться в этом возрасте. И Рис зачем-то оставил его в живых. Вот он сложно поддавался влиянию окружающих и ничего даже не собирался делать, если на то не находилось резкой причины или выгоды. Если вдаваться в подробности, Ритуз даже не был уверен, что правда: это он убийца или Рис сам покончил с собой. Они ведь вместе держали пистолет а значит, оба нажали на курок. Ритуз снова отмел эти мысли. Кто из них убил Риса он точно не хотел узнавать и даже думать, поэтому стал изучать старые царапины на прикроватной тумбочке, лишь бы освободить голову.

Когда все оправдания перед самим собой были продуманы, Ритуз наконец раскрыл дневник. Просматривая хваленую тетрадь Риса, сложно было не отметить, насколько легко его дневник можно было спутать с энциклопедией. Записная книжка даже поделялась на разделы. При жизни, Рис просил не вчитываться в некоторые из них, что Ритуз из разумных соображений и сделал. Сейчас уже можно было прочитать даже их.

Пресловутый дневник с титульником и пронумерованными вручную страницами легко можно было спутать с телефонным справочником, словно Рис и не излил в него свои душу и, в частности, мозги. Перевернув титульную страницу, Ритуз увидел список людей с заметками. Среди них находились и дети, и инженеры, и многие другие. Ритуз не всех знал лично. Инструкция Риса по пунктам после его смерти стала смотреться еще страннее, чем при жизни. Он выбрал пару анкет из середины и быстро их просмотрел.

Проф. Аметист, 39 лет

Не пропускать шприцы. Нечасто появляется, но неожиданно. Снимать с окон и дверей ручки на ночь, если он в штабе. Другие его не поддерживают, сопр. возможно.

Сторож юг-восток

Регистрирует перемещения в корпус и из. Если через него выйти, возвращаться там же. Рекомендован забор. Со сторожем ничего не связывает, но сопр. сложно.

Ритуз засмотрелся на слова, написанные тем же почерком, как у него, но не его рукой. В нем проснулась какая-то ностальгия. В основном, его нервировало это самое “сопр.”. Рис явно имел в виду “сопротивление”.

Ритуз проверил объемность раздела. Он оказался едва ли миллиметр в толщину, но читать все равно было долго. Ритуз развернул раздел с записями по датам, который больше всех походил на привычный дневник. Как и ожидалось, даты оборвались за день до выпуска. Ритуз на всякий случай вернулся к содержанию в самом начале, но там никакого продолжения тоже предусмотрено не оказалось. Ритуза смущала еще и единица на обложке, но Рис ни разу даже не заикнулся, что планирует какое-то продолжение. Он снова вернулся к странице с последней записью и уселся на кровать, устроив ноги поудобнее. После инсульта ходить стало немного сложней. Рассеянно осматривая разворот, Ритуз не задумываясь вспомнил возраст Риса. Он же в тринадцать умер? Получаеться, Ритуз наконец его перерос. Он все же перелистнул на начало раздела. Сначала нужно прочитать что-то из первых страниц, а не сразу с конца. Хоть Ритуз и забыл почти все содержание, но когда-то ведь большинство прочитал. Он выбрал дату наугад и начал читать запись, параллельно роясь в своей памяти.

“Благими намерениями выстлана дорога в ад.

Меня приравнивают к моральным уродам. Я веду к тому, что сегодня утром перед тренировкой я снова попробовал разогреть человеческие глаза в духовке. Пока я решил придерживаться мнения, что приоритет огня самый опасный. Он опасен не так скоростью, как тем, что раны от огня часто просто не регенерируют. Так, большинство серьезных ожогов остается, а это ведь только кожа. На глазах это видно наглядней всего из того, что мне пока доводилось встречать. Думаю, с органами что-то похожее. Собственно из-за этого я и перепроверил, можно ли добиться такого же результата жаром от огня, то есть воздухом. Стоит отметить, что глаза особенно слабое место против игниса, приора огня. Даже при температуре ниже точки кипения глаза легко повреждаются и, наверно, слепнут. Следующим шагом стоит проверить и приоритет воды, может ли он сильно обжечь. Я не знаю, стоит ли мне тренироваться в этом направлении и менять температуру приоритета, превращая воду в жидкий огонь, но лучше подготовиться к тому, что, возможно, кто-то другой решит применить против меня”.

Вот теперь Ритуз готов читать последние слова Риса, когда он вспомнил, каким тот бывал обычно. Такого человека язык не повернется назвать хорошим или же испытать к нему жалость. Он вернулся к последней аккуратно выведенной дате.

“Лучше было сказать об этом Ритузу заранее, но вряд ли он сможет остаться в осмысленном состоянии и здраво оценивать ситуацию. Если говорить уже так, на бумаге, то так сложились обстоятельства, что я могу умереть на выпуске. Мне ничего не дала информация, которую смог подслушать от инженеров и у меня просто нет идей, как мне поступить или обмануть их. Я вижу, что если расскажу, вряд ли остальные что-то придумают, так что лучше хоть последний вечер пройдет тихо. Хотел написать, что умрет много людей. Выжившим настоятельно рекомендую училище в Межгорье к югу Империи. Я не планировал какие-то свои последние слова раньше, так что это мой первый такой случай”.

Ритуз решил не зацикливаться на этих словах и просмотреть оставшиеся страницы. Волей не волей написанные строчки не выходили из головы, пальцы пролистывали пустую страницу одну за одной. Вендис еще при жизни планировал, когда сможет разрешить уже себе умереть, и Рис тоже.

Дойдя до конца тетради, Ритуз увидел торчащие обрывки листа. Его точно вырвали, но на форзаце что-то написали ручкой.

“Последняя страница при мне. Считай это способом заставить тебя осмотреть мой труп. Ты всегда брезгливо относился к мертвым телам, поэтому пришлось перестраховаться”.

Глава 8: О богомолах

Ритуз зажмурил глаза, растирая их руками. Даже он знал, что такое инсульт, и не хотел усугублять положение.

Одна эта фраза из дневника уже может быть причиной, зачем Рис оставил его в живых взамен себя. Многовероятно, Рис посчитал, что Ритуз выполнит его, так называемые, задачи лучше него самого. Это звучит странновато, но вполне похоже на Риса.

Этот человек всегда руководствуется выгодой. Но удивительно даже то, что он не успел сказать, что Ритузу вообще нужно сделать. Вот эта записка про вскрытие. Он же не мог застрелиться только ради того, чтобы его изучили изнутри и разобрали по деталям? Он мог также и пытаться стать фантомом, чтобы после смерти провести вскрытие своего тела со стороны. И два года прошло, тело просто не может быть в хорошем состоянии теперь. Такими темпами, в дневнике может быть что-то еще важное, даже невидимые чернила или какой-то тайник в корешке переплета. Эта страница со вскрытием вообще сбила с толку, виски стреляли.

Надо отложить вопрос с телом и сам дневник до лучших времен. Из соседних комнат почти не доносилось звуков, так что Ритуз пошел проверить, не в морг ли его вообще привезли, или не в местный лагерь. Спрятав дневник, Ритуз медленными шагами поплелся в коридор. На тумбе лежали перевернутые бумажки от врача. Ритуз взял просмотреть их по-быстрому. Кроме отчетов в них оказались еще и результаты компьютерной томографии. Опухоль в мозге выросла по-сравнению с прошлым разом. Если продолжить использоват приоритет направо и налево, то она продолжит расти. Слишком большые электрические импульсы просто убивают клетки мозга и превратили бы его в одну большую опухоль, если бы человек дожил до того момента.

Приоритет как таковой практичности не нёс. Намного проще самому открыть дверь или помешать суп на плите, однако одна заметная ценность у него есть. Приоритет просто редкий. Но что такое приоритет? В наружности — это древние силы природы. Лагерь не раз проводил опыты, ставя результат их халатного обращения к науке под сомнение. Исследования задавались вопросом, можно ли с приоритетом заменить тот же телекинез. Проводить точные операции или проникать туда, куда по-другому не получилось бы. Да хотя бы в черную дыру, чтобы выучить её изнутри. Или на дно океана увидеть впервые рождение кита или пройтись на прогулке по Марианской впадине.

Так что в итоге экспериментов лагерь сложил определенную картину о том, что такое приоритет. Он представлял собой слияние человеческой психики с окружающей средой, существами и даже другими людьми. В результате этого объединения человек мог управлять одной стихией, но с трудом мог поменять её. Так как стихию сменить непросто, а избавиться невозможно, то и определение становится странным.

Зато этот самый приоритет возможно повысить. От слишком сильной нагрузки на мозг, результат перегруженности можно сравнить с лоботомией. Могли пропадать отрезки в памяти или стираться границы между своим “я” и окружающими. Ритуз в этой околесице достиг разве что того, чтобы считывать звуковые волны или преломлять свет для создания иллюзии. Но все остальные способы использовать приоритет давались почти никак. Изредка Ритузу снились чужые воспоминания или что-то в этом роде, но после лагеря такие случаи прекратились.

Больничный коридор оказался пустым, словно ни у кого из инженеров здесь не было работы. Даже похоже на склад. Большинство комнат тоже заперты, возможно просто пусты, без пациентов. Узнать план здания не у кого, поэтому Ритуз направился в сторону, откуда ночью шли медсестры. Силы уже восстановились после сна, так что Ритуз не боялся заснуть по дороге.

За весь коридор не встретилось ни души, как и ни одного плана здания на стенах, или хотя бы огнетушителя. На повороте Ритуз заметил отсутствие одной плитки на потолке, откуда виднелись трубы вентиляции и отопления, зато после поворота стало слышно звуки какой-то возни: стекло звенело, что-то царапалось, люди неразборчиво гудели. Внешний вид дверей по пути не менялся, а шум становился все громче. Наконец, хоть одни двери стали отличаться от остальных. Через матовое стекло в них падал сильный солнечный свет, значит там должны быть окна. Надеясь, что свет исходит не от ламп, Ритуз приоткрыл дверь и гомон усилился, поэтому он зашел с видимым недовольством. Снова доводилось тратить больше сил на приоритет различая весь несвязанный набор звуков.

В комнате за столами сидела уйма людей разных возрастов, от детей до стариков, и большинство из них, судя по времени суток, обедали. Он осмотрел толпу, но не узнал никого, все эти люди оказались незнакомцами. Так как ни одна живая душа не обратила на него внимание, он тоже взял тарелку супа и сел с остальными, пытаясь не вызвать подозрений. Может, и паршиво вспоминать лагерь, но Ритузу разве есть с чем еще сравнить наружность? Так вот в этот момент показалось непривычным, что в лагере все друг друга знали, ведь люди хоть и часто менялись, но одновременно в лагере их всегда находилось не так много. Насколько он слышал, здание разошлось бы по швам, будь там хотя бы двести человек.

В наружности круг общества во много раз оказался шире, чем в лагере. Это влияло как и на количество незнакомцев вокруг, так и на количество разных профессий. До выпускного, из неинженеров, но при этом взрослых людей, Ритуз знал одного разве что деда Вендиса, астрофизика.

Уже остывший суп не особо потерял вкуса. Остается по возможности выйти на улицу и можно будет заявлять, что эта больница безопасна. Что более важно, надо разобраться с инженерами и начать узнавать про них что-то от других пациентов. После этого нужно будет до конца проверить дневник со всех сторон и смело приступать уже к конкретно лагерю и всему тому, что его касается. Там и тело Риса будет легче найти, раз оно действительно важно. Ритуз, относись к этому, как к работе, не стоит воспринимать все на свой счет.

Для начала, было бы хорошо узнать о всём понемногу, но в таком случае каждый станет чрезмерно переубеждать его в том, что считает нужным и важным. Прямо как родитель, который чрезмерно контролирует детей и по привычке всех остальных, кто попадётся под руку. Лучше уже сразу присоединиться да хоть к какой-то группе мнений, чтобы его реже тюкали. В принципе, Ритуз так поступил и при переводе в училище, когда почти сразу же стал ходить везде с Микой.

То же училище разделяет детей за факультетами, поэтому стоит предположить, что и в жизни люди разделяются за своей профессией, можно начать с этого. Сразу разговаривать с инженерами он не рискнул. Дети в этой столовой не здоровались друг с другом, даже приходя по отдельности и в разное время, но активно общались между собой. Ритуз набрался смелости и стал выбирать первую жертву для нового метода социализации. Люди надолго здесь не задерживались, поэтому он заговорил с каким-то подростком, который отставил компот в сторону и доедал макароны.

— Слушай, а чем ты хочешь заниматься? — слиться со сборищем, просто слиться с этим гамом.

— Ты мне? — какой-то парень с перевязанной левой рукой обернулся на него, но уже в процессе дернулся, словно чего-то испугался.

— Да-да.

— На, — рука пододвинула к Ритузу даже не начатый компот.

— Нет, я имею в виду, что ты будешь делать?

Незнакомый подросток выждал паузу пережевывая макароны и стал рассматривать Ритуза. Самым заметным, наверно, можно было выделить также перевязанную руку, а еще шрамы и ожоги по всему телу. Ритузу пришлось пережить ни один пожар. Действительно самое то, что необходимо в новом незнакомом обществе. В конце концов, другой подросток в пижаме уже долго молча пялился и отведя глаза в сторону он ответил.

— Пойду спать, конечно. Я в душе не чаю, зачем все процедуры ставят утром. Я здесь встаю еще раньше, — он поднял руку, жестикулируя, — чем в школе.

— А в плане профессии? Кем ты думаешь стать?

— Боже, — он закатил глаза и отвернулся одновременно, — Я думал, хоть здесь не станут спрашивать. Я без понятия, куда подавать документы.

Расстроенный человек уныло пялился в макароны и поплыл вниз по стулу, оказываясь глазами с тарелкой почти на одном уровне. Ритуз не бросил затею и нашёл следующего подопытного.

— А ты?

— Я? Что я? — другой подросток по-ниже уже просто допивал свой компот и точно хотел просто послушать, продолжат ли они говорить, — Наверное переводчиком.

Чем больше людей Ритуз спрашивал, тем быстрее он привыкал к мысли, словно работает в контрразведке. И, как принято в разведке, нужной информации не так просто обзавестись. У него уже голова пухла расшифровывать все эти звуковые волны приоритетом, чтобы хоть разобрать слова в людском гомоне. И при этом, приходилось обращать внимание на поведение того, кто говорил. Только от мимики уже сильно зависело отношение самого говорящего к тому, что он там говорит. Ритуз подводил итоги, но сказанные разными людьми фразы так и не клеились во что-то одно и пригодное для обработки. Он продолжал перебирать чужые слова и обдумывать их снова и снова.

— Извини, мы сейчас разговариваем. А с какой ты палаты?

— Может, сядешь с нами играть в карты? Ничего, научишься.

— Господи Боже мой! Ты что, в пожаре был? Откуда столько ожогов? Сейчас что-то еще чувствуется? А то выглядит просто ужасно. Какая еще профессия?

— Если я скажу тебе работу, какую хочу, ты напишешь эти дроби? Ну хоть пять из них! Ну хоть три, я не понимаю их!

— Попытаюсь в консерваторию пойти, но там сильный конкурс. Когда выйду из больницы, сразу придется начать готовиться.

— Родители меня и так с юридического не пустят никуда, какой в этом смысл?

— Я хотела пойти в академию на снайпера, но вот это колено с гипсом там запрещено, поэтому меня даже в солдаты не возьмут.

Над последним человеком Ритуз думал дольше всего. Он даже спросил, хоть и мог показаться чудиком.

— Смысл быть снайпером?

— Не знаю, просто очень нравиться всё это. И ружья, и вот эта точность, и ответственность, вообщем всё вместе взятое.

Ритуз так и не смог понять, чем война или убийство так понравились последнему ребёнку. Ритуз спрашивал детей по возрасту своих одногодок и старше, поэтому и удивился. Даже Вендис пошел в снайперы просто по отсутсвию выбора. Может, он что-то недосмотрел в этой фразе. Он заметил, что уже успевшие собраться вокруг дети не сильно удивились. Кто-то даже согласился, что тоже хочет пойти в военное училище. Ритуз вспомнил свои слова и пытался смотреть на ситуацию со стороны, будь-то чужими глазами.

Дети продолжали разговор уже между собой, а Ритуз в какой-то момент устал думать. Он бездумно завис на одной точке переваривая услышанное. Сложно было даже сформулировать сам вопрос, что он хотел понять. Одно дело, что ему ничего не понравилось из того, что он услышал. Другое дело, что дети сами в большинстве случаев ничего не хотели в глобальном плане. В училище была похожая картина, не считая того, что в него принимали исключительно с приоритетом, от чего давление становилось жёстче. Просто сложно становилось смотреть на наружность, которую в лагере все так хотели увидеть. Ритуз хоть и не стал понимать выбор инженеров, но чувствовал, что живя в наружности еще успеет понять, почему те отделились от неё и основали лагерь. Еще один недостаток наружи.

Уже поднимаясь из-за стола Ритуз заприметил в дверях Лукаса. Тот не смотрел на него, наверно не заметил, а преспокойно шёл в определенное место. За ним плелся и призрак Аметиста. Он осматривался по сторонам и не боялся быть замеченым или раскритикованным. Фигура полупрозрачного призрака спокойно плавала по воздуху и порой проходила сквозь мебель или других людей. Аметист встретился взглядом с Ритузом на пару секунд, а потом подплыл к Лукасу, который лил кипяток в кружку. Ритуз только обратил внимание, что Лука, в отличии от остальных школьников, был ни в пижаме или больничной одежде, а в инженерном халате. Аметист что-то ему сказал и Лука развернулся с чашкой в руках ища его глазами. Ритуз не хотел снова видеть эту компанию, но ему еще придется обращаться к профессору, поэтому пришлось перетерпеть еще один разговор.

— Ритуз, у тебя всё нормально?

— Ну, наверное. А ты что здесь делаешь? Ты разве не должен быть в училище на пробниках?

— Зачем, если у меня практика? — Лукас высыпал какое-то кофе три в одном в кипяток, которое обещало одновременно и черный чай, и горячий шоколад, и само кофе. Сразу после этого он направился обратно в сторону коридора.

-Ты там идешь?

Ритуз пошел следом, продумывая направления разговора. В коридоре детские голоса и звон посуды поутихли. Они шли той же дорогой, которую Ритуз уже знал. Закрыв двери за собой, Ритуз стал еще больше присматриваться к фантому. Аметист не стоял на месте и как не наматывал круги по комнате, так просматривал углы мебели, потолка и пола. В какой-то момент он даже пролетел сквозь стену на улицу, но вскоре вернулся обратно. Лукас и Ритуз молча смотрели за призраком. Допив кофе, Лукас отставил чашку и заговорил первым.

— Я в первый раз вижу, чтобы кто-то видел фантома.

Это могло значить что угодно. Одно из направлений экспериментов было нацелено только на фантомов, пока остальные, как правило, на медицину или варианты применения приоритета. Лукас вполне мог оказаться из другого лагеря по экспериментам с фантомами. Это даже объяснило бы его странное поведение или речь по сравнению с остальными. Ритуз ждал, скажет ли Лука что-то дальше.

— Призраки безвредны, поэтому их нет смысла бояться. Аметист тоже когда-то жил как человек, но теперь он не может даже ни к чему прикоснуться.

Аметист, будь-то и не слушая, медленно наматывал круги по кабинету, словно начиная плести паутину, и теснился к стенам, словно паук. Хоть призрак уже перестал быть осязаемым, получив возможность свободно передвигаться по любому зданию, даже самому охраняемому, но он сторонился всего подряд. Словно боялся собственной тени. Аметист стал ниже горбиться и больше бубнить. Если он так и продолжит круглосуточно наблюдать за Ритузом, ошиваться где-то рядом, то это как выиграть в лотерею. Вполне вероятно, что Ритуз потратил запас неудач на целую жизнь вперед. Интересно, избавит ли это Ритуза от следующих невезений. Что важнее, из-за Аметиста Рис и мог направить Ритуза именно в это училище, но что теперь с этим делать оставалось еще думать дальше.

— Ты же разговаривал с ним? Он рассказывал тебе про свою жизнь там, работу?

— Понятное дело. Аметист работал врачом при жизни, и он рассказывает интересные вещи о том, какая раньше была медицина.

— А ты не видел других привидений? — Ритуз хотел узнать что-то еще, а Аметист наконец остановился на месте. Внешне могло показаться, что это его держали взаперти под чётким руководством. Впалые глаза и явно нездоровое тело при жизни теперь остались его навсегда, без возможности уже что-то подправить.

— Я думал об этом, но кроме Аметиста я ни разу так и не встретил их. Ты что-то знаешь про призраков? Может, их стоит искать на кладбищах?

— Аметист, как ты вообще здесь оказался? — Ритуз хотел уже хоть что-то от него услышать.

— И тебе привет, Ритуз. Не думал, что наш эксперимент действительно удался, — голос раздался в голове. Ритуз чуть не поверил, что вернулся слух. Мозг всё больше походил на целую комнату, где Ритуз частенько засиживался, чем на какой-то орган или мышцу, но чтобы там появлялся кто-то еще. Ритуз сомневался, сможет ли считывать голос фантома со звуковых волн в воздухе, но чтобы он сразу попал в голову, Ритуз не планировал.

— Подождите, с какого момента это вы знакомы? — Лукас крутил в руках свои же пальцы, иногда те хрустели. Судя по всему, он сейчас активно о чем-то думал.

— Мы просто давно когда-то были в одной больнице, — Аметист бубнил под нос, будь-то разговаривая сам с собой. Он никак не упоминал лагерь напрямую. Интересно, расследовал ли он собственную смерть. Или он сам знает, кто его убил? — Кстати, почему ты здесь? Больница закрылась?

— Вы разве не знаете новостей? — Ритуза сбили с толку. Аметист не покидал территорию лагеря, а остальные филиалы перекрыли. Ему после становления фантомом пришлось оставить место работы? Мог ли так сделать кто-то еще?

— При смерти действительно случается чудо, — говоря эти слова, он все равно выглядел мрачно и устало, — Вообщем, стало понятно, почему наши эксперименты не должны были получиться.

— Вам что-то рассказали другие фантомы?

— Еще бы они попадались так часто. Их так мало, что сидя на месте я вряд ли хоть когда-то встречу другого. Некого спросить, как проходит обычная смерть. Но в чистилище тоже было интересно.

Аметист устало сел, все также зависнув в воздухе. Он сложил руки переплетая пальцы и слишком пристально уставился на Ритуза. По коже пробежался табун насекомых. На него снова смотрели, как на препарат в формалине.

— Так почему тебя выписали?

Аметист по-прежнему мог чем-то ему угрожать, но пока Ритузу нужна информация о лагере, им лучше будет не портить отношения. Профессор тоже хотел что-то узнать от него.

— Врачи провели конкурс на выбывание, как обычно, но в этот раз догонялки были с необычными патронами. Их поставили в маркеры, ну, эти, детские ружья.

— Шарики с краской? — Аметист подыграл под эту нелепую цензуру перед Лукасом.

— Ну, получается, что так. Красную краску лучше всего было заметно на одежде. Чтобы точно можно было точно понять, кто выбыл. После пару первых выбывших дети растерялись, это же был первый такой случай.

— Вас не предупредили заранее?

— Рейка, может, что-то знал. Но он все равно поддался в конце, поэтому победил я.

— Прям поддался? То есть, он сам согласился в этом всём участвовать? — не то чтобы у них был выбор, но Ритуз тоже думал над всеми вариантами, что мог тогда сделать. В разных частях тела, например на шее и руках, разместили датчики жизненных показателей, которые замеряли пульс. Даже отруби себе руку и сделай свой собственный труп иллюзией — остальные датчики всё равно доложили бы, что человек по прежнему жив. Обмануть датчики, что крепились на ремнях и крепко прилегали к коже, казалось невыполнимой задачей. Они просто взрывались при большинстве контактов. Даже при простом нажатии устройство могло случайно сдетонировать. В такой суматохе камеры давали инженерам возможность видеть детали происходящего и записывать. Выпуск тоже был экспериментом, социальным.

— Правила были строгими.

— Вот это у вас больницы на севере, — Лукас наблюдал со стороны, пытаясь в красках запомнить, чтобы из любопытства ничего не пропустить.

— И зачем всё это проводилось вообще? — Аметист точно не радовался таким новостям. Он относился к своей работе, как к святыни.

— Среди спонсоров больницы было много разных предприятий и одно из последних почему-то так и называлось, “анонимное”. Это был уже какой-то абсурд, поэтому все из врачей пытались узнать, кто это на самом деле. Никто как-то не ожидал, что анонимом окажется одна государственная компания южной империи. Потом стало наслаиваться слишком много всего и сразу. Часть спонсоров оказались связанными с ними же и все чаще присылали письма с запросами на отчеты и даже посещение.

— Юг развалил больницу? — Аметист скрючился от напряжения. Видимо, такой расклад приносил ему физическую боль даже после потери тела.

— Врачи сами с этим справились. Уже в блокаде они провели выпуск.

— Так эта инспекция стояла со всех выходов? — Аметист напомнил про цензуру.

— Я не думаю, что они могли проследить за каждым углом в больнице. Взять хотя бы то, что в других корпусах разжегся пожар, — Ритуз из разумных соображений не уточнял, что сам поджег здание. Ради справедливости, когда Рис уже какое-то время как умер, а инженеры в панике и спешке собирали по всем помещениям документы, никто не обращал внимание ни на цистерны спирта с бензином, ни на гуляющего Ритуза по техническим помещениям, ни на зачатки огня. Этот день был просто до нелепости глуп и люди в течении него тоже временно спускались до умственных способностей пробки. Дошло до того, что между инженерами и инспекторами на охраняемом объекте он с Вендисом проскочили наружу.

— Ты хочешь сказать, что больницу прижали к стенке, а потом и развалили даже здание? Ты можешь чем-то это доказать?

— Можете сами пойти проверить. У вас много свободного времени теперь.

— Так разве больница не на севере? Тогда Аметист не сможет добраться так далеко без меня, — Лукас разочарованно смотрел на сложившуюся картину. Ритуз удивиться, если Луке пригодиться весь этот бред, что сейчас пришлось частично сочинить и выпалить вслух.

— Не сможет?

— Раз его привязал ко мне акцент, то мне придется тоже всё бросать и ехать туда. Может, в какой-то отпуск и съездим. Но только ради заброшки с привидениями лень…

— Акцент это же Бог? — Ритуз привык к мысли, что Бог отвернулся от лагеря, но при чем тут Лукас вообще его приплел.

— В отличии от Бога, акцентов много. Из-за одного из них я и остался привязанным призраком. После Лукаса меня просто привяжут к другому человеку. Как скопление стихии я не скоро исчезну, — Аметист не скрывал апатичность. Ритуз еще не до конца поверил в безразличность бывшего профессора ко всему, но это точно было бы для него лучше, чем фанатик-инженер.

— И что ты узнал от акцента?

— Почти ничего. Я даже не уверен, почему ты меня видишь, потому что меня сделали видимым только для Луки.

Ритуз достаточно много тратил сил на приоритет, чтобы научиться видеть чужие воспоминания во сне, но чтобы говорить с фантомом. Быть может, Аметист не догадывается до того, как на самом деле работает приоритет.

В голове не прекращала крутится мысль, что этот разговор того не стоил. Ритуз и так много ему разболтал. Но если думать логически, чего вообще стоит бояться? После Риса и лагеря, какой-то призрак, который даже выжить не смог, не такая уж и опасная угроза.

Аметист над чем-то задумался в это время, но теперь Лука пялился на Ритуза. Для окружающих на юге, Ритуз выглядел как прохожий с ужасным вкусом в прическах и покрытый таким количеством старых царапин и светлых ожогов, что легче поверить в родимое пятно на всё тело, чем в то, что он их сам как-то заработал. Или же в то, что он сидел. В больнице все и всё вечно моют, а инженеры иногда даже ходят в странных белых шапках, как повара. Очевидно, и ему стоит подстричься, чтобы не вызывать лишний раз неприязнь. И у Мики обычно каре заканчивается на одном уровне, и у Луки, и у других. Волосы, как правило, короткие и симметричные. Наверное, так принято, тогда в ближайшем будущем стоит поискать какой-то способ привести голову в порядок. И нужно узнать, куда их потом девать. В лагере волосы обычно состригали прядями и брали на какие-то анализы, здесь же должно быть по-другому.

Ритуз сам поразился, что задумался об этом только сейчас. В лагере детям редко озвучивали результаты анализов или лабораторных тестов, но сейчас Ритуз предоставлен сам себе. Никто не мешает хоть прочитать код своего же днк. Волосы обязательно нужно будет сохранить.

— Мика говорила ты боишься врачей. Тебе пять лет? — Лукас наконец задал свой странный вопрос и продолжил рассматривать старые шрамы Ритуза.

— Потому что они могут выкинуть что угодно. Думаешь, они хотя бы сказали мне, что капает в капельнице? И врачи часто даже логике не следуют, поэтому и не объясняют ничего.

— Почему ты считаешь, что можешь понять их логику? Или что они обязаны всё тебе разжевать? Ладно я тебя видел пару раз, но здесь огромная текучка людей, — вопрос заставил Ритуза забеспокоиться в психическом состоянии Лукаса. Он еще раз мысленно вник в вопрос, обдумывая при этом, что сподвигло Луку выдать такой странный набор букв, если до этого он обходился непонятными и накрученными фразами.

— Я могу не понять чужую логику? Это в каком случае, — Ритуз выплюнул слова, словно желая поскорее избавиться от глупого разговора.

— Вполне. Как мне объяснить шесть лет в медицинском за пять минут? Ну или если я сейчас захочу, к примеру, одеть штаны на голову, в чем будет причина? Мотив?

— Да хотя из-за того, что ты сошел с ума. Или просто не хочешь говорить настоящую причину, если тебя спросить.

— Тогда в случае, если я пожелаю несчастья незнакомцу? Просто незнакомому человеку, которого вижу впервые? Зарежу его? Какой в этом смысл?

Лукас много болтал, прям как послушники. Еще немного, и он должен открыто сказать, куда собирается вербовать Ритуза в этот раз.

— То же самое, ничего не изменилось, — он продолжил вспоминать, что мог слышать про психопатов, — просто поддаться эмоциям. Люди часто что-то пинают от злости.

— Ты плохо понимаешь.

— И что? Меня теперь переубеждать? — у Луки в халате три кармана, с какого из них он достанет визитку? И что это будет, паломничество? Или группа экзорцистов?

— Я не переубеждаю. Просто ты всё еще ищешь логику, причину в ком-то, кроме самого человека, который виноват.

— И в чем виноват человек? — то есть, в этот раз все идет к политике? От Луки действительно несёт техническим спиртом, но разве инженеры пьют на работе?

— Все отвечают за свои поступки, Ритуз, — Лукас попытался пафосно сложить нервные руки, но запутался в пальцах и продолжил так, — Любопытно, что жажда зла, как например крови, хоть и называется среди людей животным желанием, но пошло наоборот, от людей.

— Аметист, давай, уводи его уже, — Ритузу даже слушать это было сложно, но он и не горел желанием возвращать глухоту.

— Им же часто без разницы, кого выбирать. Можно просто попасться на глаза не в тот момент, — он тоже услышал остановившиеся стуки каблуков в коридоре и наконец замолк. Выдохнув из груди почти весь воздух, Ритуз обернулся на двери, но ему резко пришлось наклониться.

Лукас уставился на Ритуза, залившего свои колени в блеклой рвоте. Тот тщетно прикрыл рот обеими руками. Что ж, одним из первого, что ему пришло в звенящую голову, так это мысль, что Ритуз почти не ел, рвоты было мало. Следом уже можно было окунуться и в легкую растерянность. Только вспомнив, где они находяться, Лукас вспомнил и то, что недалеко реаниматология, и то, что рвота не признак повторного инсульта.

— Я уже думал ты умер, ладно.

— Еще двенадцатый час? — равнодушно Аметист подплыл к настенным часам. А кто бы еще бы был готов к тому, что если умереть сняв очки, то у призрака они не появятся? Настоящее проклятье.

— Почти пол второго. Ритуз, это после инсульта время сбилось?

— До этого было четко по времени.

— Интересно, — в противовес словам, фантом выглядел не заинтересовано.

— Это что-то еще из больницы, где вы работали? — Лукас спросил в пол тона и оглядывался на двери. Что их подслушивают, и Ритуз догадался. Аметист преспокойно полетел в сторону Луки.

— Чтобы пациенты в той больнице придерживались расписания, мы смогли отрегулировать их внутренние часы под обычные. Можешь представить себе человека, который до секунды знает, сколько сейчас времени?

— Не знаю, как вы это сделали на время стационара, но почему они остались до сих пор? Так и должно быть?

— Ну на устойчивость ко всяким инфарктам мы не проверяли, только на остановку сердца. Видимо, инсульт сбивает время.

— А как это объясняет то, что сейчас произошло? — Лукас спросил полушепотом, чтобы их не подслушали из коридора.

— Побочный эффект. Но так даже удобно иногда, как замена колокола в церкви в двенадцать часов.

Лукас с Аметистом направлялись в сторону двери, когда та приоткрылась. Ритузу в любом случае не было видно, кто пришел, поэтому он проследил за реакцией Лукаса. После первого удивления он быстро натянул на лицо улыбку. Аметист устало заговорил, обращаясь к Ритузу.

— Тогда в следующий раз поговорим. Сейчас должна начаться пятиминутка. И ты, паршивец, только попробуй забрать мою тему для диссертации. Ясно? — скрюченные пальцы привидения и вовсе посинели от нехватки крови. Разве у него есть кровь?

Ритуз, словно оставляя последствия на потом, сконцентрировался на дыхании, убирая одышку. Наверно, стоит хотя бы развернуться. Прикрывая лицо холодными от пота ладонями, Ритуз чувствовал, как оттекла кровь. Дверь распахнулась шире.

— Привет, Лукас. О, Ритуз всё же тут. А что у вас случилось? — в палату зашла женщина с какими-то вещами и цокоющими каблуками. Ритуз уже успел заметить, что инженеры носят тапки, поэтому она не могла быть одной из них.

— Что-то случилось? Почему Ритуз отвернулся?

— Ритузу нужно две минуты собраться, — заверил Лука.

— Может, Ритузу чем-то помочь? — женщина на каблуках попыталась зайти в палату.

— Нет, он сам разберется. Две секунды.

— Тогда я могу подождать его здесь, — настаивал женский голос.

— Да что вы будете тут стоять. Пойдемте в ваш кабинет, — двери принудительно захлопнули.

— Ритуз, у тебя точно всё нормально? — судя по звуку, она снова заглянула в палату, когда Ритуза, кажись пустой желудок, избавился от еще одной порции обеда. Он сомневался, как стоит ответить: с помощью настоящего голоса или ринта, воздушного приоритета.

— Да? — переспросил Лука.

— Да-да, — от испуга, Ритуз отзеркалил его звуковую волну. До этого момента он даже не знал, что так умеет.

— Тогда ладно. Мы ждем тебя, Ритуз, — каблуки зацокали дальше по коридору.

Ритуз выдохнул. Неожиданно для себя он икнул. Надо уже поскорее умыться, так что он собрал вещи и направился в ванную на этаже. Её еще предстоит найти.

— Ритуз! — крикнул Лукас еще по дороге, — Подождите, я сейчас.

Ритуз растерянно осмотрелся в коридоре. Лукас переставил грязный стул за двери в палату и вытолкнул туда самого Ритуза. Закрыв за собой двери, он продолжил злиться.

— Во-первых, куда ты вообще собрался идти в таком виде? Куда ты там потащил еще и стул? И во-вторых, ты же приоритет воздуха. Как тебя занесло в училище, если ты даже умываться не умеешь?

— Воздухом? — Ритуз невольно посмотрел на него, как на доисторический вид. Это как стричь человека топором, пока под рукой ножницы. После какой степени неразумности в голову начинают лезть такие идеи?

— Нет, огнем. Я уже сильно сомневаюсь в том, что тебя взяли в училище просто так.

Ритуз сам запутался. Его действительно взяли не просто так, это правда, но в том числе из-за того, что он хорошо знает приоритет. Никто из приемной комиссии не заставлял его при всех умываться воздухом. Лукас с него стебеться?

— Хорошо, без проблем, — Ритузу легче уже было создать иллюзию, которой он скрывал шрамы на занятиях. Ей можно скрыть и остальные недостатки, как рвоту. Правда с точки зрения гигиены, стоит придумать другой вариант.

— Это что за фен? Нет, подожди, ты думаешь, это могли бы засчитать?

Ритуз смог организовать беспорядочный вихрь и поднять его к голове. Прическа испортилась еще сильнее, но он, можно сказать, умылся воздухом, как и требовалось. Рвота украсила стены и пол

— Клоунская больница, — Лукас вытер рукав об тумбочку.

Глава 9: Люди-книги

— Ритуз, чем ты обычно занимаешься? — женщина в воздушной шали уселась в кресле напротив. Как паук, она всё что-то поправляла: края платка, сторону в которую смотрит ручка на чашке с чаем, куда торчит ложка в сахарнице, как ложаться кисточки опять на платке, как съезжается макияж на лице.

— Гуляю, — он же много ходил, изучая здания. Нужно следовать какой-то легенде.

— Один?

— Иногда с кем-то.

— С кем ты проводишь время чаще всего?

— С Микой, наверно.

— Ясно, — психолог что-то записала в блокнот, — А что ты чаще всего делаешь?

— По количеству раз или длине во времени?

— Перефразирую. Ритуз, чем ты занят большую часть времени? — она наклонилась к своей писанине, только временами поднимая заплывшие глаза на него и снова возвращалась к написанному.

— Учусь.

— Хорошо, у тебя есть силы и цель. А есть ли у тебя хобби во внеурочное время?

— Я учусь, — мозгоправы и в лагере встречались, их стиль общения не редкость.

— Вот как, хорошо. И что ты учишь? Тебе нравиться? Может, ты хочешь научиться рисовать? Или еще что-то творческое?

— Я учу физику.

Женщина с шалью вздохнула, выждала паузу, снова вздохнула и снова что-то спросила.

— Ты учишь ее, чтобы поступить еще куда-то дальше? К примеру, на работу, куда ты хочешь?

— Я ее учу, потому что я в ней силен.

— Ты считаешь, у тебя талант?

— Если я начну учить что-то другое, с нуля, то от меня не будет смысла. Поэтому я продолжаю то, что уже знаю, — Ритуза уже смущало, что его просят разъяснить очевидные вещи

— И что ты будешь делать потом, когда выучишь всё, что можно?

— Начну исследования? Но сейчас я просто занимаюсь тем, что нужно, чтобы остаться в училище.

— То есть, ты уже находишься там, где хотел? — она снова уточнила лишний раз.

— Да.

— А что ты делаешь именно из того, что тебе приносит удовольствие?

— Я же уже говорил, что учу физику. Вам перечислить, какую именно? Астро-, еще механические приборы.

— Я уже поняла, что ты любишь учиться и тебе хватает на это сил, но тебе больше ничего не нужно? Тебе хватает?

— Я не нашел ей замену. Тем более, что физика меня, практически, кормит.

— А если бы не училище? Ты бы продолжил заниматься физикой? — она стала засматриваться на часы. Так им нужно просто отмучить какой-то отрезок времени, это не так скверно.

— Конечно. Я должен заниматься чем-то, что могло бы обеспечить меня едой.

— Ритуз, я имела ввиду другое. Если бы от физики не зависело бы, сможешь ты поесть или нет. Чтобы ты делал тогда?

— Физику.

Психолог натянула улыбку. Она никак не шевелилась и не меняла позу, вероятно, следя за языком тела.

— Зачем, если от этого ничего не зависело бы?

— Чтобы быть полезным и заслужить свое существование.

— Ритуз, я не разбираюсь в астрофизике ровным счетом ни на одну десятую процента. Но на этой планете все достойны жить. Это общее право.

— Я и не о праве. Я о ресурсах и труде, которые требует каждая жизнь. Если я не буду вкладывать свой вклад в общество, например учить физику для будущей профессии, то на мою жизнь просто не насобираеться достаточного труда, который смог бы поддерживать мое существование. Я про дом, еду, другие нужды. В мире денег, мне кажеться, понятие этого вклада сильно исказилось, а в экономике часто самые дорогие продукты не по себестоимости или сложности создания, а по тому, насколько они необязательны или какую цену захочет назвать продавец. И наоборот, самые нужные продукты стоят дешевле, чем должны были на самом деле, чтобы сбалансировать экономику. Я иногда думаю, что люди игнорируют жизнь за кулисами, пока стоят на сцене или сидят в зале. Если все будут заниматься тем, что им нравиться, человечество долго не протянет.

— Ритуз, это интересные слова. Ты пробовал пойти в гуманитарные науки? — она зевнула, отложил ручку на стол.

— Нет, потому что красивые мысли — это больше о развлечении, чем о реальных потребностях, — Ритуз впервые с начала разговора отлепил глаза от паука, что окружил себя шалями и другими мелочами. Комната напоминала на вид какой-то шкаф эмпатичного человека. Со стен свисали то ловцы снов, то неудачные и маленькие гобелены с кисточками на конце. На полках перемешались стеклянные вазы и тяжелые глиняные горшки. На люстре повязали какие-то елочные украшения вперемешку с бумажными птичками.

— Ну почему же, а образование?

— Мыслей у людей и так всегда полно. Зачем мне еще больше забивать им головы, если у них есть свои рассуждения?

— Вернемся к твоей полезности. Ты уже придумал какой-то порог для себя, или ты учишь физику без какого-то конкретного конца?

— Мне говорили, что вас забудут, но ваши старания, или же страдания, как получиться, выстроят светлое будущее для следующего поколения, — может, она хоть после слов инженеров оставит его в покое. Подавляющее большинство твердило том, как важно продолжать оставаться полезным

— Ладно, знаешь что? Молодец, что я тебя тут отвлекаю. Иди занимайся делом, — мозгоправ будь-то в воздухе переобулась и замахала в сторону дверей. Она передумала и дальше пытаться что-то из него вытянуть.

Выйдя за двери кабинета, воздух стал легче и разреженней. Соседние кабинеты тоже стояли запертыми, кроме одного. Разумееться, там торчал Лукас с Аметистом и каким-то еще инженером. Ритуз уже пережил самые страшные события этого дня, поэтому подошел послушать их. Второй человек в халате что-то говорил про утренний обход и примечательные случаи за сегодня. Еще немного шлось про изменение графика работы и расписания. Лукас не подавал признаки жизни и без конца размешивал сахар в кофе. После нескольких глоткой он добавлял еще одну ложку сахара и так по-новой.

“Нужно заварить чай, слишком много кофе на сегодня, считая еще и ночь. Я ведь уже на автомате” — внутри черепной коробки прозвучал чей-то голос. Ритуз проверил, кто стоял рядом, но ничего не изменилось. Незнакомый инженер продолжал угрюмо болтать, Лукас — угрюмо помешивать уже ядовитую смесь в кружке. Голос диктора, или же мыслей Лукаса, снова вернулся в голову. Он не был похож на голос Аметиста.

“Каждый день встаю на кухню. Если не спал — все равно иду, и завариваю тот же самый чай или кофе. Но я же понимаю, что мне не нужен ни этот чай, ни эта кухня, ни этот город, ни эти люди. Не нужна семья, которой до меня нет дела, не нужны деньги, которые необходимы для жизни, не нужны новые вещи, которые не приносят никакой радости, не нужна еда, вкус от которой уже не вырабатывает дофамин. Мне не нужны увлечения, не нужна эта учеба. Ничего не нужно и только исчезновение кажется сносным”.

Ритуз оставил их болтовню и пошел действительно заняться делом. Радовало, что он пока еще не докатился до Лукаса, это приободрило. За сегодня можно успеть выбрать себе профессию.

Глава 10: Прогноз на это столетие или старик без морщин

— Веднис, ты это серьезно? Ты просто забираешь вещи?

Они сидели в кабинете, полном пробирок и приборов, а в них устало лежали осколки метеоритов, которые видели ещё динозавров. Правда, с порядком дальнего расстояния. В углу от них красивыми статуями стояли телескопи. За рабочим столом горячее кофе давало сил не заснуть и заставляло привыкать к своему терпкому запаху на постоянной основе.

— Я освобождаю место другим. Ты мне предлагаешь умереть за рабочим столом?

— Веднис, ты говорил ранее, что уйдешь с лаборатории только через свой труп. Тебя тоже достал старческий маразм?

— Какое вежливое поколение. Надо будет не забыть оставить вам тут презент, куда бы спрятать тухлое яйцо? — мимику старика не получалось назвать яркой или эмоциональной. Обычный угрюмый дед.

— Нет, подожди, у тебя что-то случилось? Почему вдруг ты увольняешься? — мужчина с каштановыми и редкими волосами выглядел младше на пару десятков лет.

— Да, случилось чудо. Я тут вспомнил, что у меня пенсия.

— В восемьдесят два? Ты бы еще ста дождался. В любом случае, после стольких работ мы просто не можем так резко отпустить тебя на пенсию.

— Корнелиус, может меня подводит память. Не ты ли жаловался, что тебя обгоняют еще зеленые физики?

— Ты уходишь только из-за этого? — Корнелиус не обращал внимание на чашку и почти задел её в возмущении.

— Теоретически, ты мне во внуки годишься. Дай старику отдохнуть.

— Подожди, так это значит, тебе уже пора?

— Не хорони меня в своей голове. Я ухожу, потому что от меня больше нет прока, как от физика. Меня не уволили до сих пор только из-за прошлых заслуг, но я не поддерживаю дедовщину. Поэтому я напишу заявление сам.

— И куда ты пойдешь? Ты забыл свои проекты? Кто ими займется? Если не ты, их просто закроют!

— Они сами выберут, как их использовать. Возможно, в них действительно нет пользы.

Сейчас нужно допить кофе и затем дописать еще гору бумаг, рассортировать записи. У него еще остались обязанности перед уходом, которые займут пару дней.

— Веднис, даже если ты это серьезно, ты проработал в обсерватории дольше кого-либо еще, больше половины века. Ты еще подумаешь, да?

— Корнелиус, ты физик или маразматик? Давай, не путай меня тут, —Веднис не вызывал сожаления как такового.

— Я к тому, что разве у вас кто-то есть? Вы же женились на науке.

— У тебя был очень эмоциональный сон, иди умойся. Я увольняюсь, а не умираю.

— Но вы же устроитесь на другую работу? — мужчина младше уже взял себя в руки.

— Это еще что за идея? — Веднис нахмурился куда уже сильнее.

— Вы не можете по настоящему просто бросить работу и вернуться в пустой дом, вам нужно продолжать чем-то заниматься.

— Не поверишь. Я допишу эту стопку документов, заберу в эти коробки свои личные вещи, — он указал рукой на сложенные картонки у шкафа с отчетами, которые лежали в деревянном ящике, — И выйду с ними за двери, отдав ключи директору. Давай, не распускай сопли, а то мне и пол придется мыть. А потом я буду сидеть дома на кресло-качалке и видеть хорошие сны.

— Один? Ты же если зайдешь в дом, без работы и семьи, ты там и останешься. Я боюсь, чтобы это не был наш последний разговор.

— Я не ребенок и не пятидесятилетний трус, я не боюсь оставаться в комнате один. Я в кабинете последние года работал тоже сам, это считай одно и тоже.

— Поэтому я и уверен, что вы там останетесь. Веднис, устройся хоть куда-то, просто оставайся с людьми. Иначе, побойся Бога, я каждый день буду приходить к тебе в гости или приводить малых внуков.

— Не заставляй меня на старости лет переезжать. Я не планировал менять адрес.

— Тебе еще другую работу подбирать? Какая из тебя брутальная консьержка на пенсии? Веднис, это теперь норма, что астрофизики со стажем идут работать не по профессии?

— Я думал, ты предложишь хоть пойти преподавать, но я тебя переоценил. Молодец, что напомнил, что я работал с шутами. Еще долго теперь не забуду.

— А чем ты еще будешь заниматься целыми днями?

— Меня уже приняли в одно другое место, — старик понизил голос на полтона.

— То есть, это просто перевод в другой штат?

— Теперь я буду работать на дому.

— Тогда при чем тут пенсия?

— Корнелиус, есть момент, — седой Веднис понизил голос, поднося ко рту стакан с остатками кофейной гущи, — По документам я на пенсии. Это не сильно законно.

— Вы уже нашли черную обсерваторию? — несмотря на смысл слов, Корнелиус точно спросил с расчетом, что лучше уже так.

— Ну почти так и есть. Нашелся маяк, который никто не хочет обслуживать, но мне это даже на руку. Если я бесполезен здесь, я просто могу пойти в свою собственную обсерваторию.

— То есть ты не бросаешь физику? Веднис, погоди, ты серьезно устраиваешься обычным электриком?

— Не знаю, как здесь правильней поступить, но в лаборатории я себя исчерпал. Сам посуди: природа, морской воздух и самое главное — вокруг почти нет людей. Красота, — он вылил остатки с чашки в фикус рядом со столом.

— Веднис, а как ты относишься к тому, что тебе даже поговорить станет не с кем? Маяки расположены в глухомани.

— Мне и здесь поговорить не с кем. И тем более, я, по твоему, выбираю место для отдыха? Мне нужен хороший обзор на небо.

— А я? Веднис, ты меня вообще ни во что не ставишь?

— Ты меня терпишь. Поэтому, по доброй воли, я наконец освобождаю место другим, — Вендис топорно отставил кружку и взял другую.

— Если ты решишь вернуться, мы могли бы это обдумать, чтобы тебя взяли обратно. И ты же напишешь потом адрес, куда ты едешь?

***

В сосновом лесу легкие привыкли к воздуху насыщенному кислородом. Корнелиус говорил ему что-то о счастливой старости. Следует думать, что он одобрил бы это место, если бы вообще о нем прознал.

На берегу никто не мешал, но и исследования не продвигались. Веднис наконец мог почти всего себя отдать работе. Ни тебе отчетов, ни регулярных собраний, ни дороги домой и на работу. Живя в маяке, он тратил время, которого у него оставалось мало, на обслуживание генераторов и работе лампы. О еде и уборке он не волновался. Пару выпитых сырых яиц или запаренная в кипятке лапша почти не отвлекали. С пылью же он привык сосуществовать.

Больше всего его утомляли походы в город. Он выбирался как можно реже, не терпя человеческих лиц. Он и в зеркало не любил смотреть.

Пройдя пару улиц с опущенной головой, Веднис заходил в магазин и привычно, не спеша, выбирал необходимое. Кроме кассира он не с кем не заговаривал, а на чужие беседы не обращал внимание, они его не касались.

Веднис чувствовал ощущение, что умирает, не сделав того, что хотел. В начале карьеры астрофизика он считал, что ему может не хватить навыков или денег. И вот ему не хватает времени, а его идеи в тупике. Ему нужно проследить за кометой Ретикул C6, которая, вероятно, удариться о Марс. Его схожесть с Землей заставляет задуматься, не тот ли это конец света, который все пытаются предсказать? В ежедневной газете сообщалось, что организация космонавтов не думает ничего с этим делать, так как на марсе все равно пока нет никого из ассоциации астронавтов. Веднис заинтересовался, каким именно образом произойдет этот конец света на Марсе. Люди часто в повседневности не задумываясь называли землю — миром. Взять хотя бы “всемирный”, который употребляют не по назначению. Тот же всемирный потоп невозможен, ведь в космосе температура не позволила бы воде пребывать в жидком состоянии. И раз на то пошло, за границей планеты Земли найти воду — как минимум проблема.

— Веднис, как у вас дела? Хорошо себя чувствуете? — женщина средних лет держала в руках пакет с его продуктами, заставляя задержаться.

— Для моего возраста нормально. Вам вдруг понадобился старик? Не сказал бы по вам, что у вас проблемы.

Женщина выглядела серьезной и не улыбалась, но от того не казалось, что у нее какие-то важные проблемы. Сзади неё висели полки со специями, подарочными конфетами и другими не ходовыми товарами. Летние рубашки с короткими рукавами и брюки из легкой ткани, детские платья. На севере, где снег почти круглый год, смело даже привозить такую летнюю одежду, ведь и выбор невелик, и спроса нет. К его удивлению, под вешалкой с одной и той же каждый раз одеждой стояло несколько пар зимних ботинок. Несколько маленьких, еще пары три женские — по виду — и всего одни на мужскую ногу.

— Уважаемая, — он обратился к продавщице, чье имя в последний раз помнил еще при знакомстве, — Это же товары с уценкой, я правильно помню?

— Это? Да, на этой полке в основном одежда, что никак не купят. Вам нужно что-то в поездку?

— Куда? Ладно, это не имеет важность — он не понял, о чем шла речь. То есть, ее здесь продают для тех, кто куда-то уезжает? Чтобы носить ее там, а не в этом лесу или деревне? Может, он слишком сосредоточен на той комете? Возможно ли, что ему нужно обсчитать действия других космических тел, а не только ее траекторию? Ему нужно расширить проект С6, а не начинать новые.

— Можно посмотреть поближе? — старик не спешил, магазин в этот день и так пустовал.

— Конечно, они совершенно новые, неношеные, — она не спрашивая поставила на прилавок пару самых больших башмаков и при этом единственных мужских. Они почти не отличались от его собственных. Коричневая кожа снаружи и мех внутри, аккуратная строчка по подошве. А на пятке золотистый символ мастера: ромб, выходящий за границы круга. Такие в деревне почти у каждого.

— Разве этот сапожник не делает обувь под заказ?

— А, вы и его имени не знаете. Эти пары уже не нужны, поэтому можете брать, — женщина выглядела расстроено, но это ничего не говорило Веднису. Он и так потратил в разговоре с ней почти весь свой годовой лимит слов, поэтому стоит закругляться.

— Так почему он продаеться в розничном магазине? С ним что-то случилось? — на стельке стояла цифра размера. На один больше, чем у него. Натолкать немного газеты и подойдут идеально.

— Вы не слышали? — женщина за прилавком удивилась, выпрямив спину, — Сейчас странный грипп загулял. Возможно, не дай Бог, к концу недели умрет уже двадцать человек. Не хотела говорить, но, как мне кажеться, он не скоро закончиться. Вы бы следили за собой. У нас не так много стариков в деревне, но всё возможно.

— Посчитайте мне еще эти сапоги, — Веднис поставил на прилавок пару обуви и полез за кошельком.

— Так вы уже слышали о гриппе?

— Может быть. У него есть какие-то странные симптомы?

— Знаете, — оставляя пакет Ведниса сзади, на тумбе, женщина облокотилась на локти на столе, — сначала думаешь, обычная простуда, никаких отличий. Но потом начинаются странные симптомы. По телу укусы или даже жидкость, знаете, как гной.

— Если есть укусы, это уже не грипп.

— Нет же, он протекает почти также, но по телу как гной начинает разрастаться пятнами.

— Вы хотите сказать, что у вас началась чума?

— Почему сразу чума? И почему только у нас, разве вы не живете в деревне? — она снова выпрямилась в полный рост, — Вас так редко видно, но вы же не приезжаете из другого города?

— Я с берега.

-Так вы недалеко, получаеться так.

— Вы говорите, что недавно началась чума? — Веднис самую малость заинтересовался, перестав куда-то спешить.

— Я же говорю, это что-то другое. Как может появиться бубонная чума в настолько холодном месте, как здесь?

— Но вы еще не знаете, что это?

— Пока, наверное, грипп. Он же быстро мутирует. Вы думаете, что-то другое?

Веднис с сомнением посмотрел на женщину напротив. Он не врач, чтобы его спрашивать.

— Кроме самой чумы у меня нет даже догадок. Когда умер первый человек?

— Это было двадцать пятого марта. А за последние две недели у нас почти каждый день похороны. И кстати, приходите чаще. Вдруг вы заразитесь или, сами знаете, просто надолго перестанете появляться?

— Отлично, дайте, пожалуйста, пакет.

— Уже уходите? Я думала, вы на пенсии, — она поменялась в лице, но передала деду его покупки. Он взял в одну руку оба пакета и попрощался для приличия.

После закупки продовльствием он собирался сразу вернуться на маяк, ведь ему негде задерживаться, но старик пошел прогуляться хотя бы до сапожника.

— Добрый день? — внутри мастерской сидел только подмастерье. Тот оказался на полу возле открытых дверей, окруженный коробками и кусками кожи.

— Веднис? Вы хотите заказать новую обувь? — парень не поздоровался, но радостно преобразился и поспешил к небольшому дивану в углу, чтобы сделать перерыв на разговор. Не то чтобы Ведниса были рады видеть — человека просто загрузили монотонной и скучной работой.

— Спасибо, я как раз прикупил одну пару, — он поставил покупки на пол возле дивана и устало присел.

— А, эту. Носите с удовольствием, — подмастерье тоже стал мрачнее, стоило заговорить о вирусе.

— Может вы знаете, что сейчас за эпидемия? Она есть в городах покрупнее?

— Поставщики говорят, что сейчас вирует эпидемия гриппа, поэтому мы решили, что она и у нас началась.

— Я слышал, что вирус сопровождается гноем. Разве такое бывает? — не могут же взрослые люди не знать о чуме.

— Вы же и сами видите, грипп мутирует, — Веднис устало опустил голову на руки. Возможно он и ошибается, но люди вокруг просто боялись что-либо даже думать. От этого становилось только страшнее — от людей в эпидемии, которые бояться даже узнать и четко заявить, что вообще распространяется.

— Сапожник здоров? — Веднис взял в привычку не называть имена, он все равно их вечно забывал.

— Почему вы такое говорите? Конечно! Просто теперь работы стало меньше и он взял отпуск. Даже мне нечем заняться — вот, убираюсь.

— А кто тогда уже заразился? — Веднис зашел издалека.

— Если вы переживаете, то не стоит. Не стоит контактировать с больными и все будет хорошо, — вопреки своим словам, парень будь-то только что кого-то похоронил.

— То есть, вы их изолируете?

— Да, они идут на постельный режим.

— Дома, с родными?

— Больные пока остаются с родственниками. Семья волнуется, пока что много летальных случаев, — подмастерье достал с настенной полки бутерброд, приготовленный неясно когда, и откусил.

— А родственники? Они остаются дома?

— Ну нельзя же прямо забыть про работу или жизнь, — он ответил с куском хлеба во рту.

— Я слышал и про гной. Разве это не серьезно?

— Слушайте, все старики под конец становяться такими ипохондриками? Вы и так не выходите в люди, так почему вы вдруг так заволновались?

— Извините, что пришел так внепланово и отвлекаю, — Веднис быстро собрал вещи и направился к дверям. Подмастерье, только начав есть, удивленно перевел на него взгляд.

— Уже уходите? Вот же, вы же только пришли.

— Хорошего вам дня.

На улице, по скрипучему снегу, Веднис задумался, куда еще он может пойти. Он за день говорил уже с двумя, какой ужас. Но и двадцать жертв нельзя оставлять на самотек.

— Дети, — он обратился к какой-то ребятне, которая целенаправленно куда-то шла. Он попробовал обратиться к ним по-другому, — Ребята?

Его рот неестественно скривился в улыбке, произнося слова. В каком году он последний раз разговаривал с детьми? Он же вежливо улыбается?

— А? Вы с кем говорите? — один из группы ответил, подозрительно смерив Ведниса взглядом.

— Может вы знаете, — а чем занять их? Он просто хотел узнать больше о ситуации в деревне. Он надеялся, что на улице попадется кто-то кроме детей. Тогда нужно что-то быстро выдумать.

— Когда в этом году пасха?

— Пасха? Подождите, а когда? — детвора замельтешила голосами, обкашливая его вопрос. У Ведниса, казалось, сейчас уши свернуться в трубочку. Голосов было много и одновременно.

Один с соплями, второй со слюнями, третий с какими-то прыщами.

— А это что?

Один из мальчиков еще больше зачесал лицо, что-то посыпалось. С маленьких черных пятен стекала такая же темная жидкость.

— Что не так? Обычная грязь, — первый мальчик потянул больного в сторону, куда они до этого и шли.

— Ты точно не болеешь?

— Нет-нет, — ответил первый. Третий чихнул и жидкость с лица только больше разлетелась. Запахло гноем.

— Вы приезжий? Я вас в первый раз вижу, — вдруг спросил второй. Веднис сам задумался от такого внезапного вопроса.

— Я живу на маяке. Спасибо за Пасху, — Веднис развернулся к берегу без задней мысли и пошел дальше к берегу.

Не понятно почему, но в деревне расползалась чума. Возможно, он спешит с выводами, но этот гной сложно вызвать чем-то кроме чумы. Это точно не грипп, пневмония или гепатит. Сколько бы лет Веднис не жил в четырех стенах, он тоже что-то знал кроме физики, как минимум о всемирной пандемии. Но если от неё давно уже избавились, что это сегодня было? Из-за внезапных новостей ему пришлось закупиться в этот день продуктами еще на несколько месяцев вперед. Не всё можно хранить столь долго, но запасы в маяке заметно пополнились.

***

— Еще слово и вы окажетесь моим завтраком, — Веднису с самого утра пришлось наставить прицел ружья с солью на каких-то мошенников. Те пришли ни свет, ни заря нести пургу старику. И Веднису пришлось брать инициативу в свои руки.

— Вы видели сейчас пенсию? На обед я ем тараканов, а на ужин крыс. Наконец у меня появится человечина на завтрак.

— Вы же это не всерьез? — инженеры в пальто отошли от ружья, но остались стоять возле дверей.

— Просто обожаю. Особенно шеи и губы. А хрящи! Радость в том, что их можно отрезать и живым людям. Наконец кто-то согласился, — Веднис сочинял бред на ходу в попытке показаться не в своем уме. Его застали врасплох какие-то официальные инженеры на пороге дома и старик уже всё перепробовал. Он уже не знал, какую тактику выбрать, чтобы от него отстали. Настал черёд притвориться, словно он сошел с ума от старости. И снова Веднис их перебил, выстрелив один раз в воздух.

— Вы хотите в мой котел с кислотой? Наконец кто-то сам приполз! Надеюсь, у вас тонкие кости и больше мяса, потому что варить дрянь и другую сволочь — приятней. Как бальзам на душу!

— Подождите, вы в своем уме?

— Я в маяке, — Веднис где-то нелепо, но всё же избавился от странных инженеров под окнами. Не хватало на пенсии еще соглашаться на государственные эксперименты, экстремизм, службу или что они там предлагали. Похоже на то, что его лавочку решили прикрыть.

За расчетами и астрономией время бежало быстро. Из-за приближения кометы Веднис стал еще меньше времени уделять сну или еде. Ранее полное мусорное ведро на кухне плавно переселилось в кабинет, который включал в себя и гостинную, и спальню, и офис, и свалку. После завтрака очередным сырым яйцом Веднис еле уместил его скорлупу на горе мусора. Помимо множество скорлупок и упаковок с-под молока, сыра и немного колбасы в отходах лежало несколько писем с работы. Из-за разрастающейся эпидемии ему предлагали подослать сотрудника в помощники, чтобы Веднис успел научить его работе на маяке с центральной лампой и электросчетчиками. Веднис по обыкновению каждый раз отклонял предложение. Почтальон перестал приносить еженедельные газеты, вместе с этим предложения тоже перестали появляться из раза в раз. Вероятно, что-то случилось в городке за это время, но лишний раз высовываться рискованно.

До приближения кометы осталось всего ничего, меньше чем через сутки она столкнеться с Землей. Все его письма в асоциацию астрофизики северных или же центральных територий были отклонены, поэтому остается просто восторженно наблюдать за тем, чем всё закончиться. Эта комета заставляла ни раз его засомневаться в собственном здравом уме. Она часто не поддавалась логике и меняла траекторию снова теряясь между гравитационными полями планет, но чересчур резко. Вполне вероятно такой вид комет еще не успели изучить, а у Ведниса вряд ли хватит времени. Его величайшый труд никто даже не оценил, но этот день обязан закончиться восхитительно. Веднис смог предсказать целый апокалипсис, но глупые физики просто проигнорировали любые доводы.

Веднис сжал узловатые пальцы, когда стало слышно стук снизу. Снова слетели пробки? У него от неожиданности едва тромб не вылетел.

Старик выглянул на круговую лестницу и аккуратно осмотрел коридор. Кто-то шел снизу.

— Веднис! Вы дома? Я из совета, мы проверяем, кто еще не заразился, — крик разлетался ехом по всему маяку. Человек снизу снова набрал в легкие воздух для следующего крика.

— Вы в порядке?

Веднису поплохело. У кого могут быть ключи от его же дома?

— Вы в самом деле здесь! Мне рассказывали, что вы надолго закупились едой, поэтому не могли уехать, но вы больше ни разу не появились в поселке, поэтому я пришла проверить, как вы пожываете.

Веднис напряжено покосился на ребенка рядом с заместителем главой совета. Что-то раньше она к нему не заглядывала.

— Может, у вас появлялись темные пятна на коже или гной где-то. Даже обычный кашель может быть знáком на первых порах.

— А вы себя как чувствуете?

— Спасибо, что спросили. Пока на ногах, — женщина натянуто радостно пыталась поддерживать разговор, будь-то они вообще знакомы, — В городке больше половины населения уже инфицированы, и мне неудобно вас просить, но вы мне очень поможете, если просто посидите с этим чудным ребенком.

Приторная вежливость выдавала печальность их положения. Ведниса смущало уже то, что староста открыто проигнорировала имя ребенка, поэтому он с кряхтением присел к нему и спросил прямо.

— Тогда, мальчик, где твои родители? Они умерли?

— Вы что говорите? — задымилась женщина.

— Они в лучшем месте. На море, может, — ребенок ответил без задней мысли.

— Отлично.

Как только Веднис собрался высказать всё, что думает, глава комитета скрылась за дверями.

— Как вас зовут?

Веднис выдохнул. По крайней мере, ребенок выглядит спокойным.

— Меня зовут дед Веднис. У тебя есть что-то с собой? Какие-то бумажки например?

— Вы не спросите, как меня зовут? — мальчик лет пяти теребил карманы пришитые поверх своей куртки.

— Ну как? — Веднис очень сомневался, что он знает свое настоящее имя, если староста его так и не уточнила.

— Я никто и звать меня никак. Но у меня есть вата, — он выудил из куртки шарики ваты и бинта, те рассыпались на пол.

— Вата? — как Веднис и думал. Раз он ведёт себя как полоумный, то староста уже организовала в маяке изолятор для ему подобных.

— Вот. Была стерильной, — он расселся на пол в части кабинета, которая служила прихожей и стал собирать обратно, — Надо?

— Это не имя. Посиди тихо, — Веднис переложил с одного стула тетради и папки на пол, а часть одежды с большого кресла на стул. Подхватив мальчика под руки Веднис со вздохом опустил его на груду вещей.

— Играем в мавзолей. Ты тихо лежишь в гробу, я занимаюсь работой.

— А ватные шарики?

— Я уже играю. Ты в роли?

Веднис глянул на него с другого конца кабинета, через башни с папками и справочниками. Тот послушно лег и даже сложил руки на груди, как это обычно делают в открытых гробах.

— А монетки на глазах?

— Хорошая хватка. Но в мавзолее на глаза не кладут ничего.

Веднис добрался до рабочего стола и заметно выдохнул. Теперь можно заняться расчетами. Он чувствовал чужое присутствие собственным нутром и снова проверил ребенка. Тот сидел и пялился то на телескоп, то на него.

— А что вы делаете?

— Я занят расчетами. Посиди тихо, пока я тебя не сьел. Может, хоть кто-то за тобой придет, — у Ведниса уже чесались руки от постороннего присутствия.

— Что это?

Веднис пытался успокоить дыхание и желание что-то сильно сжать. По крайней мере, этот ребенок ничего еще не трогал.

— Посмотри в словаре.

— А где он?

— Поищи там, — Веднис ткнул в книжный шкаф, где не должно оказаться ничего сильно важного, — Еще слово и я тебя выставлю.

Ребенок кивнул, но не заинтересовано стал выбираться с осади на кресле. Хоть несколько минут тишины Веднису обеспечены. Он стал настраивать телескоп проверяя основные космические объекты и привычно не глядя записывать их координаты.

— Тут всё про космос! И тут нет словаря! Почему я не могу прочитать часть этих книг, это английский? Или прописи? Что это? — Веднис почти закончил перекличку объектов исследований, но пришлось оставить ручку и телескоп.

— И что не так с планетами? Почему только наша не однотонная?

Веднис схватил ребенка за ухо и повел в сторону выхода. Он болтихался, но не пытался отцепиться или схватиться за что-то по дороге. Прямо возле входных дверей Веднис запихнул его в другую комнату, в ванную.

— Посиди тихо! — хлопнув дверью Веднис поспешил к своему рабочему месту подальше от этого кошмара.

Веднис точно переоценил свою выдержку: мало было подпереть стулом дверь в ванную, так он еще замотал себе голову шарфом, но крик по прежнему доходил до него.

— Дед Вендис, а почему планеты висят в воздухе, как мыльные пузыри, но при этом такие тяжелые? Почему они не падают?

— А почему в космосе вот вообще ничего нет? Даже воздуха?

— А тут пишут даже про вату. Это правда, что нить ваты — это одна целая молекула? Может такое быть, чтобы можно было сделать целый ватный шарик и он тоже весь был одной молекулой? Тогда я смогу делать молекулярные ватные шарики?

Вендис уже не рассчитывал на адекватные условия работы, убраться что ли? Можно выбросить мусор. Он уже настолько отвлекся из-за детской болтовни, что даже начал воспринимать её всерьез. Что, если комета и вправду не следует траектории из-за того, что в ее центре не тот же материал, что и снаружи, а газ, как в воздушном шарике, которому некуда деваться из-за невозможности сжатия и плотной оболочки из твердых пород. Даже если комета не заполнена внутри газом, может ли в ней, куда он не может заглянуть, оказаться что-то еще? Даже черная дыра абсурдна, но не невозможна.

Вата тоже не подходит, как версия, причем на корню. Начиная с того, что она — група волокон, заканчивая тем, что комета в процессе горения, будь она одной невероятно большой молекулой, начала разрушаться на молекулы поменьше, а то и вовсе другие вещества. Но если зацепиться за эту версию, разве не существует сталь? В ней, конечно, содержиться органический элемент, но она получается в результате горячей закалки сплава. Тогда и комета может стать только тяжелей или прочней. Веднис с грузом на шее оставил ночной обход и пошел отпереть двери.

— А? За мной уже пришли, мне собираться? — Веднис оглядел масштаб погрома. Кроме раскрученных банок с разными средствами и раскрытой, но вроде еще целой энциклопедией на полу ничего страшного не лежало. Веднис присматрелся к плитке на стенах, ища и там повреждения.

— У тебя чистые руки?

— А? Так да, но без антисептика.

— Хочешь посмотреть в телескоп? — Вендис не был так уверен, что мальчик обрадовался, но тот точно заинтересовался.

— Разве можно?

— Давай, посмотрим.

Веднис пропустил ребенка вперёд, но тот всё равно плелся сзади и старик иногда проверял, не пытается ли он там сбежать.

— Это тоже эксперимент? — он резко заговорил сам.

— Можно сказать, что это наблюдение. Я думал, тебе вообще неинтересно.

— Нет! Я смотрю! — по дороге мелкий положил книгу на гору одежды на стуле и подбежал к телескопу, выше старика в два раза. Веднис попытался представить, что было бы, окажись он сам в детстве в этой комнате. Наверно, ему понравилось бы рассматривать каждую повешенную на круглые стены бумажку, даже будь то расписание проверки электросвязи или список продуктов, но интересно не потому что здесь все связанно с астрономией, а потому что просто что-то новое и редкое. В принципе, он и оказался в молодости в похожей ситуации, только тогда его силком вытащили на полигон и дали на выбор три новые линзы: прицел танка, подводную лодку или ружье. Иронично, что после снайперской винтовки Веднис перешел на окуляр телескопа. Может, в этом и есть взаимосвязь.

— Просто смотри в телескоп, как в большую подзорную трубу. И ничего не трогай, я сам всё здесь настраиваю. Любые детали легко сломаються и ты просто уронишь весь телескоп и придавишся им. А я оставлю тебя тут одного, понятно?

— Ага, — ребенок прислонился глазом к окуляру, но продолжил крутить головой. Он не касался ни одной части телескопа, как Веднис и переубедил его.

— Я еще ничего не выставил, — старик смотрел одним глазом на видоискатель и ручку, а вторым на проблему у окуляра. Такой мощный телескоп пришлось раздобыть на черной сделке с одной обсерваторией и даже спустя десятилетия остается только пылинки с него сдувать.

— Дай посмотреть, — Веднис проверил видимость линзы, — Глянь, это комета Ретикулум. Не путай со звездой.

— Да? — ребенок придвинулся к окуляру и долго всматривался.

— Если что, телескоп можно немного подвинуть по оси, потому что ни одна комета не стоит на месте. Она всё время падает без остановки.

— А почему она падает? Ее кто-то запустил в космос?

Веднис снова попытался найти какой-то смысл в этом потоке пурги. Может, у этой кометы больше потенциальной энергии, чем он думает, и она создает иногда маленькие взрывы или увеличивается химическая активность для того же сгорания.

— А еще комета иногда может гореть. Сейчас ее не очень видно, но иногда она выглядит как белое пятно с хвостом.

Ребенок оставил телескоп и указал рукой на окуляр.

— Она сейчас загорелась?

Веднис напряженно сжал зубы, проверив Ретикулум, но все равно не оказался готов.

— Ты уверен, что не прикасался ни к чему? Точно? — он отвлекся найти ручку на поросшем грязью и плесенью рабочем столе. Сразу надо фиксировать координаты.

— Я ничего не двигал!

Веднис не следил в этот момент за ним.

— Она взорвалась, — любой исход в этом случае маловероятен. Будь столкновение кометы с астероидом, этот шанс даже высчитать трудно, а если она взорвалась от самой себя, то это тоже не поддаеться логике. Взрываються обычно звезды, у которых намного больше энергия, чем у кометы. И самое главное, он даже не видел взрыв своими глазами.

— Ты видел, что произошло?

— Она просто резко рассыпалась, — Веднис другого и не ожидал. Среди обломков сложно рассмотреть, сколько там среди них небесных тел.

— Готово, — Веднис отложил бумажку в кофейных пятнах и чернилах, — Сейчас для сравнения покажу другую комету. Эти две вообще ни в чем не сходятся: ни в размере, ни в материале, ни в траектории, ни в возрасте. Но на первый взгляд, их особо и не различишь. Большинство комет такие же.

***

— Как вы тут? — в помещение снова зашла староста. Веднис сонными глазами смерил ее взглядом.

— Я вам не детский дом, хочу сказать. Вы как вчера повесили на меня этого ребенка, который не знает ни имени, ни сколько ему лет? — Веднис и имени прошлого старосты не знал, и этой тожн, и того ребенка, конечно.

— Что? Но у него есть имя, у вас точно всё нормально? — она как бы для безопасности осталась стоять в дверях. Какое неприятное чувство, когда ключ от твоего дома доверяют незнакомому человеку, даже не предупреждая.

— И как, по вашему, его зовут? — он не стал упоминать, как мальчишка представился пустым местом.

— Ритуз и в госпитале часто представлялся разным людям разными именами, но чтобы вообще не сказать. Все в городе его знают. Вы точно давно переехали?

— Я надеюсь, он не чумой болеет? — Веднис смерял старосту всё более недоверчивым взглядом. Нужно было выставить их ещё вчера.

— Просто он вечно то принесет что-то, то подаст. Поэтому все вокруг просят у него то вату, то спирт, то еще что-то, — в больнице в любом случае лежат инфицированные. Они специально вчера отдали ему ребенка, чтобы и он заразился? Как методы инженеров только не меняються.

— Если его зовут Ритуз, может вы и фамилию мне сразу скажете? Чтобы я знал, кому жаловаться.

— Фамилия, да. Просто так сложились обстоятельства, я не хотела бы, чтобы он искал своих родителей. Ему ещё жить с этим.

— Боже, — Веднис хотел побыстрее закончить этот бессмысленный разговор. Зачем он вообще сегодня проснулся, он просто обычный дед, у которого ни семьи, ни работы, ни спокойно пенсии, и даже комета с мизерным шансом — и то взорвалась.

— Я его сейчас разбужу и вы можете идти.

— Как раз можете прийти вместе. А я пока пойду проверю, как готовятся остальные. С самого утра нет ни на что времени.

Веднис, не убирая глаз со старосты, прошел назад два шага и также не убирая с неё взгляда поднял какие-то тряпки с пола. С-под них показались человеческие волосы.

— Боже! — женщина ахнула.

— Ритуз, вставай давай. За тобой уже пришли.

Мальчик открыл пол глаза, но больше признаков жизни не подал.

— Можете забрать и так, он пока не сможет проснуться.

— Чем вы вообще занимались? Во сколько он лег спать? — спросила женщина возле дверей. Ближе она так и не подошла.

— Вы же сами видите телескоп. У меня работа, ночная смена, конечно я занят. И Ритуз сам спросил, что я пью, поэтому мы пропустили по стакану другому. Но вы говорите, что у него может быть и чума. Теперь я уже ни в чем не уверен.

— Как вы вообще до этого довели? Он месяцами помогал всем в больнице и ни разу почему-то его не споили, — она махнула рукой.

— Я вообще-то егермейстер из-за него открыл, а он мне даже не предмтавился, как положенно, — Веднис не для того обустроил на маяке серьезную обсерваторию, чтобы перевоспитывать чужих, еще и бесхозных детей.

— Вы споили больного ребенка?

— А может здорового? И похоже на то, что я живу в больнице? В любом случае, как вы поняли, у меня полно работы, и смена только закончилась, — Веднис махнул рукой в сторону огромной лампы маяка посередине комнаты, словно она была центром его переживаний. На деле, голова пухла вовсе не от нее, он не спал обдумывая странное поведение кометы и еще более неожиданный взрыв.

— Я слышала, вас почти не видят на улице, поэтому, может, вы не знаете, что к нам приехала группа врачей. Они проводят исследование на счет этой чумы. И чем больше людей они смогут проверить, тем быстрее создадут лекарство или хотя бы прививку от этой аномальной чумы.

Перед глазами Ведниса всплыли странные инженеры на пороге со своими странными предложениями о сотрудничестве.

— Мне говорили, что они уже приходили к вам, но у вас не получилось поговорить. Я не знаю, что они тогда придумают, но весь поселок вместе с побережьем окружен, поэтому уехать уже не получиться. Мы можем быть переносчиками чумы, даже если еще не заразились.

— Вы прекрасно знаете, что я не шел в няньки, забирайте этого Ритуза уже, — Веднис уже почти успокоился. Он не поменял мнения к ситуации, но уже вернулся к здравому смыслу.

— Вы сами даже не видели, что происходит в городе. Вы хоть знаете, сколько детей у нас осталось без никого? И вы не можете даже за одним присмотреть? — староста только поднимала тон выше.

— Ну раз вы такие миротворцы, может вы дадите мне выбрать сиротку, а не заставите следить за этим балбесом? — его собираються даже не использовать, а как им удобно эксплуатировать.

— А попробуйте успокоить всех плачущих детей, которых не только лишили родителей, но еще и отправили к сумасшедшему алкоголику.

Веднис пыхнул от недовольства, как поезд, хоть и без сигареты во рту, но не выгонял старосту в попытках узнать остальные последние новости.

— Если Ритуз не рвется обратно в город, даже привык уже к вам, мне снова оторвать его?

Дед скрипя зубами рассматривал старосту и мальчика.

— Он еще прибежит к вам. Нашли, куда деть ребенка. Давайте уже сразу в исправительный лагерь.

— Попробуйте хоть чем-то помочь, — выкрикнула староста последний аргумент.

Веднис остался стоять продавливая ногой пол со злости. Бетон ожидаемо не поддавался, зато дверь захлопнулась, а он продолжил стоять втаптывая комнатную пыль. Ладно староста со своими заскоками, но он себя сейчас вел также само и только сильнее протирал подошву об голый пол, будь-то бы туша окурок. Такими темпами, он снова вернется к курению.

Так продолжалось первое время. На этом этапе врачи проводили обычные анализы и тесты раздельно с пораженными и здоровыми людьми. Веднис по прежнему мог проводить основную часть времени в маяке, но потребность в работе смотрителя отпала из-за экстренного положения. Жилище ему тоже выделили рядом с остальными, поэтому становилось все сложнее подобрать повод проводить часы в маяке.

Не зараженных людей в городке можно было пересчитать на пальцах рук и ног двух человек, но по сравнению с изначальным населением почти никого не осталось.

На втором этапе зараженные почти вымерли, или же просто закончились. Врачи более раскрепощенней стали ставить эксперименты на оставшихся, будь то здоровый или больной. Здоровых стало еще меньше, такая динамика продлилась ровно до третьего этапа.

Не все смогли принять пережитое, но люди уже скорее ждали снятие карантина, чтобы встретиться с родственниками из других городов или хотя бы уехать из этого проклятого места и посмотреть, как живут обычные люди, не подозревая о вспышке никакой чумы. На словах “Это всё во благо нашего общего будущего” их надежды растоптали в мокром северном снегу. В деревню, а точнее уже в лагерь привезли целую группу детей и пару новых ученых сверху. Третий этап отличался тем, что эксперименты полностью отбросили моральные принципы. Веднис планировал, что когда подойдет его время, Рис, который хоть и чокнутый ребенок, но сможет справиться хотя бы с тем, чтобы присмотреть за балбесом. Когда же Рис умер раньше старика, рано застрелившись, Вендиса заставили прожить еще два мучительных года.

Ритуз, по ощущению, уже давно не спал, но история получилась занимательной. Он еще не видел, как Веднис жил до лагеря. И про Ретикул он уже давно забыл. Фигура Ритуза только что стояла где-то перед глазами, а мысли будь-то озвучивал сам Веднис. Это же от его лица был сон?

На Ритуза наплыли воспоминания ностальгии, как вскоре после знакомства с дедом Вендисом, через несколько лет, он впервые встретился и с Рисом. В тот день провели догонялки, а потом он свернул шею задыхающемуся от яда подопытному и Ритуз всю ночь не смог сомкнуть глаз.

Открыв глаза в темноте, почти ничего не было видно. С зашторенного окна едва ли пробивался свет, а помещение оказалось слишком большим. Стояло порядком полсотни кроватей и ни души. Ритуз проверил, подключены ли к нему капельницы, но рядом не оказалось никаких приборов. Зато Пианист на соседней кровати поднялся и зазевал.

— Черт, Ритуз, что случилось? — он только проснулся, — Я надеюсь, ты вспомнил какой-то очень смешной анекдот.

Ритуз с опасением встал на ноги, но уровень глаз едва ли поднялся. Он уже решил, что ему подрубили ноги под колени, но опустив глаза убедился, что тело целое, просто напросто, он тоже выглядел, как ребенок. Если они сейчас в лагере в полупустой спальне, то еще должен быть Рис. И действительно, он закутался в одеяло на другой кровати, и пока еще не проснулся.

— Я говорил во сне?

— Ты же и сейчас еще спишь, разве нет? — ответил Пианист.

— Да, я сейчас сплю. Почему ты понял?

— Потому что я тоже сплю? В любом случае, ты хотел меня увидеть, чтобы спросить совет?

— Что? У покойного клоуна?

— Ну не у Риса же. Он в этом сне спит, как убитый.

Ритуз подошел к двери, проверяя возможность уйти. Та ожидаемо оказалась подперта стулом изнутри комнаты, чтобы Аметист снова не заявлялся посреди ночи со своими экспериментами. Конечно, стул можно было просто отодвинуть и выйти в коридор. Но такие детали сна уже начинали настораживать.

— Почему ты еще спишь? У меня тоже нет объяснения, зачем люди просыпаются. Но я бы проснулся, если бы мог, — Пианист со вздохом столетнего деда укутался в одеяло по-новой и снова пытался вернуться уже в свой сон внутри сна. Значит, часть с воспоминаниями уже закончилась, теперь это действительно просто сон. Окно должно быть приоткрытым, раз слышно сверчков. И пистолетов здесь не должно быть, довольно таки спокойно.

По ощущениям, Ритуз спал на чем-то твердом и деревянном, в этот раз это был стол. Свет отсутствовал, здесь тоже уже была ночь. Руки затекли, значит прошло много времени. Последнее, что вспомнил Ритуз — ему удалось прочитать мысли Лукаса, если эта часть ему тоже не приснилась. На столе лежали какие-то книжки и блокнот, но не по физике. Он выписал отдельно “генетик” и зачем-то расписался, хоть это и была простая записка без никакой силы. Значит, направление в инженерии он уже выбрал.

Глава 11: Рыбье сердце

Маленькая комната напомнила кладовку книг. Еще здесь поместилось несколько рабочих столов. Из-за какого-то книжного шкафа, где места почти не осталось, вышла фигура Лукаса.

— Я говорю, что это настоящая деградация, — на стол перед Ритузом упала книга по, видимо, анатомии животных. На открытом развороте изобразили кровеносную систему карася.

Ритуз уставше перевел глаза с разрезанной вдоль рыбы на Лукаса. И что он ему доказывает? Ритуз уже заметил взаимосвязь, что попадает в воспоминания не только вовремя сна, но и когда бодрствует. Пока он остановиться на версии, что этот промежуток, который он проводит в воспоминаниях, он не контролирует собственное тело. Тогда складывается не лучшая картина.

— Четырехкамерное сердце ясно, что лучше. Но сердечники первые по смертям. Может, основное дело в самой эволюции сердца? Она могла бы быть и посовершенней.

— Тогда зачем ты вообще спрашивал? — Лукас выгледел как-то нечитаемо. После последних прочитанных мыслей Ритуз тоже еще не определился, как того воспринимать. Ритуз удивился, услышав, что это он сам доказывал, что человек с рыбьим сердцем возможен.

— Разве это настолько невозможно? — он рефлекторно уставился на схему сосудов, хотя это ничего ему не дало. Вдруг у него появилась хоть одна идея.

— Если заменить одно предсердие и желудочек на артерию?

Лукас ничего не ответил, выбирая взгляд, который лучше покажет весь его скепсис. В разговарах с Лукасом Ритузу каждый раз казалось, что он говорит не с инженером, который на коротком проводе с Аметистом, а с человеком, который будь-то живет на похоронах и периодически тупеет от того, что теряет связь с реальностью.

— Вообщем, можно хотя бы обьединить два круга кровообращения в один.

— Этого насоса все равно не хватит. Ты когда-то надувал пляжный матрас без насоса? Здесь что-то похожее.

— Существует же не только насос. Есть еще клапаны в остальных сосудах.

— В этом все равно нет никакой пользы.

— Как минимум, человек останется в живых.

— Это только в теории.

Ритуз наугад поставил энциклопедию на полку и пошел искать, как ему добираться обратно в палату. К чему вообще был тот генетик, записанный на листе?

Уже наступил вечер, судя по темноте. Врачи или инженеры то и и дело сновали по поворотам и попадались на пути. Несмотря на время суток, меньше их не стало.

В его палате что-то изменилось. На прикроватной тумбочке был раскрыт дневник с почерком Ритуза или Риса, лежали и другие вещи. У Ритуза все сразу прояснилось.

Недоедания, оставленые за скобками, зацикленность на людях, старый черновик у Ритуза. Наверно, то было единственной важной вещью. Еще лежали конспекты по химическому направлению женского направления. В училище классы разделяли, насколько помнил Ритуз. Еще, сбоку от стопки макулатуры, лежала незнакомая ему косметичка и деревянная шкатулка. Сначала Ритуз открыл косметичку, из нее выпала гора мелких бумажек и разлетелась по полу, он быстро перевернул ее обратно. Мишура, или что это было, высыпалась не вся. Ритуз отложил косметичку. Собирая бумажки с пола, он проверил, что именно разлетелось. Это выглядело, как целая коллекция билетов на трамвай, автобус, электричку и все в этом роде. В косметичке еще оставалось несколько билетов в театр, кино и еще в некоторые места. Что удивительно, не на всех стояли штамп и дата. Были еще и те, которые не использовали. Помимо этого барахла, в той же косметичке оказались и часть документов, самых разных. Ритуз не стал рассматривать и вчитываться в каждый.

Когда Ритуз поднял крышку шкатулки, то, первым делом, увидел пластинку. Обычный ящик оказался проигрывателем. При чем той же модели, которую Пианист смог выпросить себе в лагере незадолго до своей пропажи. За несколько дней, что ли. Ритуз достал проигрыватель из деревянной коробки. Так и есть, он никак не закреплен. Хоть внешне вряд ли можно было заметить, но Ритуз искренне удивился этой находке. Он осмотрел и дно проигрывателя, и иголку, и пластинку с обеих сторон — каждую деталь. Он выглядел в точности также, до жути похоже, но больше ничем не выделялся. Как будь-то заявляя, что это масскультура, а никакая не важная улика. Дальше Ритуз на быструю руку просмотрел стопку. И вправду, он поторопился, когда посчитал, что она состояла из одних лекций. Между тетрадями лежали и пластинки в конвертах. Ритуз отложил их в отдельную стопку с мыслью, что прослушает потом.

Главное то, что у Ритуза теперь на тетрадь больше. Если мир когда-то и придется спасать, то из-за всех тех дневников, что скапливаются у него.

Палата была не закрыта, именно поэтому здесь и оказалось все это. Ритуз снова принялся за нелюбимое дело: было простой необходимостью осмотреть помещение, не сделали ли в нем что-то еще. Ритуз проверил под кроватью, обратную часть стола, отодвинул шкаф, перерыл мусорку. Ощущалось так, будь-то он осматривал место преступления или жилище подозреваемого. Зато эти усилия не прошли даром, потому что среди мусора в ведре оказалось кольцо. Еще недавно он видел его на цепочке у Мики на шее, она его почему-то носила с собой. Осматривая кольцо сейчас, сидя на полу с разбросанной макулатурой и мусором вокруг, облокотившись локтем на мусорное ведро, Ритуз заметил отсутствие камня. Не полностью, маленький осколок, совсем крошечный, остался внутри ячейки. Синий и блестящий камень напоминал самоцвет. Причиной, почему он не отпал, мог служить клей. Значит, уже при создании кольца было предусмотрено, что камень может выпасть. Сам материал кольца не отличался драгоценностью, это был обычный металл, да и на клей дорогие камни обычно не прикрепляют. Неестественно, что камень внушает вид драгоценного или хотя бы полудрагоценного. Ритуз стал рассматривать камень, фокусируя лучи света так и эдак. Можно сказать, что при достаточном количестве времени Ритуз мог и световой микроскоп воссоздать, но пока время не бесконечное он обошелся хотя бы лупой. Этого добиться искажением воздуха было в разы легче.

Зародилась только догадка, но камень был похож на приоритетный. Намного лучше обработанный и выбран именно тот, что так блестел, но все еще тот же камень, из которого у Ритуза ребра, а в лагере — полно экспериментов. Есть одна причина, почему в наружности этого камня просто не должно быть, но поделать нечего.

Ритуз поднял блокнот и проверил обложку. Это был дневник, который ему дала заполнить Мика. Последняя сделанная им самим запись, которую он не помнил, как и остальные последние события, описывала одну из школьных тайн.

“Конечно, есть сладкий миф, что люди перерождаются раз за разом. В одной жизни повезло, во второй уже нет. Но даже мечтателю ясно, что ни одна жизнь, будь то человек или сверхъестественная тварь, не вечна. Школьная тайна хоть как-то вносит справедливость. Если счастливые люди тратят за свою прожитую жизнь и шанс на перерождение в следующую, то это хоть на капельку ближе к справедливости. А как иначе, когда ты отдаешь другому человеку свое сердце.”

Ритуз уже боролся с желанием бросить читать эти странные записки, от части маниакальные, но продолжил искать связь с рыбьим сердцем.

“Брошенные люди не дали пропасть этой странноватой легенде и находили в ней отдушину, из-за нее несчастье обретало смысл, ведь в таком случае они перерождались бы до тех пор, пока не проживут свое счастье”.

На этом моменте Ритуз стал понемногу ловить связи. Особенно нелогичные детали и несоответствия уже в первых двух абзацах.

“Интересно, те люди сами засчитали бы эту вымышленную злобу, как прожитое счастье? Если да — прощай перерождение. Если нет — какой тогда прок от козла отпущения, если он будет счастливее человека?

Сердце находиться сбоку, потому что человек в одиночку не закончен. При объятиях сердце находиться с обеих сторон, поэтому и считается, что человек совершенен только рядом с другим человеком.”

Неправда, хотя бы сердце находиться сбоку. Оно так то почти по центру. А у изменников что, больное сердце? Вот им и нужно сразу два партнера. Конечно, они еще и не должны знать друг о друге, их то сердца несовместимы. Какой же плюс, что искусственные люди полноценны. Механизмы там, например.

“Только система с жесткими недостатками в виде сосудов или целого человека полноценна сама по себе. Рыбье сердце до последнего будет искать выход из ситуации, а когда найдет, то увидит, что все вокруг все время только и ищут выход, прекрасно понимая, что это никогда не случиться. Важна ли каждая минута. Это как быть помещенным в многоэтажное здание, где каждая комната — это испытание. Волей не волей, люди начнут верить, что это здание является лабиринтом”.

Еще немного этого текста и у Ритуза поднимется давление от того, какой он не связный. Но что его тогда заставило так задуматься над этим рыбьим сердцем? И весь этот стиль повествования, который он просто переписал почерком Риса, натолкнул его на мысли.

Все в голове как-то сложилось в одну логическую связь. Мика ненадолго знакомилась с людьми, сводила их и дальше прекращала общение. Самые давние знакомые Мики, которых он знает, это Лукас, Альба и он сам. И все они затворники. Этот дневник тоже вряд ли будет использован для сводничества. Скорее всего, пока пропал девятник, Мика его подменяет по собственной инициативе. И прикрылась именем Альбы, чтобы слухи выглядели правдоподобно. Но важнее другое, ее отношение к обществу.

“Про сводничесвто

Найти нужного человека статистически почти нереально, прямо как игра в лотерею. Даже не стоит относиться к этому серьезно, так как это не часть планирования.”

Эта запись была написана Микой. Это что, еще один дневник? Ритуз посмотрел на обложку, но это ему ничего на дало. Если Мика раздает свои вещи, ее теперь что, искать с револьвером, где будет не хватать одной пули? Видимо, в следующий раз он увидит ее уже не среди живых. Оставалось только просмотреть дневник до конца и оценить, что с этим делать. На время придется забыть, почему этот блокнот здесь оказался.

“Зеркала, самоцветы, норы и гнезда, ветки и камни, страны чудес или мук — все это просто сказки. И мы в ее рамках тоже”

Ритуз перелистнул страницу ища какой-то конкретный смысл, но основное место в тексте отыгрывала лирика. После достаточно разведенного водой ведение следовал сам список легенд. Рыбье сердце было между остальных. Раз они объединены, пришлось прочитать и легенды.

“В одной из сказок живет красное пальто. Уже будь-то и не человек, а призрак, которого призвали ради важной миссии обратно в тело. Этот пожарник, так он себя называл, по возможности никем не жертвовал, но его плащ вечно сочился кровью теперь уже калек. Находиться рядом с такой сценой людям обычно дается с трудом — прогулка по липким лужам крови, что еще стекала с насквозь промокшего пальто, прилепала и к твоей обуви. Тут и появляется чувство, что вся его вина уже частично ложиться и на тебя.”

“Следующая сказка руководствовалась одним главным принципом: Станешь стоматологом — станут сниться зубы. Станешь гематологом — кошмары полны трупов.

Так что судьба здешних людей подверглась самым значительным изменениям по сравнению с остальными сказочными историями”.

“Когда-то здесь простиралось море. Вода испарилась, но земля и сегодня хранит его соль. Рыбы тоже остались жить здесь, но уже на суше. Риб вы здесь не найдете, конечно. Моря то уже нет. Зато где-то должен ходить хотя бы один человек с рыбьим сердцем. Человек-рыба хранит ключи от библиотеки. Это для того, чтобы в библиотеку приходили”.

Легенды убили всякий интерес читать дальше. Ритуз снова вернулся к мысли, что дневников и прочей макулатуры здесь слишком много понаставили для обычного розыгрыша.

Напоследок Ритуз развернул дневник именно на разделе записей по датам.

“Первый день месяца, девятник поменял день и ночь местами. Наверно, не успел выспаться”.

Ритуз перелистнул.

“Третий день месяца. Все комнаты на этаже сдвинулись на одну. Это был этаж девятника.

Четвертый день месяца. Ночью видели неопознанный летающий объект. Почти все спали, проверили кол-во людей в общежитии.

Пятый день месяца. Комната девятника взорвалась, но никто не пошел ее тушить или проверять девятника. Зеленый дым и синий огонь позже сами прекратились”.

Ритуз отметил про себя, что будет не лишним проверить этого девятника. Если он не выдуманный, конечно.

По большому счету, Мика разговаривает с большинством людей на поверхностные темы. Как Ритуз мог заметить да хотя бы в больничном отделении, медчасти училища или на занятиях, остальные люди намного свободней в общении. Все идет к двум вариантам: либо Мика своими глазами видела убийство или как-то оказалась замешана в него, либо это действительно такие порядки вежливости на юге. Если же учитывать последние события, то он сам склоняется к первой версии.

Если уже повспоминать, совсем недавно Мика была права. Внутреннее “я” — это не поступки, чувства, личность, поведение, люди вокруг или дело жизни. От всего этого можно избавиться. Есть только неделимая часть того, кто все это себе присвоил.

Наступало время ночи, но бессонница не дала заснуть. Интересно, конечно, видеть воспоминания со стороны, но все это еще не ясно чем закончиться для него. В приоритете остается найти тело Риса, которое уже два года где-то лежит. Пока сотрудничать Ритуз может только с Аметистом, но разговор будет разумней отложить. Еще оставался вариант воспользоваться библиотекой памяти.

Глава 12: Потенциал серой морали

Ритуз попал в библиотеку, на что никак не рассчитывал. Это был скорее как образ в голове. По крайней мере, он начинает как-то влиять на путешествие в воспоминаниях. Он разобрал голос Аметиста, поэтому вышел из-за карточного каталога.

Фигура, сидя в кресле, продолжила читать газету вслух, труп напротив не возражал. Ритуз подошел рассмотреть тело, но никого в нем не узнал. Зато Аметист выглядел значительно моложе своего возраста.

— Может, все-таки что-то другое? У нас же есть и художественная литература, — он поднял глаза на женщину напротив. Ее голова с закрытыми глазами упала на плечо. Не может же Аметист подумать, что она просто уснула.

Он сложил газету и проверил время. Ритуз прислушался к голосу диктора.

“Из-за работы и химиотерапии мы теперь видимся только в последние полтора часа работы библиотеки. Скоро уже придется идти закрывать главный вход и собираться домой”. Ритуза пробрал испуг, но потом он начал здраво оценивать ситуацию. Диктором может оказаться и не Аметист, просто кто-то решил прикрыться его именем.

Сам Аметист в самом деле устало поднялся с кресла и отправился на поиски чего-то, пока не достал кофе и чайник в кладовке.

“Хотелось бы оставшееся время провести за разговором, но раз она заснула, не будить же ее”. Ритуз даже растерялся, что должен был узнать за эту сцену. В таких унылых обстоятельствах началась инвентаризация.

***

Ритуз снова открыл глаза в своей палате. Будь-то у Аметиста и смотреть в памяти не на что, все произошло слишком быстро.

Ритуз в самом деле не заснул, а просто остался сидеть на месте. Время на часах, правда, изменилось.

— Ну как оно, интересно? — в голове раздался голос призрака. Ритуз в моменте поднял голову, фантом летал под потолком.

— Я пробыл в памяти минуты три от силы.

— Не повезло ж тебе.

Аметист просто завис в воздухе. Его лицо или руки просто не двигались и не менялись. Кажется, ему больше нечего сказать. Ритуз попытался снова проникнуть в его память.

Аметист и Ритуз оказались на кухне. Уже частично постаревший инженер выпотрошил в себя банку каких-то обезболивающих и заварил сразу огромную кружку без сортового старого чая, который смог откопать в залежах шкафа. Он измученно сел за стол, чтобы спокойно провести последние полчаса или сколько там ему осталось.

“Когда это началось? Наверно, когда он работал библиотекарем. В принципе, высоки шансы, что его симпатия даже была взаимной. По крайней мере, он ее провел. А потом что? Он был в том возрасте, когда задаются вопросом, почему в мире, где люди способны управлять даже стихиями, они не способны избавиться от рака. Поэтому смог стать хирургом”. В голову лились мысли диктора, будь-то Ритуза пригласили на монолог.

“Сколько людей он погубил из-за белого халата. А как быстро он привык разговаривать с людьми после ампутаций, когда те просят себя прикончить. Или когда спас человека, когда шансы были низкими, а тот все равно не соглашается жить. А такие же случаи с раком. А разговоры с семьей пациентов”. Несмотря на собственные мысли, внешне Аметист уже не мог на это никак отреагировать. Тело за столом отличалось стеклянным глазами, как и у призрака. Лицо просто застыло, как при анемическом шоке. “Аметист этим занимается в благих целях, пусть регулярно несколько бабок в месяц и будут молиться в церкви за небесную кару на него, что врачи такие бестолковые. Хоть на него и не нашлось Бога, но Альцгеймер — вполне. Теперь такой хирург — просто серийный маньяк в халате”.

Так и не почувствовав ни сонливости, ни боли, Аметист встал за стола. Он подошел порыться в мусорке, ища банку от таблеток. Ритузу становилось самую малость неуютно. Инженер тем временем перепроверил все ведро несколько раз, но нашел только банку от ментоловых жвачек. Он поднес руку с часами к очкам. На работу опаздывает, что ли. Или выбирает, какая аптека сейчас должна работать по графику.

***

— Очень интересно? Какая часть у тебя любимая? — Аметист остался на месте, но время на часах прошло.

— Я ничего не успеваю увидеть, — Ритуз сам не сказал бы точно, соврал он или приукрасил.

— У тебя еще ни разу не проверяли память? Да я и так знаю, что именно ты видел. Акцент против того, чтобы я узнал свое прошлое, поэтому можешь и не пытаться снова что-то искать, — Ритуз отнесся к новой информации скептически.

— Вы умерли от Альцгеймера?

— Ты думаешь, я помню? — Аметист впервые за все время улыбнулся. Так значит, монстры способны и на такое.

— Может, Вы помните, зачем создали лагерь? — Ритуз попробовал хоть что-то достать из него.

— Чтобы сбежавшие подопытные потом спрашивали меня? Даже не знаю.

Мир всегда был полон дураков с идеологией. Даже с деменцией люди не могут забыть свои навязчивые идеи.

— А если Рис остался жив? — от абсурдности ситуации Ритуз уже потерял связь со здравым смыслом. Единственный, с кем он может сотрудничать — это больной Альцгеймером призрак, который при жизни ни одно поколение устранил.

— Разве Рис не умер? — Аметист не звучал заинтересовано.

— Он остановил сердце, но не мозг.

— Такая свобода, — Аметист что-то пробубнил, — Если так подумать. Хорошо, я хочу снова увидеть лучший эксперимент лагеря. Ты уже видел в его памяти, где он находиться?

— Я знаю, что его дневник спрятан вместе с остальными телами, — Ритуз высказал предположение как факт. Скорей всего тело Риса находиться на кладбище или в лаборатории, если страницу еще никто не уничтожил, — Где-то в месте, где проводят эксперименты уже не над живыми людьми.

— Увидишь воспоминания, звони, — каким-то странным жаргоном ответил Аметист, разворачиваясь в воздухе и уходя, — Давай без додумок.

В той стороне, куда он уплыл, была улица. А Ритуз снова остался в палате один. Пока его никто не потревожит, было бы хорошо научиться управлять этим чтением воспоминаний.

Можно сейчас вернуться в канцелярию. Там снова будут тут и там летать мысли Лукаса, но, по крайней мере, Аметист ушел прогуляться. И Ритуз сможет снова взглянуть, какие приблизительно книги там хранятся.

Там, в библиотеке, он включил свет, а на стульях в чехле от гитары пытался спать Лукас.

"В этой больнице страдают что больные, что врачи. Отучившись все курсы в меде я уже не так уверен, стоит ли вообще пытаться спасать чьи-то жизни. Просто зачем? Заболей я прямо сейчас чем-то серьезным, вряд ли бы даже стал сопротивляться. Да я и переходя дорогу не смотрю по сторонам, надеясь на то, что если это судьба, то меня собьет машина. И тогда я смогу не ходить на эту чертову работу"

Ритуз еще раз убедился, что могло быть хуже. По крайней мере, он не Лукас

“А студенты по-прежнему ведь учаться на ту специальность, как когда-то и я. Ищут в мусорке бахилы перед анатомией и ночами на пролет заучивают фармакологию, жуя просроченную лапшу в кипятке. Я хотел быть музыкантом. Но музыка не принесет тебе денег, а людям пользы. А больницы? Наоборот, что ли?"

Ритуз стал сматываться обратно к себе, но мерзкие мысли, как пропитывающий запах, так легко не отцеплялись. Мысли Лукаса оказались уж чересчур громкими.

“Ни у кого нет объяснений, как человечество еще не вымерло. И у меня тоже нет объяснений, почему я по утрам просыпаюсь. Но каждый раз думаешь, что поживешь еще немного и появиться какая-то надежда. А впереди тьма все чернее и чернее. А когда все уже совсем плохо, то думаешь, а может, станет лучше. Но я вижу все, как есть. Когда тебе плохо, значит, кто-то этим пользуется. А если больно кому-то другому, то пользуешься этим ты. Но я врач.

Да, боль. Сложно думать, когда цель — выживание — никак не теряет первостепенную важность. Под страхом смерти нет места всем остальным ценностям. Но врач то должен успокоиться. Может, выпить магний”.

Ритуз про себя согласился. Пусть хоть что-то сделает, только чтобы замолчал.

В палате Ритуз не ощущал и толики безопасности. Мысли Лукаса в любой момент будь-то угрожали вернуться, несмотря на то, что Ритуз уже далеко ушел. Он сел на кровать и осмотрелся: ничего не изменилось. Тогда Ритуз попробовал снова пробраться в библиотеку воспоминаний. В этот раз он не знает, кого смотреть, и как выбирать наблюдателя, так что стал повторять про себя: выживший из лагеря. Конечно, ни к чему это не привело. Физику тоже не напишешь, свет включать запрещено. Ритуз положил на плед покалеченную жизнью тетрадь и сфокусировал фотоны для импровизированный лампы. Считая каждую задачу глаза слипались — он давно не спал — но поэтому Ритуз и продолжал думать, будь-то говорить про себя: “выживший из лагеря”.

Это просто бесполезная затея. “Хоть кто-то из лагеря”.

***

Человек прошел в комнату. Ритуз видел все его глазами, так что человек оставался неизвестным, но и так рассматривать было что. Стены были завешены всевозможными вырезками из газет и записками. Кто-то мог ошибочно подумать, что этот человек много работает или учиться. На самом деле, просто не хотелось скучать. На полках стояло много интересных фигур, маленьких картин, чтобы их поместилось там побольше, разных и пестрых, а еще много разных приборов и музыкальных инструментов. Лучше всего были те, что сами музыку и воспроизводили. Проигрыватель там, например. С потолка свисали гирлянды, с лампочками и без. Шкафов тоже было много, как на складе. Они ломились от книг и хлама. Не все прочитаны, но все любимы. У некоторых страницы в пятнах, но еще от прошлых владельцев. Хотелось оставлять заметки и мысли при прочтении, но жалко было портить книги. Все, что рвалось изложится на бумаге, писалось на отдельных листах и ставилось прямо в книгу, как закладка.

Человек открыл один из шкафов. Этот был единственный для одежды. Висели разноцветные свитера и дождевики, чтобы все цвета гаммы и на одной вещи. Под вешалками стояли еще наляписто кроссовки, но на них сверху были рассыпаны цветные носки, в любой узор: в клетку и ромб, в рыб и собак, в горошек и цветочек, в полоску и линию, с котами и их усами. На первый взгляд это не бросалось в глаза, но среди всего этого разнообразия, что состояло из четырех пар обуви и пяти вешалок, а ж на четыре пар обуви и пять вешалок больше, чем в лагере, можно было увидеть еще и рабочую форму. Одни запасные туфли, две запасные вешалки с вещами. Все они были либо черные, либо серые, либо белые. Вообщем, по скромному мнению человека, насколько он может судить, монотонными. В эту ночь тоже не получилось бы поспать или прогуляться, а уж тем более не было смысла переодеваться в домашнее. Он пошел на крохотную кухню. Она здесь была нужна только из соображений, чтобы книги в комнате не портились. А плита на конфорку или чайник точно подняли бы влажность там. Он залил лапшу с одним из вкусов, который еще ни разу не пробовал. Вкус не ощущался, но он давно уже не ел что-нибудь из горячего.

Ритузу не требовался никакой перерыв для глаз, несмотря на изобилие красок и, в целом, вещей на одну маленькую комнату. Будку, можно сказать. Этот человек, что живет в таком месте, должно быть, увлекается всем, что может отвлечь от факта его существования.

Человек смотрел перед собой и рассматривал интерьер. Пытался запомнить, что ли. Очевидно, что на кухне он появлялся раз в несколько дней, заварить чай или вспомнить вкус макарон. После ужина, или как еще назвать прием пищи посреди ночи, он отправился на прогулку. Вокруг жили и соседи, но он спустился по лестнице и стал куда-то идти по улице. Дома не редели, но с окон и подоконников свисали цветы. Пригород или поселок, должно быть. Город Ритуз едва узнавал, но точно видел прежде похожее место. Ни вывески, ни названия улиц ничего не говорили. Человек уже шел не по импровизированному городу, а в настоящей глуши. Ни домов со спящими людьми, ни бодрствующих, ни деревьев или техники для обработки земли. Просто по дороге между двумя полями шел этот человек в полу-официальной одежде. И человек, и Ритуз, что видел все его глазами, оказались на кладбище. Ритуз его узнавал. Не поле, конечно, посреди ночи, но могильная плита Вендиса переубедила Ритуза, что это кладбище он сам посещал. Два месяца назад он устраивал там скромные похороны. Человек осмотрел искусственные цветы, которые сам и привязал, положил две конфеты, которые обязательно кто-то потом заберет, и стал осматриваться вокруг. Прямо детектив из фильмов: и отпечатки пальцев проверил, и следы обуви, и соседние могилы, и остались ли упавшие волосы. Он поговорил и со смотрителем, а потом просто стоял ждал свой автобус на остановке рядом. Бывают же в мире чудаки. Ритуз запомнил место его жилья со второй попытки, так что перед этим пришлось просмотреть часть памяти. Он работал то ли юристом, то ли следователем, то ли детективом. Чем-то и где-то Ритузу не понятным.

***

По-прежнему ночь. Привычки смотреть на часы, которые теперь можно было проверить в любой удобный момент, у Ритуза не появилось. Но определенно времени почти не прошло. В мире человека прошло несколько дней, здесь намного меньше. Ребра становились тоньше. В следующий раз Ритуз не станет прибегать к библиотеке просто так. Как минимальный взнос, хотя бы не станет ломать равновесие времени. Тогда и кости, быть может, не станут тратиться. К несчастью Ритуза, его воспоминания стали проноситься перед глазами, как лента кинофильма. Это чувство сложно было с чем-то сравнить, будь-то ему сейчас приходилось все это рассказывать, но на самом деле никому ничего никто не рассказывал. Ритуз встал и походил по комнате, чувство не испарилось так легко. Аметист тогда понял, что его воспоминания читал Ритуз. И этот человек должен был понять, что Ритуз смотрел его память. Значит, теперь Ритуз чувствует, что смотрят его память. Но он видел, что конкретно из его памяти в данный момент показывали, как по программе, что в разы упрощало задачу.

Глава 13: Культурные лещ, карась и скумбрия

Через месяц Ритуза выпустили из медицинского крыла. Кроме того, что больничные палаты и так пустовали, в самой спальне осталось всего трое человек. Какая неудачная шутка. В комнате полно мебели, а людей здесь нет. Правда, спрятаться можно разве что под кроватью — в большом зале стояли только они и тумбочки, по одной на каждого. А если там прятался подкроватный монстр, то места оставалось еще меньше. Было бы хорошо иметь хоть часы на стене, но в комнате лишних вещей, в том числе и часов, не оставляли. Конечно, и тут выделили исключение: один стул оставили. Для какой же великой цели — за первые пару дней ясно не стало. У всего и всегда было объяснение и причина, у каждой мелочи. Если причины же, кажеться, что нет, то она просто временно неизвестная.

А так, все вещи помещались в одну прикроватную тумбочку: зубная щетка, несколько комплектов одежды, своя чугунная чашка, одна алюминиевая чайная ложка, что реже всего использовалась для чая, а еще там, в тумбочке, лежали личные вещи. Личных вещей почти не было даже у тех, кто прожил здесь дольше всех. Обычно они включали в себя только то, чем писать, и то, на чем писать. Большую часть места все равно занимала одежда. У всех почти одинаковая: одни и те же коричневые брюки и жилетки, а рубашки какие уже были. Часто попадались, будь-то инженеры просто очень медленно разбирали чердак. Стоит полагать, такие мелочи и затупили воспринятие времени. Ни тебе часов, ни деления суток на ночь и день, ни календаря. Ритуз име хорошее представление о разных науках по-немного, местами достаточно узкий взгляд на них, возможно, но вот о понятии года за стенами лагеря он мог рассказать и того меньше.

Еще обязательным элементом был галстук — они не часто повторялись. Одна из немногих вещей, что словно не контролировалась и давалась какая была в этот момент на складе. У Ритуза, например, лента спереди перекрещивалась и концы торчали в обе стороны. Рис носил целый бант, который состоял из других бантов поменьше: одного коричневого оттенка и одного голубого, с металлическими уголками. А может, на то была причина. Как никак, галстуки имели важную роль. Они снимались на время важных экзаменов или испытаний и одевались снова на повседневной основе.

Как исключение из правил, Пианист галстук не носил. Пианист не носил и жилетку, ему было даже запрещено. Вместо этого, Пианиста обязали носить длинный ремень, обернутый вокруг шеи. Он цеплялся на определенные шлейки под воротником рубашки и не должен был сдавливать шею в обычное время, хоть и обматывал ее. На спине свисали два длинных конца этого ремня. На руках тоже ремни, как и над коленями, как и над ступнями. При необходимости, руки быстро связывались за спиной и цеплялись к ремню на шее. Ноги тоже можно было связать при необходимости быстро и легко. Самого Пианиста, кажеться, это только забавляло. Ритуз смотрел на эту ситуацию похожим образом.

Выдавали и другую одежду, более повседневную или ночную, но что можно выделить из формы, так это по паре сапог до колена и обычных тапочек для помещения. Лучше бы выдали только что-то одно, потому что Ритуз вечно их путал. Стоит отметить, что тапки, как и гигиена, только для чистоты. Более того, их носили принудительно, ведь даже в зимней обуви люди и так заправляли брюки в носки. Наверно, стоит порадоваться, что к Ритузу это не относиться. Чувствительность к холоду уже признаков жизни не подавала.

— Ритуз, над тобой издеваются? — Пианист так отреагировал на его внешний вид. Все основные правила Ритуз учел, поэтому не нашел к чему придраться. Тогда Пианист показал себе на локоть. Ритуз посмотрел и себе на руку.

— Футболка, что ли? — уточнил Ритуз. Вопросы Пианиста иногда были уже слишком обо всем, хотя о самом себе он рассказывать не любил. А вот Ритуза так сразу расспрашивал.

— Тебя не смущает, что мы на севере? — Пианист трепал сам себя за рукав.

— Так рукава не пачкаются.

— Ты что, рассаду выращиваешь? Ладно, — на этом вопрос Пианиста закончился. Ритуз подумал, что это ему тут надо спрашивать Пианиста о внешнем виде, но тот все равно не потрудился бы ответить.

Раз уже избавляться от лишнего, то на окнах не висели ни шторы, ни жалюзи. На севере, где днем и ночью почти одинаково темно, окна давали едва ли больше света, чем стены, так что это выглядело логично.

В больших помещениях, теперь почти пустых, рассчитанных по крайней мере на полсотни подопытных, зародилось крайне странное ощущение. И оно вполне ясно говорило, что кто-то из них троих — причина истребления за этот месяц всего человечества в пределах деревни. Выбор между мрачным Пианистом и невозникающим Рисом дался просто. Рис определенно ловил от Ритуза больше подозрений.

Первые дни по возвращению прошли даже более, чем спокойно. Хоть Ритуз и переживал о целом барьере между ним и новоприбывшими в виде имперского языка, которого ему было знать неоткуда, они все еще могли общаться на латыни. И этот план тоже разрушился, но не с крахом. Просто Рис молчал вообще со всеми. Зато Пианист оказался готов заливать уши в любой удобный момент, с согласия собеседника или же без. У него оказался настоящий талант болтать обо всем и при этом оставаться незнакомцем.

В такой обстановке у Ритуза сложилось определенное мнение о каждом опыте, ведь в почти вымершем поколении, не считая его самого, их осталось и так аж двое. Если Пианист вел себя ближе к оптимисту, который то и дело находил повод радоваться, то Риса можно было отнести просто к сумасбродам.

— Рис так всё время себя вел? — спросить оставалось только Пианиста.

— Ты же был на первом тесте? — Пианист ответил вопросом на вопрос. В не зависимости от сути разговора, ассиметричная улыбка с его лица не спадала, к чему стоило еще привыкнуть, — Иногда он в себе, иногда не в себе. Вот сейчас с ним не получиться поговорить.

— И как долго он бывает не в себе? — сложно было решить, Риса легче терпеть когда он разговорчивый или тихий. Но расписание лучше было бы узнать.

— На тесте он снова прозреет. А до того момента можно насладиться тишиной, пока еще есть такая возможность, — от Пианиста любые слова звучали странно, хоть улыбка и не сходила с лица. Пока Ритузу оставалось списывать все на то, что Пианист сам не знает, что произошло за последний месяц. Внешний вид только добавлял ему сюрреализма, или же это было его поведение. Светлые волосы торчали во все стороны, но только которые позволяла сила гравитации. Как под электрическим напряжением, Пианисту передавался и заряд энергии. Хотел — спал, хотел — бегал, мог разговаривать шепотом и криком. Задумавшись, иногда начинал ходить на руках. Его форма тоже частично отличалась от общепринятой. Пианист давал ему наставления.

— Еще раз. Надо быстрее закрывать, — он не особо терпеливо показал снова, в какой последовательности какой ремень затягивать.

— Какая тебе от этого польза? — Ритуз все не мог понять.

— Как какая? А если мне руку оторвет, мне кровью истекать?

Может, Ритузу только кажеться, но ремни на Пианисте с другой целью.

В новой рутине мнение Ритуза об опытах стало устаканиваться и подкрепляться простыми фактами. С утра Ритуз вдвоем с Пианистом вставали под звук будильника через громкоговоритель. Шум сирены заставлял моментально проснуться и пойти собираться. Но Риса они ждали. Сначала он вовсе не реагировал на абсолютно любой шум, впрочем, как и на все остальное, будь то ведро холодной воды или стучание металлической вилки по батарее. Ритуз испытал разные методы, ведь сам стал недавно глухим. Из-за этого его самого тоже бывало сложно разбудить, но ни один из его способов не оказал на Риса ни малейшего влияния. Между тем, на это и Пианист отреагировал неоднозначно. Спустя же время, если достаточно подождать, Рис уже таращился в пустоту перед собой, к примеру, сквозь них двоих. Будь-то не помня, кто они такие, Рис мог и положить руку на голову, потом потрогать одну ладонь второй, попробовать разжать и сжать пальцы, затем по одному. Это выглядело бы как странное и переквалашматеное подобие утренней рутины человека, который даже не уверен, сколько должно быть пальцев на руке и можно ли обычно между ними найти перепонки, или это уже будет считаться за патологию. А может, так казалось не только со стороны.

Это зрелище, как Рис пробует закрыть или же открыть глаза вручную, зачем-то отодвигает веки. Спустя очень продолжительное время он обращал внимание на окружающих его и порядком раздраженных людей, будь-то они взялись из воздуха. Несмотря на то, что сухожилия на обеих руках были разорваны у Ритуза, Рис собирался в разы медленнее и неспешней. В лагере подготовка была не только у инженеров, но и у подопытных. Первое: оденься, пока спичка не догорела до конца. Второе: волосы должны быть всегда расчесаны, абсолютно всегда. Третье: гигиена. На самом деле, свод правил всегда пополнялся. Как мыть руки, сколько минут, какую часть зуба в какой очередности чистить — и еще много деталей о жизни, прописанных там. Но Рис просто сдирал эту бумагу со стен и писал заметки на обратной стороне. Первые три правила оставались висеть на стене просто потому что за их нарушение следовало наиболее суровое наказание. Хотя от Риса было достаточно и того, что он не ел сорванные листы бумаги, а всего лишь вел на их обратной стороне свои записи.

Закончить с утренней рутиной оказалось вообще ни в коем случае не просто. За завтраком Рис перемалывал в труху все, чтобы им не дали, будь то котлета, запеченная картошка, овощной суп или просто яблоки. Что это могло дать, Рис не обязывал себя объяснениями.

На уроках для подопытных Ритуз выкрутился и смог прижать ручку под шину на запястье, где еще заживали порванные сухожилия. Этого было предостаточно, чтобы зачеркнуть хоть какой-то ответ. Результаты письменных тестов им не объявляли, все равно они требовались только для отчетности и статистики. Зато Киноварь, тот же, что объявлял догонялки, познакомил их между собой. Это пришлось даже кстати, раз слова, по-видимому, под каким-то запретом среди подопытных.

Пианист, как он и думал, прожил в лагере около полугода, тоже достаточно долго. Его забрали из одной семьи в империи, как это обычно и происходит. Что его больше удивило, Пианист еще примерно год пребывал на подготовке в лагерь. Для эксперимента с восстановлением вымершего языка им приходилось волей не волей заменять любые языки на латынь, но откуда беруться новые дети, которые знают основу, он впервые услышал.

Рейка Рекет, который даже не Рис, оказался еще и не человеком, а скорее гомункулом или куриным бройлером. Технически, Рис считался синтетическим человеком или биороботом, но в разных случаях инженеры сходились на разных выводах. Киноварь же во время второго поколения не вдавался в подробности. Что важнее, одним из опытов над Рисом была попытка создать человека, который может прожить дольше положенного. Не долголетие, а именно преимущество в прожитых уже годах. Другими словами, на нем испытывали метод, при котором сознание должно было прожить в два-три раза дольше, чем тело, но за тот же отрезок времени. И Рис из-за этого самого способа должен был уже считаться старшим среди них, где-то в эти самые два-три раза. Ритуз только повернулся оценить масштаб трагедии, как Рис оправдал его ожидания. Он заснул еще посреди теста, написав только имя на листке, и до сих пор не проснулся. Будущее инженерии однозначно не в тех руках.

Помимо этого, Ритуза с Пианистом предупредили, что из-за проблем с памятью Рис может забыть порой свое собственное имя, вообще кого-то из них двоих или то, как они все оказались в лагере. В первую очередь Ритуз хотел спросить, помнит ли он еще как говорить, но упустил момент. Если вспоминать, то примером амнезии Риса была да хотя бы его собственная кличка. Все, кроме некоторых инженеров, просто звали его Рисом, раз он так представлялся. Сам Рис, по словам Пианиста, уже и не помнил, в чем была причина. Просто это то, что он смог запомнить из своего имени. Раз на то пошло, само его имя “Рис” наталкивало на мысли, что какие-то твари посильней пожрали тараканов в его голове и захватили контроль.

Смотря на все это, Ритуз невольно вспоминал теории, которые предлагали дети, побывавшие в лазарете, касательно этого момента. Кто-то шутил, что Рис — человеческий гомункул, выведенный из рисовой крупы. Несмотря на все странности, кличка Риса действительно заменила имя. Также многие подозревали, что среди инженеров должны быть родители Риса, родственники или, по крайней мере те, кто будут знать, откуда он тут взялся. Про Ритуза Киноварь тоже сказал пару слов, но примечательного он для себя не отметил.

После уроков за обедом Пианист продолжил отвлекать Ритуза вопросами от собственных мыслей.

— К примеру, Ритуз.

— Что еще? — Ритуз пытался выпить свою порцию супа — сухожилия еще не зажили и держать столовые приборы в руках не получалось. Тарелку и стакан можно хоть локтем наклонить.

— Из чего у тебя ребра?

— Обычный приоритетный камень.

— Ага, а как его добывают? — Пианист сильнее расплылся в своей глуповатой улыбке.

— В лаборатории.

— Вижу, дальше ты все равно не знаешь. Ну и ладно, — сказал Пианист.

— А ты знаешь? — Ритуз посмотрел на него.

— Я вообще все знаю. Но не могу вспомнить.

Вот как. Ритуз отставил тарелку супа, пережевывая морковь и макароны. Картошки в нем не было, и не странно, на севере она сильно мерзнет

— А почему ты оставался в лазарете целый месяц? — Пианист ел медленно, много говорил.

Тут Ритуз и сам хотел бы знать. Без выгоды инженеры не пошли бы на то, чтобы даже от экспериментов его на время освободить. А сухожилия — просто предлог для них.

— Может, операции. Или другие эксперименты под наркозом, — это правда, что Ритуз экспериментов в лазарете не помнит. Но он в жизни не поверит, что остался там просто так, не как подопытный.

— Точно операция?

Ритуз посмотрел на него. Пианист продолжил.

— Риса там не было, а он часто присутствует на операциях.

— Ты же сам видишь, — Ритуз кивнул на Риса, — он здесь, занят.

Пианист не унимался.

— У тебя что, фиолетовая голова?

Ритуз тут уже даже если захотел бы, не ответил. Он не понял.

— Фиолетовая?

— Или красная, или синяя. У тебя с Рисом у обоих один цвет.

Ритуз уже и забыл.

— Синие волосы?

— Наверно, — ответил Пианист.

Ритуз уставился на стол, думая. Он же сидит перед Пианистом, тот может видеть цвет волос. Ритуз снова посмотрел на Пианиста.

— Вроде геном пытались изменить.

— Изменили?

— Я не проверял, — Ритуз допил компот.

— Видимо старый эксперимент. Я его не помню, — ответил Пианист. Хотя по нему и так было видно, что волосы не синие.

— Ясно, а ромб? — Пианист указал на свой левый глаз. Но Ритуз уже доел и оставил доедать его.

После обеда, если опыты занимали не так много времени, Ритуз уходил из корпуса к маяку со своими записями. Календарь ночного неба и график экспериментов не совпадали, так что не все события в космосе получилось застать. Где во второй половине дня пропадали Пианист или Рис — тоже оставалось загадкой. Ладно Рис, который большую часть времени будь-то спал с открытыми глазами. Но у Ритуза даже предположения не складывались, чем Пианист вообще может себя занять на длительное время. Будь-то наспех придуманный воображаемый друг, так выглядел Пианист, когда резко пропадал и резко снова появлялся. Так, проходя коридоры в направлении к выходу, Ритуз вспоминал устройство корпуса. Есть библиотека, ее часть открыта в ходе эксперимента. Есть улица, территории до забора хватает. Есть еще спальня. Остальные помещения попеременно открываються и закрываються. Весь этот коридор вообще состоял из помещений, где было запрещено бывать.

В один такой день Ритуз специально вернулся с маяка раньше только чтобы найти в это время Пианиста. Но ни на улице, ни в библиотеке он Пианиста не встретил. В спальне на кровати сидел Рис и складывал какие-то фигуры из бумаги просто уставив глаза в одну точку перед собой. Ни под кроватями, ни снаружи под окнами, ни в тумбочках, куда и так поместиться невозможно, но Ритуз проверил, нигде Пианист не попадался. Тогда Ритуз стал дергать ручки дверей, что когда-то раньше были отперты. Некоторые из них действительно поддавались. Он встретил даже Берилла и еще пару человек, чьи имена ему не называют, запрещено, но Пианиста нигде не было видно. Остались заперты только часть библиотеки и кабинеты с инженерами. Пока Ритуз в пустую тратил время уже приблизился ужин, а за ним и отбой.

— Рис? — за столом с краю сидел Пианист.

Ритуз подошел посмотреть на него. Пианист перед ним вел себя достаточно глупо, чтобы оказаться настоящим. Он читал какую-то красную книгу, что достал прямо с полки сзади себя и развернул ее вверх ногами. Если ему так удобно, то что можно возразить.

— Ритуз? — Пианист заторможенно снова заговорил с ним, — Если ты уже здесь, здесь что написано?

Пианист не спросил его, почему он в корпусе. Может, потому что уже вечер и скоро будет сбор в столовой. Тот указал на перевернутое содержание книги вместе с указанием страниц. Какая-то поваренная книга. Ритуз развернул для начала книгу нужной стороной.

— Так читается?

— Ой, Ритуз, что-то зрение село, — Пианист потер глаза и приблизил к себе текст, — Три, четыре, пять, так, двадцать, тридцать. Это что, просто книга с последовательностью чисел? И так все страницы вплоть до конца?

Хоть и не слепой, но Пианист не мог прочитать обычный текст. Проблема не может быть в языке, он говорит на латыни. И при этом он не боиться резко заявить о том, что не может читать.

Ритуз что-то подумал но тут же забыл. Вместо этого в голове появились странные слова.

“Хорошо, что сегодня только вторник”.

Ритуз растерянно глянул на Пианиста, но ничего нового не понял. Откуда эта мысль вообще появилась, она же не его? И что было бы, будь сегодня не вторник, а среда или четверг.

Но ни завтра, ни послезавтра Ритуз не повторял свой цирковой номер. Знания для выживания всегда стоит отличать от любопытства.

Во время отбоя полагалось спать, Ритуз поддерживал эту идею, но вот Пианиста можно было увидеть сидящем у двери, которую обязательно подпирали стулом. Стул принесли когда-то из столовой и оставили только из-за этой цели. Теперь понятно. Если так подумать, странно, что инженеры пустили на самотек то, что ночью здесь будь-то призраки скребтись начинают.

— И какое предложение ты дал бы инженерам? — спросил Ритуз. Оказалось, в ночное время суток Пианист охотней поддерживал разговор. Ритуз обнаружил это, когда просыпался посреди ночи. Почти каждый раз Пианист бодрствовал.

— Они так и так каждое отклоняют. В последний раз им не понравилась гениальная идея с браслетом. Когда за каждое определенное событие тебе дают определенные бусины. Так намного быстрее, чем читать досье каждого.

Это еще что за браслеты дружбы.

— Я понимаю, почему они отклонили такой запрос, — Ритуз посмотрел на него. Пианист расселся возле двери, что вела в коридор, и следил за обстановкой через замочную скважину. Ритуз привык не задавать все вопросы сразу, лучше как-нибудь в другой раз.

— А что им нужно? Прицеплят скрепками значки на одежды? Они будь-то прошлись под дождем из степлера, — рассыпался в вопросах Пианист.

— Все равно твою группу крови они и так знают, больше инженеры и не спрашивают.

Пианист согласился. Так-то, сам себе Ритуз думал до недавнего времени, что имена не используют во имя бюрократии и заметании следов. Может, от части так и есть, но просто возможно, что имена просто забывают.

Пианист отвернулся на время от замочной скважины, чтобы оглянуться на Ритуза, и снова развернулся к двери. Он сидел на полу, согнув колени.

— Ты и не спал? — спросил Ритуз.

— Тут Аметист пришел, — Пианист ответил с другого конца зала, — У меня уже исчерпались идеи, как над ним подшутить.

Ритуз оставил мягкую постель и все таки заставил себя пойти понаблюдать. Идти пришлось аж до противоположной стены, так что он уже пожалел, что вообще поднялся. Теперь, чтобы снова лечь спать, зал придется снова пересечь от одного конца к другому.

— Этот Аметист прям за дверью? — Ритуз пока о нем только слышал несколько раз, но слабо представлял, чтобы герой всех тех инцидентов правда существовал и его даже можно было увидеть, услышать, подышать с ним одним воздухом. Ритузу неожиданно пришла версия, что лагерь просто стоит на месте добычи полезных ископаемых. Когда-то он все-таки догадается, откуда пошла манера на эти имена инженеров.

Пианист просто отошел от двери и Ритуз тоже заглянул в скважину. Раз слух у него бесполезный, как и один глаз, то хотя бы на куриную слепоту жаловаться не приходиться. В дверной щели виднелось что-то едва разборчивое. Затем это что-то почти бесшумно, только с шорохом, отдалилось и, вроде даже, поднялось с пола. Означало, там правда кто-то был.

Если это и есть Аметист, он наклонился снова и напротив глаза Ритуза оказался его. Единственное, чего в этот момент боялся Ритуз, это лишиться и второго глаза по очередной глупости.

Пианист молча стоял в паре шагов и ничего не спрашивал. Складывалось впечатление, что он уже забыл, что делал.

— Аметисту что-то надо? Зачем он вообще приходит? — спросил Ритуз у Пианиста. Кажеться, Аметист по какой-то причине так и не вступит в разговор, чтобы не случилось.

— Ты думаешь, он со мной разговаривает? Явно не когда он в таком положении.

Раз так. Ритуз вернулся в удобную постель. Пианист уже остался искать что-то еще интересное, помимо гляделок через замочную скважину. Шум он периодически вызывал, открывая окна или перетаскивая и так немногочисленные вещи, но глухому Ритузу это неудобств не доставляло.

Большую часть времени длились эксперименты, остальное — он сидел у Вендиса. Уж по сравнению с Рисом деда можно было назвать болтуном. Правда, о существовании других тем, кроме физики, он не подозревал. Или Ритузу уже начинало казаться.

Не самое приятное событие, но в один день наконец закончили подготовку последнего практического теста этого несчастного поколения. В первый раз Ритуз предполагал, что их снова отправят на догонялки, но уже с какими-то изменениями, или еще какое-то соревнование. Пианист казался ни в чем не заинтересован, а Рис просто сделал бы то, что от него требовалось, даже если бы он не помнил, зачем и кто его об этом попросил.

Ритуз увидел свою фигуру в кресле, которая уставилась сквозь него. Тогда сзади него должен быть Пианист. И вправду, фигура смотрела на Пианиста укутанного в одеяло возле камина. Его пытаются сжечь? Сам Ритуз, осматривая себя, удивился своей одежде: его заставили одеть какое-то несуразное розовое платье с оборками на рубашке и короткими рукавами. Точнее удивился Ритуз в воспоминаниях, сам то он уже успел привыкнуть. Пианист также был одет в такое же.

Интерьер помещения заслуживал отдельного внимания и уже больше приковывал взгляд. Это место точно не находилось в лагере, и даже не в их временном промежутке. Скорее уже восемнадцатый век, может и девятнадцатый. Тогда и не странно, что они в платьях. Спасибо, что хоть не в лосинах.

В комнате самыми интересными выглядели часы с маятником и портреты на стене. Фигура Ритуза,тем временем, подошла к камину, рассмотреть, в каком состоянии находиться Пианист. Одеяло прикрывало еще какую-то миску на кофейном столике. Хорошая ручная работа: ножки стола выглядят, как морские волны. По крайне мере, они очутились в месте, где у людей есть чувство прекрасного. Под покрывалом оказалась медная кастрюля с водой, в которой, зачем-то, лежала левая рука Пианиста. Ритуз аккуратно поднял ее из теплой воды, но она выглядела как-то не так. На ней собрались какие-то прозрачные кристалики, похожие на стекло. Кожа приобрела четкий синий цвет, почти как если бы это была перчатка. Он проверил и правую руку. Помимо всего марафета, на каждой из них чем-то были написаны латинские цифры и резус-фактор. Кто бы это не написал, он бы еще оставил пунктирные линии, где сделать разрез. Надпись немного, но стерлась при стирании. По цвету и запаху напоминает чернила. Ритуз проверил свои конечности и у него тоже записали группу крови: на рукавах и ногах.

После этого фигура глянула на лицо Пианиста. Ясное дело, он отлеживался сознания. Тогда Ритуз опустил его руку обратно в воду и немного отодвинул кресло от камина, чтобы они тут все не сгорели. Наверно, тогда Ритуз уже стал рассматривать странный вид комнаты в мельчайших подробностях. Не только в решетку камина словно вложили душу, а как же каждая рамка на стенах, которая отличалась собственными узорами и перекатами. Здесь можно было просто засмотреться.

Если это и есть итоговый тест, то не стоит задерживаться на одном месте. Это в интересах Ритуза, если он планирует пережить этот эксперимент и увидеть следующее поколение. Фигура нажала на ручку двери, но та не поддалась. Он снова толкнул двери, но они оказались закрыты. Кроме них он нашел только одно открытое настежь окно. Учитывая состояние Пианиста, это оказалось крайне странно. До этого момента Ритуз не беспокоился, куда делся Рис. Вполне может быть, что он просто запер их и смылся выполнять условия испытания. Но тогда бы он не заботился о Пианисте.

Вид из окна тоже отличался. Отсюда не виднелись ни берег, ни лес. Снег, конечно, лежал, но это могла быть и просто зима, а не особенность региона. Другими словами, они могли быть и не на севере прямо сейчас. Еще он заметил, что это был, как минимум, второй этаж. В темноте Ритуз мало что увидел, поэтому запер окно, пока еще не заработал пневмонию. Кроме шума заверюги и треска дров ничего не было слышно. Он снова обернулся на Пианиста. И что делать дальше? Рис уже куда-то делся.

Фигура решила изучить место, раз больше заняться нечем. К примеру, стоило прочитать имена людей на портретах. Имена под картинами и вправду не были похожи на те, которые он слышал. Из знакомых ему попалась только парочка штук на латинский манер. Может, спустя года он еще узнает какие-то из них. Но выгравированные имена по-прежнему выглядели, как набор букв. В комнате, видимо в гостиной, не нашлось ни книг, ни газет. Стояла ваза на полке с какими-то цветами, но и их он не узнал. Их даже описать было никак, просто незнакомые цветы. Затем монотонный шум прорезал звон стекла. Он с перепуга схватился за подсвечник, но увидел только Риса возле окна, завернутого в одеяло. Здесь разве так холодно? Теперь уже поздно задаваться этим вопросом, раз окно разбито.

Рис невозмутимо прошел босиком к камину.

— Ритуз? В этом поместье почти все застелено коврами. Если ходить в туфлях, можно затоптать некоторые улики — Рис неожиданно решил заговорить. Ритуз уже было думал, что он пропал. К слову, Рис расхаживал не в платье, а в простых рубашке и брюках.

— Ты снова умеешь говорить?

— Если надо, переодевайся, — Рис ткнул пальцем куда-то внутрь комнаты и добавил, — Туфли снимешь.

— Рис, это откуда взялось, — Ритуз показал цифру на руке.

— Это? Я написал. Скажешь спасибо, когда нам всем поотрывает руки и придется искать где чьи, — Рис даже улыбнулся из добродушия.

— Во-первых, вряд ли тут кто-то будет заниматься переливанием. Во-вторых, при каких таких обстоятельствах нам их поотривает?

— Да при любых.

Не дойдя до Пианиста Рис развернулся и забрался обратно на подоконник. Он схватился за верхнюю часть окна, подтянулся и испарился. Ритуз даже не успел сформулировать вопрос, но подсвечник решил оставить при себе на разный случай. На каком-то сундуке за шкафом в том направлении, куда указал Рис, лежало еще пару наборов одежды. Когда он уже переоделся, спрятал платье подальше в сундук. Помимо простыней и одеял там оказалось еще только другое платье, голубое. В любом случае, он хотел не цвет сменить. Кроме того, выпал шанс подшутить над Пианистом. Довольно скоро кто-то отпер двери. Перед ним снова показался Рис.

— Надо отнести Пианиста в другую гостиную.

Фигура сначала будь-то не услышала Риса, приняв эти слова за свой внутренний голос.

— Ты меня слышишь? Ты будешь брать его за плечи или ноги? — Рис снова спросил его.

— Ты мне? — Ритуз с недоверием на него повернулся. Рис уже сцепил руки под плечами Пианиста, что без сознания. Ритуз растерянно взял его ноги и они куда-то направились. Коридоры выглядели еще страннее: высокие потолки, каменные лестницы. Часть дверей были подперты стульями. Из-за выключенного света и канделябра в руке, складывалось ощущение, что они вдвоем прикончили Пианиста.

— Что вообще случилось? — может, хоть Рис знает.

— У Пианиста отморожена рука, у тебя мозги. В доме за время, что вы дрыхли, началось расследование, но еще никого не убили.

— А у тебя мозги в мусорке. Ты даже не помнишь, как тебя зовут, — огрызнулась фигура Ритуза.

— Я хотя бы не бью окна.

— Ты только что разбил одно! — Ритуз остолбенел с такой несправедливости.

— Ты его запер, поэтому ты его и разбил, — Рис открыл дверь локтем и они занесли тело в какую-то комнату с холодным камином. Скоро дерево снова стало потрескивать.

— Пойду займусь делом, а вы тут развлекайтесь. Только не используй приоритет, — несмотря на незапертую дверь, Рис снова направился к окну.

— Так, почему у Пианиста вообще обморожена конечность? Он даже чумой не заражен!

— Наверное усложнение теста, откуда мне знать? — он снова подтянулся к окну на следующем окне и пропал из поля зрения.

Ритуз оставил Пианиста отогревать в гостинной и ушел исследовать особняк. Иначе этот дом не назвать: бесконечные коридоры и комнаты, что никак не заканчиваются, но не предназначены под кабинеты для врачей. Сложно было заставить себя в это поверить, но такое просторное помещение отвели под обычный жилой дом. На первом этаже комнаты чаще использовались под разные нужды, а не как спальни, так что Ритуз начал проверять поместье с него.

— Так мне? — он хотел спросить Риса, много ли в смысла в ходьбе босиком, но вспомнил, что вокруг больше никого нет. Он то найдет дорогу обратно в гостинную, где остался Пианист?

Не задумываясь о многих вещах, Ритуз стал проверять двери одну за другой — и все заперты. Так продолжалось, пока он не добрался до высоких двойных дверей, что заметно отличались от остальных. Ритуз не спешил заходить в большой зал через главный ход и проверил остальные ходы в округе. Как и ожидалось, ответвление коридора огибало большой зал, похожий на актовый, и вел к какой-то незапертой коморке. По крайней мере воды здесь было предостаточно, словно кто-то пооткручивал трубы с батарей.

Каморка оказалась большей, чем казалась. За столом удивленно сидел Рис с куском хлеба в руке.

— Я даже бутерброды не успел нарезать. Ты прям следом шел, что ли?

— Ты на испытании есть вздумал? — Ритузу кусок в горло не лез идти на кузню в таком незнакомом месте.

— Да я каждый день оказываюсь в незнакомом месте в кругу людей, которых вижу в первый раз, но все они меня знают, — невзначай бросил Рис.

— Тебе передавали какие-то инструкции по испытанию? — Ритуз начал подходить к главной теме.

— Расследование? Да. Вот-вот должны были кого-то убить, поэтому я уже не будил тебя. Да и сейчас я в процессе расследования, кто преступник. Так что можешь идти обратно. Только главное, не используй чертов ветер, — Рис помахал от себя рукой, возвращаясь к своим будущим бутербродам.

— Я не нужен в расследовании?

— Зачем? Слушай, тут орудует маньяк и, возможно, в коридоре ты не наткнулся на мертвое тело только благодаря тому, что все сейчас заперты в своих комнатах, — пытаясь сплавить Ритуза, Рис начал голодно есть, будь-то ему обычно запрещают.

Ритуз демонстративно оглянулся.

— Не вижу, чтобы тебя заперли.

— Если ты планируешь все же вмешаться, чтобы я тебя видел. Сейчас поем и идём снова опрашивать подозреваемых.

— Ты у меня тоже под присмотром, — Ритуз указал двумя пальцами на Риса и перевел их на себя, — А с чего приоритет запретили в условиях? Какой инженерам от этого толк?

— С приоритетом расследование стало бы нечестным, это же и так понятно.

И звучали слова Риса подозрительно. Хотя бы потому, что вообще звучали. Ритуз по-прежнему пользовался приоритетом для частичной замены слуха, но запрет приоритета никак на нем не отразился. Возможно ли, что наблюдатели оценивают нарушение правил просто наблюдая? Тогда они еще не догадались, как он избавился от трудностей глухоты? Или же Рис просто соврал.

Ритуз мог уже отправиться на допрос, но вместо этого пришлось ждать этого буквоеда. Ритуз не вытерпел бы еще ни слова от Риса, так что стал лазить по шкафам. Те пришлось открывать аккуратно, чтобы распиханные по полкам кастрюли и сковородки не падали на голову.

— Где ты вообще достал еду на этой кухне? — Ритузу пришлось задать вопрос.

— В подвале. Видимо, здесь не используют обычный погреб на улице.

Наконец Рис отложил кухонный нож с батоном и направился к двери. Перед тем, как выйти в коридор, он оглянул Ритуза с ног до головы.

— Ты так и пойдешь, в туфлях?

— Да сдались тебе эти туфли. У тебя вон, все одеяло в крошках.

— Не думаю, что преступник тоже станет разбрасываться крошками или песком и что из-за меня мы спутаем след, — Рис поспорил с этим. В любом случае, Ритузу сначала пришлось сбросить обувь, прежде чем выйти с кухни.

— Теперь мы можем опросить свидетелей?

— Они разместились на втором этаже. Но свидетелей чего? Убийства пока не произошло.

Рис выглядел раздраженным и синюшным. Ритуз не мог не обращать внимание на постоянный стук зубов.

— Тут что, настолько холодно?

— Здесь? Где-то на десять градусов ниже нуля, — простучал зубами Рис.

— Тем более. Разве в лагере это не считается концом лета? — может, Рис притворяется, чтобы сбить его с толку.

— Пока инженеры используют обычное отопление, здесь максимум камин растопят. И даже теплую одежду не найдешь, чертово поместье.

С опозданием Ритуза окутало понимание их положения: Пианист с обмороженной рукой остался спать у камина и, не исключено, что он сгорит или еще чего; он с Рисом ходят босиком по чужому дому и готовятся к допросу жильцом этого места. Тот факт, что в доме прячется убийца, пугал не больше всего. За этой волной осознания Ритуз обнаружил, что они повернули на лестницу.

— Здесь живет всего одна семья? — широкая мраморная лестница выполняла ту же функцию, что и все остальные, но количество вложенных усилий его поразили.

— Ты чему удивляешься?

— Столько усилий в никуда. Боже, куда мы попали. Эти люди могли столько сделать, если бы их направили в другое русло, — Ритуз поражался всем видам исскуства, которые намешали в одном жилом доме. Невероятное количество труда здесь преобразили в простой внешний вид повседневных вещей.

— Ты сейчас обидел в мире как минимум одного скульптора, — Рис отвечал спокойно, будь-то уже знал очевидные вещи и не давался диву по пустякам. Аккумулировал лишнюю энергию.

— На счет подозреваемых. Всего в поместье сейчас находиться семь человек: один хозяин поместья и трое должников, которых он созвал. Известно только, что в поместье грядет убийства одно за одним.

— Нам просто нужно сказать, кто преступник? — Ритуз еще не сталкивался с такими исковерканными экспериментами. Операции и вакцины казались намного приземленнее.

Повернув несколько раз, они оказались перед нужной дверью. Как выглядит это чудовище архитекторской мысли — оставалось только догадываться.

— А на улицу ты выходил? — вдруг спросил Ритуз, пока они не зашли к подозреваемому.

— В чем? В рубашке? — Рис никак не ответил и только отодвинул стул от двери, — Кстати, нам по пятнадцать и мы с юридической палаты из города.

Ритузу не дали времени на размышления, когда кабинет открылся перед его носом.

— Чарльз? — мужчина за письменным столом поднял на них глаза. Сильно дружелюбным он не выглядел, но и Ритуз себя со стороны не видел, чтобы дать оценку. В целом, мужчина перед ними выглядел в чем-то подходящим для этого несуразного места: странный костюм то из вельвета, то как из ткани для штор. Где-то рюши, где-то строчки бессмысленные.

Такие люди были обычным явлением во время испытаний. По сути, единственная возможность увидеть обычных людей вживую, хоть и не с этой эпохи.

Человек за столом отложил перо, но не поднялся. Рис сам прошел вперед в кресло, указывая рукой на Ритуза.

— Я привел с собой помощника, Карла.

— Карл, да? Я Генрих, — пока дед, оторванный от работы, рассматривал Ритуза, тот топтался на месте. Как ему пройти дальше, если он не способен аккуратно запереть дверь. С перерезанными сухожилиями он облокотился на ручку и закрыл дверь локтем. Возникла разве что минутная заминка.

— Так что вы нашли? Убийство произошло? Мне не зря пришлось отозвать домой всю прислугу?

— Сейчас мы собираем собрание по этому поводу, — Рис будь-то не ощущал скованности. Он перекинул ногу на ногу и взял в руки чайник на столике рядом.

— Хотите чаю?

— Этой мой кабинет, так что нет.

Рис обернулся на Ритуза, но тот мотнул головой, так что Рис подставил только одну кружку. Как у себя дома, Рис сам себе налил чашку чая, хоть и остывшего. Видимо, в еде он действительно не привередлив.

— У вас не найдётся яблочного пирога или печенья? — как же Ритуз ошибался. Пытаясь не улыбнуться стоя в таком серьезном кабинете, ему пришлось прикрыть лицо ладонью. Чего вообще есть примечательного в этом кабинете? Помимо центральной точки комнаты, непосредственно широкого стола из дерева, под стеной тут и там стояли разной высоты деревянные шкафы. Иногда ряд заканчивался и между ними втиснулись узкие столики со статуэтками, часами, рамами и другими миниатюрами. Напоминало гнездо сороки. Ритуз всмотрелся в рамки на полках: везде были изображены этот дед с какой-то женщиной.

— Вы пришли ко мне сообщить про общий сбор? — сухо спросил Генрих.

— Все верно. Можно для места разговора выбрать столовую на первом этаже? — Рис ответил не сразу, отпивая чай.

— Не вижу в этом никакой проблемы, — местами седой мужчина с узловатыми руками переплел все пальцы вместе.

— Тогда мы позовем всех.

Рис не допил чашку чая, но мерными шагами удалился. Ритуз чуть не забыл и сам выйти из кабинета. Когда Рис уже сам закрывал за ними двери, Ритуз видел, как Генрих с пером в руках снова читал прежний документ. Если бы не знать, что здесь сидит и работает человек, то и не догадаешься. Прогуливаясь по мертвенно тихому поместью, не похоже на то, что здесь где-то есть живые существа. Несмотря на все побрякушки этот человек справляет скромное и обыденное впечатление.

— Этот кто он там, он женат?

— Генрих? Когда я в первый раз представился, он сидел в кабинете с любовницей. Но из-за общей ситуации он ее тоже отправил домой.

— И как он тебе только поверил, — Ритуз не скрывал своих подозрений. Пусь Рис о них знает, ему то что.

— Остальных позвать намного проще. Одна из них — старая самодостаточная женщина. Еще есть мужчина пьяница и другой мужчина азартный игрок, — Рис не заинтересован в болтовне сразу вернулся к главной теме.

— Это все понятно, но ты заметил, что было у него на ногах?

— Что? — Рис насупил брови, немного удивившись вопросу.

— Да я готов поклясться, этот Генрих точно заполнял свои отчеты сидя в туфлях на каблуке, — когда Ритуз стал говорить, Рис закатил глаза, но все же он договорил, — И я могу хоть поспорить на ставку, что еще и в колготах!

— Генрих, как и остальные, среди подозреваемых. Но детектив не должен оставлять никакие следы, — Рис проигнорировал часть вопроса.

Не доходя до поворота, Рис остановился. Он принялся отставлять стулья, что сам до этого и притащил с других комнат.

— Как меня зовут? Я забыл, вроде Чарльз? — Ритуз спросил, пока еще была возможность.

— Ты как будешь улики собирать? — теперь Рис выглядел еще удивленней.

— Ты сам выбрал одно и то же имя, просто разные формы.

— Тогда раз я Чарльз, то ты, думаю, Карл, — естественным образом ответил Рис.

— Ты сам забыл? — он понижал планку для Риса все ниже, но куда еще то. Не утруждая себя ответом, Рис прошел три двери и постучал по каждой.

— Думаешь, откроют после такого?

— Если живы, почему нет.

Но двери не открылись. Рис постучал еще раз, но не последовало ни шороха. Тогда Ритуз потянулся к двери напротив, но был оттянут за воротник.

— Ты издеваешься?

— Я пойду проверить, смотри за коридором, — на этих словах Рис переступил через подножку Ритуза и медленно зашел в комнату. Двери остались слегка приоткрытыми, но Ритуз просто распахнул их и теперь стоял на пороге. Обстановка была не радужной — словно здесь прошелся шторм. Просто свалка чьих-то вещей.

По-видимому, никого не найдя, Рис пробежал мимо него, чуть не сбив.

— Один человек есть, — крикнул он из соседней комнаты.

Ритуз пошел проверить уже вторую спальню. Все вещи разбросаны по полу, как и в прошлый раз. Но посредине теперь лежал перевернутый тяжелый стул, а стеклянные двери на балкон заперты. В предыдущий раз его не было. Рис присел на пол возле перил, что-то высматривая внизу. Ритуз обошел все вещи, пытаясь наступать только на ковер. Добравшись до Риса, тот сразу начал раздавать указания.

— Нужно его поднять. Не хватало еще, если этот мешок с костями взорветься, пока будет падать.

— Боже, — на перилах связали веревку, а на ней висел худоватого телосложения человек.

— Найди нож, может он еще жив, — Рис отпрыгнул от тела и снова метался по комнате. Ритуз засомневался: они в силе еще что-то изменить?

Он только пошел искать нож, но Рис уже подбежал с каким-то. Вроде, он прибежал со стороны перевернутой тумбочки. Ритуз глянул в то направление — по ковру рассыпали яблоки и виноград, а тарелка рассыпалась в осколках.

— Я режу, — Рис предупредил его и послышался глухой хлопок. Тело все-таки упало. Ритуз положил руки на поручень, рассматривая упавшее тело. Это был мужчина в костюме, лица не видно. Рис рядом перескочил через перила и приземлился уже на снегу. Первой мыслью было остановить его или крикнуть, все ли в порядке, но Ритуз вовремя опомнился.

— Он там жив?

— Дыхания нет. Но он недавно умер, в течении получаса.

— Да? — но его вряд ли уже спасти.

— Это даже не важная подсказка, — Рис направил на тело револьвер и прозвучало три выстрела. Ритузу пришлось тоже спрыгнуть со второго этажа, чтобы успевать за ним.

— У тебя была причина?

— Его биологическая смерть уже наступила, поэтому выстрелы на него никак не повлияли. Зато мы посмотрим реакцию всех в поместье.

— Теперь мы выглядим, как убийцы, — эмоции накрывали с головой и погружали в какой-то бурлящий котел, но Ритуз не рисковал кричать при умалишенном Рисе. кроме того, ему было даже нечего добавить. Тело тоже выглядело непримечательно. Он потянулся к шее мужчины, — И это не похоже на расследование, знаешь. Так ты мог сразу всех перестрелять просто.

— Ты же слышал, что расследование могло закончиться и без смертей. Да и пистолет лежал у него, а не у меня.

— То есть, ты даже не подумал изъять все оружие? — по крайней мере, Рис казался Ритузу временами умным. Но и эту мысль он раз за разом ставил под сомнение.

— Детектив не стал бы забирать очевидное оружие, — тот развел руками, удивившись.

Ритуз уже проверил шею жертвы. Следы мало чем отличались от шрамов Риса на шее.

— У тебя такие же? — он спросил то ли с издевкой, то ли по делу.

— Если для себя интересуешься, то вешайся. Я тебя поддержу, — Рис ходил вокруг тела, что-то ища, — Третья комната, к слову, еще не проверена.

Рис присел возле какой-то неглубокой ямы в снегу. Ритуз тоже обратил на это внимание: зачем-то они же разбулись с самого начала. И, по итогу, место преступления оказалось на снегу. Могли и в обуви уже ходить. От ног, как и от тела жертвы, оставались заметные следы.

— Есть идеи, что здесь лежало? — спросил Рис.

— Да любая улика, которую мог забрать убийца.

— Так можно увидеть только примерный размер этой вещи. Немного больше чем тарелка или книга.

Ритуз оглянулся на стену дома. Кто-то же забрал, предположительно, оружие. Но следов нет. Сверху балкон второго этажа, снизу глухая стена. Может, из-за тени от балкона, но окон здесь нет, как и дверей. Ритузу больше было интересно тело жертвы.

— Что он рассказывал о себе? — на удивление, он сразу заметил на голове серйозную травму от чего-то тяжелого и тупого. Теперь становилось трудно сказать, от чего именно тот скончался.

— Этот? Мелкий вечно-пьяный вассал, что сильно задолжал Генриху. Но меня смущает, почему он представился, как Атанасий.

— Атанасий? — это имя тоже не латинского происхождения, поэтому Ритузу ничего не говорило.

— Вы без меня даже не перезнакомились? Хорошо, Ритуз, как тебя зовут по-настоящему? Я так понимаю, Пианист тоже не знает.

— Ритуз? Ну еще у меня есть своя, как бы, фамилия. Ретикул. Но инженеры считают её просто за второе имя.

— То есть, ты очень давно в лагере, да? Иначе у тебя было бы нормальное имя, а не это, — Рис не стеснялся спрашивать что-то прямо.

— Я хотя бы не крупа, — Ритуз чувствовал, что лучше быть Ритузом, чем Рисом.

— У тебя не какая-нибудь амнезия. Ладно. С этим разобрались. Времени на знакомство или осмотр тела у нас мало, поэтому с этим закончили.

Уходя, Ритуз обернулся на тело. Они даже не попытались его спасти, хоть шансов у него и действительно не было никаких. Его соседи также вряд ли остались живы.

— Слуг и других работников мне дали пересчитать и осмотреть. Так что, я временно изъял все ключи от поместья. Сейчас все связки находятся на хранении у Генриха, — проговорил Рис. Если это правда, то становиться немного легче. Тогда никто, без вмешательства Генриха, ничего не закроет и не откроет. Двери можно считать запертыми только стульями.

— Вижу, что ты уже устал от меня, но надо выбраться из этого эксперимента. Все равно потом я стану куклой и тебе не придется меня терпеть, — снова говорил Рис.

Поднявшись на второй этаж, они вернулись к злосчастному повороту. Они уже потратили здесь определенное время, дед из поместья точно уже ждет их один в столовой.

— Ты так уверен, что Генриха не убьют?

— Пока что мы изучаем важные улики. Чем быстрее найдем убийцу, тем быстрее все закончиться.

— А Пианист вообще останется жив к концу теста?

— Он тебе даже не представился. Вряд ли вы близко знакомы, — Рис просто прямо говорил то же, что Ритуз уже понимал. Ритуз поплелся за Рисом, рассматривая погром вокруг. Сейчас, как бы то ни было странно, важно не только предотвратить остальные смерти и расследовать эту, но и пронаблюдать за Рисом. У него, если судить по информации у Ритуза, больше всего вероятности что-то выкинуть.

Рис — результат искусного дела — это Ритуз уже понял. В него вложили немало как и водорода, так и душ — это он узнал от Пианиста. Сама главная суть Риса хоть и не раскрывалась простым подопытным, но ни для кого не был секрет, что будет жить Рис дольше остальных. И уже тоже прожил гораздо дольше, чем кажется на вид. Для Ритуза вся эта история казалась странной: Рис появился на пустом месте, где о нем знает только определенный круг ученых, и в один момент от него также избавятся, когда эксперименты подойдут к концу. Жизнь Риса просто вела в никуда. Его мотивы Ритузу не были понятны. Что касается Пианиста, на его понимание Ритуз также тратил время, но дела обстояли еще сложней. Пианист интересовался многим, но ничем конкретным. Вечно улыбался, заземлял, но мало что нес действительно положительного и обычно переводил тему.

В третьей комнате оказалось пусто, так что они снова стояли перед первой. Вряд ли кто-то вернулся к себе, но Рис постучал в дверь и ему открыли, через время.

— Это ты? — голос показался женским, но в приоткрытой щели Ритуз не разглядел человека.

— Я со своим сотрудником из бюро, — Рис сказал это громко.

— А, — послышался разочарованный ответ. Дверь теперь открылась шире, — Я о вас слышала. Меня зовут Галатея.

— Здравствуйте, Я — Чарльз.

— У нас будет пару вопросов, — Рис запер за ними дверь и сразу прошел вглубь комнаты. Ритуз только удивлялся, как легко в такой ситуации Рис расположился на диване, беря с чайного столика печенье. Женщина медленно прошла к креслу напротив Риса и вежливо предложила Ритузу к ним присоединится. Стало немного неуютно. И после того, как она разлила им чай по фарфоровым чашкам, Галатея продолжала всматриваться в его движения и поведение. Кажеться, то, что они пришли к ней босыми, её волновало меньше. Ритуз ожидал от Риса каких-то дальнейших действий, но тот лишь немного съехал в кресле вниз и был готов заснуть в любую минуту. Начало разговора все откладывалось, поэтому Ритуз сделал вид, что надпил чай.

— Хороший сорт. Люблю зеленый чай, — он даже смог поднять глаза от пола.

— Да? Странно, у меня в чашке точно чёрный чай.

Ситуация преобладала не то направление, так что Ритуз следил, не затевает Рис как-то помешать. Тот еле держал глаза открытыми и сверлил дыру в Галатее, но она только добавляла в чашку еще сахара и смотрела перед собой. Даже рассматреть комнату шанса не выпадало. Пересмотрев возможные варианты продолжения беседы, что так и не началась, Ритуз выбрал стратегию допроса.

— Как у вас проходит визит? Никто вас не беспокоил? — у нее повесился сосед, спрыгнув с балкона. Возможно, она знает больше них о случившемся.

— Вы пришли задать вопросы про тот шум?

— Да, шум, — какой еще шум?

— Где-то с полчаса назад резко упало что-то с глухим стуком совсем рядом. Я не стала никак сначала на это реагировать, потому что вы же знаете Анастасиуса — не побегу я сразу ему помогать! — она резко подняла правую руку в гневе. На запястье кожа немного синела.

— Можно посмотреть вашу руку? — она показалась ему неестетсвенной.

— Можно поинтересоваться, зачем? — её вид перешел из возмущенного в крайне возмущенный.

— Нужно убедиться, что с вам все в порядке. Просто определим на вид, не серьезно ли это, — Рис вдруг подал голос. По всей видимости, по этому он уже и перетрудился, закрыв глаза и утонув глубже. Галатея же спокойно протянула руку ему, показывая синяк вокруг запястья. Худая и полупрозрачная кожа, видимые вены и кости, кототкий рукав зимой в доме почти без отопления.

— Сегодня холодный день, просто аллергия на мороз, — может, Галатея в это и верила, но это определенно был свежий синяк. Рис кивнул и снова прикрыл глаза.

— Потом шум продолжился? После того падения?

— Падения? Я слышала громкий стук, — она заметила эту лазейку и развернула, отправив обратно Ритузу.

— Вряд ли это было что-то еще. Так стук еще повторялся, или он прозвучал только один раз?

— Еще какое-то время будь-то происходил погром, летало все. Мало того, что он легко пьянеет, так еще и брезгует мерой.

Галатея изложила свою версию. То, что у всех них были заперты двери, все усложняло.

— Можно осмотреть, — не успел он договорить, как лицо Галатеи помрачнело, поэтому он сказал что-то другое, — вид из окна?

Так и не обследовав комнату, ему разрешили хотя бы пройти к окну. Рис съехал на диване еще ниже, уже оказываясь почти на полу, так что Ритуза было некому критиковать. Хоть они и собирались уже скоро уходить, Галатея демонстративно долила в кружки чай, но чашка Ритуза и так осталась нетронутой, так что она ее пропустила. Ритуз оставил это детское поведение с её стороны и осмотрел окно. Подоконник был широким, как это обычно и бывает в старых зданиях. Щеколда окна разместилась достаточно высоко, чтобы никто из них до нее не дотянулся рукой, но вся прислуга ушла по домам. Именно это окно было просто так не отпереть. Что касается вида, то просто подойдя к окну обзор не позволял разглядеть балкон слева. Но если подойти к краю и специально всматриваться, то это вовсе не невозможно. Расстояние от окна до балкона составляет где-то метр с лишним.

— Спасибо за сотрудничество, мы обязательно снова к вам вернемся, когда станет безопасно, — Рис говорил откуда-то далеко. Ритуз обернулся, чтобы увидеть его медленно идущего к выходу. Картина маслом: Рис опирается на стену, а Галатея идет рядом и что-то без умолку неразборчиво говорит. Ритуз с несмыкающимися руками попытался открыть дверь, но Рис сам нажал на ручку, вываливаясь в коридор мешком с костями. На удивление, он устоял на ногах, но шатался, как при землетрясении. Галатея поинтересовалась, не нужна ли им ее помощь, но Ритуз устал от этих десяти минут в гостях у нее больше, чем от обыска трупа перед этим. Она сама заперла дверь за ними и Ритуз с надрезанными сухожилиями на руках уставился на Риса, который ему эти руки и порезал.

— Ты хоть идти теперь сможешь?

— Мы бы уже могли бы рассуждать, кто убийца, но мы не осмотрели все тела, — его голос доносился, как из загробного мира.

— Я тоже думаю, что как минимум еще один человек умер.

Ритуз спорил сам с собой, противясь ситуации, но, в итоге, ему пришлось перекинуть руку Риса через шею и дальше идти так.

— Момент, — Рис отвлекся, подбирая вазу с тумбочки по дороге. Он вызвал у себя рвоту и уже позеленевший пошкандибал дальше, — Но у меня есть к тебе вопрос. Почему ты не выпил чай?

— Почему? А ты всегда пьешь и ешь все, что тебе дают незнакомцы? — хотя Галатея заметно лучшего мнения была о Рисе, чем о Ритузе. Странно, что решила усыпить его. Складывалось впечатление, что она и Ритуза отпустила только потому, что он ушел с Рисом. Что тот уже успел ей наплести, пока Ритуз представления не имел.

— Разве не интересно, что именно она из всех обитателей особняка пыталась нам помешать? Из-за тебя я не знаю, что было в твоей чашке.

— Разве не снотворное, как у тебя? — Ритуз заметил, что у них даже чайных ложек не было, чтобы положить сахар там, или на яд проверить. Но Галатея оставила ложку в своей чашке, будь-то открыто об этом заявляла.

— Уже и дверь нет смысла подпирать стулом. Убийства так просто не прекратяться.

— Это и есть, путешествие во времени? — Ритуз решил, что уже достаточно произошло, чтобы задать этот вопрос.

— Тебе что, наконец стало любопытно? — спросил Рис. Слышалась саркастичность.

— Я спрашиваю из-за выживания.

— Вообще не любопытно? — снова спросил Рис. Потом он все таки ответил, — Проще говоря, да, мы путешествуем во времени. Но что бы ты здесь не сделал, на наше время это не повлияет

— И я до сих пор думаю, как все обращаются к Анастасиусу или как его там — каждый раз по полному имени? — Ритуз перевел тему, идя в сторону лестницы. Вряд ли в интересах Риса проверить, жив ли там еще Пианист. Он скорее настоит на сборе улик.

— Что? Анис, Стас, Такса — что придумаешь. Какой в этом смысл, если ты его даже не видел?

— Пианиста?

— Таксу. Только это кличка, а не порода.

Так значит, он говорил даже не про Пианиста. Тем временем, Ритуз медленно направлялся в сторону столовой на первом этаже.

Глава: Приглашение сгореть

— Мне неудобно так тебя тащить, может на спину залезешь? — они вообще в этом году дойдут до нужной комнаты? Рис еле тащил ноги. Выглядело так, будь-то он сейчас в кому упадет, а не заснет. Ритуз опустил глаза вниз, ноги Риса действительно просто волочились следом и совсем не шли. Тогда и закрытые глаза стали навевать не то направление мыслей.

Было бы неестественно, если бы Рис умер в самом начале, поэтому сначала он уже в тишине дошел до столовой. За все время его ни разу не вывернуло на изнанку, и небо тоже выглядело темным. Похоже на ночное время. Остановившись перед двойными дверями, Ритуз проверил Риса, задав на пробу простой вопрос.

— Мы где?

— Перед столовой, — отвечая, Рис трогал рукой старые и широкие шрамы на шее: от веревки и от зубов. Будь-то это стало для него настоящим открытием, он не отнимал руки от шеи. Ритуз уже видел их, но не так подробно. Что важней, ничего на теле он не нашел. Обычное отравление.

— Все, я выспался, пошли смотреть тело, — Рис оперся на стену и вяло поднялся на ноги.

Ритуз приоткрыл двери, уже готовый к любому виду. Сердце все равно пропустило пару ударов, когда перед глазами предстал труп Генриха за длинным столом. Он был заставлен разными продуктами, за неимением полноценных блюд, но он точно уже не был живым.

Ритуз ступил шаг или два в зал, но Рис потянул его за шиворот обратно в коридор. Он хотел наконец накричать в ответ, но застыл на пару мгновений от кровавого зрелища. Пятна крови свидетельствовали о том, что в Генриха стреляли.

— Сверху, — Рис сказал это по-прежнему держа его за воротник. Рис с трудом стоял прямо и, возможно, просто держался таким странным образом. Перед глазами Ритуза в этот момент все равно было тело Пианиста на люстре. В крови, лицом вниз, и начавшее гореть. Свечки упавшие с люстры также распространяли огонь. Здесь начался пожар.

— Вау, — Рис что-то ляпнул и послышался грохот, от которого задрожал пол. Люстра перекосилась в падении, но все равно скрыла тело Генриха под всем хрусталем и металлическими украшениями. Тело Пианиста под огнем осталось лежать среди обломков. Пока Ритуз в ужасе застыл, Рис подошел ближе. Стол, на который упала люстра, тоже переломался, щепки разлетелись по столовой. Когда Ритуз заметил, что Рис вытаскивает кого-то или уже что-то из-под обломков, то не заметил, как сам начал делать то же самое. По телосложению можно было судить, что это был ребенок. Генриха с трудом было видно под всеми обломками и языками пламени. Рис схватил какой-то стул, еще не в огне, и с помощью его отодвинул маленькую часть завала. Он что-то все продолжал высматривать, а огонь подбирался ближе. Ритуз думал его оттащить, но оставил. Рис лучше знает. Вместо этого Ритуз оставил лежать всего обожженного Пианиста и открыл двери на кухню, чтобы поискать запасной выход на улицу или, хотя бы, временно перенести тело. Там под завалом из куфонных шкафов лежал еще один мужчина, наверно со второго этажа. Это уже не расследование, а сплошная кровавая резня.

Ритуз обернулся, ища глазами Пианиста. Помимо него он заметил, что Рис, стоя на обломках, а это горящия люстра, свечи с разлившимся воском, деревянный стол, поле всех обломков и переломанных досок. Там он еще раскапывал тело Генриха. Для состояния после отравления Рис вел себя уверенно. Нехотя Ритуз оттащил его от тела. Теперь у него было целых два тела в ожогах. Конечно, Рис заработал их меньше Пианиста.

— Где здесь выход? — Ритуз не слышал собственного голоса. Случайно пропал приоритет. Ритуз рефлекторно вернул его и первое, что он услышал, было смехом Пианиста. Тот все это время не просто лежал на полу под стеной, кривясь от ожогов, а еще и в приступе смеха. Хоть Ритуз отвел от тела глаза, но сумасшедшый смех в тихой комнате контрастировал с потрескиванием дров, среди которых лежал и мужчина в костюме тройке.

Ища что-то полезное, он заметил распахнутую дверь, что вела на кухню. Оттуда как раз раздавались громкие стуки, словно что-то ломали. Он обернулся на Пианиста, когда уже направился целенаправленно искать Риса. Пианист по-прежнему лежал под стеной на боку, лицом к костру, и захлебывался своим же смехом. Оставив его, на кухне Ритуз застал Риса. Тот как раз бил ногой какой-то шкаф на деревянном полу. Ритуз уже даже не хотел рвать на голове волосы, когда увидел под шкафом чьи-то ноги. Вот они и нашли того мужчину из первой комнаты. На нем по прежнему лежал кухонный шкаф, а место на стене — наоборот, пустовало. Под обломками появилась чья-то рука. Когда Рис наклонился и попытался отбросить шкаф то ли плечом, то ли всем телом, то ли чем вообще — и тот упал — Ритуз понял, что сам застыл на месте, как мебель.

Ради приличия, Ритуз попытался вытянуть тело из-под всех перемешенных обломков полок и утвари, в которой раньше готовили, наверно, ни один вкусный суп и не два. Огонь быстро распространялся за границы столовой, так что забирать тело Пианиста, если тот еще им нужен живым, стоит прямо сейчас.

— Расследование окончено, — крикнул Рис.

Время исчерпало себя, вокруг все поменялось. Самой сложной выдалась дезориентация — момент, и меняется место: высота над уровнем моря, влажность воздуха, материал пола под ногами, температура и окружение. От такого перемещения Ритуз ощутил шок больше, чем от любого из трупов в поместье. Он закрыл глаза, так как перед ними помутнело. Но все дело было в сознании: в конце концов, раскачиваясь, он так и не упал.

— Ты все это время мог прекратить испытание? — он попытался хоть огрызнуться, чтобы подать признак жизни.

— Да кто-угодно мог, если бы слушал инструкции.

Вина ли Ритуза, что он не проснулся от них, если глух. Он открыл глаза, осматриваясь. Пианист подпирал собой стенку, Рис стоял уже за одним из столов. В комнате, куда они попали, ремонт напоминал почти любой из кабинетов в лагере: на скорую руку сделанный пол, покрашенные стены до середины в один цвет, позже в более светлый оттенок, отсутствующие окна и реквизит для эксперимента. Сегодня это три стола, выставленные в букве “П”, что не соприкасались.

Они все будь-то вылезли из одной преисподнии и уже попали в следующую. Даже чистоплотный Рис был весь измазан во всевозможной грязи, от сажи на одежде до щепок в волосах, а воротник и верх рубашки местами пропитала кровь. Та бралась пятнами и засыхала, словно отпечатками. Шрамов на шее Риса местилось предостаточно. Ритуз оценил бы, что из всевозможных открылись именно рваные раны от укусов. А кто и когда перегрызал Рису глотку — он не считал, что хочет знать уже такие подробности.

— Вставайте на места, — возле стены появился Киноварь в своем лабораторном халате. Рис все также ожидающе наблюдал за Ритузом, а Ритуз смотрел на Пианиста, что распластался безвольной грушей с той стороны, где не стоял ни один стол. Он был весь измазан, а после падения с горящей люстрой за компанию от него можно и не ожидать здравого смысла.

— Эй, вставай, — может, от Ритуза зависит, сможет ли их местный шутник пережить это абсурдное испытание. Во всяком случае, Рис доверия не вызывал.

— Да отстань ты, — Пианист отреагировал раздраженно, — Я отсюда пока буду присутствовать на суде.

Ритуз обернулся на Киноварь и Риса. Те с вопросом смотрели на него. Ничего не оставалось, как встать на свое место. Киноварь кинул ему на стол галстук.

— Одевай.

Ритуз уже просто хотел выспаться. Завязывая никому ненужный здесь галстук он заметил странность. У Риса и вовсе были крестообразные прорези на концах лент, как на ремне, например.

— Для Ритуза, который недавно к нам присоединился. Рис, объяснишь наш эксперимент с галстуками?

Чем больше краснела рубашка и шея Риса, тем белее становился он сам.

— Если что, мне уже дали антидот от того яда, поэтому расследованию мое состояние не помешает.

— Про галстуки, Рейка.

— История галстуков берет свое начало в Хорватии в семнадцатом веке. На тот момент галстуки уже имели прототипы сразу в разных древних странах, так что это скорее вопрос становления их всемирной известности, — Рис не двигал зрачки, как и обычно, но в этот раз и сама голова стояла неустойчиво. Ритуз поверил бы, если бы ему сейчас сказали, что Рис в перерыве между словами проглатывал пену. Настолько его поведение не внушало доверие.

— А? Рейка Рекет? — похоже, даже Киноварь это заметил. Но добрее от этого он не станет. Слишком пустяковые условия, чтобы он, и поступился принципами. Эксперимент должен продолжаться согласно протоколу.

Не успел Киноварь договорить, как Рис ударился лбом об стол и затем накренился вбок, так тело упало уже на пол. На том сразу начали проявляться пятна крови. Что важнее, падая он задел трибуну и с той что-то с грохотом упало. Это были большие металлические щипцы.

— Ладно, придется самому рассказать. Дорогой Ритуз, ты заметил какие-то различия между твоим галстукам, или же Пианиста, и тем, что у Риса?

— А? — Ритуз не мог найти в себе слов. Он не нашел и сопереживаний к Рису, но все происходящее в этом поколении уже казалось просто невозможным. Ритуз не испытывал хоть толики привязанности ни к одному из присутствующих, но и смотреть на излишнюю жестокость уже заканчивались силы, — Прорези?

— Ну это не все. Для того, чтобы разница в силе или уловках играла меньшую роль в таком месте, где должна оставаться только логика и рассуждения, и есть эти бабочки. Если понадобиться, просто можно потянуть за концы банта и человек начнет задыхаться. Так, при надобности, можно исключить кого-то из дебатов.

— Так при чем здесь Рис? — Ритуз не сосредотачивался на сути этого странного разговора, больше думая о тех щипцах. Если бы они были связаны с наказанием, Киноварь бы и их упомянул.

— Чтобы он не брал на себя слишком много в ваших дебатах, у него бант больше похож на ремень. Если переключите на пару кнопок потуже, то он все равно не сможет снять галстук, так что останеться только задохнуться.

Ритуз пока понял только то, что смерть здесь даже не наказание — это только часть средств для достижения цели.

— Если переживете этот эксперимент, то вы оба тоже их заработаете, — Киноварь пока не выглядел ни опечаленным, ни радостным. Он просто выполнял свою работу.

Для тех, у кого в спальне проведены трубы для газовой камеры, чтобы в случае чего быстро устранить всех подопытных, эти бабочки с ремнем на шее казались показушными. Это и не складывалось.

Первой мыслью у Ритуза был поиск лазеек, неужели прям вообще нет способа избежать удушения в таком случае, а когда он это заметил, то немного помрачнел.

— В целом, с одноразовой форой вы ознакомились, а пользоваться ли — вам решать. Да, Пианист?

Тело под дальней стеной что-то пробулькало. Но, по сути, Пианист выглядел живее, чем прежде. Ритуз поставил прямые руки на стол и немного подтянулся, чтобы рассмотреть и тело Риса. Тот лежал на боку с открытыми глазами, хоть копна длинных волос и значимо закрывала обзор.

— Значит, кто кого выдвигает на обвинение? Каждое убийство рассматривается отдельно.

— Я за себя, — первый выдвинул обвиняемого Пианист. Он не нашел в себе сил двигаться, или просто не захотел, но пытался не пропадать из разговора, — Да, это я убийца.

— Я за Риса в первых двух. Последнее убийство совершил Пианист, — Ритуз не мог дать себя сбить с толку, чтобы там не нес Пианист.

— Тогда последний? Рис, ты с нами? — на зовы Киновари присяжный, что лежал на полу, не реагировал. По крайней мере, Ритуз был уверен, что Рис в сознании. Киноварь же, на его удивление, первым делом проверил у Риса пульс. Даже если он решил проверить состояние Риса, целесообразно проверить дыхание или реакцию зрачков.

— Рис, не притворяйся.

Тот действительно зашевелился и даже сел. Он стал осматриваться, хотя глаза неизменно оставались стеклянными. Насколько можно судить, он все-таки отключился ненадолго.

— Кого ты обвиняешь? — Киноварь лениво положил руку Риса на стену трибуны, чтобы тот совсем не запутался в пространстве, и тот стал подниматься. Пока он пытался выпрямиться и вспомнить, что принадлежит к прямоходящим, наступил на те самые тяжелые щипцы. Их он просто поднял и вернул на полку, молча.

— У убийств нумерация в той последовательности, как их обнаружили я и Ритуз?

— Да, — Киноварь мог отвечать закручено, но будь-то сам не желал находиться здесь. Вряд ли он против жестокости, просто не одобряет такие эксперименты. Так считает Ритуз. При упоминании имени такого инженера, как Киноварь, сразу ощущаешь стойкий запах формалина и гниющей плоти одновременно. Стоит отметить, ради этой короткой встречи с подопытными он не утрудился помыться. Да и если бы пытался, вряд ли этот запах можно перебить мылом с ароматом яблока.

— Так, что мы сейчас делаем? — Рис спросил это всерьез. А измотанный Ритуз ловил себя на мысли, что Киноварь такое же длинное имя, как Пианист. К чему все эти официальные украшения в общении, если он может быть и простой Корю. Ритуз осознал, что придумывать новую форму имени Киновари даже интересно.

— Ты выдвигаешь обвинение в недавних убийствах, что произошли в поместье, — Киноварь также серьезно ответил.

— Все убийства, кроме второго, совершила Гертруда. В предпоследнем виноват Георг.

— Я сейчас так и запишу. Ты уверен? — даже Кино дал ему второй шанс, а он серийный маньяк. Конечно, стал им еще до того, как стал инженером.

— Рис, может, ты про Галатею и Генриха? — Ритуз не хотел попасть в затруднительную ситуацию на таком пустяке.

— Пусть будет так.

— Это есть, как раз получилось три стороны. Теперь к доказательствам: Пианист, ты первый получаешь слово. Потом высказывается Ритуз и Рис. Я так расставил вас для того, чтобы вы взвесили все доказательства. Так что используйте эту возможность.

— Старик, в помещении так совсем воздуха не останеться. Говори поменьше, — сидя в развалку на полу Пианист отличался уверенностью. Будет интригующе послушать его теорию, как все произошло.

— Как здесь всем хорошо известно, приоритетом было запрещено пользоваться. Но это не значит, что во всем поместье совершенно не было оружия. Так что этот подсвечник, — Пианист заглянул в трибуну справа от себя. Он так и не закончил фразу, продолжая растерянно пересматривать все полки.

— Пусто. Совершенно пусто! Я же вот этими пальцами держал подсвечник.

— Этот? — Рис нырнул под трибуну и достал канделябр, — Я его тоже держал в момент окончания испытания.

— Видимо, не только его. Щипцы тоже? — Ритузу оставалось только гадать, сколько барахла захватил с собой Рис.

— Молодец! — Пианист без страха протянул руку, сделав первое хоть какое-то движение, — А теперь отдай.

— Зачем?

Никто не нарушал эту тишину еще какое-то время и образовалась будь-то пауза со стеклянным занавесом в воздухе. Эту тишину также нарушил Пианист.

— В любом случае, хоть подсвечник и у Риса, он все еще подкрепляет мои слова. Именно этот подсвечник был использован для убийства двух должников и хозяина поместья.

— И каким образом ты убил их всех? Разве это возможно для ребенка, с обмороженной левой рукой и канделябром? — Ритуз добивался от него хоть каких-то подробностей. Любая деталь может оказаться полезной.

— Как видно, да. На грани жизни и смерти люди на многое способны.

— Я вмешаюсь. Пианист, объясни каждое свое действие. Как именно ты всех убил? — Киноварь смотрел на него так, будь-то он неоправданно тянет время.

— О, это было проще простого для меня. Ритуз, ты ведь уверен, что Рис проснулся первым? Но это наглое заблуждение.

Он смог удивить Ритуза. По крайней мере, Пианист доказал, что только притворялся спящим.

— На самом деле, я проснулся намного раньше. Сначала я собрал всех в столовой и мы дружно выпили чая, — он растекся в улыбке, складывая руки в замок, — С цинком. А затем все дружно разошлись и я тоже вернулся обратно в кроватку. Знаете, с замороженной рукой это не просто опасно вот так гулять, это изматывает.

— Возражаю, — Рис поднял руку и потом опустил ее на уровень глаз, указывая на Пианиста, — Они бы не стали с тобой разговаривать, пока у тебя обмороженна конечность. Более того, ты был не в состоянии проводить собрание и держаться при этом. Это еще не все, — Рис будь-то читал свои реплики, но, в принципе, все то же самое мог сказать и Ритуз, — Твоя рука ведь в порядке сейчас? После всех махинаций, что ты рассказал, она бы точно стала бы отмерать. И чай. Все слуги покинули рабочее место именно из-за меня. Тогда как ты достал цинк?

— А кто сказал, что цинк подсыпал я? Подговорить слугу в наше время не так уж и затруднительно.

— Да, в их восемнадцатое столетие, — Ритуз не мог не сказать этого.

— Я понял, основные претензии Риса ко мне — это не логичность моей истории. Но разве мы не друзья? Хотя бы товарищи? Ритуз, я же такой же ребенок, как и вы. Разве я бы врал тогда, когда от этого зависит чья-то жизнь?

— А, Ритуз? — Рис присоединился к его вопросу.

— Я могу проголосовать за тебя, но твоя версия просто нелогична, — только это он и выдавил из себя.

— Ну раз помимо моего голоса у меня появился еще один, то зачем мне какой-то Рис. Все, я объяснился, — Пианист облокотился на трибуну с яркой улыбкой на лице. Он ведь минут десять назад упал с люстры. Достаточно и того, что он не отказывается от этого расследования. Правда, и участия толкового не принимает.

— Ритуз, говори что-то.

Ритуза больше интересовала не правда, а возможность удалить Риса. Бант, скорее всего, действительно для фарса: шрамы от веревки, зубов, еще чего-то — все это можно бросалось в глаза при рассматривании Риса. Если этот способ не работает, придется избавиться от него на суде. Без голоса Пианиста он в глухом в тупике, но стоит попытаться.

— Если мы не проголосуем двумя голосами за одного убийцу, то этот суд просто не закончиться, а Пианист так долго не продержиться, — Рис не дал Ритузу начать говорить, — Поэтому поменяем план. Я буду предоставлять доказательства, а ты будешь их опровергать. Сначала первое дело.

— Тогда у меня есть вопросы, — Ритуз вставил слово, пока была возможность. Еще немного и Рис снова бы затараторил.

— Уже?

— Рис, ты же инженер? — спросил Ритуз.

— Да, я библиотекарь, — прохлюпал или прохрипел Рис.

— Всего лишь?

— Это важная работа — возразил Киноварь с руками в карманах. Ему тоже было холодно.

— И что ты делаешь? — снова спросил Ритуз у Риса.

— Я собираю потерянные данные и, — он проглотил что-то накотившее, — И записываю их. Как историк.

Ритуз не поверил своим ушам.

— Ты что, историк? — он воскликнул. Это тот Рис, который называет Ритуза уфологом и поддерживает эксперименты над людьми?

— Я филолог. Не путай, будь добр, — это все, на что у Риса хватило сил ответить, — Теперь про важное. В комнату Атанасиуса или как его там никто не заходил. Он сам устроил погром и только на балконе его убила Галатея.

— Чем? Проткнула дамским зонтиком? — Ритуз тоже его тогда заметил. По хорошему, он должен был стоять уж точно не на одном из пристроенных этажах, а на цокольном. Полы коридора устланы коврами — таскать с собой мокрый зонт аж так далеко по дорогущим коврам оставалось не логично.

Рис перестал куда-то спешить.

— Почему это не мог быть, например, ты? У тебя есть отпечатки пальцев или доказательства?

— Это очевидно. Зонт находился в ее комнате, значит, пользовалась им она.

— А если его кто-то оставил? — Ритуз требовал неопровержимых доказательств, — И как была повязана удавка?

— Разве это невозможно? — Рис выглядел растерянно, — Она спустилась по простыням, привязанным к балкону, а на балкон соседней комнаты бросила этот самый подсвечник с привязанной веревкой. Перекинув через прут балкона веревку Галатея и завязала удавку.

— А потом вернулась к себе в комнату и подтянула удавку зонтом, чтобы мастерски накинуть ее на жертву?

— Ты к чему клонишь? — спросил Рис. Ритуз посмотрел на Пианиста, тот уже видел десятый сон.

— Вторая жертва, — начал Рис, изучая на ощупь вещи на полках. Они должны были служить уликами.

— Нет, еще первая. Разве ты не выстрелил в жертву, чтобы было легче расследовать.

— На тот момент прошло слишком много времени. Я просчитался.

До этого Рис считал по-другому. Он будь-то узнал правильный ответ на калькуляторе и нелепо дописал хоть какое–то решение.

— Вторая жертва была убита Генрихом. Уже отравленный чаем Галатеи он решил избавиться от одного из должников. Их изначально поэтому и собрали, — Рис поставил на осмотрение сковородку.

— Но мы же не можем сейчас осмотреть тело, — оправдывался Ритуз.

— Я осмотрел, — просто ответил Рис.

Хотелось переубедить хоть кого-то, что Рису нельзя доверять, но оставалось только принять его слова за показания.

— Тогда остается только выход из запертой комнаты. Он мог выйти также, как и Пианист.

— Я? — Пианист прогнал сон, — Меня отпер старик.

— Не мог он этого сделать, — опроверг Рис. Впрочем, без доказательств.

— Ну почему сразу нет?

— Ладно. Я и так даже ни разу не был в коридоре, — сказал Пианист.

— Если Пианист вышел не через окно, то только проходя сквозь стены и потолки, — предположил Ритуз.

— Глупый ответ, но правильный. Комнаты не слишком ли одинаковые? Кто в здравом уме станет оставлять в каждой из них по камину? — спросил Рис. Ритуз еще помнил, что на снегу, в некоторых местах глядя из окна, он не увидел следов от шагов. Рис продолжил, — Я думаю, комнаты соединены тайными комнатами, оборудованными под шкафы.

— Теперь еще и тайные ходы? — Ритуз такие методы в расследовании не использовал. Он еще не столько бульварных детективов перечитал.

— Это не все. Подсвечник. Он был выброшен на этаж повыше, через окна, и разбил стекло. После этого подсвечник с того этажа забрал старик, старик Генрих, и отнес его в столовую. А там, — Рис не мог видеть Ритуза, но все равно уже не переубеждал так увлеченно. Он сам перестал быть так уверенным в своих словах.

— А в столовой его забрал Пианист и задушил Генриха? — спросил Ритуз.

— Перекинул подсвечник через листру и поднялся на нее.

— Сам?

— С подсвечником, — уставше ответил Рис.

— Так кто-то меняет голос? — вдруг заговорил Киноварь. Он будь-то на автобус опаздывал, — Пока два голоса на будут за кого-то одного, мы тут так и останемся торчать.

— Поэтому и надо голосовать как можно быстрее, — Рис указал в сторону Пианиста. Не идеально, но в том направлении.

— А зачем это голосование? — Ритуз тоже устал после пережитого за столь короткое время, — Виновника как-то накажут, исключат?

— А надо было слушать условия, — прищурился Киноварь. Глухих здесь точно недолюбливают. Но это и то лучше, чем если бы они знали о его глухоте. Риса о правилах он спрашивать тоже не собирался — соврет. Пианист — тот же случай.

— Генриха убила Галатея?

— Через чай, — ответил Рис.

— То есть чай, что она нам налила, был безвредный? — то то ли Рис тогда быстро стал зеленеть. Значит, его отравили еще до этого.

— Этого я наверняка не знаю. Попробовал бы ты, тогда можно было бы утверждать.

— Это не какой-то урок или учения, — Рис, еще бледный и в грязной рубашке, держался на край стола. Он потянулся за одной из полок в трибуне и достал металлический револьвер. Значит, в восемнадцатом столетии тоже было что-то такое. Рис наставил на Ритуза древний пистолет. Оставалось только гадать, сколько у него еще там барахла.

— Ты в таком состоянии вообще попадешь? — Рис не шатался, он должен уметь стрелять. Интересно, есть ли день, когда Рис не покушается на убийство, а занимается грабежом там, или драками. Каким-то злом поменьше хотя бы.

— Ты не веришь моим показаниям, а рядом еле живой труп.

— Нет доказательств, что ты не убийца. Если мы проголосуем за не того, то просто умрем немного позже, — пока хотя бы был шанс избавиться от Риса.

У Риса едва ли были доказательства. Ритуз тоже не мог тратить время просто так, он тоже спасал Пианиста. Методы Риса были чересчур резкими. Хотелось покривляться и постебаться, но Ритуз старался не провоцировать его. Он нагнулся, чтобы его закрыла трибуна. Так и он не видел Риса, но немного ощущалось безопаснее.

— Ритуз, я тебя застрелю.

Логическим это решение не может быть. Тогда Рису все равно не хватит голосов, чтобы закончить голосование. Сам Пианист тоже может спасти себя в любой момент.

— Я знаю про язву в сердце. Я сам участвую в этом эксперименте, как инженер.

Ритуз совсем не ожидал этого услышать.

— Я может и не могу использовать угрозы, зато есть шантаж.

— Ради шантажа не обязательно знать правду. Я про тебя такое наплету, что сам поседеешь.

— Я прошу не засчитывать голос этого жалкого создания. У него даже никаких аргументов нет, — раз Рис не мог повлиять на Ритуза силой, решил хоть словами побросаться.

— А у тебя есть? — Киноварь разговаривал с улыбкой на лице, это выделялось по голосу.

Ритуз, между делом, старался не привлекать чужых взглядов. Он полуползком-полугуськом добрался до тела Пианиста. По первому осмотру, у Паниста действительно не так много шансов прожить еще долго. Стоило быстрее определяться с их раскладом голосов.

— Если бы не пластина в сердце. Не хочеться терять такой экземпляр, — промямлил Рис.

Какой-то механический звук вместо сирены. Киноварь стал собирать свои бумаги, а Рис разлегся на трибуне. Он закрыл лицо руками. Волосы местами мерзко слипались из-за засохшей крови и грязи. Ритуз стал оказывать Пианисту первую помощь, пока на это была возможность.

— Рис, пошли, — Киноварь окликнул его.

Из открытой двери кто-то зашел, похожий на фельдшера. Это был Берилл. Он спешно подошел к Ритузу с Пианистом, держа в руках кислородную маску. Это было просто смешно.

— Ты что притащил вообще? — хоть Ритуз и поражался растерянности Берилла, а ведь тот даже школу окончил, но сам Ритуз оглянулся на Киноварь. Инженер это заметил и с уставшим выражением ответил.

— Мы сразу на наказание.

Быстрыми шагами он вышел, за ним поплелся хвостиком Рис

— Будешь в следующий раз храпеть, задушу, — так Рис попрощался. И все-таки поражает, что он проголосовал сам за себя. Ритуз потерял уверенность, правильно ли сам поступил, и несмотря на все, он пытался поверить, что пережил этот день на самом деле. А еще неизвестно, какого наказание, что стоит того, чтобы рисковать жизнью Пианиста, но не того, чтобы попрощаться с ней.

Вскоре после их ухода забежало еще несколько инженеров из лечебного крыла. Между собой они говорили только по делу. Ритуз наблюдал со стороны, как Пианиста возвращали с того света. В первую очередь пришлось ставить переливание крови, одновременно с этим перевязку.

И вправду. Ритуз четко понял ощущение, что прицепилось к нему: он сделал совершенно не все возможное. Он отказался воспринимать это зародившееся чувство всерьез, как что-то важное и вразумительное. Ему десять, Пианисту десять, Рису, по-крайней мере телу Риса, одиннадцать. Он сделал от себя зависящее. На самом деле, грань между инженерами и экспериментами стиралась, когда речь заходила о возрасте. Будь-то никто из них не помнит, как долго уже живет.

***

— Что ты там говорил? Что я сердечник? — спросил Ритуз.

— Молчи уже.

Стул был уже какой есть. Деревянный, а пол выложен плиткой. Даже нос не почесать, руки закреплены на быльцах ремнями. Необязательно, что он умрет от такой процедуры, но повредиться точно. Всю мощьность им не включат. Если бы угадал убийцу правильно, то не сидел бы сейчас в ожидании напряжения.

— Боишься смерти? — спросил Рис. Ритуз остался удивленным, но у того то сипалась рука, то начинала дрожать нога.

— От такого? — ответил Ритуз, — Физиков тоже бьет током.

— Что? — Рис пытался повернуть голову, потом что-то вспомнил, а потом почему-то повернул. И смысл, если он так ничего не увидит. С виду выглядело, как еще один неконтролируемый тик.

— У нас же есть немного времени? Если ударить по голове чем-то тяжелым, можно отключиться и не почувствовать боли, — его дело заметить.

— Оглушить? — Рис поднял брови.

— Только чем и кого? — Ритуз стал подыскивать что-то подходящее, — Если так подумать, Пианиста то никак не привяжут к ответственности. Он и так еле живой.

Рис дождался, когда он закончит, и сказал свою мысль. Выглядел он на свои возможности собранным.

— Бить надо по затылку.

— Чем еще, гребанный дун-дук? Лбом?

— Я еще это не пробовал. Попробуй меня вырубить, — Рис как напросился. Он развернулся затылком и только потом переспросил.

— Ты знаешь анатомию?

— Считай да.

За волосами немного тяжелей разобрать строение черепа и шеи. Руки закреплены, нужно пытаться так.

Ритуз с размаха стукнулся лбом об затылок. Ритуз зашипел от резкой боли и на пару секунд перестал следить за шумом с помощью приоритета. Когда вернул слух, Рис еще был в сознании. Он никак не отреагировал на удар по голове, насколько заметил Ритуз. Рис стал его исправлять.

— Целься точнее. Оглушение идет с одного точного удара, — и в таком положении он продолжал умничать. Ритуз сразу еще с шишкой на лбу снова стукнул его, сколько было место размахнуться, после такого у него самого в глазах потемнело. Спустя время вернулось зрение и появились мысли про сотрясение. В любом случае, Ритуз в лагере. Где его быстро вылечат, как не здесь.

Рис не подавал признаки жизни, голова свисала. Половина эксперимента прошла успешно. Тотчас Ритуз прикусил себе язык от таких мыслей — он ведь не должен становиться инженером. Какое-то время он скучающе вспоминал последний насыщенный день, пока в кабинет тихо не зашел Киноварь.

— Проверка состояния, — его голос стал даже живее, — Что с Рисом?

— А я знаю? Без задних ног вот как спит, — Ритуз старался не думать о шишке на своей голове. Киноварь, кажись, и не заметил.

— Неповезло. Придется так, — он снова перепроверил ремни и датчики. Затем ушел в другой кабинет. Свет в комнату больше не попадал, потом включилось электричество.

***

Ритуз держал в руках что-то горячее. Хотя воздух оставался достаточно промерзшим и кожа местами посинела, но руки аж жгло, как от кипятка. Ритуз первым делом проверил приоритет и волны вокруг, наткнулся на самый настоящий транс от постоянного постукивания. Он попробовал поднять глаза и это ему удалось. Стук, насколько Ритуз мог сейчас судить, исходил от Пианиста. Тот сидел с ним то ли за столом, то ли за перевернутым ящиком с-под апельсинов, и размешивал сахар в чае. Алюминиевая ложка все билась об чугунную кружку, будь-то колокол или сирена. В случае с Ритузом, это бесполезно.

— Я же говорю, южный ветер еще подует, — сказал Пианист под аккомпанемент все той же стучащей ложки. Кажется, у них был о чем-то разговор.

Ритуз собрал силы и поднял немного голову. Он был во что-то укутан, будь-то маскировался под стирку из всяких пестрых пледов и шерстяных одеял, что давно проела моль. С-под горы такого макраме он сам достал руки или кто-то достал их ему и дал держать чугунную чашку с кипятком внутри. Рубцовые руки и так все в старых ожогах особо не покраснели и уж тем более почти не обожглись. Может, он и вправду спал, потому что чтобы то ни было, чай или юшка, но ее часть уже расплескалась вокруг по одеялам, добавляя им кроме дыр еще и пятна.

— У тебя была цель в испытании? — горло першило. Ритуз не поверил тому, что узнал по звуковым волнам. Вторя этой новости, горло немного заболело. Не может такого просто быть.

— Я уже говорил, что также проспал инструкции. Ты себе представляешь, обмороженную руку? — в доказательство, Пианист показал ее наглядно. Не лучшее зрелище.

— И все-таки ты пытался доказать, что убийца.

— Я? — он возмутился и в следующий момент уже успокоился, — Я просто пытался думать методом исключения. Очевидно, что в поместье с убийствами меня бы поставили на роль убийцы.

Мало ли что там очевидно. Ритуз вот был другого мнения.

Кроме повторяющегося звука, что прекратился, появился еле слышный шум за дверью, как от шагов. Кажеться, Пианист не заметил. Он все также перемешивал сахар в своем чае. Ритуз опустил глаза на свою чашку с пятнами вокруг. Может, это Пианист так перемешал его так, что половина оказалась на одеяле. Тем временем, дверь бесшумно приоткрылась и в ней показалось бледное лицо Берилла. Он оосматривал комнату, ненадолго задержал взгляд на Ритуза, и приокрыл дверь шире. Кажеться, он что-то искал. Причем с такой опаской, будь-то его сейчас сьедят. Пианист хоть и не повернулся в его сторону сначала, но подскочил первым и приблизился в двери. Бериллу хватило и этого звука, чтобы тоже дать низкий старт. Он не стал заперать дверь, так что Пианист шире открыл ее, оттолкнулся на повороте об косяк и через пару шагов уже догнал Берилла, повалив его на пол. Ритузу было лень даже встать проверить, что у них там происходит. До него доносился смех Пианиста. Хоть тот все время улыбался, с каким-то глупым выражением лица, но смеялся он по-реже. Ритуз попытался снова заснуть, но из коридора теперь раздавался шум.

— А? А зачем ты убегал, ты вообще кто? — спросил Пианист, посмеиваясь. Из них двоих Берилл, стоит признать, выглядел вменяемым. Как правило, конечно.

Ритуз решил просто не вслушиваться. Похоже, у Пианиста что-то с памятью и Берилл это понимал. Но приказам сверху это не дает право отказывать, так что он все таки пришел. Если Берилл уже видил такого Пианиста раньше, то сколько лет он вообще здесь работает? Ритуз от новой мысли аж открыл глаза и сон на пару секунд пропал. А что, если Пианист становился таким и за тот промежуток, что Ритуз с ним знаком? Но просто он этого не заметил. Например, взять инженеров. Те просто могли его предупредить вести себя спокойней, не рассказывая всем про потерю памяти, направо и налево. И Ритуз ни разу не видел, как на Пианисте закрывают ремни. Он поднялся и прошел несколько шагов в коридор, чтобы посмотреть на эту сцену. Его встретила картина, как посмеивается Пианист, который расселся на полу, а его руки связаны ремнями за спиной. И хотя он сидел в какой-то странной позе похожей на лотоса, его щиколотки тоже были связаны. Из всех ремней не связали только те, что над коленями. Берилл стоял немного дальше по коридору и собирал весь воздух вокруг, чтобы отдышаться. Вот кому точно не хватает в лагере подготовки.

— Берилл? — сказал Ритуз. Тот поднял взгляд от пола и снова уставился вниз. Он будь-то умирал прям таки от этой пробежки в метров пять или десять, — У тебя что, астма?

Ритуз не заметил, как вместе с собой в коридор унес и почти все кресло, на котором задремал. По крайней мере, добрая часть всех одеял поднялась вместо с ним и также вышла в коридор. Пианист сдерживал смех, сидя на полу, а Берилл задыхался. Он искал по карманам у себя ингалятор, но натыкался только на пустоту. Ритуз уже давно думал, как придется поступить в подобной ситуации. В комнате ингалятор можно даже не пытаться искать, а Берилл обязательно взял бы его с собой.

Не пришлось и препираться с Пианистом — он уже смог унять волну смеха и связанными руками попытался дотянуться до кармана спереди на брюках, но не получилось.

— Да бери уже свой ингалятор. Сейчас еще помрешь здесь такой глупой смертью, — он развернулся на месте. Берилл, становлясь еще более бледным, проверил одной рукой его карман. Видимо, ингалятора не было.

— Ой, точно, не тот карман, — спокойно отказал Пианист. Синеющий Берилл, издавая звуки, которые можно услышать от любого другого утопающего, не раздумывая стал искать в другом кармане связанного Пианиста.

— О, вот он.

С мокрым лицом Берилл наконец достал свой же ингалятор обратно и смог вдохнуть. Ритуз мог и не подниматься, наверно. Он решил подождать еще немного и возвращаться.

— Балбес, — Берилл выругался для хоть какого-то облегчения. Ему не помогло.

— Мы куда теперь идем? В парк аттракционов? — Пианист спросил, сжимая руки в кулаки. Он просто блистал силами и энергией.

— На фотографию, — нехотя ответил Берилл и ушел.

— А куда? — спросил Ритуз уже уходящего Берилла.

— Мое дело передать, — Берилл сказал, как отрезал.

— Пойду осмотрюсь, — Пианист тоже не стал стоять на месте

Раз все разбежались, Рис пойдет поищет Риса. К его удивлению, они оказались на одном из высших этажей в центральном корпусе. Он посмотрел в окно, чтобы оценить, насколько же высоко. Где-то пятый этаж, достаточно непривычно. Это было интересно, смотреть на улицу с такой высоты, как не выдавалось возможности раньше. В одном из окон, не доходя до лестницы, Ритуз заметил Риса на улице. Ничего вокруг полезного или примечательного не обнаружено, но он что-то искал. Ритуз еще раз глянул сквозь стекло, оценивая, куда тот может направиться, и побежал к лестнице. В голове стрельнуло и он поплелся медленнее. Ритуз ненадолго остановился, снять одеяла с себя, но запутался и еле выбрался из них. Затем снова поспешил к лестнице, насколько ему позволяло самочувствие.

Пока Рис еще был в своем уме, интересно этот момент застать. Выйдя на улицу, Ритуз почти моментально его нашел. Тот бродил, ища задний двор. Будь-то Рис здесь и не дольше Ритуза, он вразвалочку шел за ним на задний двор. Вот только там ничего важного нет и ходить туда просто незачем.

На заднем дворе Рис прошел к собаке, что жила в будке на цепи. Рядом с псом стояла ваза с букетом. Ритуз был пару раз на этом дворе, но никогда не подходил к будке, от которой шла металлическая цепь. Собаку с будкой из окна обычно не видно, если они здесь вообще раньше были. Нет, они здесь определенно были все это время, просто Ритуз не горел желанием подходить ближе, чем на десять шагов. А больше на заднем дворе ничего незаменимого и не было, так что всей остальной улицы хватало.

Рис присел, чтобы оказаться на одном уровне глаз с собакой и оставить черточку на ее ошейнике, царапнув его. Рассматривая его ближе, стало видно, что он уже давно стал полосатым о количества царапин. Ритуз с интересом попробовал проверить свою теорию, что только что возникла: не проделывает ли Рис что-то похожее со своей шеей? Он посмотрел на шею Риса. Шрамы там так и остались, но на ошейник с отчетом времени, как у этой собаки возле будки, они не были похожи.

Затем Рис царапнул металлическую табличку на будке. Со всем этим снегом и антуражем заднего двора Ритуз ее и не заметил. Неудивительно: также вся в царапинах, как и ошейник.

Ритуз, смотря воспоминания, вспоминал этот ошейник на белой беспородной собаке, которую не видел уже целых два года. Интересно, живет ли она где-то сейчас. Каждая царапина на ошейнике означала прожитое поколение. Ошейник болтался на шее пса свободно, а на медальоне выгравировали имя. Собаку звали Анастасиус. То ли инженеры купились на умные глаза собаки, то ли она их как-то убедила через дискуссию, но на медальоне было написано “Анастасиус”. Печатными, но аккуратными и даже красивыми буквами. Наверно, это только в лагере собаке могли дать человеческое имя, пока люди носят клички. И цветы рядом теперь смотрелись в новом свете. Где те столовые приборы, которыми ест этот пес?

Раз имя написано на медальоне, то вряд ли даже забыв человека ты забудешь сам факт того, что он когда-то был и жил.

— Тебе нравиться эта собака? — Ритуз перебрал в голове то, что вообще можно было сказать в такой ситуации. Даже тот вариант, что этот пес мог быть раньше человеком.

— Почему-то эта собака уже достаточно долго живет в лагере, — сказал Рис. Не просто долго, а достаточно долго. Значит, это странно, что эта собака еще жива.

Если бы сейчас с кустов выпрыгнул Пианист с фотоаппаратом и позже повесил на выставке эту фотографию, то подпись под ней звучала бы так: “разумная собака и ограниченный человек, встреча”.

Мрачновато, что даже после смерти двери лагеря остаются заперты. Ритуз задался вопросом, можно ли это вообще назвать смертью, или просто продолжением жизни.

— Ты и эту собаку тоже принимаешь за нераскрытое дело? — Ритуз спросил быстрее, чем успел подумать. Но потом он обдумал свои слова и не нашел в них чего-то такого, что нельзя было произносить.

— Ну да, — Рис тоже чему-то удивился, — А тебе не интересно?

Ритуз рассматривал собаку со светлой, но грязной шерстью. Вряд ли здесь найдётся тот, кто ответственен за купание этого пса. Что касается его истории про него, то она казалась все темнее. Рис продемонстрировал.

— Ты тупица.

Собака никак не отреагировала на слова, также виляя хвостом.

— Завтра из тебя сварят юшку, — снова сказал Рис.

Собаке было ни жарко, ни холодно.

— Она определенно не наделена человеческими чертами. Разговаривать с ней — это как грызть могильный камень. От горя можно конечно, но на здравую голову такая идея сразу отпадает.

Ясно было только, что собака мало чем отличалась от самой обычной. И Рис, возможно, просто решил пошутить над ним. Он снова кинул взгляд на шею Риса.

— Это он тебя покусал? — Ритуз положил руку себе на шею и наклонился, чтобы показать Рису. Тот понял вопрос.

— За шею? Просто игрался и стал грызть горло, — Рис уставше развалился на земле. В его поведении не виднелись проявления страха. Ритуз только видел перед собой человека, что вот-вот снова заснет. Пусть хоть собаки загрызут, хоть пневмонию заработает.

— Я до последнего думал, что ты сам повесился, — признался Ритуз.

— Я сам не хотел никогда вешаться. Мало шансов, что я вспомню этот день испытания хотя бы через несколько месяцев. И то, что было еще полгода назад, я сейчас тоже так сразу не вспомню. Тебе самому то не смешно? — ответил Рис. У него закрывались глаза.

— Допустим. Так расскажешь, почему эту собаку привязали к будке?

Рису, наверно, людей вокруг было слишком много, и они ему явно не нравились, но вокруг Ритуза людей можно было пересчитать на пальцах одной руки. Он продолжал находить что-то еще, что будет интересно рассматривать. Эта собака с эксцентричным именем и с постоянно движущейся мордой сидела рядом. Ритуз не удивиться, если Рис принимает это за человеческую мимику.

Покореченные пальцы Риса убрали волоса с лица, чтобы не мешали говорить, но открыли еще и обзор на шею. Теперь ее стало видно намного лучше: следы от собачьих укусов, широкие шрамы по всему обхвату. Помимо этого еще можно было рассмотреть шрамы от веревки. В быту за высоким воротником и длинными волосами их не видно, но эти подробности все равно время от времени всплывают и напоминают о себе. Корявые пальцы Риса снова опустились на землю

— Я думал, что, на самом деле, ты не будешь об этом рассказывать. Подожди, — Ритуз до этого момента не придавал значения кривости пальцев, но, в сравнении с шеей, они мало чем отличались. Теперь на руках вместо крови или налипшей грязи можно было увидеть их настоящий внешний вид.

— Скажи правду, эта собака просто хотела тебя съесть? — Ритуз посмотрел на пса. Тот спокойно сидел, будь-то обученный командам. Разве что выдавал его машущий хвост.

— А? Да он так играется. Пальцы все равно все на месте, — Рис растопырил их и показал целую, на его взгляд, руку. Ритуз отметил, что перепонок между пальцами не оказалось. Возможно, пес их, как раз, и откусил.

Это и показалось Ритузу странным: неужели Рис не может отбиться от одной собаки? У него есть приоритет. Еще не складывалось, почему инженеры никак не мешали поеданию Риса собаками. Кажеться, они против, чтобы Рис исчез, но никак не мешают обычной домашней собаке, что пыталась загрызть его до смерти. Дальше идет еще много других пунктов с прочими придирками. В самом конце список закрывает вопрос: собаке ничего не стоит откусить кусок плоти. Но пальцы и вправду все на месте.

— Ты пробовал играть на пианино? Кажеться, тебе будет легко брать октаву, — сказал Ритуз. Рис кивнул в ответ.

— Анастасиус погрыз пальцы, потому что думал, что меня могут застрелить и просто тянул время. Когда я вернулся, то он просто разжал пасть, — рассказал Рис, — Поэтому и не отгрыз. Но после этого его посадили на цепь. Если что, я в этот момент работал в цветочной лавке. Повеситься пытался кто-то, кто вселился в меня.

— Инженер? — Ритуз не верил в подобную теорию, но предположил.

— Не знаю, зачем, но очевидно, чего он пытался добиться. С моей смертью лагерь теряет возможность проводить свои эксперименты, — полусонно ответил Рис.

— А как же все те, через которые мы проходим? — Ритуз уже заметил, как тот любил приукрасить. Подростковый максимализм. Еще можно списать на старческую манию Риса.

— Разве не очевидно? Люди здесь нужны, как топливо. Не совсем. Хотя, можно сказать, как сырье. Но подробности — это уже тайна. Разве ты не заперт в лагере? Тогда хотя бы должен был узнать давно, как он живет.

— Зачем тогда ты заявляешь о секретах лагеря открыто, если это секреты? — Ритуз задал вопрос, который Рис проигнорировал.

— В любом случае, странно, что повесить меня пытались лишь раз.

Хотя Рис уже объяснился, что просто забудет потом этот разговор и поэтому может что-то рассказать, Ритуз придерживался другого мнения. Вероятнее, Рис рассказал нечто такое в порядке эксперимента: поймет ли Ритуз из этого что-то сам или, даже, полезен ли он в расследовании дел. Другими словами, выйдет ли из Ритуза инженер. Оставшись при своем мнении, Ритуз сконцентрировался на другом: он стал догадываться о причине путанице в именах.

— Рейка Рэкет — это же имя эксперимента, правильно?

— Ты не помнишь, как меня зовут? — Рис воспринял это как-то близко к сердцу, — Ну да, а что еще?

— И Ритуз Ретикул тогда тоже является названием эксперимента, то есть названием моего тела, — он неосознанно положил руки в карманы. Там оказались вырванные бумажки из черновика. Значит, леденцы от горла он забыл в тумбочке. Найти что-то более сладкое в лагере было еще той трудной задачей. Так что, раз сладкого в лагере не было, но такое понятие существовало, пришлось поставить на его пустующее место что-то отдаленно напоминающее сахар. В левом кармане была еще и стирательная резинка, но он писал расчеты чернилами и ручкой, когда ей разрешали пользоваться. Чем бы эта стирачка ему помогла и что здесь забыла Ритуз не понял.

— Так и что ты хочешь сказать? — Рис позвал его обратно в реальность.

— Тогда человек, что перемещается по чужим телам, носит другое имя?

Рис лениво и согласно кивнул.

— Неплохое объяснение, детектив. Или мне называть тебя профессор?

— Сначала такой вопрос. Почему у меня нет этого имени? Потому что я не умею обмениваться телами? — только что появившаяся догадка открыла Ритузу целую новую ветку размышлений. Сначала он хотел просто высказать одну-две мысли, но их появилось больше и они продолжали развиваться дальше.

— Это имя, как ты его называешь, просто для удобства в разговоре.

— И ты взял себе Рис? Серьезно? Есть же другие варианты, — но объяснения Ритуза звучат не логично. Если Рис помнит, что его зовут Рейка Рэкет, но называет себя каким-то обрывком слова, а не хотя бы целым, то Рис должно быть старее, – Нет, тебя так назвали.

До сих пор оставалось загадкой, действительно ли Рис прожил столько, сколько говорил. Даже если он видел чужие воспоминания во сне, это могло добавить ему пару лет от силы.

— И кем ты был, например?

— Я побывал в шкуре разных преступников, но обычно буквально по дню. А из основных личин, то это часовщик с неудачными обстоятельствами и какая-то садовница, которая стала операционной медсестрой.

— И как это? Ты же не мог успеть прожить целиком несколько жизней, даже если бы начал с самого детства. Тогда отдельные эпизоды? — Ритуз смотрел на пса. Тот так и продолжил сидеть, смотря на Ритуза. Кто тут еще кого рассматривает.

— Где-то с середины подросткового возраста у обоих из них. У садовницы уже, к примеру, есть племянники.

Рис может сейчас и выдумывать на ходу. Но пока оставалась возможность, что время может течь по-разному в прошлом и настоящем. Если искривление времени правда исследуется в лагере, то это тесно связано с космосом. Пространство и время давно уже стали подразумевать одно и то же.

— Тело словно после комы, еле двигается, — странные слова для того, кто развалился на земле, — А эти даже не следили за тем, как там Аметист. Он даже обычную физическую подготовку профилонит.

Сейчас уже и Ритузу начнет казаться, что произошло что-то исправимое, но что-то очень неудобное, и виноваты в этом каждый, кто оказался в этот момент рядом.

— Ты же сам все время сидишь на месте.

— Еще раз увидишь — выгони меня на улицу, — Рис его заверял, что так даже лучше.

— Правда, что ли?

— Еще бы эта собака за мной гналась, чтобы добавить мотивации, — он добавил даже мечтательно.

Рис вел себя переменчиво и странно отзывался о себе из прошлого, как о другом человеке. Сейчас Ритуз более ясно понимал, что происходило. Раз Рис путешественник во времени, но его тело остаётся здесь, то он меняется телом с кем-то из прошлого. Или из будущего, если тот умеет.

Глава 14

Генрих имел важную роль. Его успели расспросить и Пианист, и Рис, но не Ритуз. Отдав им это преимущество Ритуз теперь должен был теперь возместить эту неудачу. Но можно было рассуждать и другим путем.

В силу своей анемии, Ритуз может не помнить приблизительно день из своей жизни и сразу перескочить на момент, где рядом монотонно капает раствор в капельнице, а окно открыто на проветривание. Именно анемия для Ритуза опаснее глухоты в сотни, в десять миллиардов раз страшнее. Но Рис мог не помнить, кажеться, всю свою жизнь. В любом случае, его память оставляла желать лучшего. В пределах лагеря, где выживание требует прилагать усилий и оставаться осторожным, он едва ли расщедрился бы на доверие. Его максимум должен быть очерчен где-то на сотрудничестве или взаимовыгоде, а, может, и до туда не доходит. Так что Ритуз мог предугадывать поведения и мысли Риса, даже ставить себя на его место. Трудно, но осуществимо.

— Я был бы ужасным человеком, если бы не лень, — сказал Рис.

— Нет, ты уже ужасный человек, — сказал Ритуз. Как оказалось, их еще и сфотографировать нужно после эксперимента. Так что им двоим было идти в одну сторону.

— Это можно и не заметить, но почему на тебе ставили эксперименты по восстановлению зрения? Обычно оба глаза слепые, — спросил, как пронзил. У Ритуза душа ушла в пятки, что кто-то интересуется из подопытных, какие у него есть нехватки в теле. Хоть инженеры и устраивают все эти эксперименты и исследования с экзаменами, но именно от других подопытных зависит его жизнь.

Не зная Риса, можно было бы подумать, что он спрашивает из личного интереса. Скорее всего, в отчетах просто не сообщается, как Ритуз ослеп только на один глаз, а отчеты у Риса — как книга жизни.

— Ты про тот случай, когда я отрубился. Чистил зубы и разбил голову об раковину вместе с глазом, — врожденная анемия также влияет на прогулки. Не разумно выходить на севере на улицу, когда в любой момент можешь заснуть в сугробе.

— Это было в первом поколении?

Ритуз кивнул, но пришлось ответить усно.

— Да, еще до второго.

— В следующий раз смотри не подавись воздухом, — сказал Рис.

Одна фотография на память и день бы удался. В столовой задвинули скамейки под столы, а под стеной с каким-то рисунком собрали тех, кто остался от этого поколения. Слева стоял Рис, с длинными запутавшимся волосами, худыми руками и выплачивающими костями. Он был выше их на половину или на голову. Дальше ставили Пианиста, он все еще оставался выше Ритуза, и справа уже стоял он сам. Щелкнул фотоаппарат со вспышкой. Киноварь забрал у Берилла снимок и оценочно рассматривал его.

— Вас как-то мало. Попробуйте отойти друг от друга. Так, Рейка, сделай еще два шага. Ты тоже, — он указал на Ритуза.

Теперь это выглядело просто по-дурацки: Пианист остался стоять по центру, Рис — в левом углу, а Ритуз а ж в правом. И все это в длину стены столовой, что рассчитана на много человек. Бериллу довелось далеко отойти, шагов на десять, чтобы вся стена поместилась в кадре. Вспышка щелкнула еще раз. Он тут же протянул снимок, когда тот еще не успел проявиться. Киноварь пару раз его взмахнул и Ритуз уже думал, что теперь то их отпустят.

— Пианист моргнул. И почему воротник такой помятый? — возмутился Киноварь.

Прошло еще какое-то время, прежде чем конец этого выступления стал виднеться на горизонте.

— Может, заплетем Рейке косички? — Киноварь спросил Берилла.

— Я не умею, — Берилл не только выглядел, но и голос оказался моложе, чем обычно. Настолько, насколько Ритуз мог судить по колебаниям воздуха. Можно подумать, например, что его взяли подучить и потом оставят на постоянную основу. Или прийти к выводу, что у инженеров уже крайне не хватает кадров.

— Просто для уточнения, ты мальчик? — спросил Ритуз.

— Для уточнения, среди вас есть искусственный человек, — отрезал Киноварь, — И главное сейчас — правильно преподнести вас инвесторам. Если среди вас не было бы ни одной девочки, то бюджет потерпел бы убытки.

Судя по тому, что в таком возрасте Рис выше Ритуза и Пианиста, он может и правда сойти за кого угодно. Но Киноварь на этом не закончил.

— А ведь мы еще не пробовали на эту роль Ритуза, — то ли у Киновари правда зародилась идея, то ли он просто пригрозил.

— Ну молодец, — пробурчал Пианист.

Еще одна вспышка и Киноварь их отпустил. Никому ничего заплетать так и не стали. Кажеться, он сразу первый и ушел из столовой, пробормотав что-то о том, как ничего не успевает. Берилл стал собирать все неподошедшие снимки в стопку, но те то и дело разлетались и он принимался собирать их с пола заново.

Настала очередь Ритуза с нечитаемым выражением что-то рассматривать в людях вокруг. Наверно, искал крупицы мозга.

— Почему ты здесь? — спросил Пианист, подходя рассмотреть камеру. Берилл дал ее подержать, выключенную.

— Где, в столовой?

— В лагере.

— Не выдержал переливаний, — Берилл коротко ответил. Если бы он жил снаружи, то звали бы его Бил. Как успел заметить Ритуз, имена в лагере несли попытку задеть носителя. Рис не признавал свое имя, Пианист и вовсе не в попад. Должно быть, в имени Пианиста он просто еще не разглядел это спрятанное оскорбление, что задевает. Инженеры и себя звали, часто насмехаясь. Берилл тоже должен что-то означать.

— Анемия, что ли? — снова спросил Пианист. Того ответа ему не хватило.

— Иммунитет упал, — снова коротко ответил Берилл. Он убрал фотоаппарат.

— Разве у него сливали кровь? — спросил Ритуз. Раз на то пошло, он тоже хотел узнать.

— А ты не знаешь? У врачей квота, они каждые полгода должны отдавать кровь на донорство. Но так только вне лагеря, — Пианист будь-то обрадовался, что нашлось, что рассказать, — Иногда находят способ и выкручиваются. Отдают талон на донорство кому-то из родственников, например. Но все это донорство, Ритуз, оно длиться в течении десятков лет. А эти врачи теряют больше крови за свою жизнь, чем все, кого ты видел прежде.

Берилл уже ушел в один из кабинетов и оставил Ритуза разбираться самому с Пианистом, которого снова завели, как шарманку. Рис тоже начал пробираться к выходу из столовой, пока его не успели заметить.

Как оказалось, на этом их дела не закончились. Еще оставался разговор с Бериллом — заполнение карточек.

— Опиши-ка Пианиста. Каким человеком он показался, когда дело дошло до расследования? — он сидел на стуле и заполнял поля в тетради ответами Ритуза. До этого Берилл писал там слова Пианиста, а теперь его.

— Опишите человека, который существует в своем, возможно, вымышленном мире, где нет ни идеалов, ни ценностей, ни авторитетов. Он может казаться эгоистичным или циничным, но мне кажется, что у него просто нет ясного понимания необходимости цели, определенных принципов или тех же собственных идеалов. Вы же должны были слышать, что у чего угодно есть две стороны, как у медали или монеты. Например, друг — враг, как и наоборот, а трудолюбивый человек просто хочет отдохнуть, точно так же, как ленивый должен работать ради возможности ничего не делать. Так вот в этом мировоззрении есть нечто, где человек, хоть и не имеет идеалов и жизненного ориентира, то есть того, что его может определять, видит зеркало ситуации и людей, всегда замечает как минимум две стороны одних и тех же вещей.

— Другими словами, у него обычный интеллект выше эмоционального? Ты это хочешь сказать? — спросил Берилл. Вряд ли Ритуз донес до него свою мысль, но тот хотя бы сделал вид, что не хочет прямо сейчас заснуть.

— Без разницы, ставьте любой ответ уже.

— Дальше. А Рис? — он стал заполнять следующую страницу.

— Вы когда-то видели глухого человека, но не немого? Теперь их целых два в этом лагере.

— Скажи что-то еще, — только не говорите Ритузу, что ему еще на целую страницу надо что-то придумать эдакое.

— Рис — талантливый человек, вокруг которого всегда происходит что-то из ряда плохого. Так что, смотря на людей, он видит в первую очередь их способности и полезность. Сам для себя Рис становиться тем же средством для достижения цели. Я не удивлюсь, если он разделяет себя на часть, что может пожертвовать собой ради себя же, и часть, которой пожертвуют. По этой же логике наука у Риса находиться на первом месте, ведь зная все, можно найти и самый оптимальный выход.

Философия Риса со временем стала очевидной. Для него люди делятся на касты: есть гражданские, они защищают только себя и редко готовы на самопожертву даже ради самых близких — на мнение Ритуза, так обычный здоровый эгоизм. Следующими идут уже инженеры, они более практичные, как считает Рис, не лишены рациональности и, в целом, вносят в общество, как подчеркнул бы Ритуз, сомнительный, очень поддающийся неверию, но вклад. Еще есть много кто, как, например, подопытные, или, как выразился бы Рис, вынужденная мера. Еще он их называет средствами, которые оправданны целью. Но эту часть своих предположений он Бериллу не озвучил.

Добрался обратно в спальню Ритуз почти без происшествий. На улице давно уже началась ночь. Еще до того, как он проснулся с ожогами в компании Пианиста. Ночь все еще не закончилась и с отсутствием часов нельзя было утверждать, что уже нет смысла ложиться спать. Но по дороге в спальню, когда Ритуз только вышел из кабинета, где остался сидеть Берилл, он никак не ожидал увидеть Аметиста. Он, сгорбленный и растерянный, грыз пальцы. Ритузу просто не оставалось выбора, кроме как пройти мимо него.

— Я опаздываю на работу. Но я же уже на работе, — звучал хриплый, больной голос. По нему Ритуз мог утверждать, что у Аметиста больное горло. Хоть он и боялся этого инженера из-за непредсказуемости, но невольно только сильнее всматривался. Брови лохматые, волосы на голове местами выпали. Остальное с выключенным светом в коридоре Ритуз не мог рассмотреть, так что быстрее ушел. Но не убегая: вдруг здесь надо вести себя также, как с собаками.

— Пианист? — Ритуз зашел в спальню.

— А? — он не спал, а перелазил через окно на улицу. Риса в комнате и вовсе не оказалось.

— Почему ты на суде нес полную чушь? — Ритуз едва ли помнил события с середины суда и до того момента, как проснулся. Но поведение Пианиста сложно было не запомнить — не каждый день такое наблюдаешь. А Ритузу теперь, судя по всему, прийдеться каждый день наблюдать, а то и участвовать в цирковом представлении наравне с Пианистом.

— Ты что, вчера родился? Никогда не проходил экзамен? — Пианист повис руками на оконной раме. Больше он не говорил, но и не спрыгивал. Ритуз с опозданием понял, что тот ждет ответа.

— Если это — экзамен, то я балерина. Я даже не слышал инструкции.

— Были инструкции? — судя по голосу, лицо Пианиста изменилось. Ритуз выглянул в окно, и даже что-то увидел в темноте. Пианист весел задумавшись, цепляясь за окно. В этот раз даже не улыбался.

— Рис говорил, что в начале услышал инструкции, что мы должны были сделать и что происходило в поместье.

С начала испытания Пианист спал с отмороженной рукой, а потом таинственным способом, в который Ритуз все еще не верит, переместился на этаж ниже, в столовую, и повис на люстре, которую сам и срезал, чтобы упасть.

— Я ничего не слышал, поэтому поступал наугад, — Пианист расщедрился на ответ. Он поднял голову вверх, смотря на Ритуза.

— По итогу, неправильно?

— Да. Киноварь сказал, что мне нужно было устроить все эти убийства. Но я прослушал. Или помешать расследованию, я уже забыл, — он стал легко болтать, как выбрался на морозный воздух.

— Ясно, — сказал Ритуз. Пианист быстро среагировал и сразу отпустил раму. Со второго этажа он упал в сугроб, ужасно радостный. Поднимаясь, он стал отряхивать снег с рукавов. В носки, как обычно, заправлены штаны. Да и на улицу им разрешали одевать верхнюю одежду, подобие сюртука или пальто. Посмотрим, долго ли Пианист сможет избегать пневмонию.

И странно, что он вышел через окно. Ритуз никогда не интересовался, разрешено ли ночью покидать центральный корпус.

— Спешишь? — раздался голос с потолка. Ритуз подпрыгнул, схватившись за сердце. Он развернулся, но никого не увидел. Хотя Ритуз уже стал ощущать злость после испуга, но представление заставило отвлечься. По комнате тут и там появлялись маленькие пластинки, как зеркала, а свет проходил по ним лазерам. Выглядело, как сошедшее со страниц книги заклинание. Ритуз затаил дыхания, не заметив этого. Но секунда восхищения сменилась новыми претензиями.

— Ты что там делаешь?

Под потолком, над дверью в комнату, парил Рис. Как ни в чем не бывало, он воссоздал стул из приоритета воды и удобно расположился. Должно быть, не из воды, а из льда. Последний месяц он задавался вопросом, как из воды Рису удается создавать прочные плитки или и вовсе мебель, как сейчас. Из воздуха или других элементов подобное не сотворишь.

— Под кроватью Пианист проверяет, а потолок — еще нет, — Рис спустился на пол. Стоял он не так уверенно, Рис явно тратил на это усилия.

Ритуз, при всем желании, не мог придумать себе козырь, пока у него и сухожилия не восстановились, и приоритет не идеально освоен.

— Не было времени обсудить приоритет. Твой я уже заметил, а Пианиста? — спросил Ритуз. В пределах лагеря приоритет — самое настоящее оружие.

— Ты не заметил? — смотря в сторону стеклянными глазами, Рис исказил лицо в непонимании.

— Он постоянно поджигает себе пальцы и подшучивает над остальными, — в доказательство Ритуз показал свои пальцы, на локте уже менее заметно также распростерлись светлые ожоги. По комнате по-прежнему висели маленькие зеркала, что отбивали лучи света. Света от чего и откуда — Ритуз не понял, хоть и знаком с физикой.

— Так и что не понятно? — Рис стоял с широко открытыми глаза.

— У него же не может быть приоритет огня? Он постоянно пользуется огнем и всегда не по делу, — такой важной стихии можно найти тысячу применений, что выходят за рамки готовки, и точно за рамки детских шалостей.

— Ну тогда гадай дальше, — ответил Рис, — У тебя же воздух? Как ты его используешь?

— Как приходиться, — ему не нравилось, куда уходит разговор. Ритуз выдохнул, — Я могу быть уверенным, что ты останешься в себе?

— Я бываю не в себе? — Рис снова стал выглядеть, будь-то вчера родился. Он уставился на Ритуза бледными слепыми глазами и сморщился. Странные у него привычки.

— Весь последний месяц ты не разговаривал и почти не двигался, — Ритуз просто попытался объяснить, без лишних надежд.

— Так это не считаеться, — эти слова легко сорвались. Также легко Рис стал говорить про опасность, что несет, — Я могу использовать достойный уровень приоритета когда сам нахожусь в теле, а не когда меня заменяет кто-то другой. Потому что я сам изучаю приоритет.

Как помнил Ритуз, Рис, хоть и инженер, но библиотекарь. Или историк, там точно не уточнили этот момент.

— Тогда ты знаешь, что такое приоритет, — то, что наболело у Ритуза. Даже в лагере никто не мог дать объяснения этой из-ниоткуда взявшейся магии. Одни люди контролировали стихии, у других — не получалось. Но никто не придавал значению, что существует что-то повседневное и необъяснимое.

— Частично да. Ты так ставишь вопросы, что я уверен, что ты знаешь меньше, — легко, как дышал, бахвалился Рис.

— И чем тебе пригодился твой приоритет воды? — Ритуз не хотел звучать разозленно, но слова все равно подобрал неправильно. Хотя он сразу же себе простил эту грубость — как никак, его собеседник Рис.

— Да как угодно, — Рис взял себя в руки, — Вещи, поражение целей, нитки, искажение света, собирания воды из воздуха и созидание. Воду можно собрать даже из человека.

— Вот оно как, — очень хорошо. Очень плохо, что среди них такой человек.

— У тебя самого что-то есть кроме водородной бомбы?

Рис не поленился прочитать документы, прежде чем заговорить. Оставался только неотвеченный вопрос, как он смог прочитать, но Ритуз его не задал.

— В документах все написано, что мне добавить? — про звуковые волны рассказывать направо и налево желания не появилось. Ритуз не заметил.

— Тогда как ты еще жив? — Рис снова поднял брови и приоткрыл шире глаза, недоумевая. Прямолинейности ему не запоминать.

— Как и Пианист, стоит полагать.

Никакого смысла исследовать приоритет, если его цель — сбежать из лагеря. Ритуз прошерстил все книги на тему приоритета, до которых добрался, и в них описывался только потомок телекинеза. Единственное, что известно авторам работ по приоритету, и единственное, на что не способен Ритуз. Методы анализа волн ему пришлось начинать самому, основываясь на книгах в библиотеке Вендиса, а методы разложения элемента заставили изучать инженеры. Оставалось только сопротивляться любопытству и не интересоваться лишний раз, куда потом деваются те водородные бомбы.

— Ты думал, куда побежал Пианист? — как гром с неба. Задав вопрос, Рис оставил Ритуза обдумывать масштаб трагедии, а сам подошел к одной из полсотни тумбочек пересчитать вещи.

— Он опять что-то натворит? — Ритуз не придал значения побегу Пианиста, раз тот будет находиться за пределами корпуса и, что бы не натворил, их не заденет. Будет Пианист кататься с горки и лепить снеговика или снесет половину лагеря вместе с лесом — это уже проблемы инженеров, что оставили его без присмотра.

— Пианист еще с приезда пытается воссоздать принцип огнестрельного оружия при том, что имеет.

Рис рыскал в вещах Пианиста и аккуратно возвращал их на место, как будь-то так и надо. Одежда, тетрадки, настолки. Но канделябр Рис достал и поставил сверху на тумбу. Ритуз мог поклясться, что это тот самый подсвечник из поместья, хоть и не помнил его внешний вид. Другой канделябр тут просто не мог оказаться, получаеться так. В тумбе еще хватало разных странных вещей. Лестницы и змей Ритуз знал только с описания в художественных книг, но увидев впервые вживую смог узнать.

— Что-то нашел?

— Чего-то должно не хватать, — Рис пересчитывал стопку маленьких картонок, — Это что?

— Это игральные карты, — нехотя ответил Ритуз. Становиться соучастником не входило в его планы, но и оставить Пианиста дебоширить не повышало уровень безопасности.

— Значит, дела у Пианиста не очень. Раз начал с одноразового пистолета.

Ритуз сильно подвергал сомнению, что Пианист прямо сейчас испытывает склеенное из бумаги ружье. Он же не сумасшедший. Подумав об этом, Ритуз исправил себя. Сумасшедший, но не совсем глупый.

Рис продолжил перебирать вещи, хотя пропажу им уже удалось установить. Нащупав блокнот, Рис стал проводить пальцами по листам и изучать содержимое. При таких обстоятельствах и Ритуз стал смотреть, что там написано.

Уже и не абсолютно случайно, когда-то это все равно должно было случиться, Ритузу пришлось узнать еще одну тайну Пианиста. В блокноте для записок красовался чудик с перекошенным лицом. Неплохо нарисованы некоторые страницы, автор что-то да понимает, но специально изображает чрезмерно преувеличены черты вещей и тут же переходит на следующий рисунок, не заканчивая прошлый. Тот можно и вовсе оставить недоделанным и начинать следующий. Линии ровные, рука не дрожит.

— Не обязательно похвально, но точно удивительно. Для того, кто страдает от случайных тиков, Пианист хорошо справляеться, — произнес Рис. Ритузу сначала показалось, что это голос в голове, но нет, говорил Рис. Ритуз про себя также отметил, что у Пианиста были тики. Он их не заметил. Может, это и есть то, что Рис назвал “хорошо справляеться”.

В их реальности, где все записывали всё самое важное, даже слепые, Пианист зарисовывал полнейшие карикатуры и каракули, что выглядели даже отчаянно. Конечно, иногда он вспоминал, что умеет рисовать и получалось уже немного лучше, даже можно угадать что именно изображал Пианист, но лица у него получались наотрез никак. То телевизор вместо головы, то качан с глазами, то космонавт в скафандре, то волосы закрывающие всю голову. Место лица никогда не оставалось пустым, но всегда не верным.

Зато тела, складки одежды, пейзажи — либо талант, либо много лишнего времени. Ничего интересного в этом не было, и тому было доказательство в быстрых рисунках: никакого желания Пианиста рисовать их дольше нескольких мгновений не находилось. Оставался зато вопрос, а были ли основания вообще начинать их рисовать?

Глава 15: Быть только сверчком слишком просто

Раздалась сирена, но Рис уже стоял. Ради баланса, все таки в пижаме. Ритуз подумал, что еще спал, но нет. Настоящий Рис перед глазами лениво расчесывал еще лежачего Пианиста. Рис уставился на Ритуза и привычно не выдавал признаки жизни понапрасну. Ритуз поднялся, Рис все также водил тут и там изучающий взгляд. На самом то деле он ничего не мог увидеть, но такая привычка за ним все равно водилась.

— Хоть ты у нас можешь двигаться, — Рис звучал как оживший мертвец. В плане, он и так сошел бы за живую нежить, но сегодня его голосом будь-то говорил покойник. Пианист мирно спал на своей кровати. Или избегал разговоров, прикидываясь, что заснул. Ритуз же так быстро не среагировал.

— Пианист что, прикидывается сегодня мертвым?

— Ему больно двигаться из-за ожогов.

Ритуз просто оставил этих двоих и занялся сборами. Интересно, что хоть Пианиста теперь и не запрут в изоляторе из-за неряшливого вида, но Рис никуда одеваться не спешил. Смотря на свою компанию, Ритуз просто достал с-под матраса тетрадь с расчетами и стал перерешивать прошлые примеры. Пару раз, когда по внутренним часам Ритуза прошло уже достаточно много времени, он поднимал взгляд на людей вокруг, но никто никуда не спешил, а инженеры не приходили их подгонять.

Оставался только вопрос без ответа, зачем их ежедневно поднимают сиреной, если расписание все равно не начнется, пока Рис не придет в себя. А Пианиста, судя по виду, все устраивало. Он уже посапывал, а волосы снова пришли в беспорядок. Рис стеклянными глазами смотрел в окно, а именно на солнце, пытаясь выжечь себе глаза. Ритуз не удивиться, если ему кто-то скажет, что Рис пытаеться ослепнуть уже во второй раз. Каким бы умником Рис ни являлся, а Ритуз все равно не поспевает осознавать смысл его поступков.

— Почему я не сплю. Пианист? Ясно. Ритуз? — Рис зашевелился. Наверно, пришел в себя, — Ясно.

— Что тебе? — ему не хотелось отвлекаться от расчетов траектории, когда почти досчитал.

— Я что-то делал? Говорил? — Рис не успокаивался. Он попытался встать, но у него не получилось. Может, дезориентирован.

Ритуз призадумался. Можно же вообще что угодно выдумать?

— Сознавался в своих грехах и молил о прощении, — Ритуз поймал себя не мысли, что вставать сейчас на эксперименты крайне лень. Он бы так и дальше лежал и смотрел на цифры.

Насколько это было возможно со слепотой, Рис осматривал Пианиста, что спал, но почти сразу снова поднялся, уже удачно, и пошел к дверям, куда-то уходя. Пару раз по дороге ударился коленями о мебель, но устоял на ногах. Ритуз что-то бросил и Рис остановился дослушать в дверях.

— А еще ты, между делом, жалел Пианиста и пялился на Солнце. Если тебе так интересно.

— Похоже на кого-то сердобольного из инженеров, — Рис оставил его с темой на подумать. Согласно его логике, Риса, это вовсе не пробелы в памяти. Просто он вселяется в чье-то тело, не инженера, в это время душа того человека куда-то девается. До этого момента оставалась нерешенная загадка, как тело Риса и, в частности, мозг продолжает функционировать. Но эта гипотеза подходит прямо как пазл: если инженер вселяется в тело Риса, Рис в какого-то человека, а тот в инженера, то круг можно считать замкнутым. Если какой инженер и станет участвовать в подобном эксперименте, то его положение в рабочем коллективе достаточно низкое, чтобы его не боялись потерять. Эта сердобольность и может оказаться причиной.

— Вспомнил. Ты что, уфолог? — на удивление Ритуза, Рис снова стоял в дверях. Он скорчил такую гримасу, будь-то сахар оказался солёным. И ждал от него ответа.

— Это астрономия, — Ритуз не собирался что-то доказывать. Скорее всего, он только узнал это от кого-то из инженеров. Из зрячих, вообщем.

— В лагере? Где эксперименты над людьми? Здесь нет пришельцев.

— Зато здесь есть обсерватория на маяке. Наука в некоторых случаях дает лицензию на убийство, даже в астрономии, но я изучаю метеориты и небесные тела.

— А в лагере есть эксперименты над людьми. Только подумать, уфолог, — по крайней мере, Рис растерялся сильнее, чем на экзамене до этого. И озадаченный отправился чистить зубы.

Отовсюду твердили одну и ту же простую истину: есть знания, которые дороже всего остального. С таким утверждением Ритуз просыпался и засыпал: оно лезло с каждой щели, пробиралось по ушной трубке, превращалось в нервный импульс, проходило каждый нейрон до мозгового центра и каждый раз натыкалась на игнорирование. Ритуз уже давно оглох на испытаниях, а эта мысль все продолжала попадаться на глаза. Каждый раз, в Ритуза словно гвозди забивали, но согласиться с этим мнением никак не получалось.

— Без людей бессмыслен весь труд ученого, — сказал Рис, чистя зубы. Как мысли читал. Появившись в дверях, он и остался там стоять.

— Инженеры — это обычные выросшие дети, что отличаются от обычных детей лишь внешне, — Ритуз тоже может попытаться поспорить, — Лагерь интересен только узкому кругу лиц. Инженерам, спонсорам. Так пусть они и участвуют в экспериментах.

— Они и участвуют. Возьми хоть меня, как пример, — Рис звучал неубедительно, — Научно-технический прогресс влечет за собой и отрицательные последствия. Из-за развития технологий нарушается естественный отбор и мышление человека, из-за чего живут те, кто не должен. С этим я согласен. Но это не причина топтать научные исследования ногами и возвращаться в каменный век.

Ритуз закрыл черновик и стал собирать разбросанные карандаши и ручки по одеялу. Голова пухла с самого утра.

— И на счет тех, кому нужны эксперименты, ты не до конца прав.

Рис не уточнил, но Ритуз и так понял этот укол в сторону своей язвы в сердце. Ему эти эксперименты тоже нужны.

— Часть людей живет в мире с выдуманной правдой, часть — с истинной. Ученый же ищет не просто заготовленную для себя истину — он разгадывает все правила мироустройства. Вообщем, ученые — это люди неограниченные, — Рис стал полоскать рот.

— Социальные эксперименты мало чем отличались от мордобоя, — выживаемость в них мало чем отличалась от выживаемости при пробных операциях или испытании новых лекарств. Ритуз уже давно уяснил, что цель социальных экспериментов не оправдывает жертв даже по мнению инженеров, а тут еще и таких масштабов, — Но те проводят и продолжат их проводить, так как мертвые люди им по прежнему так необходимы.

На все терзающие мысли Рис отвечал задумываясь.

— Скажем так, науке нужны не только их тела.

С этим ответом Ритуз и остался ломать голову.

— Это как-то связанно с приоритетом? — раз Рис знает об этом, Ритуз спросил.

— Да, в какой-то степени, часть эксперимента, — Рис оставался не только подопытным, но и инженером, — Эти все соц эксперименты можно назвать новинкой для лагеря. Один сердобольный инженер, может ты его знаешь, не мог смотреть на детей, которые просто сохраняются в живых. Так что идея вот так разнообразить вашу жизнь принадлежит всего одному человеку.

Ритуз особо не ощутил вес этих слов. Сложно было представить такую историю осуществимой и частью своей собственной жизни.

— Этот инженер окажется в аду на пару этажей ниже, чем все остальные, — Ритуз верил в науку. Следственно, даже в своих мыслях он не допускал идеи, что ад и рай существуют.

— Он все еще уверен, что поступил милосердно, — Рис говорил о нем, как о ребенке, что бегает под столом. С усталостью и неспособностью даже разозлиться.

— К слову, тебя на операциях не было.

— Потому что у меня язва в сердце? — уточнил Ритуз.

Невидящие глаза Риса особенно не двигались, в основном наклонялась и поворачивалась голова. Он снова наклонил голову.

— Ты так называешь сердечную недостаточность? Я еще не слышал о человеке с трехкамерным сердцем.

Рис отвернул голову, беря паузу на подумать. Снова повернул на секунду.

— У тебя там стоит протез?

— Естественно?

Снова отвернулся. У Ритуза еще не числилось среди увлечений просто ждать когда Рису снова что-то выстрелит в голову.

— И тебе его не меняют? — снова спросил Рис.

— Еще ни разу.

— Он из приоритетного камня, что ли? — это уже походит на допрос.

— Да?

Лицо Риса никак не отреагировало.

— И тебя это устраивает? — будь-то у Ритуза есть выбор.

— В лагере мне сделали эту язву и в лагере поставили протез. Я как-то мог повлиять хоть на одно из этих двух событий?

— Больше никогда не используй приоритетный камень.

Ритуз выразил на лице весь спектр эмоций на эту фразу, но Рис также смотрел стеклянными глазами.

— Клапан все равно не единственный мой протез из этого камня. И как это его можно было использовать, что я еще не узнал, а это уже запрещено? И это из-за опасности для жизни, да?

— Что еще? — Рис не обратил внимание, только спросил. Пианист тоже дрых, не обращая на них внимание. Вроде в одной комнате живут, а как в вакуумных мыльных пузырях.

— Все неподвижные ребра.

— Ребра? — это был не вопрос, а удивление.

Маска серьезности все больше спадала с Риса. Его эта ситуация уже откровенно забавляла. Так, что он забыл расчесаться и запутанные волосы запутывались еще сильнее. Странно, как Рис не чувствует.

— Нет, я с трудом верю. Ладно у тебя заплатка на сердце. У тебя кости не свои?

— У тебя все тело не твое, — парировал Ритуз. Он так станет настоящим дебатером, если продолжит жить с Рисом под одной крышей. Или убийцей.

— Ты же не используешь приоритет? Без смертельной необходимости не вспоминай про приоритет. Я про сложный его вариант.

Рис тут же стал указывать Ритузу, только услышав что-то новое. Может, Ритузу стоило больше о себе скрывать.

— А что такое? Это связано с моей полезностью?

— Я знаю, ты будешь рад стать бесполезным, — Рис не тешил никаких ожиданий от Ритуза.

Тем не менее, Ритузу известна одна часть лагеря, Рису — другая. Если он умрет от использования приоритета или потеряет дееспособность, имеет смысл прислушаться. Тем более, в астрофизике мало чем полезен приоритет. Просто Ритузу стоит подальше держаться от лагеря.

— Рис, ты же выступаешь против побега? — эта тема редко поднималась, потому что мало кто верит в возможность хоть какого-то сопротивления.

— Когда это? Я только знаю, что в жизни не опустился бы до подобного, — Рис ответил, четко разделяя эти два понятия.

— По твоему, это не одно и то же? — что-то далекое от Ритуза.

— Ты сбегаешь, чтобы прикрыть свою шкуру. Я остаюсь же здесь ради науки и других подопытных, — он раскрыл руку и выпрямил осанку.

— Ну и зачем тебе это? Ты думаешь, нет других научных центров? Или что ты не нужен в другом месте? В чем смысл?

— Зачем мне быть ответственным только за себя, если я явно могу сделать больше? — Рис оставался прямым, как рельсы.

— Для меня это звучит как "зачем мне жить спокойной жизнью, если можно начать заживо разлагаться и поражать обоняние всех людей в округе трупным запахом. А близкие то как обрадуются — теперь по вечерами домой приходит редуцированная плоть".

— Думаю, ты продал бы дьяволу душу, лишь бы выжить, — Рис это произнес, как комплимент от чистого сердца.

Что Ритуз знал, так это то, что Рис всему дает цену. По-видимому, он бы стал торговаться с дьяволом за свою душу.

— Есть же что-то интересное в лагере. Ты пытался разгадать, как попал в него? Или откуда лагерь взялся изначально? — снова спросил Рис, опираясь на стену.

— И почему ты хочешь узнать, как появился лагерь? — по Рису и не скажешь, что он не может сбежать.

— Просто хочеться узнать. Тогда и людей получиться спасти.

Ритузу не понравилось это оправдание. Лучше уже просто сказал бы, что ему любопытно.

— Я бы лучше искал, откуда я появился.

— А ты уже знаешь? — не в бровь, а в глаз. Ритуз понятия не имел, откуда он такой взялся.

— У инженеров играет любопытство больше положенного, только потому что они совсем ничего не знают про себя. Если бы им дали не пересоленную и не недосоленную еду, возможность выспаться наконец, увидеть что-то кроме снега — тогда они бы сразу забыли про лагерь.

— А ты забыл бы про лагерь, если бы тебе дали крышу над головой и вкусную еду? — снова спросил Рис. Он докапывался до каждого слова, как адвокат в суде. Или же прокурор.

— Моментально, — отрезал Ритуз.

— Но ты никогда не узнаешь, откуда взялся лагерь и почему все вокруг даже не задаются вопросом, что такое приоритет, как он появился, — в этих словах прозвучали и мысли Ритуза. Но свобода стоит дороже. Ритуз с ужасом поймал себя на мысли, что тоже раздаёт всему ценники. Так что от мысли оперативно избавились, раз уже заметил.

— Мне не нравиться местное меню и свое собственное место. Было бы неплохо пожить пару-тройку лет отшельником в своей лаборатории и снова попытать удачу в обществе, — произнес Пианист, что уже не спал. Это не заставило Ритуза испугаться, но он заметил, что так и не собрал карандаши, которыми строил траекторию.

— Тебе же одиннадцать? — Ритуз пытался как-то перекрыть только начавшийся поток жалоб. Пианист и тему сменит, и главную суть собственных слов успеет забыть.

— Ладно, здесь мне одинадцать.

— Как ты оказался снова в спальне? — Ритуз повел себя опрометчиво. Он только подумал, как тут же спросил вслух.

— Тебя даже на пушечный выстрел не разбудить, — пожаловался Рис.

— Тогда ты открыл ему дверь?

— Пришлось спустить плитку, — обыденно объяснил Рис, — Двери заперты, окна открыты.

Так ночью все-таки прошел сольный эксперимент Пианиста по оружию. Пианист не в медчасти, значит уцелел.

— Ритуз, а в чем же эксперименты над тобой? — спросил Пианист. Рис, наверно, может прочитать и в документации.

— А над тобой? — Ритуз ответил вопросом на вопрос.

— Я думал, ты заметил, — Пианист улыбнулся шире, хотя куда уже больше, — У меня на мозге. Молнии там, шокер, электрический стул.

Ритуз пробежался по тому, что знал о Пианисте. Приоритет огня, а еще он пропадает в промежуток с обеда до вечера.

— Это того стоит? — сказал кто-то, кто вселился в Риса. Его выдавал голос и в целом сонное, апатичное поведение. Недолго Рис с ними находился в этот раз. А приведение, что сменяло его, Ритуз договорился сам с собой называть вольным слушателем, хоть изредка он все же заговаривал, как сейчас. Стоило сменить его прозвище. Как на счет бродяги? Или ломбард.

На слова неопознанного, Пианист кинул что-то, что, наверное, говорят только в клубе чтения и ни разу не за его дверями, — Эксперименты проводятся не для людей, а во имя искусства. Кому-то же это нравиться. Так что у Ритуза? — Пианист вернулся к теме

— Меня не берет чума, — Ритуз не договорил, но этого хватило.

— О Господи, я все понял. Тот случай с водой даже я знаю, – Пианист театрально вдохнул и не выдохнул. Ритуз задался вопросом, зачем тогда стоило спрашивать, если он и так знает.

— Прикинь, давно же изобрели антибиотики, а они все равно, — Пианисту не дал договорить неопознанный, угрожая его заткнуть. Если бы Ритуз не видел перед собой неряшливого Пианиста, своего ровесника, то думал бы, что говорит со стариканом.

— А эксперимент Риса ты знаешь? — спросил Ритуз

— Конечно, мне и самому нравиться этот эксперимент, но меня не выбрали для него. Видимо, считают меня недостойным.

— И в чем эксперимент? — и Рис, и Пианист могли соврать. Они даже могли договориться между собой, какую ложь ему отвечать.

— В парадоксе Тесея, разумееться. Остается ли Рис Рисом, если все его составляющие поменять? Память и тело. Хотя есть и что еще менять.

— И все? А остальные эксперименты над Рисом? — Ритуз ожидал путешествий во времени или сортировку исторических записей, перевод древних рун. Пианист же просто перевернулся на другой бок. Вольный слушатель снова уставился на солнце бледными незрячими глазами. Даже не поморщился. Зато Ритуз сморщился, оценив обстановку. Он не стал снова доставать расчеты и придумал себе занятие поинтересней. Ритуза все не оставляли мысли о том, как вчера Рис с незрячими глазами направлял световые лучи. Он попытался воссоздать тот принцип, сделав две пластинки из воздуха. Бесполезно, у Риса они из воды. Но если бы Рис мог сделать поверхность похожую на зеркало или отбить фотоны другим способом. Ритуз, сидя на покрывале, выставил две руки перед собой. Между ладонями должен появиться свет, как от фонарика. Не появился, поэтому Ритуз стал придумывать, где ошибся. В физике такой навык был бы просто бесценным и революционным.

Чтобы влиять воздухом на свет, нужно менять и изображение. Засвеченные лучи или излучения определенного цвета радуги, например голубого, все с чего-то начинают.

Как поднялся Пианист, еще сонный, они тут же поплелись завтракать. Живот крутило от голода.

Сам Пианист с опозданием, но тоже присоединился. Он поднял большую крышку кастрюли на столе, что стоял отдельно от обеденных. Увидев овсянку, он разочарованно сморщился.

— Ты же не спишь ночью? — спросил Ритуз.

— Да-да, много дел, — ответил Пианист.

— Может, тогда скажешь, что замышляют инженеры? — бесполезная попытка, но попробовать стоило.

— Зачем мне рассказывать тебе? Чтобы ты понял только половину? Нужно не спать поздно вечером, но и рано утром, подслушивать разговоры и иногда в них участвовать, сидеть на кухне и пить чай со своим убийцей, быть сразу везде, чтобы ничего не пропустить.

— Везде и сразу? — Ритуз следил за выражением лица у Пианиста, но тот только похлопал его по плечу, улыбаясь.

— Как быстро растут чужие дети, правда?

На этом день после эксперимента не закончился, и действительно, прошло ведь только утро. А дальше их ждала следующую глава удивительной истории: великая хандра Риса, можно это и так назвать. Никто не зашторивал окна и не закрывал двери, чтобы остаться в темноте и тишине. Рис и так не отличался хорошим зрением. Случилось кое-что страшней: он перестал даже ухаживать за собой. Не расчесывал копну волос, не чистил зубы, не поднимался лишний раз. Он не появлялся на уроках, не выходил в столовую. Если так вспомнить, за завтраком в тот раз мог быть сторонний наблюдатель, а не Рис. Во всяком случае, Ритуз и Пианист теперь в любой момент легко могли найти Риса. Он если не спал, так валялся с закрытыми глазами. Никуда теперь не ходил и нигде не пропадал.

На стене по-прежнему висели правила. Появлялись и новые, но Рис их уже не срывал — он даже не поднимался. Некому стало напоминать Пианисту помнить о существовании расчески — пришлось Ритузу. Он только нудел, остальное оставил на рассуждение Риса. Сделал, что смог.

Еще Ритуза интересовало, что теперь случиться с Рисом, ведь после нарушения внешнего вида следует соответствующее серьезное наказание. За ним следили именно из-за таких случаев, как сейчас с Рисом. Он все время спал, а когда просыпался, то пил снотворное из тумбочки. Когда стакан воды закончился, он перестал запивать таблетку. Когда хотел пить, шел на кухню и наливал воды. Когда он ел — Ритуз не замечал.

Один раз, спустя дни, Ритуз застал Киноварь в столовой, который вытащил туда Риса и дал простое задание: заварить кружку чая. На день это было все. К сожалению или к счастью, Ритуз застал их только уже тогда, когда Рис дрожащей рукой кое-как перемешивал сахар в чашке заваренного чая. Ложка выпадала и он снова ее ловил, не с первого раза. Ведь Рис сначала раз-два промахивался и потом уже брал ложку. Он выглядел, как парализованный. Каменные статуи и то лучше него справляются с движениями. Глаза не поднимал ни на Киноварь, ни на Ритуза, ни на Пианиста.

Рис и сегодня не встал бы на подъеме. Так что Ритуз взял все в свои руки и облил Риса из ведра, одним взмахом — а ведь он пошел на крайние меры. На севере любая жидкость комнатной температуры была ледяной и пронизывала до костей. Пианист с глазами и песком в них смотрел на них двоих, подбирая следующее действие или подходящие слова. Рис остался лежать в воде, Пианист — протирать глаза, а Ритузу пришлось бить спящую красавицу по щекам.

— Проснись! — он крикнул резко, чтобы хоть напугать, если не разбудить.

Рис с завидным спокойствием лежал не двигаясь и даже не морщась. Вода пропитала и одежду, и постель. Смотря на тело, что и не дышит будь-то, стал появляться стыд. Не специально, когда он вообще может объявиться по плану? Пианист наконец подошел к Ритузу.

— Ты делаешь не так, — с этими словами он откинул одеяло и потянул тело за две ноги. Ритуз, сомневаясь в том, что они делают, молча поплелся следом. Порванные сухожилия мешали помочь перетаскивать Риса. Куда — узнает по пути.

Волосы подметали пол, с тела стекала пролитая холодная вода. Самое то для пневмонии в минусовую температуру, где отопления никто и никогда не видел.

Пианист подошел к окну, Ритуз за ним. Пианисту пришлось отпустить одну ногу Риса, чтобы открыть окно. Ритуз насторожился. Ботинок с грохотом упал на деревянный пол. Ритуз только обратил внимание: ботинок? Рис ведь спал. Пианист, тем временем, отпустил и вторую ногу.

— Давай вывесем?

— Он же так покинет нас.

— А? Фен, точно, — Пианиста осенило и он аж побежал на выход. Ритуз остался стоять с двумя руками Риса. Он отпустил их и Рис целиком оказался на полу.

А один раз во время великого упадка Риса Ритуз проходил мимо столовой, прямо как до этого, и что-то услышал, бульканье что ли. Он зашел в зал и осмотрелся. Далеко в углу, насколько это возможно, сидел Рис. Перед ним над столом висела целая конструкция из шлангов, труб и пробирок. Назвать это можно было никак, только вода под давлением перетекала из одной емкости в другую трубку. Ритмично, как пульс.

— Рис?

Он обернулся на звук. Выглядел Рис также, как вчера или позавчера. За внешним видом следить не начал.

— Ты кто? — вопрос в ответ.

— Ритуз? — он сам удивился.

— М, — больше Рис ничего не сказал. Он что, действительно забыл? То есть, пусть забывает, но Ритуз еще так ни разу и не натыкался на эту амнезию Риса. А тут он как случайно или даже специально ткнул Ритузу в глаза, что на самом деле что-то забыл.

Ритуза самую малость заворожила картина с трубками и он оставил примитивные рассуждения про замыслы Риса. Вода перетекала по всем поворотам и спиралям, оставаясь при этом в системе. Довольно долго можно было смотреть на движение воды по этой конструкции.

Еще спустя несколько дней Ритуз проснулся ночью от беспокойства. За неимением света он поднялся и стал бесцельно ходить между пустыми кроватями в спальне. Теряя сонность, стало очевидно, что в помещении чересчур тихо. Сложно сказать, сколько прошло времени, но пока Ритуз привыкал к темноте, он наконец обратил внимание на запах. Его было сложно определить сходу, но Ритуз уже слышал такой раньше. Очертания комнаты стали проявляться со временем, но ничего, чтобы изменилось, не бросалось в глаза. Ища, где запах сосредоточен, он вышел на Пианиста. Сразу Ритуз не придал значения тому, что Пианист спит. Даже во сне или лежа без сознания Пианист улыбался обычно. Тик — думал Ритуз. При его то жизни другого ждать не стоило. Сегодня Пианист спал без улыбки.

Но действительно странно то, что ночью он большую часть времени бодрствует. Тело свернулось под одеялом в кракозябру, достаточно причудливую позу. Ритуз положил руку Пианисту на шею — на той отсутствовал пульс. Страшные подозрения подтвердились. По холоду и так было понятно, что он какое-то время как мертв. Только эмоции или глупость могли дать убийце выиграть еще времени, так что хорошо, что с этим разобрались быстро. Ритуз на пробу ущипнул себя — все равно не проснулся. Стянул одеяло, проверить причину смерти. Ритуз держал себя под контролем, но подпрыгнул от страха, когда сзади кто-то зашевелился. Он совсем не подумал о том, что в зале мог еще находиться убийца или кто угодно еще. Рис не поднимался на ноги, но хотя бы сел.

— Пианист мертв, — Рис проконстатировал факт.

— Я пытаюсь найти, от чего он умер, — Ритуз стал проверять тело. Нет видимых следов повреждений.

— Остановка сердца, — сказал Рис.

Самое неожиданное для Ритуза, это то, что Пианист поднялся. С криком он схватился за сердце. В это время Ритуз поразился до той степени, что не смог даже шелохнуться.

— Нет, он умер не от сердца. Перепутал, — загробным голосом продолжил Рис.

— Это же не сон? — чуть не роняя глаза, Ритуз резко развернулся. Пианист только что точно был мертвым, причем уже продолжительное время.

— Спроси у Пианиста, что ли, — только сказал Рис, прежде чем снова выпить снотворное и завернуться в одеяло. Ритуз его снова позвал и собирался не дать тому просто спокойно уснуть.

— Я вымотался, — кинул Рис. Из-за Пианиста Ритуз передумал дальше спорить. Тот, еще кривясь от боли, которую не испытывал, но наживо ощущал, в эту ночь так и не смог заснуть. Ритуз тоже.

На следующий день они узнали, что умер один из инженеров. Похорон не проводили, но пришлось дезинфицировать часть комнат и проводить захоронение на улице, подальше от центрального корпуса. Ритузом овладело странное чувство. Рис больше так и не разговаривал, а Пианист только рассказывал, как ночью стал задыхаться, а потом проснулся, но боли уже не было. Как оказалось, Ритуз тогда почувствовал запах крови, которую откашлял Пианист. А откашлял он ее предостаточно. Главное, что Ритуз не мог отказаться от своих слов или принять их на сто процентов на счет того, был ли Пианист еще жив.

Следующей ночью Ритуз увидел невозможное: Рис бодрствовал и даже читал. Правда, в полной темноте. Он проводил пальцами по странице, где написанные чернилами записи чуть ли не разрывая бумагу. Ритуз это знал, не потому что видел, а потому что других книг, что может прочитать Рис, здесь не было. Как не странно, шрифт Брайля Рис не осилил и так и не выучил. А если он читал в темноте, то не хотел, чтобы кто-то подсматривал. Других причин Ритуз не придумал так сходу.

— Ты что, не спишь?

— Нет, — Рис ответил односложно. Ритузу пришлось задать еще один вопрос, чтобы разговорить его.

— Что с тобой твориться в последние дни?

— А что успело произойти? Пару дней отдохнул, как тут уже беспорядок, — Рис посмотрел не так с возмущением, как с усталостью. И кто из них двоих тут должен быть уставшим?

Этот человек прежде жаловался, что кто-то другой совсем не заботиться о физической подготовке. А сам еще хуже. В любом случае, Ритуз зря беспокоился. В этот раз никто не умер и только Рис в кромешной темноте, которую создал снег налипший на окна, проводил пальцами по страницам. Это натолкнуло Ритуза на мысли: если бы только Рису было куда деть свое любопытство. Даже страшно представить, что бы он делал со зрячими глазами. Стоит ли всему лагерю начинать радоваться, что Рис незрячий?

— Ты не пробовал стать детективом?

— Это чушь. Ты бы променял физику на криминалистику?

— Ты меня вспомнил, — заметил Ритуз.

— Сейчас, я читаю.

Ритуз даже не спрашивал, но Рис и так ответил на возникший в голове вопрос. Про то, что он читает посреди ночи. Он мог и соврать, разумееться.

Ритуз просто не хотел лишний раз проговаривать, что не сравнивает себя с Рисом и находиться в другом положении. Про идею писать детективы он тоже промолчал.

На уроках и в остальное время Ритуз стал привыкать к компании Пианиста еще больше. Разумеется, большую часть времени он посвящал астрономии и проводил с дедом Вендисом, но в классе он разговаривал только с Пианистом и Киноварью. Пианист ему пока нравился больше.

Как Ритуз заметил, на любой пример он называл ответ устно, и всегда неправильный. Затем Пианиста стали заставлять писать их письменно. Расписывая страницы исчислений, все равно у Пианиста один плюс один равнялось трем, а дважды два — пяти. Ритуз за этим наблюдал из раза в раз, как за той водой, что в постоянном неизменном темпе текла по трубкам и пробиркам. Скоро должны привести новое поколение, но инженеры немного задерживаются.

Вечерами, когда Пианист и Ритуз уже не были ничем заняты, к их разговорам присоединялся Рис. Хотя он резко до этого перестал хоть чем-то заниматься, сейчас постепенно начинал возвращаться в привычное русло.

Ритуз играл в карты с Пианистом, не продумывая стратегии. Эта игра по большей части на удачу. И он уже достаточно сломал сегодня мозг, пока сидел в маяке.

— Как тебя зовут? — спросил Ритуз

— На самом деле, что ли? — переспросил Пианист. Он улыбнулся с открытым ртом, сделал вдох, но так и не ответил. Он смотрел на Риса, что лежал на своей кровати. Он, конечно, не мог этого заметить и Пианист произнес вслух, — Рис?

— Я знаю из документов, как тебя зовут, — тот ответил в полтона.

— Я не хочу разговаривать, если мне даже соврать не дадут! — возгласил Пианист и походил. Ритуз смотрел на масть, которой у него не оказалось. Пришлось брать из колоды. Ритуз забыл проверить карты, что попались, и вместо этого посмотрел на Риса.

— И как его зовут? — спросил он

— Пусть Пианист сам скажет. Это его же имя, — это был весь ответ Риса. Тогда Ритуз посмотрел на Пианиста. Ага, сейчас.

— Рис, ты же по голосу нас различаешь? — в этот раз спросил Пианист. Из соображении логики, Рису намного удобнее было бы просто на ощупь запоминать каждого человека, хотя бы лицо или яркие приметы, как те же шрамы или длину волос.

— Любой из вас может протянуть руку и я скажу по ней, кому она принадлежит. Или ногу, или плечо, — Рис не улыбался. Он перевел взгляд с пола на точку повыше.

— Тогда можно не проверять, — ответил Ритуз. Рис звучал жутко, — А каким способом ты так научился?

— Есть свой метод. Когда люди валяются без сознания, то по голосу человека не узнать, — подумав над уже сказанным ответом, Рис дополнил, — приоритет универсальный сам по себе.

— Не тот ли приоритет, который нельзя лишний раз использовать? — Ритуз пытался найти хоть каплю смысла, а Пианист долго думал над следующим ходом. Ему тоже должно быть интересно.

— Выполнено профессионалами, — ответил Рис со своего места. Он даже расщедрился на объяснения, — А в руках не умеющих приоритет травмирует.

Дальше Рис решил не продолжать, и так предостаточно.

— Тогда ты знаешь и то, как сам выглядишь? — Ритуз спросил от простого любопытства, без задней мысли.

— Технически, знаю. Но только по приметам.

Ответ Риса удивил Ритуза еще больше, но он проконтролировал, чтобы внешне не проявить замешательства. Так сказать, удивился про себя. Когда Ритуз повернулся на Пианиста, тот уставился на него. Он с непониманием спросил Ритуза.

— Это же понятно, что Рис знает свои шрамы и приметы. Он всегда может их проверить на себе.

— Я не про это.

— А про что?

Рис, может, и незрячий, но Ритуз уже успел удостовериться, что от него можно ожидать всего. Теперь следовало очертить рамки этого представления, на что же способен Рис. Обычная логика, как “он же слепой”, была здесь лишней и слишком наивной.

Что касается замешательства Пианиста, Ритуз попробовал перейти на еще один вопрос, вместо того чтобы ответить на уже поставленный.

— Мне кажеться, эксперименты со временем проводятся постоянно. С каждым годом все страннее и страннее, что мы ходим здесь как карманные люди, а все инженеры все равно выше любого из подопытных.

— Тебе сколько? — спросил Пианист. Он никак не изменился в поведении или лице, хотя Ритуз только что сменил тему.

— Одиннадцать, как и тебе, — Ритуз проследил, чтобы не проявить озадаченность мимикой. Не ради своей безопасности, а так как Пианист сам может быть растерян, что Ритуз заговорил об этом. Он уже не смотрел на карты и отложил их, перевернув рубашкой кверху.

— Не ври, тебе уже три года одиннадцать, — ответил Рис, чего Ритуз никак не ждал.

— Ты думаешь, я в это поверю?

— Или три дня, тут вопрос об ощущении времени. Смотри на Пианиста, — Рис сам отвернулся. Он то не мог знать точно, где Пианист и куда смотреть, так что уставился мимо, в направлении справа от Ритуза. Пианист сидел немного левее.

— Зачем, если он не ходячий календарь? — Ритуз уже рассматривал все возможности

— Теперь уже да, — Рис повернул глаза на голос.

Пианист аж подскочил.

— Ритуз, — он выдержал паузу с самым серьезным и задумчивым лицом, которое Ритуз еще не видел у него, — У тебя что, каждый год день рожденья?

Ритузу только оставалось смотреть на Пианиста в ответ. Тот ждал ответ. Ритуз уже забыл, как они к этому приплыли и как выплывать. Но и за шутку его вопрос опасно принимать, Пианист отличается своей прямолинейностью. Этим нельзя пренебрегать. Может легко оказаться, что его вопрос правда важен для понимания лагеря и его экспериментов.

— По записям, я тут точно больше трех лет. Поэтому у меня и возраст менялся, и имя двойное.

— Ты рос? — снова вопрос от Пианиста, — Ты же не рос почти, верно?

— Бал за наблюдательность, что ли, — сказал Ритуз. Он не заметил, как нахмурился. Больше вопросов от Пианиста так и не было, только эти два.

Рис уже не собирался спать после такого разностороннего разговора. Вместо этого он лежал на спине с сложенными над головой руками. Можно было решить, что он задумался. Мимика на лице замедлилась, глаза не моргали. Пальцев тоже стало не видно — правый рукав сразу перетекал в левый. Ритуз обратил на это внимание.

— Что у тебя с руками?

— Так привычней, — ответил Рис, облокачиваясь на кольцо рук за головой.

— У тебя связаны рукава? — Ритуз не заметил, что бы так действительно было.

— В этот раз нет, — Рис расцепил руки и показались пальцы. Костяшки привычно смотрели во все стороны, словно букет из любопытных муравьев. Интересно, может ли Рис носить перчатки с такими руками. Или стрелять из ружья, хотя бы. С точки зрения обороны, становилось интересно, какие именно появляются недостатки.

— И почему ты не Пианист? Нет, это понятно почему. Тогда почему не мим? Или фокусник. Все не то, — спокойно заключил Пианист.

Раз Ритуз уже увидел, Рис моментально соединил рукава снова. За долю момента Ритуз еле успел заметить, как каждая рука берется за край противоположного рукава и тянет его на себя. Теперь понятно, как выглядит эта конструкция изнутри.

— Сыграем в карты?

— Мы уже, — Пианист развел руками, хоть Рис и не увидел бы этого жеста.

Сегодня корпус закрыт, на улицу не выйдешь. Поднялась сильная метель и при местной низкой температуре на улице просто нечем дышать. Но даже так следующий вопрос удивил.

— Ритуз, как думаешь, мы в антарктиде? — спросил Рис, смотря на него. Интересно, зачем он вообще пытался смотреть на собеседника каждый раз. Что еще странно, но Рис продолжил мысли Ритуза.

— В арктике нет земли, — он аккуратно ответил, но позже добавил — Я не видел карты кроме тех, что в лагере.

Ритуз так почти прямыми словами указал на то, что нельзя быть уверенным в достоверности карт мира в месте, из которого им вряд ли когда-то дадут сбежать.

— Разве карта не на небе? — Рис ткнул его носом в астрономию.

— Все можно подстроить, — Ритуз боялся сказать лишнего и одновременно хотел плеваться всем тем, что мог ответить. Он посвятил всего себя астрономии, но никогда не мог быть уверен, что его знания — настоящие. Все может оказаться выдумкой.

— Нет, ладно, я потом переделаю колоду, — вдруг сказал Пианист. Интересно, что надо сделать с картами, чтобы Рис мог их прочитать, — Ритуз, ты умеешь играть в монополию?

Ритуз согласился и Пианист, на удивление, полез даже не в ящик, а под матрас. Оттуда достал доску с нарисованными квадратами, надписи на латыни. Значит, эту монополию сделали внутри лагеря.

— Пианист, ты же знаешь имперский?

— А ты нет? — Пианист, сжимая губы в улыбке, открыл глаза шире. Тик.

— Ты здесь родился? — спросил Рис. Он только удобно устроился, но теперь поднялся и подошел к ним сыграть.

— Я его просто не учил, — ответил Ритуз. Он не ожидал, что кого-то это удивит.

— И на каких тогда ты говоришь? — Рис смотрел на него. Точнее, повернул лицо в его сторону.

— На каких надо. В лагере кроме латыни другие языки не используются.

Если вдаваться в подробности, то и в испытании Генрих говорил на латыни. Знать другие языки от них не требовалось и ответ казался Ритузу елементарным, но Пианиста он повеселил. Теперь Ритуз сам выстроил для себя недостаток, и они это знают.

— Эксперименты в лагере — на приоритете, — проговорил Рис.

— И язык? — спросил Ритуз.

— Да что угодно, — брякнул Пианист

— Но я удивился, что Рис что-то спросил, — высказался Ритуз. Он не мог перестать думать про карты и Антарктиду. Что бы Рис — и спросил?

— А ты можешь хоть на что-то ответить? Хорошо, как тебя зовут? Не Ритуз и не Ретикул, — Рис объяснил исчерпывающе, как обычно. Но он дополнил, вдруг Ритуз его не понял, — Может, ты знаешь, в чем эксперименты кого-то инженеров? Аметист, или Берилл, или Киноварь, или остальные.

Киноварь вполне подошел бы. Как инженер, он искал лекарства от любви, инъекцию от грусти и прививку от злости. Лекарства от чувств и эмоций не может придумывать человек, что их не испытывает. Это должно означать, что Киноварь сам испытывает довольно много. Но на дешевые провокации Риса Ритуз решил пока не отвечать. Пианист кинул кости и походил после того, как снова к ним прикоснулся. Он трогал сторону костей, на которых были выбиты точки.

Спустя еще несколько дней затишья Ритуз проснулся уже от наркоза. Еще одна операция. Наверно, на сердце.

— Давай, иди, — Киноварь сощурился, смотря на него, и пошел на выход из комнаты. Перчатки выкинул у двери в мусорку, там лежат еще и салфетки. Больше ничего нельзя туда кидать, да и нужды нет. Ритуз поднялся и перевесил ноги, в глазах потемнело. Это из-за анемии, операция тут ни при чем. Наркоз тоже должен уже перестать ощущаться. В коридоре он обыскал каждый угол, но тапок нигде было. Из-за угла вышел Рис, в своих тапках. Ритуз решил оставить это дело и идти босиком, раз его обуви нигде нет.

— Ты откуда? — спросил Ритуз.

— С операции, — Рис выглядел поживей прежнего.

— И ты? — голова гудела и медленно соображала.

— Естественно, с твоей же.

Глава 16: Вандалы серой морали

Оставшиеся часы до подъема Ритуз сумел поспать, так что поднялся на ноги ближе к обеду. Выспанным он бы себя не назвал. На завтрак Ритуз съел печенье, сладкое и соленое. После выпечки Мики, где главный ингредиент — снотворное, уже нельзя было оставаться придирчивым. Все еще держа в голове ночные кошмары, Ритуз провалился в глубокий сон, не теряя напряжения. Дежурная мед-сестра с раздражением отдала Ритузу бумажки. Они выглядели чистыми и только распечатанными, обычная человеческая рука здесь еще не успела ничего написать. Это и было странно, но прочитав документы все стало ясно. Теперь Ритузу даже не требовалась ничья помощь — после библиотеки воспоминаний имперский язык перестал быть хоть каплю сложным. Ритуз не знает причину, но это к лучшему, что язык больше не мешает.

Документ сверху идет заявой на семестровый экзамен, снизу на итоговый, за год. Он отучился в училище два месяцы всего, но спрашивать будут как за год. Ритуз может позволить себе пересдачи, хоть по пять раз — если доживет. Снизу еще должны быть формы на занятое летом общежитие, поездку в лагерь неподалеку, питание в столовой, совмещение работы и учебы — предостаточно всего. Сейчас важно другое. Ритуз стал заполнять анкету на экзамены, как лотерейный билет: а правда, доживет ли он до дня сдачи экзамена?

Из коридора доносились крики и гам, шум заставил Ритуза сосредоточиться на вопросах сильнее. Ритуз посмотрел на тетради по предметам, например по приоритету. Даже не начатые. Он с радостью отправился проверить шум за дверью, лишь бы заняться чем-то другим, не связанным с этим гребанным местом, с этим образованием, что нависает над ним, как дьявольский контракт.

Распахнув двери, перед ним оказался пустой холл с множеством дверей в чужие будки. До Ритуза донесся лишь приближающийся топот, так что пальцы легли на ручку, разочарованно закрывая двери обратно, когда перед глазами пронеслось что-то, как стрелы. Захлопывая с испугу двери, Ритуз случайно использовал еще и приоритет, так что раздался громогласный хлопок. Ритуз нашел себя в шаге от двери, так он испугался. Теперь эту секундную слабость следовало исправить. Когда дверь снова открылась, приближался бег со стороны лестниц. В фасад двери, стоило ей отпереться, тут же впечаталась некая инфантильная личность, не сумев пробежать прямо или мимо.

— Флод, щенок! — за распластавшимся на полу телом спешили. Закрыть дверь не выйдет, человек лежит прямо перед порогом. Переложить тоже, остануться следы пальцев. Ногами Ритуз беспомощного и лежачего катить не хотел.

Стоило второму чудаку выбежать из-за поворота, как рассуждения Ритуза утихли, уже поздно изобретать велосипед. Тело на полу задергалось и поднялось на ноги, по неудачным обстоятельствам во второй раз ударилось об двери перед собой. Неожиданно для Ритуза, его схватили за предплечье и поднялись за его счет. Благо, Ритуз не упал под весом незнакомого верзилы. Не то чтобы он был таким гигантским, но легко мог удариться об двери или воспользоваться прохожим, как опорой. Это Ритуз успел понять. На самом деле, тут больше подходило прозвище антресоли, если уже выбирать.

— Чего встал? Прикрывай меня! — на спонтанные просьбы Ритуз отреагировал без реакции. Так как их окружало больничное крыло, а пациенты здешние боялись разве что самого лечения, то Ритуз промолчал, пусть уже берет свободу действий на себя. Мачта же не притормозила и затолкала их в палату. Так захлопнула за ними мухоловку, что аж искры полетели. Из этого следовало, что и приор у, видимо, Флода, огненный. А у Ритуза зарождалось удушье.

— Где бы у тебя спрятаться, — Флод не тратил времени попусту и уже прошел к компактному шкафу, недовольно окидывая маленькую и скудную комнату, — ты знаешь здесь секретные места? Ходы?

Оглянувшись на Ритуза, Флод замешкался на месте. Тот подпирал собой стену возле входа и держал одну руку у груди, а другую на шее. Лицо частично закрывали упавшие вниз не стриженные волосы, но здесь и так видно страх, проблему, возможно удушье. Одними губами, преодолевая судорогу, было сказано “вон”. Ритуз смог указать на дверь и взгляд Флода проследил следом, за чем последовал и ответ.

— Да он только меня хочет прибить, — Флод уверенно ответил Ритузу на вопрос, который так и не прозвучал.

— Тебе чем-то, — не успела антресоль предложить помощь или доставить еще неудобства, когда шаги послышались чересчур близко. Флод рывком повлек за собой локоть Ритуза и он, как кукла, повлекся за импульсом движения. Створки заслонили собой солнечные лучи, оставляя место только для тонкой полоски света между дверьми шкафа. Ее почти не было. В пустом платяном шкафу, в котором перекати поле веяло от отсутствия у Ритуза избытка одежды, царила почти кромешная тьма. Глаза не привыкли ко мраку и от этого на душе разглаживались волны тревоги: в темноте не ощущалась узость пространства, Ритуз не так сильно нервничал. Единственное, напрягали эти двое, а именно Флод и тот, кто ворвался в его комнату с еще одним громким хлопком и одышкой от беготни.

— Флод, гнида, — на таком расстоянии слова позволяли уловить высокий, но все еще мужской голос. Не ровесник Ритузу, но, теоретически, мог жить в училище. В голове Ритуза выстроилась плавная картина, как двое нарушителей его порядка сейчас столкнуться и отправятся в следующую беготню, а он останется в своей палате, да еще, возможно, они почешут на другой этаж или же и вовсе переберутся в соседний корпус. На долго их догонялки возле Ритуза не затянуться.

Расслаблено процедив воздух сквозь зубы, Ритуз провел пальцами по полке до задней стенки. Дыхание приходило в норму, он уже не задыхался. Волновал только приоритет его нового знакомого, но сейчас это не всплывало на первый план. Не подпалит же он их в шкафу. Даже Пианист так не поступил бы, без причины.

— Смотри, — Флоду пришлось прошептать фразу несколько раз, прежде чем Ритуз решил, что она адресована ему.

— А? — нехотя обернулся Ритуз. Глаз стал привыкать к темноте. Короткие волосы антресоли торчали в разных направлениях, но все равно выглядели довольно опрятно из-за собственной длины. В лагере ему не пришлось бы расчесываться. Вдруг лицо собеседника стало видно четче, а у волос проявился цвет, они темные, когда в руке Флода зажегся огонек, как от зажигалки. Ритузу уже стоит вырабатывать интуицию на собственную неудачу, потому что перехватило дыхание от представшей картины. Он отказался от своих слов, Флод не просто неприятный. Он чокнутый.

Следом голову прострелили следующие слова из его же головы.

Тучи застелили солнце,

Дети глянули в оконце.

— Эй, все в порядке? — Флод придержал Ритуза за плечо, когда тот облокотился выпрямленной рукой об дно. Ритуз лишь поднес руку к открытому рту, бесшумно вдыхая, ведь в действительности не мог вдохнуть воздух, просто терялся в попытках. Эти слова даже не говорил вошедший в комнату человек, голос просто звучал отовсюду. Ощущение те же, как и когда, наверно, просматривали его воспоминания. Это снова тот человек из лагеря, хочет узнать еще подробности про лагерь.

Третий в комнате прошелся от двери к кровати и задержался у окна. Ритуз еще раз напомнил себе: вошедший не говорит. По крайней мере, не эту глупую загадку или считалку. Просто так совпало. Буквы скрипели, как и пружины механизма.

Капли падали упрямо,

Ветки задрожали рьяно.

В животе заколола пронзающая боль, словно от невидимого ножа. Больше похоже на смерть, чем серьезную травму. Язык тоже онемел, но уже от нехватки воздуха. Ритуз сморгнул накатившые капли пота.

Ритузу желательно что-то уже предпринять, чем безвольно падать в обмороки снова и снова, как ученик, которого отправляют на очередную пересдачу и теряют всякую надежду, что он сдаст экзамен хоть единожды.

Человек, судя по звуку шагов, направился сначала к их шкафу, но без причины остановился совсем рядом и под злое цоканье Флода отпер окно. Послышался тихий шум улицы.

Затопили сад в болотце,

Но тянулись ветки к оси.

С постоянной тревогой нужно было прекращать. Ритуз призвал приоритет, так что Флод снова еле-еле подал голос.

— Аккуратней с ветром, у нас тут огонь, — под его замечание Ритуз собрал сферу в руке, та завораживала миниатюрным вихрем. Ветер сосредоточился в небольшом шаре, однако Флод предосторожно закрыл горячую искру свободной ладонью. Ритуз поднес руку ко рту и протиснул ветер в собственный рот. Наблюдателя тронуло отвращение — не каждый день кто-то сам себе лезет внутрь до легких, пусть и приоритетом. Второй мыслью по очереди оказалось любопытство — а что произойдет — в голове зазвенел звонок, уведомляя о возникновении привычного для Флода роя внезапных вопросов, но он отложил расспросы до следующего раза. Ритуз был в этом уверен.

Он перекосился от ощущений внутри, и когда Флод уже готовился помогать, правда еще не зная как, Ритуз вытащил этот самый вихрь таким же способом. Ему удалось вдохнуть и выдохнуть, пусть и не привычным способом, но все еще своими силами. Еще волна боли: просто судорога в ноге. Это ерунда. Но если Ритуз доведет дело до конца, то неизбежно потребуется больше ветра.

Флод, не отводя взгляда, потерял образ Ритуза перед собой: тот растворился в воздухе и он с аккуратностью поднес руку с огоньком ближе, пытаясь осветить испарившегося подельника. Третий человек в комнате и так должен знать, что они здесь, теперь он просто стоит там и ждет у моря погоды.

— Ты вообще где? — уже в который раз раздался вопрос Флода, автоматически став риторическим, когда растворился между ними без ответа Ритуза.

В таком неоднозначном, но вкрай тупиковом положении он стал нащупывать стены и дно. К своему удивлению, видя перед собой абсолютно пустой внутри шкаф, он наткнулся на преграду в виде человека. Ритуз был здесь, только теперь еще ниже скрутился и Флод никак не мог его разглядеть, даже если пытался.

Сидя на коленях, Ритуз опустился еще ниже, прижался лбом к металлической полке. Или деревянной, он не был больше способен думать. Спина округлилась, выпячивая позвонки, а пальцы больно схватили за локти, оставляя царапины. Окружив себя приоритетом ветра, Ритузу удалось отразить немногочисленные лучи в шкафу, так что человеческий глаз видел обстановку за ним, но никак не его самого. Иллюзию. Жуткая песенка доносилась до слуха, пока его воспоминания снова переворачивали и смотрели за ними, а те повторялись сначала. Ритуз не мог сейчас дать объяснения, откуда взялся стих, но он его помнит. Флод, по одним только ему ведомым причинам, вздумал поднести огонь ближе к нему, так что Ритуза пробирала дрожь от этих двоих. Пока в его голове сражались между собой тревожные мысли с идеями побега, строки считалочки подобрались совсем близко. Ритуз хотел уже справиться с этими вечными обмороками от страха, но сейчас, с пестрыми пятнами перед глазами и холодным потом на лбу, он переживет встречу с чем-угодно. А антресоль и его компаньона Ритуз выставит из палаты.

В попытке подняться и выпрямиться Ритуз медленно перевел глаза со дна шкафа на человека напротив. Увидев огонь в его пальцах, у Ритуза зацарапало в кровеносных сосудах.

Приоритет слабел и силуэт Ритуза замерцал как сломанный провод, то показываясь, то вновь исчезая. Едва Флод осветил внутренности шкафа ярче, отказавшись остаться незамеченными, приоткрыл в удивлении рот. Точно. Кожа Ритуза вся была в новых и старых царапинах и шрамах, рубцах и, наверное, ожогах. Эта иллюзия спала. Страшен был не сам внешний вид человека перед Флодом, а то, что прежде он выглядел абсолютно нормально, совсем ни как сейчас. Напоминая морщины у старика, порезы занимали почти все место. У антресоли стал комок поперек горла, ситуация резко приобрела жутковатые краски уже и для него. Также он замешкался, ведь значительную часть головы все же закрывали пластыри и бинты, пряча что-то, возможно, ужаснее. Щупальца ктулху, например. Может, под ними отсутствуют кости черепа и виднеються мозги. Флод посмотрел бы.

Ритуз пошатнулся в бок, в сторону задней стенки шкафа, а затем отдернул себя, падая в противоположный. Именно так это и выглядело со стороны. Сам же Ритуз сделал это осознанно, ведь человек подошел совсем близко к двери.

Тот как раз стоял перед шкафом и протянул ладонь к ручке, как по лицу ударила дверца. На него свалился незнакомый пациент, повалив их обоих на пол. Невидимость все еще прерывалась и на лице застыло изумление.

— Флод?

Ритуза подняли за предплечья, встряхивая с нескрываемым шоком. Тот мелькал на невидимость и обратно уже медленнее.

— Ты еще кто? — синеющая кожа Ритуза бледнела и требовала вдоха. Ответ все-таки прозвучал, но от Флода.

— Молд, он не дышит, — тот говорил неуверенно.

— Он еще и не дышит. А это кто вообще? — в отличии от мнительного поиска внутри палаты, в этот раз Молд прям таки ранее запущенной стрелой толкнул дверь ногой и выбежал в коридор. Ритуз остался валяться на полу, когда его сбросили. За Молдом отставал потерянный Флод. Ритуз, еще в сознании, попытался с рассеянным зрением снова собрать воздух вместе и силой заставить легкие сделать вдох.

***

— Ситуация вырисовывается не очень, — слух начался з незнакомого тона. Ритуз с легкостью в глазах, уже не слепящих ни от огня, ни от темноты, изучал плиты на потолке и стенах. Потолочного плинтуса, как бы его не называли на центральном языке, в помещении не оказалось. Голоса бубнили, пока не прозвучали отчетливые слова.

— Когда Ритуз проснется? — спросил Флод. О нет, Ритуз этого не переживет.

— Так можно было бы предположить, что когда угодно. Однако есть дополнительные обстоятельства, — старый голос выделялся на фоне, можно сказать, детского.

— Какие? Он же почему-то оказался в больнице, — еще и тот товарищ, Ритуз не помнил его имени. В этой комнате собралось тройное комбо: игнис, самозванец в белом халате и счетовод. На самом деле, он ведь не рассказывал ту считалку. Тогда бухгалтер. Во всяком случае, этот тип чересчур быстро ориентируется.

Повернув голову на ящики слева от себя, Ритуз обнаружил для себя больше пространства для осмотра и изучения. Пульс замедлялся от вождения взгляда по каждой мелкой детали, как от изучения чащи леса с высоты. Тоже вглядываешься в каждую вещь среди множества и множества остальных. Разговор, тем временем, возобновился, но уже спокойным и терпящим голосом.

— Анемия, тахикардия, асфиксии, — врач понизил тон, чем-то закрывая лицо. Не руками же. Хотя от людей в халатах чего угодно можно ждать.

— И клиническая смерть два дня назад. А тут приходите вы и вводите его в кому. Если он подаст на вас заявление, то будь это даже несчастный случай, на вас ляжет ответственность, — строгий и прямой, как спица велосипеда, голос пытался навести страх, запугать. Как на Ритуза, таких шалопаев простые устрашающие слова не заставят бояться — максимум раззадорят. И избавиться от них станет тяжелее прежнего.

Помимо множества маленьких коробочек с читаемыми, но абсолютно не переводимыми для Ритуза названиями раньше, что сейчас стали понятными, на комоде находились стетоскоп, вата и прочие обычные вещи для мед-крыла. Слушая воспитательную беседу, где в очередной раз жалели его состояние или жаловались на него, Ритуз вдруг задался вопросом: кто этот халат и чего он добивается, раз так снисходителен к нему. Даже в кабинете он нашел лишь мелкие приборы и расходники для несерьезных механических травм. Почесав нос, за запястьем потянулась и трубка. От такой находки мысли перешли к тому, что он и вправду чувствует в теле легкость настолько, что не чувствует тело вовсе. И чувствительность пропала, но конечности и шея подвижны.

Для проверки наверняка Ритуз подумал о том, чтобы прикоснуться к вытянутой руке второй, свободной. Отвел взгляд на комод напротив, но вовсе не ощутил ничего и задумался, сколько нужно ждать. Принимая во внимание обычные движения, то Ритузу нужно не больше секунд двух. Вернув неверящие глаза на свои руки, он удивился неожиданному результату. Кисть с капельницей удерживалась свободной рукой до покраснения. Видимо, так призракам и живется.

— Это мы еще не выяснили все обстоятельства, — продолжил свой бубнеж мужчина в белом. Уже устав от всей этой суматохи, Ритуз прикрыл веки и стоило опуститься мгле, как возникли и картины кошмаров: умирающий Вендис, прощающийся Рис, самоуверенные халаты, зимние леса в снегу и новые люди.

Так и родилось решение заснуть, смотря перед собой открытыми глазами. В беседе всплывали юридические процедуры, медицинские термины, но больше всего в ней варилось бесполезная и, более того, невнятная поучительная речь.

— С вами еще будет соцработник разговаривать. В разговоре с ним ведите себя спокойно, не мешайте хоть раз.

Щелкнул дверной замок и Ритуз с ожиданием глянул на дверь. Лицо Лукаса из коридора вогнало его обратно в безразличие.

— Михаил Федорович, я слышал, что-то случилось с Ритузом? — привычный загробный актерский голос для Лукаса в этот раз прозвучал слишком человеческим и даже звенящим. Как и было очевидно, он не всегда говорит в роли: просто любит личину проводника и подстраивается под нее.

— Лукас, — тем не менее, на врача прям таки накатила волна утомления, Лукас творит чудеса, — Займись делом, тебя мне еще не хватало. Будем заполнять историю — поговорим. Принеси кофе, пожалуйста, и два чая, — посуровел врач. Он прикрикнул и от того казалось, что врач отбивается от них троих, так твердо всем указывал.

— Я буду кофе, — подал голос Флод, на что последовал первый настоящий крик за все время. От нетерпеливого врача, конечно.

— Вы чаи пришли гонять или человека лишать жизни? Ведите себя скромнее, — закончил ругань халат, погружая комнату в тишину, которую решился порушить самый непричастный — Лукас. Он обернулся на Ритуза и они встретились глазами.

— Ты что-то будешь?

Ритуз удивился, не показывая этого на лице. К слову, сейчас он заметил, что Лукас выглядел намного, намного больше похоже на Киноварь с выпрямленной спиной, в белом и пробирающем до костей бело-ядовитом халате, как поганка, и с уставшим лицом. Странно, Ритуз всегда думал, что зло не дремлет. Голос, стиль речи Лукаса — он вел себя по-другому и Ритуз этого от него ожидал. Но сейчас немного удивился. Для городского сумасшедшего Лукас вел себя чересчур занято и деловито, хотя и не должен помнить лагерь.

— Воду, — недовольно произнес Ритуз. Во рту скрипело от сухости, но обращаться к Лукасу за помощью не хотелось.

Трое за столом обернулись корпусом на них двоих. Флод присвистнул, сразу после этого заговорил другой халат.

— Молодой человек, как вы себя чувствуете? — врач одел маску спокойствия при пациенте, усталость и раздраженость во взгляде сверлили в Ритузе дырку.

— Что с рукой? — Ритуз грубовато построил вопрос, зато на имперском. Он не привык говорить не нем свободно или вежливо, хотя недавно научился. Нехотя вытянул перед собой передавленную своими же силами руку, еще неохотней он окинул взглядом всех собравшихся.

— Это, — врач не решился подходить близко к Ритузу от нелепости происходящего, — Вы не можете разжать пальцы?

— Я не могу почувствовать рук, — локоть наконец освободился и кожа стала светлеть от прилива крови.

— Позвольте, — в руку халата, с удивлением для Ритуза, снова без кожанной или белой перчатки, вложился маленький молоток. Ритуз случайно обнаружил, как подтянул к себе ноги и оперся локтем на прикроватную тумбочку. Он не давал себе об этом отчета. Лукас встал справа, с легкой насмешкой успокаивал тревожного Ритуза.

— Страшно? — Ритуз на это фыркнул. Он и так не чувствует собственное тело, ни одной мышцы или кости.

Ни первый, ни третий, ни седьмой удар молотка Ритуз не ощутил: глазами же он видел обратное, так что уже ударив в восьмой раз медик не удивился и отложил молоток. Ритузу стало тошно, в помещении словно упала температура.

— И правда, вообще никакой реакции, — изъяснялся врач, спрятав руки в карманы, — но для второй остановки это и не странно: инфаркт часто оставляет болевой шок, со временем пройдет. Чудо уже то, что вам так легко даются разговоры.

Ритузу не понравился ответ своей неточностью и просьбой поверить халату на слово, но, в целом, объяснение хотя бы было. Псевдомедик вычитал Ритузу наставления и побыстрее ушел дальше по своим делам. Лукас же, как преданный зритель со стороны, не сдержал эмоций от новости.

— Ты опять убиваешься? — кинул он. Ритуз переставил ноги на пол и прошел в коридор мимо Лукаса. Он идет дышать воздухом, этот кабинет заполнился противными запахами и людьми.

— Эй-эй, ты же Ритуз? — Флод пошел следом, его же компаньйон придержал антресоль за плечо, но не остановил. Они пошли за Ритузом на расстоянии нескольких шагов.

— Вон, — Ритуз указал пальцем в сторону, но за непониманием, в каком они корпусе и где вообще, потерялся и указал просто в бок. По привычке идя по обычному маршруту к выходу, хотя сейчас они были в незнакомом ему крыле, Ритуз ушел в неизвестном направлении. Молд произнес.

— Ритуз, ты уж прости, но ты, наверняка, хотел бы выслушать, что произошло за то время, пока ты валялся.

Если так рассмотреть ситуацию, то они и вправду единственные очевидцы. Ужасный и ненадежный, но единственный способ узнать больше про то время. Во всяком случае, эти двое могли узнать лишнее и лучше с этим разобраться на корню.

Лукас чересчур быстро пропал из виду и они остались идти по коридору втроем. Должно быть, по первому этажу, раз через окна видно двор.

Ритуз открыл одну из дверей, вышел на улицу и босые ступни тотчас стали краснеть от снега под ними. Занеся ногу для следующего шага, Ритуза потянули за ворот футболки обратно за порог и он, подпрыгивая на одной ноге, вернулся в помещение. В такую непогоду он и сам не брался бы решать, хотел ли остаться на улице или в здании, поэтому не настаивал.

— Пойдем-ка в столовую, — Молд утащил за собой пациента с уже красными за недолгую прогулку ногами.

— Так с какого момента ты не помнишь? — это говорил Флод.

— Говори все, — сказал, как отрезал, Ритуз.

— Что ж.., — троица завернула за угол. Флод замыкал шествие и бодро махал Ритузу, которому не было особого смысла передвигаться самостоятельно, пока его то ли вел, то ли влек за собой сдержанный в высказываниях и оправданиях Молд. По дороге им пока еще не встретился ни один человек.

— Я тебя видел с того момента, как ты выпал из шкафа. Не представляю, как тебе удалось стать невидимым, но ты задыхался весь бледный, это то ты должен помнить, и, знаешь, мы не сразу поняли, товарищ, но ты остановил свое сердце своим же приоритетом. Ты что там планировал?

Ритуз заморочено вздохнул от всего того, что услышал. Его реакция? Лучше бывает только во сне. Врите больше, но в наружности люди не поверили бы ни в невидимость, ни в возможность приоритета управлять чем-то кроме стихий. Остановка сердца — это как слушать пророчество или считаться с суевериями. Еще интересно, как Ритузу объясняться за свои поступки в бессознательном состоянии. Пока ему еще ничего не припомнили, но в последний раз Ритуз натворил сверх меры, за что еще придется извиниться перед Шульгой. Он и в сознании далек от местных общественных норм, а здесь он в проигрышном положении еще и перед Молдом, тот хоть помнит события. На счет Флода Ритуз не был так уверен.

— Тебя еле спасли. Впервые встречаю, чтобы кто-то использовал приоритет внутри тела. Иногда придумывают способы подкреплять им удары или создавать щиты, но чтобы додуматься кинуть его в тело — впервые вижу, — точно не впервые. Флод просто не понял бы так быстро, что к чему, если бы первые с этим столкнулся. Но Ритуз слушал его дальше, — И ты так крепко стискивал сердце, мы так ничего и не сделали. Правда, как и с удушьем, человек вряд ли может держать сердце остановленным вплоть до своей смерти, поэтому и ты разжал. Ты что, маньяк какой-то?

— Скучная история, — безразлично ответил Ритуз, складывая руки на груди. Не верить же ему каждому слову этого актера и доверять первым встречным недоумкам. Еще пусть выдумает, что у Ритуза кровь зеленая, а вместо лимфы — ртуть.

— У тебя? Я бы так не сказал. На рентгене терапевт только начал остывать, как у тебя и вовсе кости заблестели, — Молд вальяжно повернул. Ритуз напрягся от его слов и повлекся следом, как тряпка на швабре. К этому времени они дошли до буфета и отправились за столик подальше.

— Да уж, пару вставных протезов тебе точно пригодились. Замененные ребра — первый раз такое вижу.

— Они светились, — Флод вставил свои пять копеек, — Не блестели.

— Какая разница? — Молд обернулся. За бирюзовыми стеклами очков скрывалось пол лица и Ритуз до сих пор не знал, как тот выглядит. Ромбовидные стекла в круглой оправе. В остальном Молд выглядел нормально. Но хоть глаз не видно, голосом Молд донес, как безразлично относился к замечаниям Флода. А сам Флод не замолкал и продолжал вести бесполезный диалог на новоиспеченную тему “кто кого переспорит”. Ритуз задумался о своем.

Инфри́нгементы становились камнями в течении долгих лет в местах избытка природной стихии — подобно древесному углю. Сам он это не докажет, но так принято считать. Довольно часто инфрингементы находили в самых разных неприятных местах. Например, на массовых захоронениях в лесах и ярах, на месте сожженных домов или на полях битв. Инфрингеметам нашли применение в разных областях, и, тем не менее, их часто принимали за оружие, а попытка спрятать вызывала только недоверие: что-то затеваешь? На экзаменах приоритета они и вовсе шли вразрез с правилами. Тем немногим, которым повезло обладать и узнать стихию своего приоритета, приходилось придумывать уникальные тайники, а списывающим — заходить за границу абсурда. И идеи заменить кости или вшить под кожу эти камни часто оказывались предметом насмешек и сырьем для анекдотов. Одна такая шутка перед Молдом с Флодом бессильно опустилась на стул, находя новую точку опоры. Ритуз все еще не чувствовал своего тела и нелепо двигался. Но даже при таких обстоятельствах ему было ясно, что случай замены собственных костей на рингу́ ему с рук не спустят. Если вообще поймут, из чего его протезы. И кто знает, облегчило ли задачу то, что нашли халаты только ребра.

Помимо отсутствия боли и прочих ощущений в организме, Ритуза непреодолимо размазывала по стенке усталость и у него сложилось впечатление, что спи он хоть неделю — а переутомление останется с ним навсегда.

Он попытался нацелить оставшиеся силы на этот их разговор. Если сначала ложь в рассказе еще могла лишь случайно совпадать с правдой, то уже нет. Ритуз обречено поднял глаза кверху: ему и кости проверили, и призрак его избегает, и поднимают на ноги после второй клинической смерти. Как им объяснить хотя бы вставную рингу́ на месте костей? Легче уже пропасть из поля зрения и снова начать все заново. Ритуз как раз сможет поучиться на ошибках.

Он опустил голову на левую руку и поморщился от нарастающей боли в голове. Рис попросил его всего об одной, невеликой вещи: быть в училище. Вендис перед смертью велел тоже немного: не умирать и не брать на себя слишком много ответственности или работы по пустякам.

Пока Ритуз пытается выполнить все три просьбы, то все парадоксально идет к тому, что он и с жизнью попрощается, и обещание нарушит. При этом, не может же Ритуз не пытаться их выполнить. Другими словами, это палка о двух концах.

Ритуз со вздохом встал из-за стола, чтобы побыстрее вернуться в палату и не задерживаться попусту. У Молда брови чуть не воткнулись одним концом в очки от возмущения.

— Так у тебя вопросы закончились?

— Еще есть. У вас найдется ручка? — Ритуз пренебрегал тем, чтобы обратиться по имени к двум пришельцам, доводящим его до инфаркта.

— Может, тебе и бланк для заявления дать? — иронично бросил Флод, облокачиваясь на Молда. Последовал вскрик и он потер ступню, поднимая ее на стул. У антресоли аж тапок улетел, а Молд бесстрастно протянул синюю ручку из кармана. Наверно, они как раз таки заполняли документы. Или же нет.

— Ты говоришь по-латински? — Ритуз спросил, не протягивая руку в ответ. Молд хлопнул глазами, держа руку в воздухе.

— Кто сейчас вообще говорит по-латински? Врачи? — Молд отложил авторучку на стол и облокотился на спинку стула, распрямляя затекший позвоночник.

— Ты, к примеру, — смело со стороны Ритуза, но Молд сделал вид, что не понял. Флод выгнул бровь, размешивая сахар в кофе.

— Что еще за предрассудки?

У незаметности Флода вышел срок годности и на него обратили внимание. Тот, осознавая, что как наблюдатель за ними сломал четвертую стену, выставил перед собой руки в оправдании.

— Продолжайте, продолжайте.

Ритузу был ни к чему этот разговор, так что он остался стоять. В случае чего, сразу уйдет. Молд, недолго заморачиваясь на повод Флода, продолжил, как ничего и не было.

— Ладно, потом поговорим.

Ритуз удивился. Нет, Молд тоже не продолжил разговор. Ритуз все равно собирался уходить, так что он оставил стол с чужаками по-английски, без слов прощания, и захватил с собой пару салфеток и ручку. Рис хоть и настаивал по возможности залечь на дно в этом училище, но не уточнил, что лучше сделать, если не получиться. В столовой, тем временем, Флод разлегся с локтями на столе, а Молд потер точку между бровями, зажмурив глаза.

С опорой на стене Ритуз оперативно начеркал на салфетке записку Мике, большую часть времени обдумывая, прочитает ли она ее вообще.

Глава 17: Ход конем

Лагерь — опасное место, а межгорье — тихое, как овечье поле. Ранее в библиотеке на тему лагеря Ритуз наткнулся только на информацию о том, что эксперименты над людьми в принципе запрещены из-за этики. Тогда он начал интересоваться остальными странами и землями, но попытки разбились поездом с моста: всемирный запрет на такие эксперименты. И все же он их видел, пережил — а источники информации заканчиваются его собственной памятью. Как доказательство, Ритуз даже сам для себя ненадежен. И неизвестно когда в его памяти снова начнут копаться, поэтому Ритуз поедет навестить могилу Вендиса. Будет возможность познакомиться с тем человеком из лагеря лично.

Приближаясь к своей палате, Ритуз прислушался к звукам внутри. Его наверняка кто-то ждал, но помещение странно сильно шумело изнутри, так что Ритузу не представлялось возможным расслышать другие звуки. Ветер, заполнивший палату, наверно, шел из окна. Снова нужно прибегнуть к приоритету, Ритуз попытался повернуть ручку на окне, но та не поддалась. Ритуз стоял слишком далеко, аж в коридоре, и никак не мог видеть окно, только искать его вслепую. Не смотря на все тщетные попытки, ручка просто не двигалась с места. Заходить вот так в комнату, где слаб собственный приоритет, Ритузу не сильно хотелось. В случае сбоя контроля приоритета он станет глухим.

Ритуз рывком приоткрыл дверь, спешно подошел к тумбочке, забрал паспорт, еще документы, ключи, оставил свернутую записку и вышел. В сквозняке о слухе не могло идти и речи, а в коридоре стало слышно, как с ним говорит Лукас. Этот халат тоже вышел из палаты.

— Не разбейся на первом повороте, — Лукас снова посерьезнел и развернулся, он возвращался в палату. Там стояла чашка и тарелка, наверно его. И все, больше Лукас ничего не ждал от Ритуза. Он тут что, просто прятался?

Лукас вернулся к маленькому столу, где ел размазанную по тарелке бурдовую кашу.

"Как-то я слишком много ем".

Он пережевывал до сих пор и, видимо, не собирался снова притрагиваться к тарелке. Просто смотрел на нее.

Ритуз ушел и в палате со сквозняком Лукас стал допивать кофе. Его заинтересовала соленая соломинка, кинутая в разгаре поисков на постель в компанию другой дребедени: блокнотов, вымазанных графитом точилок, нескольких ярких расчесок, коллекционных карточек, вырезанных картинок с чайных упаковок, разноцветные чернила от ручек и всевозможные батарейки. Раз паршивца привезла скорая помощь, он вряд ли сам собирал свои пожитки сам. Видимо, Мика занялась тем, чтобы собрать эту посылку в детсад.

И все же взгляд сам собой останавливался на уже разорванной пачке соломки. Спроси он Ритуза, когда тот был еще здесь, возможно, сейчас закусил бы горький кофе.

Мысленную трапезу практиканта в отделении реанимации прервали два неугомонных и, к его сожалению, твердо стоявших на ногах пациента. Они пришли, зовя Ритуза, но нашли только Лукаса.

— Что, слюнями давишься? — от Флода аппетит как рукой сняло. Лукас подобрал со стола журнал и показал его. Истории болезней.

— Прохлаждаетесь, — оскарбления в сторону Лукаса продолжились.

— Там люди в приемной в очереди, а Вы, — Молд поставил локоть прям на дверную ручку, стоя в проходе, — на работе, а будь-то в первый день. Ни помочь, ни посочувствовать.

Лукас злился несмотря на отсутствие прямых ругательств и корректность жалобы. Просто раздражали. От содержания разговора и своего же поведения его не покидало ощущение, что средний айкью в помещении стремительно падает, как некоторые пациенты в коридорах, вот возьмите Ритуза.

Лукас раздраженно подпер щеку кулаком и поднял взгляд к потолку, где скромно висела включенная лампа. Он перевел взгляд в окно с припарашеным подоконником. Сейчас бы какао, а не вот это вот все.

— Я все равно не имею право быть терапевтом, я только.., — Лукас ожидаемо был оперативно перебит, а его чашку уже тактично взял на осмотр Флод. Найдя только гущу на дне, он с еще одной жалобой вернул кружку владельцу и бесцеремонно громко заявил.

— Был бы лучшим студентом — и врачом стал бы быстрее, — на его слова помощник устало опустил голову и даже прикрыл глаза. Он только слегка взбодрился от порции кофеина, его по прежнему клонило в сон после ночной смены. Поспать почти не получилось.

— Ты что пьешь? — спросил кто-то из них. Первой реакцией Лукаса было проверить чашку и он обнаружил, что остатки кофейного порошка размазаны по стенке. В следующий миг Флод уже снова забрал чашку и рассматривал дно под светом у окна, отмечая в голос еще одну жалобу.

— Тебе уже достаточно сухой кофе переживать? И это пример обществу?

— О детях думал? — подбрасывал колкости Молд, стоя у открытых дверей. Складывалось впечатление, что они все зазывали публику, да ни один зритель не подходил посмотреть на спектакль ближе.

— Ты же видишь, что Ритуза он уже потерял, — вместо Лукаса ответил Флод. Стоило прозвучать новому подзаголовку, как двое снова заладили перебрасываться между собой колкостями в адрес уставшего медика, но все хуже скрывали безразличие к своим же словам.

Практикант занялся поправлять перчатки и рукава, проверяя форму на опрятность и готовясь возвращаться к обязанностям. От паразитов нет толку прятаться или отбиваться. Некоторые, подобные Флоду и Молду, просто существуют, и этому не помешать. Собственую уверенность Лукас переубеждал в том, что их разговор ни к чему не приведет, но по правде сдерживаться получалось плохо.

— И бардак такой, что здесь происходило? — Молд сел на самый край кровати, заваленной всяким детским, а от того непомерно важным барахлом, которое вряд ли можно трогать или переставлять.

— Ритуз документы искал, — поправлял воротник халата Лукас, пряча его под громоздким и ярким горлом свитера. Пока он никому срочно не нужен, а до вечернего обхода еще долго. Он может сходить в подвал помочь там с остальной работой. На самый нижний, а от того самый холодный этаж, как обычно, меньше всего желающих.

— Все таки пошел писать заявление, — место за столом в темпе перешло к Флоду.

— Скоро вернется? — в кои-то веки один из них обратился к Лукасу по настоящему.

— Не знаю, он вроде еще хотел зайти в магазин или училище.

— Всему тебя надо учить, — Флод с ногами забрался на шаткий больничный стульчик и приложил указательные пальцы к вискам. Для погружения в образ глаза он тоже зажмурил.

— Давай, я Ритуз. Что я сделал?

— Я не собираюсь в этом участвовать, — Лукас подошел к выходу из комнаты, мечтая о глотке свежего воздуха. Не из окна, а именно на улице.

— Ми от комиссии и Ритуз не с ними.

Среди многих слухов, которые Лукасу довелось слышать, почти ничего не было о Ритузе. Интересно, просочатся ли слухи о нем в училище теперь, но в любом случае Лукас уже уяснил, что поступки паршивца не предугадать. Если бы Флод и Ритуз соревновались в чудаковатости, то Лукас так сразу не определился бы с победителем. Кто знает их потенциал, может, это соревнование длилось бы вечность.

— Ты вообще пытаешься найти Ритуза? — уже спокойней, в отличии от прежней перепалки, спросил Молд. Немного, но он оставался сдержанней. Дверь снова издала легкий скрип.

— Ты забежал вон в тот угол, на тумбочку, — указал пальцем Лукас.

— Я с закрытыми, — выделил Флод, — глазами. Так где он стоял?

— На тумбочке, — повторил Лукас, уже сомневаясь в решении подиграть.

— Это быстро, — прыжками Флод быстро оказался на месте. И вправду похожи.

— И, — Лукас запнулся. Да все, больше ничего.

Лукасу оставалось рассказывать сценарий, Молд разумно перебрался за стол, а Флод тянул груз главной роли и в основном переигрывал, затягивая действие. Время словно заморозилось.

— Так что я забрал?

— Паспорт, ключи, — Лукас копался в памяти, вспоминая обстоятельства разговора, — кошелек и какой-то мусор. Но он бросил его на тумбу.

Все трое сошлись взглядами на столешнице, где лежала мятая салфетка.

— Сейчас проверю, — сходу потянулся за запиской Флод, но прочитав, скомкал. Молча комок полетел в сторону практиканта.

— Так предупредил бы, — Лукас поднял с пола салфетку.

— Так словил бы, — нелепо парировал тот.

По мере того, как Лукас разворачивал скомканную бумажку, брови корчились в гримасе. Это вообще буквы или проклятие написанное рунами на древнем языке? Он поднял взгляд на второго актера.

— Ты тут будущий врач, давай расшифровывай, — последовало от Флода. Лукас с еле допустимой надеждой обернулся на Молда, но тот любовался окном и никак не вмешивался в их зрелище.

— Я не уверен, слова ли это, может, ручку расписывал, — и сам захотел отойти от дел Лукас. Снова на него полагают какие-то дела.

— Скорее уж чернила потекли. Ладно, так что Ритуз забрал? — спросил Флод. Лукас расправил записку на поверхности стола, отодвигая посуду, и напомнил.

— Кошелек, ключи и паспорт.

Флод бросил глаза на Молда. Теперь то Лукас вновь ощущал себя изгоем в этой комнате.

— Скажем ему?

— Как-то помягче, — ответил Молд.

Лукас спрятал руки по кисть в карманах халата, ожидая финального вердикта.

— В общем, есть две новости.

— Могу выбрать? — понадеялся уставший от шумной компании Лукас.

— Нет, обе плохие. Ритуз выписался.

Лукас нахмурился в замешательстве.

— Так быстро? Тогда понятно, почему он так бежал, пытаясь поскорее смотаться. Но это же, — медика снова перебили.

— Вторая новость, он смотался куда-то далеко, — Флод перепрыгнул все то состояние, разложенное на простыни, и в момент оказался у другой стены.

— Я скоро, — первым покинул комнату Молд.

— Почему Ритуз обязательно должен был куда-то уехать? — не понимал Лукас, хоть и проводил взглядом единственное окно в мир адекватных людей, которое только что благоразумно покинуло помещение.

— Я, может, и таракан, но не из его головы. Что с ним вообще произошло, что он как заведенный?

— Ну, он не отсюда, — послышалось от Лукаса. С одной стороны, зачем Ритузу, больному и с долгами по учебе, уезжать никого не предупредив? С другой же стороны, а что ему мешает? Первым делом, стоит удостовериться, пропал ли Ритуз вообще.

— О, он тоже откуда-то приехал? — более глухим, обычным и человеческим голосом спросил Флод. Фигура в халате апатично обернулась, при этом мысленно удивившись, что Флод словно заговорил от своего лица, а не того визгливого чудака с подстебом. Кто знает, может, захотел поиздеваться над Лукасом в новый способ, изощреннее прежнего. А может, он и есть жгучий ушы паршивец, который вдруг решил поднакопить желчи и выплюнуть ее в определенный момент. Кто разберется с этими безумцами.

— Он родом с какой-то северной страны.

— Тогда нам на север?

— Еще не известно, пропал ли он. И нет смысла ехать за Ритузом.

— Я пошел, здесь как-то душно, — Флод вышел с таким изнуренным видом, словно отработал смену или провел в палате дополнительные лет десять, чтобы состариться до первых седых волос.

На повороте Флод застыл, а Лукас остановился за компанию. Они нашли третьего, Молда, у окна администрации. На потолке перегорела одна из четырех ламп, но помещение уже было не отличить от подвального: зеленые стены у пола, темно-русые половицы, похожие скорее на радужку глаз, чем на дерево. Больше всего атмосферу создавали побеленные стены, точно побеленные, однако даже при свете ламп синие, как вечерами. Только в полдень коридор был немного светлее.

Медсестра за стойкой, отрываясь от своего вязания, с недовольным цоканьем листала журнал, развернув его на выдвинутом ящике картотеки. Молд отбивал ритм тихой песенки, играющей на радио, которое в западной части крыла реанимации не выключалось, а по необходимости толь прикручивалось.

К плохому раскладу добавились и врачи, которых довелось вызвать в поисках Ритуза. Из тех, кто имел с ним хоть какую-то связь, не видели Ритуза с момента, как он проснулся. Лукас наблюдал за происходящим с нарастающим страхом и тяжестью. Его уволят. Даже если нет, это просто провал. По данным показаниям, он оказался последним, кто видел Ритуза. И по реакции паршивцев получалось, что Ритуз ушел невероятно заметно, а медик его еще и пропустил.

Флод задумчиво сверлил пол, смотря сквозь предметы. Тишина длилась недолго.

— Ну ты и врач конечно.

— Да, — Лукас посмотрел на Флода и растерял всю совесть, которой душил себя. Лицо, скорчившее карикатурное омерзение, с обеими руками у носа, вызвало омерзение и у Лукаса.

Молд, стоя в кругу сотрудников, вдруг обернулся на них и подошел.

— Может, Ритуз в магазине, пойдем проверим, — он беззаботно махнул рукой.

— Только быстро, — окликнула одна тетушка в медицинском халате, — Лукас, зайдешь как вернешься. Нужно помочь с карточками.

Набравшись сил, Лукас переборол желание сознаться во всем. И Ритуз пропал с важными вещами, наверняка просто в отвратном состоянии после второй клинической смерти, и они не имеют плана, но идут за ним. Пока Ритуз на поезде, они на ногах

Глава 18: указатели из млечного пути

Ритуз не мог отвязаться от мысли, что снова находиться в лагере, где так тихо и спокойно ранними утрами, пока все уставшие и измотанные высыпаются, но его было не обмануть. Дом переполнен потенциальными врагами и вроде как всё спокойно, но Ритуз понимал, что в один день он может пропасть в никуда или же пропадёт всё, кроме него. Лагерь был намного понятней и приземленней, что ли, чем наружность.

Мокрые, злые глаза Ритуза выражали все свое отвращение к окружающим и к нему самому. Он еще раз умылся и посмотрел в зеркало. Ритуз не отворачивался, а человек в отражении говорил одними губами. С каждым словом всё отчетливее ощущалась липкость, руки хуже слушались, ощущение ног отпало. Ритуз не двигался и наблюдал, как его отражение само меняется.

Ритуз направился на вокзал. Успеет на поезд и может быть свободен — больше дел нет. Он еще не принял решение, есть ли смысл копаться в чужих воспоминаниях, но в его копались даже прямо сейчас. Никакого отдыха.

***

Несмотря на общие способности, из долгожителей читал, как это обычно принято, только Ритуз. Рису мешало отсутствие зрение, он мог прочитать разве что рукописные записи, если буквы с силой вдавливали в бумагу. Нарцисс туда же. Пианист читал только цифры. Почему — неизвестно. Дальтонизм этому никак не мог помешать.

Во время так называемых уроков, что проводились до обеда, шли также эксперименты, но на обучение. Нужно ли солдатам знать базовую хирургию, можно ли продать органы мертвых граждан и с выручки обеспечить, например, амуницию. Эксперименты по воспитанию толерантного общества проводились в том же кабинете, не отходя от парты. Виды разных моралей и детская психология, взрослая тоже. По крайней мере, обычно физической боли они там не испытывали. Сегодня также проходил один из легких дней. Их поделили на пары протестировать друг друга на уровень айкью, как эксперимент, полезна ли такая же практика в роте или отрядах разных предназначений. Ритуз оперся на руку, подражая Пианисту, и отмечал его ответы в бланке. Пианист улыбался, как обычно, и как обычно хотел спать. Из заснеженного окна, а они сидели за столом прям возле него, еле-еле проходил свет. Пришлось включать лампу.

— Уже все? — Пианист сидел с закрытыми глазами.

— Вот, — Ритуз отдал заполненный бланк с результатами Пианиста. Тот опустил голову на стол и стал лениво рассматривать бумажку. Пианист оживился.

— Я что, резистор?

— Что? — Ритуз ожидал разного рода ответа от Пианиста, но не этого.

— А почему у меня так много Джоулей? — Пианист развернул лист бумаги и указал на цифры.

Ритуз тоже был не против поспать. Он положил голову и руки на стол, Пианист же вышел в коридор. Бланк с результатами Ритуза остался лежать на столе, да и Ритузу было не интересно читать.

Они возвращались на обед, когда Ритуз посмотрел на Пианиста. Его стакан ведь всегда жестко как наполовину полон, даже если это сотейник. Надо будет узнать причину такого поведения. Словно читая мысли, Пианист вдруг заговорил.

— Ритуз, ты думал о том, что живешь не свою жизнь?

Чесно, Ритузу надо было время, чтобы обдумать то, что он услышал. И все равно переспросил кратко.

— Что?

— Тебе не кажется, что твоя жизнь закончилась где-то давно, как отпавшая труба у машины по дороге?

— А что тогда я сейчас живу? — Ритуза еще удивило, что они говорят именно про жизнь Ритуза, не Пианиста, например.

— Чужую, наверно.

— Но теперь то эта жизнь принадлежит мне, раз я ее живу? — Ритуз пробовал думать логично. Они подходили к лестнице, что вела на этаж со столовой.

— А, вот оно как, — от Пианиста с улыбкой на лице звучал сарказм, — Честное слово, так сразу понятней стало. Ну, молодец.

Они прошли половину лестницы в тишине, пока Пианист думал, и он снова заговорил.

— А ты думал, как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?

Ритуз не переспрашивал. — Тени — отсутствие света. Их не будет, если какие-нибудь волшебные лампы осветят вообще все пространство.

— То есть, такое теоретически возможно?

Следующая пауза выдалась еще короче.

— Конечно, разумеется правда, что холодно. Может, для тебя это и секрет, но на зиму все радио незаметно переплавляют в радиаторы, а весной батареи превращаются обратно радиостанции. Ты кому веришь? Мне же, да?

Ритуз повторил.

— Я говорю, не холодно, а возможно. Теоретически такое может быть.

Пианист развернулся на него с улыбкой. — Невозможно?

Ритуз исправил.

— Возможно.

— Правда?

— Теоретически?

— Практически?

— Теория, теоретически! — Ритуз стал повторять отчетливо и медленно. Запомнил, возможно у Пианиста и со слухом проблемы.

В следующий раз Пианист заговорил уже за столом.

— Вы с Рисом нигде не встречались? — спросил Пианист.

— До второго поколения? Нет, конечно, — Ритуз не выяснил, откуда у Пианиста могли появиться подозрения.

— А может, ты его просто тщательно избегаешь в каждой жизни?

— Что за бред?

— И вправду, — Пианист отвернулся, — Может, это он тебя избегает.

— Но это же по-прежнему Рис? Тот, что с нами, — спросил Ритуз. Стоило посоветоваться с Пианистом.

— Почему не Рис? Рис, просто сейчас он снова считает, что ни одна мысль не заслуживает того, чтобы думать.

Ритузу ничего ясно не стало, но и Пианист сильно не волновался. Значит, пока можно спустить на тормозах.

— А ты знаешь, что у Риса с пальцами? Ты же заметил? — еще одна попытка.

— Может, думал, что они молочные? Как зубы.

Ритуз сам стал сомневаться, а не правда ли. Риса можно было запомнить быстро: он похож на куклу, не аккуратно сшитую. Возможно, искусственный человек или что-то в этом роде. На шее шрамы по кругу напоминали швы от нитки, хотя были следами от зубов. Пальцы очень не аккуратные и непрямые — до той степени, что даже не реалистичные. В некоторых местах пальцы сгибались в неестественном направлении, иногда даже дважды или трижды вместо одного раза. Как правило, суставы вправляют, но часть этих изгибов приходились и на кости, которые уже срослись под несвойственным углом. Иногда Ритуз пытался понять, как Рис может, например, сжать руки в кулак или выпрямить их, но только ломал себе голову и отбрасывал эти бесполезные мысли.

Рис принимался лагерем как неизбежное. Никто точно не мог сказать кто он, откуда взялся, сколько существует штук Риса и человек ли он вообще. Он относился и к инженерам, и к подопытным. Ритуз просто не выделялся и тоже оставил все как есть, а про себя отметил, что у коллективного разума произошел сбой в компетенции. Еще один.

Уже по этим приметам Риса не спутать с другим человеком, но еще можно было отметить пару черт. Вот хотя бы его сутулость, как у собаки. Рис обычно ходил туда-сюда, будь-то что-то искал под ногами. Голову поднимал, но шея все равно смотрела больше вперед, чем вверх. Также и с осанкой. Даже когда Рис выпрямлялся, плечи переваливали вперед, а хребет оставался скрученным в клубок.

Волосы Рис не стриг, так что выглядели они как у старой куклы. В длинных темных волосах запутывались самые очевидные вещи, от еды до самой расчески. Рис не часто убирал волосы в хвост, например. Возможно, под их тяжестью он и сутулиться.

Пианист, еще один долгожитель. Если бы Пианист был инженером, то только с одной-единственной целью: изобрести воздух, ядовитый как ртуть в градуснике. И чтобы все им дышали. Даже не обязательно задаваться таким тяжелым вопросом, как “зачем”. Если Пианист и дает себе отчет о своих действиях, не факт, что этот отчет станет понятным для Ритуза. Скорее он оставит попытки понять этот бред сумасшедшего, у которого серое вещество бьет то в одно полушарие, то в другое.

— Ты мне кое-что напомнил, — снова заговорил Пианист, когда прожевал макароны.

Ритуз кивнул на него.

— Как тебя разбудить ночью?

— Как угодно, — не рассказывать же о глухоте. По иронии судьбы, в ту же ночь Ритуза разбудили. Не Пианист, просто сквозняк. Снова не дают спать — лишь бы на то была весомая причина. Ритуз подошел к окну, пока зрение привыкало к темноте. Под подоконником сидел то ли человек, то ли груда мусора. Ритуз уже даже не боялся приближаться, просто запер окно и спросил.

— Ты спишь?

На эти слова Рис с трудом поднялся, с него сыпалась и лилась грязь.

— Закемарил случайно.

Он на пробу сделал пол шага туда-сюда, пошатываясь, пока не наткнулся на одну из кроватей, и пошел вдоль ряда. За ним падали грудки земли.

— Ты что, копал? — Ритузу пришлось закрыть нос рукой. При шевелении Риса вонь только усиливалась. Можно было даже поспорить,что в его волосах пряталось что-то мелкое, живое и численное. Или в рукавах. Проходя мимо одной из кроватей, Рис упал на неё. Наверно, хотел лечь. Выглядело неопределённо, мог и споткнуться. Ритуз взглянул на Пианиста — тот спал.

— У Пианиста ведь хороший слух, — вспомнил Ритуз.

— А еще электрический стул, — напомнил Рис. Если на то пошло, то и снотворное им легко подмешать — странно только, что Ритуз его не ощущает.

— Сердце у тебя слабое, — отчетливо проговорил Рис. Хотя выглядел он уставше. На севере под ногами — снег, под ним — лед, под льдом — сухая и твердая земля. Грязь на Рисе выглядела прямо таки экспортной и неординарной для этих мест.

— Тебя что, хоронили?

Ритуз рассматривал ботинки, истоптанные в грязи, что свисали с кровати. С них что-то капало. Наверно, таял снег.

— Ага, — пробурчал Рис уже в полудреме.

Смотря на ботинки, Ритуз понял, почему Рис не дошел до своей кровати — он просто не собирался разуваться. Ритуз не проверил, заснул ли Рис или что еще он может рассказать, потому что сам пошел спать. Скорее всего, еще один горемыка среди инженеров попытался избавиться от Риса в тайне от остальных.

С утра пораньше их троих отправили на испытание.

— Мы же недавно закончили одно? — Ритуз рассчитывал отдохнуть какое-то время.

Их закинули на глухую дорогу в горах и сказали ехать на машине до точки назначения. Больше им подробностей не доверили. Ладно знания, вряд ли кто-то из них сдавал на права, но чисто по росту и так подходил только один.

— Рис, наверно, будет вести? — когда Ритуз уже сказал это, то вспомнил другое, — Нет, ничего не будет видно.

— Ритуз может надиктовывать, что там с дорогой, — Пианист сразу нашел решение. Если бы оно еще было рабочим. А свое место Пианист не предложил на рассмотрение.

— У Ритуза перерезаны сухожилия, он будет хуже вести руль, — сказал Рис. Так сразу можно и не понять, что Рис их сам и порезал. Хоть руки уже и стали заживать, но последствия тянулись долго. Если бы все зависело только от тренировок, но сухожилия должны были просто до конца срастись.

За руль посадили Пианиста.

— Мы разобьемся, — сказал он. От переживаний Пианист улыбался только сильнее, руками вцепился в старое кресло водителя, а надо было в руль.

— Времени мало, давай. Ты думаешь, Ритуз водит лучше? — настраивал его Ритуз. Рис полез управлять педалями, также положил руку на рычаг скоростей. От Пианиста и вправду требовалось просто крутить руль — смешно, но Ритуз и это не мог сделать.

— Ритуз, — Пианист посмотрел на него, — Ты будешь говорить Рису, что происходит на дороге.

— Тогда и знаки тоже, — подал голос Рис. Странно, откуда ему знать что они значат.

Ритуз не спешил соглашаться.

— Почему я?

— А что, я? — Пианист вцепился теперь в руль.

Ритуз уже стал подозревать, не слеп ли Пианист на самом деле. Но это была бы настоящая удача: один глаз на троих. Вот так команда кротов.

— Пианист же не просто так попросил, — оправдал его Рис.

Тогда уже было бы логично спросить причину, но Пианист ее не называл. И Рис не настаивал. Видимо, волновала причина только Ритуза, поэтому пришлось согласиться. Рис подтянулся вверх и завел механизм, после этого снова спустился на пол к педалям. Они поехали, Пианист выкрутил руль на дорогу по направлениям Ритуза. Проблемы возникли на первом повороте.

— Дорога заворачивает, здесь тупик.

— Где? — Пианист спросил, не отводя глаза от дороги.

— Что? — зато Ритуз отвернулся от нее.

— Вращай руль! — крикнул Рис. Ритуз сначала перепутал его с визгом тормозов, но потом отличил.

— Направо! — Ритуз тоже перешел на крик, в кювет не хотелось. За забором росли деревья, между которыми не проехать.

Пианист почти роняя глаза и рвя местами кожу от слишком широкой улыбки смог резко развернуться. Даже слишком рано, так что машину занесло больше нужного. Пианист стал выворачивать обратно. Хотя бы Ритузу не пришлось самому рулить — тогда они точно во что-то врезались бы.

— Хорошо, новая опция, — сказал Рис, пока они стали ехать уже немного медленней прежнего, — Если мы врезаемся во что-то, я глушу мотор.

— Нельзя остановиться на полном ходу, — возразил Ритуз.

— Можно заглохнуть, — Рис был с ним не согласен. Пианист не вникал, он был полностью сфокусирован на дороге. Интересно, видел ли хоть что-то.

Потом стали появляться знаки.

— Мы точно на нужной полосе?

— Что это значит? — спросил Рис.

— Знаки стоят слишком далеко справа.

— Мы должны ехать возле знаков, — Рис звучал уже устало. Кажется, он снова потерял интерес к дороге, выживанию и всему остальному. Точнее не интерес, скорее какую-то восприимчивость.

— Пианист, надо ехать по правой стороне.

На удивление Ритуза, Пианист повернул направо. Минимально он ориентировался. Тогда возникал вопрос, что у него с глазами.

За всю дорогу им так и не попалась ни одна попутка или машина хоть в каком-то направлении — им только на руку. Выйдя из машины, Ритуза и Пианиста качало. Эта поездка выдалась страшнее любого шторма на хлипком корабле или побега от маньяка. Рис об этой поездке сказал только одно: "мы же доехали". Зато Пианист молчал, приходя в себя. Ритуз что-то его спросил, но тот не ответил, да и Ритуз забыл, что сказал.

— Поедим и поедем дальше, — Рис разворачивал сверток с сыром. Ритуз пришел в недовольство.

— Мы еще не на месте?

На Пианиста можно было даже не смотреть, и так ясно, какие эмоции тот сейчас испытывал.

— Больше остановок не будет, достаточно короткая поездка.

Короткая — это жизнь Пианиста после сегодняшнего дня. Ритуз промолчал.

— Ты же библиотекарь, — осенило Ритуза. Он вспомнил.

— Я вроде никогда и не скрывал, — ответил Рис.

— Но ты не видишь, ты не можешь быть библиотекарем, — Ритуз тут же сам себя поправил, — Нет, ты можешь быть библиотекарем, хотя ты ничего не видишь.

— Ага, — только ответил Рис. Потом добавил, — Я в восторге от наших разговоров, мне даже напрягаться не надо. Могу молча сидеть и слушать, что ты там меня спрашиваешь и какие ответы даешь. А как ваши дела в библиотеке?

Ритуз удивился.

— В какой еще библиотеке?

— Не та, где я. В другой библиотеке. Почему ты просто не найдешь там информацию, откуда ты здесь взялся?

Ритуз был уверен, что просто так Рис этим не делился бы, он должен иметь с этого выгоду.

— Потом, — ответил Пианист.

— Ты просто сам хочешь узнать, кто я и откуда взялся. Или то же про Пианиста, — говорил Ритуз.

— Почему? Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Если бы знал, то уже рассказал бы.

Сам Ритуз давно понимал, что Рис ему ничего не рассказал бы. Может, и сказал бы, что знает, но точно не стал бы рассказывать, что именно.

— Ага, — сказал Рис, — Да.

— Что да? — уточнил Ритуз.

— Просто согласен с тобой, — ответил Рис.

Ритуз не понял, с чем. Взамен у него появилась мысль в голове, просто из ниоткуда: а ведь в библиотеке есть его воспоминания. Есть, откуда он, и информации больше, чем можно записать в характеристике или сводке. В библиотеке написано про Ритуза больше, чем он сам о себе знает.

— В таком случае, все бы все про меня уже давно знали, кроме меня. Все: инженеры, Пианист, подопытные.

Рис согласился.

— Они и знают.

Ритуз посмотрел на Пианиста в поисках здравого смысла. Рис продолжил говорить.

— Ну, может, не все. Пианист вот уже успел бы прочитать и забыть, а может и не читал, не уверен. Но я знаю нескольких людей, которые должны что-то знать про тебя.

Ритуз не хотел соглашаться с Рисом.

— Нет, я бы это точно узнал. Сложно провернуть такое прямо под носом и остаться незамеченным.

— Правда? Ну вот от меня ты мог узнать, как прямо сейчас.

Ритуз с сомнением перевел взгляд. Зато он понял, где Рис мог оказаться не прав.

Уже снова в машине Рис вернулся к разговору.

— Пианист, я понял, можешь не быть за рулем. У нас еще так-то есть вариант, как доехать, — Рис устало оперся на руку и продолжил, — Ритуз, садись ты.

Ритуз сам уже думал это предложить. Страха было точно меньше, чем если рулить оставить Пианисту.

— Я уже сам об этом думал, — после импровизированного обеда они поменялись местами. Ключ все еще был воткнут, но машина успела заглохнуть, так что Ритуз повернул его и переключил на низкую передачу. Пианист по-прежнему немного нервничал и бегал глазами.

— Хорошо, хоть ты не слеп, — сказал тот облегченно.

— Ты тоже не слеп, — просто ответил Ритуз. Как минимум, Пианист читал цифры и видел явно больше, чем слепой. Может, ему запретили носить очки или что-то такое.

— Ну да, — Пианист ответил неуверенно из-за страха разбиться в этой треклятой машине, где собрали слепого, глухого и его самого. А может, словам Ритуза не было доверия, не ясно.

— Ты понял, как крутить руль? — спросил Рис, пока сидел возле педалей.

— Я забыл, а почему ты там? — Ритузу даже не было неловко, хотя он и говорил с Рисом, то есть, с инженером.

— А ты дотягиваешься до педалей? — спросил тот в ответ.

— Понял.

Сначала Ритуз со странными чувствами смотрел на руль, но времени учиться мало и он просто просунул сначала одну, а потом и вторую руку в сам руль. В такой способ порванные сухожилия не мешали, зато досада еще оставалась внутри Ритуза. Вскоре он достал одну руку из руля и переставил ее на скорости. Ритуз надавил на рычаг локтем, раз пальцы не контролировались. Одной левой рукой, что застряла в руле, управлять машиной было не так удобно, но все еще лучше, чем оставить водить Пианиста. Ритуз держал в голове эту мысль, чтобы успокоиться. Повторял ее и слова уже звучали странно, теряли смысл.

— Главное — не убить нас, — напомнил Рис. Ритуз не перестал нервничать.

— Подождите, мы уже едем? — снова заговорил Рис, в замешательстве.

— Ну да? — ответил Пианист.

— Я просто смотрел, как ехал Пианист, — нервно объяснялся Ритуз, — Знаки тоже легко запомнить.

— Пианист, мы же не спрашивали, да? — спокойно спросил Рис.

— Да без разницы, как хочет, — ответил Пианист, будь-то и не трясся пять минут назад за каждое движение руля, — Было бы хуже, если бы пришлось его учить.

— Я впервые еду, — Ритуз начал защищаться, при этом еще концентрируясь на дороге. Правой рукой он потянулся на панель с кнопками.

— Ритуз, здесь нет магнитолы, — подчеркнул Пианист. Рис даже фыркнул со смеху. Ритуз чего-то не понял.

— Что такое магнитола?

— Радио здесь нет. Ты что ищешь?

Ритуз отвлекся от дороги и глянул вправо. Он искал ручку, что надо повернуть на панели, но все ручки были не те, а в нужном месте находилась только полка, пустая.

— А что я здесь искал? — спросил Ритуз. Он никак не мог объяснить, за чем тогда потянулся. Он впервые был за рулем.

— Наплевать, дорога! Ритуз, только не прикончи нас быстрее инженеров. Говорят, смерть забирает лучших из нас, — кричал Пианист.

***

Ритуза трясли, он устало разлепил глаза. Спалось неплохо до определенного момента. По коже пробежался табун мурашек, Ритуз тут же сел. Перед глазами еще немного плыло, зрение не привыкло к темноте.

— Ритуз, просыпайся, — его будил Рис.

— Что? — Ритуз пытался не показывать страха. Он редко просыпался не от сирены, а по другим поводам, обычно печальным.

— Ты хорошо шьешь? — Рис сидел с бутылкой или стаканом воды. Ритуз даже на секунду подумал, что это ему. Потом до него дошел смысл слов, что сказал Рис. Ритуз понял, к чему все идет. Он проглотил ругательство.

— Боже, зашей сам, — Ритуз еле привык к темноте и махнул рукой, — Или там все так плохо? Ты же смог меня разбудить, значит, не смертельно. Ритуз мысленно был еще за рулем и старался ни во что не врезаться.

Рис еле наклонил к нему стакан. Ритуз посмотрел в него, на дне что-то постукивало.

— Это что?

— Мое ухо во льду.

— Мне его пришить? — Ритуз сказал это громче, чем ожидал.

— Это на потом, — Рис приподнял рубашку свободной рукой и показал рану, что Ритуз не рассмотрел, — Зашей живот. Я смог остановить кровопотерю, но мне будет сложно самому зашить.

Ритуз пожалел, что вообще сегодня засыпал. Оказывается, он многое пропустил. С Пианистом, судя по всему, тоже что-то случилось, раз Рис не к нему обратился с просьбой.

— Пианист слева, он ищет в тумбе иглу и нитки.

Ритуз уставился перед собой. Он правда не использовал еще приоритет воздуха с тех пор, как проснулся, от того и не услышал копошения Пианиста, а он там недалеко сидел на полу, наклонившись над ящиком. Никто не мог узнать о глухоте Ритуза.

— Это временно, просто больно разговаривать, — сказал Рис, не открывая рта. Было похоже на телепатию.

— Ты потом это объяснишь, — сказал Ритуз. Рис пожал плечами.

Ритуз наконец воспользовался приоритетом. Сразу появилось много других звуков, например, ветер вокруг здания и разбрасывания Пианистом пожитков Риса. Ритузу пришлось всматриваться в темноте в прикрытые ранения. Их перемотали разорванной наволочкой или типо того. Но главное, что приоритет воды сдерживал кровоизлияние.

— Здесь темно, включишь тот свет?

Появились зеркала или лампочки. Так намного лучше.

— Разве инженеры не должны в таких случаях спасать тебя?

— Утром узнаю, — ответил Рис.

Раз его ранили, то Рис, должно быть, думает, что на все есть договоренность инженеров.

— Как тебя ранили?

— Я только помню, что ты был хирургом.

— Я никогда не был хирургом, — Ритуз выказал все недовольство в голосе, раз его лицо Рис все равно не увидит. Ритузу даже не пришлось входить в роль или представлять, что вся кожа покрыта язвами. Он и так был достаточно раздражен.

После того дня Рис сказал им, что Аметист больше не будет пытаться его убить. По крайней мере, так договорились. Ритуз точно в это никогда не поверил бы.