Защитник Яви

Пролог, глава 1, глава 2, глава 3

Пролог

Все звуки мира загудели, словно повреждённый динамик, и резко оборвались. Всё, что осталось в памяти в тот момент, — он стоит на обочине дороги и пытается завести заглохший мотоцикл. И последнее, что он почувствовал, — не боль, а глухой удар в спину, толчок, выбивающий из груди не только воздух, но и само ощущение «я здесь».

Не было ни паники, ни света. Только стремительное падение внутрь себя, словно провал сквозь ледяной пол собственного тела, теряя ощущение границ. А потом — тишина. Абсолютная, беспросветная пустота. Не та тишина, когда тихо, а та, когда отсутствует сама возможность звука. Он больше не дышал. И не нуждался в дыхании.

Из безмолвной тишины возникло движение. Не он летел — мир вокруг него понёсся куда-то, закручиваясь гигантским торнадо, втягивая его в свой вихрь. Это не было похоже на тоннель из света. Скорее, он ощущал себя крохотной каплей, затянутой в бездонную воронку. Вокруг — не просто тьма, а густая, бархатистая чернота, в которой растворились все ориентиры.

И тогда он услышал. Сквозь безмолвную тишину пробился далёкий, нарастающий гул. Сначала едва уловимый, как шум в ушах, потом мощный, как рёв океана в раковине, прижатой к виску. Постепенно гул разрастался, заполнял собой пространство, превращался в громоподобный раскат, от которого содрогалось всё его естество. Это был не звук, а вибрация, сотрясавшая то, что от него осталось.

Свет возник внезапно. Сначала как молочное пятно в кромешной тьме, затем — ослепительная, безжалостная белизна, заливающая всё вокруг. Но в этом свете не было тепла. Лишь холодный, абсолютный и безличный порядок. Он оказался в самом эпицентре белого шума. Постепенно шум обрёл форму — превратился в глухой рёв падающей воды, заполняющий собой пространство.

Свет взорвался на миллиард ослепительных брызг. Он падал — не по тоннелю, а в ледяной, бурлящий поток, который скручивал, ломал и швырял с невообразимой скоростью. Его тело больше не существовало. Он стал чистым сознанием, запертым в пузыре воздуха посреди бешеных струй.

Прогремел оглушительный удар — прибытие. Тишина. Мрак.

Он лежал на дне, погруженный в холодную, плотную тьму. Над ним колыхался смутный свет, едва пробивающийся сквозь толщу воды. Его мысли были вязкими, проступая сквозь оцепенение.

«Я… Мёртв? Это... вода? Почему я все ещё чувствую её?»

Он попытался вдохнуть — и сквозь него протянулась струя, неся с собой обрывки чужих воспоминаний: детский смех, звенящий у берега, судорожный вздох тонущего, тихий шёпот влюблённых, едва различимый сквозь время. Каждая эмоция обретала вкус: медовая сладость радости, едкий привкус страха, тягучая горечь печали. Помимо этого, все эти ментальные образования имели ещё и цвет. Золотистый цвет двух людей, сидящих на полянке недалеко от ручья, смешивался с густым, тёмно-бурым маревом тоски и отчаяния недавно утонувшего человека...

И тогда до него дошло. Он не в воде — он стал водой. Это тело ручья, впадающего в неведомую речку, теперь его тело. Холодное течение — его кровь. Камни на дне — его кости. Вода дышит им, а он дышит водой.

В тот миг, когда его сознание с грохотом ударилось о дно ручья, в Яви вздрогнуло. Местные духи — стайка русалок, дремавших в песчаной отмели, — встрепенулись. Они не увидели, а почувствовали: в ткань их мира вплелась новая, странная нить. Она пахла одновременно страхом и дерзкой надеждой. Со дна ближнего омута медленно поднялись два мутных пузыря — это открыл глаза старый Водяной. Его губы растянулись в подобии улыбки. Не гость. Добыча.

А у лежащего на дне ручья сознания пришло понимание, что он уже не человек и смерть — не конец, а мучительное перерождение в новую, странную форму бытия.

— Тогда кто же я теперь? — прошептало оно в безмолвной глубине собственного разума. Не найдя ответа, оно погрузилось в созерцание этой новой для него реальности — чуждой, пугающей и вместе с тем завораживающей.

Глава 1

— Та-ак, приплыли, — подумал я. Этот оборот речи, который я озвучивал всегда, когда происходил какой-нибудь очередной затык, был произнесён совершенно к месту. Я действительно находился в воде — у истока какого-то ручья, пробивавшегося из-под серых, поросших мхом камней.

Только воды в этом ручье было, максимум по щиколотку. И шириною он был сантиметров пятьдесят, не больше.

— Как я сюда поместился? — спросил я сам себя и закрутил головой. Головой ли? Голова, как, впрочем, и другие части тела напрочь отсутствовала! Лёгкая, серая дымка, весьма отдалённо напоминающая человеческий облик, представляла теперь мою сущность. Я уставился на свою беспалую руку и попытался ею нащупать своё новое лицо, но не обнаружил на нём ни носа, ни ушей, ни даже глаз.

— Да кто я теперь такой? Что вообще тут происходит?! — завопил я в ужасе и бросился бежать вдоль ручья... Как мне поначалу показалось. На самом деле моё сознание скользило над береговыми изгибами, над веселым журчанием воды. Моё эфемерное тело двигалось за мной, отставая на пару шагов. Как так получалось, я не понимал, но не особо и переживал по этому поводу, так как были проблемы посерьёзней.

Вместе с прозрачными водами моего ручья, который уже разлился по небольшой ложбине и составлял уже метров десять в ширину, я добрался до места, где он впадал в какую-то речку, и погрузился в мутные от песка и ила воды.

Паника, отпустившая меня во время моего бегства по ручью, вновь нахлынула с ещё большей силой. Я потерял ориентацию в пространстве. В этой мутной воде я ощущал себя ещё более беспомощным, чем на поверхности ручья. И вдобавок к этому я ощутил присутствие незримой силы, которая была разлита повсюду в этой толще. Она была старой, злобной и ревнивой и вселяла неимоверный ужас. Я замер, вернее, перестал трепыхаться, как муха в меду.

— Кто это тут ко мне в гости пожаловал?

Голос пришёл не извне. Он родился прямо внутри моей дымчатой субстанции, глухой и булькающий, словно кто-то разговаривал со дна самого глубокого омута.

Я не смог ответить. Мой страх сгустился в один немой вопрос: «Оно меня съест?»

— Съесть? Ха! — хихикнул голос, и воды вокруг содрогнулись, подняв со дна новые клубы ила.

— Да тебя съешь — и не заметишь, сопляк. Дым безвольный. Пылинка. Кто тебя в мою реку пустил? По какому праву? — голос звучал как скрежет камня по стеклу, пронизывая каждую частицу моей туманной сущности.

Передо мной (вернее, вокруг меня) начала собираться материя. Не моя серая дымка, а нечто плотное и древнее. Из ила, старой водоросли и речных ракушек слепилась фигура. Это был не человек и не зверь. Это была сама река, принявшая гротескную форму: мощный торс, покрытый скользкой коркой, руки из коряг, а вместо лица — лишь углубление в тине, откуда мерцали два тусклых, как гнилушки, огонька.

— Я тут Хозяин, — проскрипел он, и по мне пробежала ледяная дрожь.

— А ты кто? Самозванец?

— Я.… я не знаю, — попытался я мысленно выдавить ответ.

— Я только что был... а теперь я здесь. В этом ручье.

— В ручье? — огоньки в тине вспыхнули желтоватым пламенем. Вода вокруг внезапно сжалась, пытаясь раздавить моё эфемерное «я».

— Это МОЙ ручей! Моя заводь! Мои камни на дне! Ты на чьей территории существуешь, пылинка?

Боль, если это можно было назвать болью, была странной. Не физической, а будто стирали саму мою суть бытия, размывая контуры того, что ещё можно было назвать моим «я». Инстинктивно я потянулся к единственному, что чувствовал родным, — к тонкой серебряной нити, которая связывала меня с моим ручейком...

И случилось нечто. Вода в месте впадения моего ручейка вдруг забурлила, словно ожила, став чуть прозрачнее, будто пыталась пробиться сквозь мутную пелену реки, отгородить меня от неё и защитить.

Водяной слегка отклонился.

— О-о... «Так ты уже и территорию метить вздумал?» —протянул он и в голосе зазвучали низкие, булькающие ноты.

— Свою струйку от моего потока отделять? Дерзкий... — В его голосе проскользнул не только гнев, но и любопытство, смешанное с раздражением.

— Ладно. Поел — плати. Живёшь в моих владениях — служи. Знаешь правило?

Я молчал, пытаясь осмыслить весь этот абсурд. Я умер. Превратился в какое-то привидение ручья. А теперь местный босс с мочалкой на голове требует с меня арендную плату?

— Вот так всегда, — мелькнула в остатках сознания самоироничная мысль. — Уже и умер, вроде, а за коммуналку всё равно платить приходится.

— Правило простое, — продолжал он, протягивая ко мне свою корягу-руку и загибая на ней пальцы. – Следить за порядком в ручье. Сообщать мне: кто купается после заката, кто ругает воду, и кто загрязняет ручей.

— Каждое полнолуние будешь давать мне отчёт. Не сделаешь — раздавлю. Или отдам болотным кикиморам на растерзание. Понял, пылинка?

Он ткнул пальцем в мою дымку. Прикосновение было как удар током. Абсурд разрастался, достигая немыслимых, космических масштабов.

— А пока... — Хозяин реки взмахнул рукой, словно стряхивая назойливую мошку. Мощное течение реки подхватило меня, закружило и с силой вышвырнуло обратно — в устье моего ручья, на мелководье.

— Осваивайся. И неси службу. Следующее полнолуние — твой срок. Жду!

Его присутствие отступило, оставив после себя тяжёлую, влажную пустоту. Я лежал (парил?) на стыке двух вод, ощущая, как мутная сила реки недовольно облизывает границы моего маленького, чистого ручейка.

Паника медленно отступала, растворяясь в странном, ледяном спокойствии, которое проникало в каждую частицу моего существа.

— Так, — подумал я, — появились новые данные, которые необходимо систематизировать:

1. Я — дух ручья. Призрак, джинн, локальное божество. Без лица, но уже с кучей проблем.

2. Над моим владением есть начальство. И оно настроено недружелюбно.

3. Нужно платить по счетам. Служить водяному. Следить за порядком. А ещё? Продавать ручейковую воду как целебную? Отгонять комаров от рыбаков? Пугать людей? Ну нет! Тогда они будут оставлять у берега не только свои страхи, но и что-нибудь похуже, более материальное. А оно мне надо?

В общем и целом, мне всё было понятно — никудышный я какой-то, бесполезный член этого тонкоматериального общества.

— Тоже мне, пугальщик нашёлся, — выговаривал я сам себе, — ты себя в зеркало видел? Кто такого испугается?

Да уж! Видок у меня был, прямо скажем, непрезентабельный, стремный видок, что уж там скрывать.

Я сам себе сейчас напоминал пряничного человечка из мультфильма «Шрек». Тот, бедолага, тоже был без пальцев на руках и ногах.

— Но он хотя бы был твёрдый — и у него было лицо со всеми причитающимися к нему атрибутами. Ну, или почти со всеми... По-моему, носа у него всё-таки тоже не было. От этой мысли мне почему-то полегчало, и я сказал сам себе:

— Ничего, Серёга, прорвёмся!

— Так! Стоп! Как я себя назвал? Серега???

— Блин! А ведь точно! За всё время нахождения в этом мире я ни разу не вспомнил свою прошлую жизнь!

А вспомнить, кстати, было что. Потому что жил я на полную катушку! Красавец мужчина, двадцать восемь лет от роду, молодой, перспективный, как говорится. Не женатый, к тому же — что многократно повышало мои шансы прожить мои молодые годы разгульно и весело. Чем я, собственно, и занимался. Потому как, имел в свои неполные тридцать лет собственную компанию, которую сам, без чьего-либо участия основал с нуля и вывел в лидеры в сфере IT в своём родном городе.

Это и позволяло мне жить на полную катушку: путешествовать, тратить деньги на красивых женщин и покупать себе всё, что захочу. Например, тот злосчастный мотоцикл.

— Вот сдался мне он! — подумал я в отчаянии. Ведь так всё хорошо шло!

— Вот же невезуха! — снова запричитал я. — Сколько раз читал про этих всех попаданцев — все люди как люди и в людей воплощались. Я же...

— Кем я теперь стал? — я оглядел себя сверху вниз. — Так... пук астральный какой-то.

От такого обидного сравнения мне стало совсем грустно.

Я посмотрел на свой ручей. Вода весело журчала, словно игнорируя драму космического масштаба. Какая-то стрекоза села на поверхность, и от её прикосновения по воде разошлись идеальные круги.

— Ну что ж, — подумал я, наблюдая за ними.

— Соберись, тряпка! Раз уж вляпался — будем разбираться. Сначала — с новыми обязанностями. Потом — с этим, — я посмотрел в сторону речной заводи, где, скорее всего, и обитало это жуткое создание. А там, глядишь, и выкарабкаемся из этой неприятной ситуации.

— Как человек... ну, сейчас не совсем человек, конечно. Вернее, совсем не человек, — поправил я сам себя.

— В любом случае, как существо, наделённое интеллектом и неплохой интуицией, которые здорово мне помогали существовать в прошлой жизни, — я всегда старался понять суть происходящего, вгрызаться в саму основу событий и вещей и, используя свой аналитический ум вкупе с развитой интуицией, добиваться нужных результатов.

Вот и сейчас...я нутром чувствовал, но пока ещё не мог оформить это в твёрдое убеждение: этот мир живёт по тем же законам спирального развития, что и мой прежний мир. И каждый новый виток эволюции закрепляет меня на новом уровне. А этот новый этап развития, опираясь на предыдущий опыт, становится фундаментом для прыжка на ещё более высокую ступень.

— В общем, понятно, — размышлял я, — я сейчас нахожусь на самом дне — в прямом и переносном смысле, и мне необходимо понять, как отсюда выбраться.

Где-то в лесу прокричала птица. Заканчивался первый день в этом новом для меня мире.

Глава 2

Всю ночь я провёл в полудрёме. Сна как такового не было, но и бодрствованием это назвать нельзя. Было ощущение, будто меня отключили от питания, и я продолжал функционировать только благодаря резервному аккумулятору, который поддерживал лишь самое базовое существование. Моя дымчатая форма стала ещё прозрачнее — казалось, она вот-вот растворится в утреннем тумане, поднимающемся над водой. Мысли текли вяло, словно застревая в этой липкой, тягучей субстанции, которую я теперь называл собой.

— Сейчас бы чашка крепкого кофе меня здорово взбодрила, — подумал я, пытаясь хоть как-то разогнать туман в голове и вернуть мыслям чёткость и скорость.

— Странно, — продолжил я размышлять. — Я до сих пор пытаюсь оперировать человеческими понятиями, хотя человеком уже не являюсь. Но фраза "туман в голове" действительно очень точно описывала моё состояние в тот момент.

И тут я почувствовал слабый, едва уловимый импульс — не в «теле», а в самой воде моего ручья. Хотя сейчас это было для меня одно и то же. Где-то выше по течению, у самого истока, под корнями старой ольхи что-то... страдало.

Любопытство — а точнее, отчаяние — заставило меня сконцентрировать остатки внимания на этом ощущении. Это была не мысль и не голос. Это был чистый вкус эмоции: терпкая, металлическая горечь боли и поверх неё — сладковатый, липкий страх.

Кому-то было плохо. Прямо в моих... владениях?

Мысль о том, что у меня могут быть «владения», немного потешила самолюбие, но по-прежнему отдавала какой-то абсурдностью. Импульс повторился, настойчивее. Это был зов.

Я попытался двинуться. Моё сознание скользнуло вдоль русла, но форма — эта серая дымка — почти не сдвинулась с места, отстав на добрых десять метров. Это было похоже на попытку бежать в сонном параличе. Пришлось оставить «тело» болтаться позади, а самому — потянуться туда, вверх, к источнику боли.

Там, под нависающим глинистым берегом, в маленькой запруде из веток и глины, лежал молодой лось. Вернее, пытался лежать. Его нога была грубо зажата между двумя сплетёнными корнями, которые обрушились вместе с землёй под его весом.

Он бился, глаза закатились от ужаса, но каждое движение лишь глубже вгоняло острые щепки в плоть. Вода вокруг его ноги была окрашена ржавым цветом.

Я завис над ним, беспомощный и слабый.

— Ну, вот как такой махине помочь? — я задумчиво нарезал круги вокруг этого лесного гиганта, словно маленький беспилотник.

— Начальник речного омута требует следить за порядком, а тут как раз клиент подвернулся. Что же делать? — я был в замешательстве.

— Может, попробовать... утешить?

Я не знал, как это делается. Но я помнил вкус его страха. И я попытался... отгородить лося от него. Как бы окутать потоком чего-то другого. Я сосредоточился на журчании ручья вокруг — на его постоянном, успокаивающем потоке. На прохладе воды, омывающей рану. На ощущении жизни, которая всё ещё текла здесь, несмотря на боль.

Лось вдруг замер. Его тяжёлое дыхание не остановилось, но паника в глазах отступила, сменившись животным недоумением. Он едва заметно тряхнул головой, но уже не бился в истерике. Он слушал. Не меня, а сам ручей. И, кажется, находил в его неспешном журчании ответ.

Я почувствовал нечто новое. Из животного, сквозь боль, ко мне потянулась тончайшая, тёплая нить. Это была не энергия в чистом виде. Это была... благодарность. Смутное, инстинктивное чувство существа, которое вдруг перестало чувствовать себя одиноким в своей агонии.

И эта нить… Она коснулась чего-то во мне. Что-то щелкнуло, как замок, открывающийся впервые за долгие годы.

Внезапно мир расширился. Я почувствовал не только боль лося, но и… Весь ручей. Каждый камушек на дне, завихрение течения у коряги, личинки, шевелящиеся в иле. Он был не просто местом, где я находился. Он стал моими нервами, моими чувствами, моим дыханием. Стоило подумать — и у корней, сжимавших ногу животного, забурлила вода. Она просочилась глубже, размывая глину под корнями и освобождая пленника.

Лось почувствовал слабое движение. Рванул изо всех сил. Корни захрустели, поддались, ослабив железную хватку. Мгновение — и он вырвался. С громким всплеском он выдернул ногу и, хромая, со страшным шумом вывалился на берег, где рухнул, тяжело дыша.

Тёплая нить от него оборвалась. Но на её месте, в самой глубине моего существа, где раньше была пустота, теперь тихо пульсировала капля чего-то золотистого и тёплого. Это была не его сила. Это была моя сила, впервые пробудившаяся от действия. Капля была смехотворно мала, но она была. И с её появлением моя дымчатая форма стала чуть плотнее, чуть послушнее.

Значит, вот как... Помощь и защита. Не собирать, как подать, а получать, как благодарность.

Лось полежал ещё какое-то время, потом медленно поднялся и, пошатываясь, побрёл по своим лосиным делам. А я продолжал прислушиваться к себе, к своим новым ощущениям и возможностям. И не сразу обратил внимание на движение возле моего ручья.

Небольшая, тёмная фигурка, похожая на кочку, покрытая мхом и хвоей, копошилась у самой кромки воды, там, где росли кусты дикой смородины.

— Рыжики здесь, грузди — там... а этот ручеёк — предел моей вотчины, — донеслось до меня. Это не был голос в привычном смысле. Мысль прозвучала тихо, упрямо и обладала явным привкусом лесной подстилки, пахнущей перегноем и временем, и старого, трухлявого пня.

— Эй! — попытался я обратиться, концентрируясь на копошащейся кочке.

Кочка вздрогнула и развернулась ко мне. Теперь я разглядел нечто, отдалённо напоминающее крошечного, коренастого человечка. Его «тело» было слеплено из влажной земли, мха и прилипших иголок. Из-под нависающего шапочкой зелёного мха на меня смотрели два бусинки-глазка, полные живого, настороженного любопытства.

— Ты чё это? — мысль-вопрос ударила, как ком земли.

— Чьих будешь? Я тут главный по ягодам-грибам от старой ольхи и до самого камня-седла, Моховым* меня кличут. И тебе тут без спроса быть не положено.

— Я.… я здешний, — осторожно передал я. — Дух этого ручья. Новенький.

Моховой фыркнул, и с его плеча осыпалась пара сороконожек.

— Вижу, что новенький. От новеньких один беспорядок. Шумят, суетятся. Мой Лесной Хозяин, тишину любит. И порядок. Чтоб всё по полочкам: где черника — там черника, где малина — там малина. А тут — не пойми что объявилось и с этим сохатым переполох устроило.

— Меня Водяной поставил за порядком следить, — признался я, чувствуя, как абсурдность ситуации нарастает. Я, целый руководитель IT-компании, отчитываюсь перед какой-то замшелой кочкой...

Моховой вдруг стал серьёзен. Он подобрался к самой воде, его бусинки-глазки прищурились.

— Так, значит... За порядком следить... Понимаю. — Протянул Моховой, и в его голосе звучало не то осуждение, не то усталое понимание.

— Он новичкам спуску не дает, проверено. Глупым способом решил следить? Людей пугать?

— Нет! — поспешно отмел я эту идею. — Я думал... может, помогать?

Существо из мха и земли задумалось. Оно почесало себе бороду, и оттуда выпал маленький черный жук. Моховой подобрал его с земли, задумчиво посмотрел на него и засунул его назад в бороду.

— Помогать... Это необычно. Рискованно. Чувства от помощи — они чистые, да. Но слабые. Разве что... — Он умолк, словно взвешивая риски нарушения служебной этики.

— Разве что найти того, чья благодарность будет мощной. Кого мир почти вычеркнул из памяти. Кто погрузился в отчаяние так глубоко, что его душа кричит. — И этот крик, словно натянутая струна, дрожит в самой ткани Яви.

— Кто это? — спросил я с надеждой.

— Старый дух. — Произнес Моховой. — Он раньше покровительствовал здешней водяной мельнице, что ниже по течению. Сам он нездешний. Он пришёл сюда с людьми, что мельницу ставили. Мельник ему дары подносил, а не Водяному, хотя всем известно, что твой Хозяин водяными мельницами заведует. — Моховой снова почесал бороду, и оттуда на землю посыпались какие-то мураши. Они суетливо разбегались в разные стороны, будто пытались скрыться от чужих глаз.

— Осерчал он шибко, — продолжил Моховой, и в его голосе зазвучала давняя горечь. — И стал он людям разные пакости чинить. То ворот сломает, то колесо заклинит. Люди терпели сколько могли, а потом разобрали мельницу и ушли. А духа того оставили. Теперь он сидит в старом омуте, тоскует и чахнет день ото дня.

Зовётся он Ичëтик*. Сила его тает, скоро и духом не станет — просто в тину превратится. Если поможешь ему вспомнить, кем он был... его благодарность может дать тебе ту самую, чистую каплю силы. А может и нет, — Моховой равнодушно пожал плечами, отчего с них посыпались мошки.

— Но людей не трогай у моих ягодников! — его голос прозвучал резко как треск сухой ветки. — А то лесному хозяину пожалуюсь.

И прежде, чем я успел что-то спросить, он просто рассыпался. Не исчез, а будто растворился в ландшафте: кочка, покрытая мхом, слегка пошевелилась и затихла, став абсолютно неотличимой от других.

Итак, у меня появился план, подсказанный сердобольным Моховым, который нужно воплотить в жизнь как можно скорее.

— Вот, завтра с утра этим и займусь, — подумал я и поплыл над своим ручьём, туда, где он, набирая силу, стремился к устью.

К моему удивлению, моё аморфное тело перестало тормозить и больше не отставало от меня ни на шаг. Оно послушно лавировало вдоль русла ручья, подчиняясь моим командам. Я даже начал получать некое удовлетворение от этого полёта и так увлёкся этим состоянием, что не вписался в очередной поворот и врезался в куст дикой смородины.

Моё тело разлетелось на маленькие серые комочки, но уже через мгновение оно вновь собралось и приобрело первоначальный вид.

— Ух ты! — воскликнул я от неожиданности.

— Что ж, — мысленно усмехнулся я, — должны ведь и у меня быть свои маленькие радости. Полет и вправду дарил странное, почти детское удовольствие.

Я попытался дотянуться своим сознанием до старой мельницы и что-то почувствовать. Но то ли расстояние было слишком велико, то ли я был не так уж и крут, как мне хотелось... В общем, я ничего не почувствовал, но, не сильно расстроившись от этого, сказал сам себе:

—Утро вечера мудренее. Завтра я займусь тобой, Ичëтик.

Моховой* — в славянской мифологии крошечный дух зелёного или бурого цвета, живущий во мхах и наказывающий тех, кто собирает ягоды в неурочное время.

Ичëтик* — в славянской и коми-зырянской мифологии мелкий дух из рода водяных.

Глава 3

На следующее утро, проснувшись на дне своего ручья, я поднялся на поверхность, сладко потянулся, зевнул и потер глаза, чтобы быстрее проснуться. Хотел было уже лететь к старому омуту знакомиться с Ичëтиком, как вдруг застыл на месте, потому что только сейчас до меня дошло, что я сделал то, чего сделать не мог.

Я бросился к ближайшей маленькой заводи и посмотрел на своё отражение. Так и есть! С поверхности воды, подёрнутой лёгкой рябью, на меня смотрело существо с глазами и ртом, но пока ещё без носа и ушей.

Радость от такого приобретения быстро сменилась осознанием того, что сходство с пряничным человечком из «Шрека» стало просто поразительным. Мне на какое-то время стало грустно, но потом я махнул на это рукой, справедливо рассудив, что мультфильм про этого доброго огра в этом мире вряд ли кто смотрел, и поэтому дразниться и обзываться тоже никто не будет.

Мне сразу же захотелось проверить, нет ли ещё каких-либо изменений в моём новом теле. Я принялся себя ощупывать и осматривать со всех сторон и через некоторое время я обнаружил, что помимо глаз и рта у меня появился плавник, проходящий по центру моей спины — от затылка до пятой точки. Он состоял из семи острых лучей и мог раскрываться, как у большинства рыб, для устойчивого плавания.

— Так, приплыли! — пробормотал я своё любимое изречение.

— Только я обрадовался, что становлюсь похожим на человека, как на тебе... плавник! На кой он мне сдался?!

Хотя ответ лежал на поверхности, конечно.

— Я же водный дух всё-таки, вот и получил атрибут, который соответствует моему статусу.

Я сосредоточился и попробовал пошевелить им. Плавник на спине вздрогнул, словно пробуждаясь, плавно раскрылся — и также плавно сложился вновь.

— Хм, — сказал я своему отражению. Рот в отражении чётко повторил движение. Было странно и одновременно здорово наконец-то видеть, как я «говорю». — Ну-ка, ну-ка...

Я выбрал место, где мой ручей разлился в своём течении аж на метра на четыре, уплыл на его середину, развернулся против течения и… Расправил плавник. Семь упругих лучей веером раскрылись за моей спиной. И тут же я почувствовал разницу.

Раньше моё движение было похоже на полёт воздушного шарика, которого толкает ветер. Теперь же я ощутил упор. Я мог оттолкнуться от воды, как от твёрдой опоры. Сделав несколько резких взмахов этим новым инструментом, я рванул вперёд с такой скоростью, что берега слились в зелёные полосы.

— Ух ты! — закричал я, проносясь мимо знакомой коряги. Это было потрясающе! Чувство контроля, скорости, силы... Оно затмило даже абсурдность моего нового облика.

Я позволил течению развернуть меня и плавно, уже почти изящно, вернулся к исходной точке. Плавник послушно сложился на спине и почти не ощущался. Так, с этим разобрались. Теперь — к более важному. К Ичëтику.

Я промчался вдоль ручья к самому его устью и нырнул в мутные воды реки, сразу почувствовав присутствие Водяного. Но сегодня я был, видимо, ему не интересен, и он только скользнул по мне холодным, равнодушным взглядом, будто сканируя меня, а затем беззвучно растворился в глубине, оставив после себя лишь дрожащие пузырьки на поверхности.

С этим новым инструментом путь к старой мельнице занял считанные минуты. Я плыл, чувствуя каждую струю, каждое завихрение. И вынырнув из воды, я решил проверить работу плавника в воздухе.

Теперь я летел над поверхностью реки словно птица, рассекающая небесную гладь. Плавник послушно ловил воздушные потоки, помогая держать курс.

Вскоре берега стали выше, тени — гуще, а вода приобрела тёмный, почти чёрный оттенок. Воздух стал тяжёлым, с запахом старой воды, гниющих коряг и… Тоски. Неприятной, липкой как смола.

А ещё я ощутил нечто странное: серебряная нить, связывающая меня с моим ручьём, натянулась, словно упругая струна, она мягко, но настойчиво сопротивлялась моему дальнейшему продвижению вперед, будто предупреждала: «Дальше нельзя».

—Так, — я замедлил ход, — получается, что эта нить является также моим поводком и не позволяет далеко отплывать от моего ручья. Но, благо, я был уже на месте. Нить слегка ослабла, словно соглашаясь.

Вот оно — то самое место. Когда-то здесь жизнь била ключом: мерно крутились жернова, скрипело колесо, а воздух был пропитан теплым ароматом свежей муки. Теперь же передо мной была лишь широкая, безжизненная заводь.

Посреди неё, наполовину погруженные в вязкий ил, торчали скрюченные, почерневшие балки — остатки мельницы. Тишина стояла гробовая.

Я набрал воздуха (как мне показалось) и крикнул:

— Эй! Ичëтик! Я пришёл... поговорить!

Эхо моих слов утонуло в мутной воде, не отозвавшись. Я подплыл ближе, осторожно поглаживая лучом плавника поверхность заводи, пытаясь нащупать то самое присутствие, о котором говорил Моховой.

— Меня прислал... ну, один местный. Моховой. Говорит, ты тут... того... чахнешь.

Тишина. Абсолютная. Лишь одинокий пузырь газа лениво всплыл к поверхности и с тихим хлопком лопнул, нарушив безмолвие.

И тут я его почувствовал. Не голос. Не эмоцию. А пустоту. Такую же густую и вязкую, как ил на дне. Пустоту, которая была когда-то наполнена смыслом, а теперь лишь медленно поглощала саму себя. Она исходила от самой большой, почерневшей балки.

Я подплыл почти вплотную и, не зная, как ещё привлечь внимание, постучал по ней своим подобием руки.

— Эй, старина, ты тут?

Что-то дрогнуло. Из тени под балкой выползла... нет, не выползла, а собралась струйка ила, пара мутных пузырей, кусочек прогнившего дерева. Всё это на мгновение сложилось в нечёткий силуэт, напоминающий сгорбленного старика, сидящего на камне. И тут же поплыло, готовое рассыпаться.

— Подожди! — я махнул к нему рукой, сам не зная, что делаю. — Не уходи! Я… я хочу помочь!

Силуэт замер. Из той его части, что могла быть головой, на меня уставились две тёмные, бездонные дыры. В них не было ни злобы, ни интереса. Только всепоглощающая, бесконечная усталость. Это была не просто усталость — это было истощение души, из которой давно ушли все силы, все надежды.

— Он почти исчез, — пронеслось в голове.

Потом он проскрипел. Звук родился не в воздухе, а прямо у меня в сознании, будто скрип ржавых петель давно запертой двери.

— Уходи. Помощь... кончилась. Всё кончилось. Люди ушли. Дары иссякли. Смысл... растворился.

Его слова были отравлены такой безнадёжностью, что моя собственная, крошечная капля силы внутри сжалась от холода. Но где-то там, в глубине, зашевелился мой прошлый, человеческий опыт.

— Да, товарищ в состоянии глубокой депрессии, — прошептал я еле слышно. — Нужно вытащить его из петли негативных мыслей. Нужен якорь. Воспоминание.

— Они ушли... но они же были! — произнёс я громче, вкладывая в слова всю уверенность, на которую был способен. Я старался чтобы голос звучал твердо, чтобы мысль пробилась сквозь пелену отчаяния.

— Мельница была! — повторил я с нажимом. — Значит, и ты был! И не просто тиной. Ты же чем-то занимался? Что ты делал? Вспомни!

Силуэт едва заметно дрогнул.

— Я… следил. — прозвучало едва слышно, словно из глубины забытых времён. — Чтобы... колесо... вертелось. Чтобы жернова... пели. Чтобы мука... была пушистой, как первый снег…

— Вот видишь! — воскликнул я, уловив в его словах слабую, но живую искру. — Ты следил! Ты был нужен! А как оно... пело? Жернова? Помнишь звук? Тот самый, особенный…

Наступила долгая пауза. Вода в омуте казалась совершенно неподвижной. Потом... очень тихо, еле-еле, словно из самых глубин забытья, поплыл звук. Не скрип, а низкий, ровный, убаюкивающий гул: «Г-у-м-м-м.…» Он исходил от самого Ичëтика. Это был отголосок памяти. Памяти о работе. О цели.

И в этот миг я увидел. Нет, не глазами. Я увидел то, что видел он. На секунду мутная вода очистилась, и я увидел яркий солнечный луч, пробивающийся в окно мельницы, белесые облака пыли от муки, твёрдую, натруженную руку мельника, которая ласково похлопывала по мокрой от воды балке... А в месте с этим — чувство. Глубокое, тёплое чувство удовлетворения. От хорошо сделанной работы. От того, что твоё существование имеет смысл. Что ты — часть чего-то большего.

Отголосок этого чувства, чистый и мощный, как удар колокола, коснулся моего существа. И в тот же миг, из глубин омута, ко мне потянулась тоненькая, дрожащая, но уже не серая, а слегка золотистая нить. Нить благодарности.

Ичëтик по-прежнему не обрёл четкой формы. Он был всё тем же сгустком тоски и ила. Но я почувствовал, энергия угасания в этой части реки уходит на второй план, уступая место чему-то новому.

— Я.… забыл этот звук... — Проскрипел он, и в его «скрипе» впервые появилась неуверенная, живая нота. — Спасибо... что... напомнил.

Золотистая нить, едва ощутимая, коснулась той самой капли силы, что теплилась внутри меня. И капля... выросла. Стала размером с небольшую ягоду. Энергия, исходившая от неё, была не дикой, как от лося, а глубокой, старой, укоренённой.

Я глубоко вдохнул и с облегчением выдохнул. В груди, как будто, разлилось тепло — не торжество, а тихое, спокойное удовлетворение.

— Эй, нет проблем, — сказал я, чувствуя эту странную теплоту и глубокое ощущение правильности происходящего. — Мы ещё вернёмся к этому. — Повторил я твёрдо. — К этим звукам. Я обещаю.

Силуэт медленно кивнул — скорее, качнулся — и начал медленно растворяться в воде, унося с собой крупицу вновь обретённого покоя.

Я же остался наедине с тёплой ягодой силы внутри и с новой мыслью, что иногда... можно побыть и психотерапевтом для забытых богов.

— Ну что ж, Серёга, — подумал я, разворачиваясь и раскрывая плавник для обратного пути, — кажется я начинаю понимать правила этой игры.

И с этими мыслями я рванул прочь из мрачного омута, навстречу свету своего ручья, оставив позади первый, крошечный лучик надежды в царстве вечной тоски.

Глава 4

Глава 4

По лесу шёл человек, сливаясь с окружающей его темнотой. Он не хотел быть увиденным, и лес, казалось, помогал ему в этом, обволакивая своим сумрачным плащом. Этому способствовало и то, во что был одет этот человек. Это было трудно назвать одеждой. Какая-то хламида, наброшенная на плечи, скрывала его человеческий облик, превращая фигуру в неясный силуэт, а шапка из меха и перьев довершала этот странный, почти нечеловеческий образ, делая его неотличимым от дикой, дремучей чащи, в которой он растворялся, словно рождённый ею дух.

Он двигался в почти непроглядной тьме, как по освещённой фонарями улице, ни разу не споткнувшись и не сбившись с курса.

В скором времени он вышел на поляну, где стояла маленькая, вросшая в зелёный мох изба. Прямо напротив её входа горел костёр, бросая дрожащие отблески на влажную от росы траву. Из избы вышла женщина средних лет. Заметив гостя, она молча развернулась и скрылась внутри. Через минуту появилась с котелком, до краёв наполненным чистой водой. Повесив его над костром, женщина села напротив пришельца, вопросительно глядя тому в глаза.

— Здравствуй, Мать, — произнес гость, склонив голову в почтительном поклоне. — Мир тебе.

— И тебе, — коротко ответила женщина. — Зачем пришёл?

Он усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Ты́ же ведаешь, не я. Зачем спрашиваешь?

Она отмахнулась:

— Тебе тоже многое открыто, не причитай, Волох.

Он снова усмехнулся, но промолчал. Только причудливые татуировки на его лице и открытых теперь предплечьях говорили о его истинной природе. Казалось, это не просто рисунки на коже — они дышали и двигались, будто живые. При свете пламени на его лице мелькали тени зверей и птиц, а сложные орнаменты на руках медленно перетекали один в другой, словно воды невидимой реки.

Древние лики духов то проявлялись в чёткости линий, то вновь расплывались в абстрактных узорах. Казалось, его плоть была не кожей, а живым пергаментом, на котором сама магия писала и тут же стирала свои вечные письмена.

Мать осторожно сняла с огня котелок с закипевшей водой и бросила туда какие-то пахучие травы. Их аромат тут же разлился в воздухе, смешавшись с запахом леса и сырой земли. Плавным движением она разлила отвар по простым, деревянным чашкам. Одну протянула одну Волоху. Тот принял её обеими руками, слегка склонил голову в знак благодарности и сделав осторожный глоток. Горячий напиток обжег горло, но принес странное успокоение. Не отрывая взгляда от своей чашки с отваром, он произнёс:

— К ручью хочу сходить. К тому, что у старой мельницы.

— Угу, значит, ты тоже почувствовал, — заключила женщина и поставила свою чашку на пень, стоящий рядом.

Волох кивнул и спросил:

— Что я там увижу, Ведающая Мать? — он задал вопрос, ради которого и шёл сюда столько времени.

Она закрыла глаза и сложила руки на груди. В тот же миг Волох заметил, как татуировки на её лице и запястьях засветились ярко-красным цветом, будто раскаленные угли, а затем так же внезапно погасли. Мать открыла глаза, которые тоже светились алым цветом. Она посмотрела в сторону гостя — но не на него, а сквозь него, словно и не было его тут вовсе. Затем её глаза снова закрылись, и тело её замерло в оцепенении.

По спине у Волоха пробежал холодок, и волосы под шапкой как будто зашевелились. Когда Ведающая Мать разговаривает с Мокошью, лучше сидеть смирно и не трепыхаться. А то, что с Мокошью она сейчас беседует, а не с Марой или ещё с кем-то, так это и ежу понятно. Алый цвет — самый любимый у Мокоши.

А ещё Волох подумал, что Мокошь, плетёт нити Судьбы и поэтому знает всё обо всех.

Так что узнает Мать у Мокоши, что произошло у ручья. И почему у него, у Волоха, который в этом явном мире не последний человек, вот уже несколько дней как сосёт под ложечкой в предчувствии чего-то...

А чего конкретно, духи ему не сказали, потому как сами, скорее всего, не ведали. Хоть и старался Волох задобрить их по-всякому, но не сказали они ему ничего. Только направление указали — и всё. И правильно он, Волох, сделал, что пришел сначала к Матери, а не сразу помчался к ручью, как советовали духи.

Из избы вышли две кошки. Они неспешно приблизились и улеглись у ног Матери.

— Ещё один знак, — подумал Волох. — Кошек Мокошь привечает.

Мать медленно открыла глаза и покрутила головой, озираясь. Взгляд её остановился на Волохе. Она подняла правую бровь удивлённо, но потом, видимо вспомнив, кто он такой и откуда здесь взялся, расслабилась. Потом выплеснула на землю остывший отвар из чашки, налила себе из котелка свежего, ещё не остывшего, и выпила его залпом, до самого дна. Гостю почему-то не предложила. Но Волох был не в обиде, он терпеливо ждал, что скажет Ведающая Мать.

Мать медленно поставила пустую чашку на пень. Её взгляд, теперь обычный, но невероятно усталый, упал на пламя костра, будто она читала в его танце что-то недоступное другим.

— У ручья, что у старой мельницы, появился кромешник, — её голос прозвучал сухо и бесцветно, словно она зачитывала приговор.

— Но не наш. Не из Яви, не из Нави и не из Прави. Чуждый.

Волоха будто обдало ледяным ветром. Он ждал многого — порчи, появления мертвяков или упырей. Но «чуждого»? Это слово в устах Ведающей Матери звучало страшнее любого проклятия. Оно звучало как приговор, как знак того, что мир переступил черту, за которой кончается известное и начинается непостижимое.

Лес вокруг, обычно живой и дышащий, на мгновение застыл в абсолютной, мёртвой тишине. Деревья перестали шелестеть, ветер утих и каждое биение сердца звучало как удар молота. Даже кошки у её ног не шелохнулись, лишь их шерсть вздыбилась.

По тёмным волосам Матери, заплетённым в длинные тугие косы, спустился большой серый паук с полосатым брюшком. Он повис на своей паутине и, ловко соскочив на землю, побежал по своим паучьим делам.

— Мокошь по-прежнему благоволит ей, — с удовлетворением заметил Волох, наблюдая за тем, как паук скрывается в высокой траве.

— Как он пришёл? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Сквозь ткань мира, — Мать провела ладонью по лицу, и на миг казалось, что её собственные, куда более тонкие и изящные, чем у её собеседника, знаки под кожей дрогнули.

— Прорвал ткань там, где она истончилась, у самой кромки чужого мира. Мокошь показала… Он не хочет идти в сумеречный мир Нави. Он хочет остаться здесь.

— Чуждый, — медленно повторил Волох, пытаясь вновь выстроить в голове разрушенный миропорядок.

— Как удалось ему обойти нерушимые законы нашего трёхмирья? Законы Прави, от которой исходит свет истины? Ведь её законы не написаны на пергаменте — они начертаны в самом сердце Мироздания. Значит, получается, что Явь, Навь и Правь — это ещё не вся полнота этого самого Мироздания? Есть ещё миры, затерянные на просторах бытия-времени, откуда приходят вот такие чуждые души. И души ли это вообще? — Он замолчал, глядя в пустоту, где перед его внутренним взором разворачивались картины неведомых миров.

— Тебе нужно выяснить, что он из себя представляет, Волох, — словно прочитав его мысли, сказала Мать.

— Не убивай его. Мокошь назвала его Защитником.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки льда. Волох ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Его мысль, только что выстроившая хрупкую логику борьбы с внешней угрозой, рухнула в одно мгновение.

— Защитником? — повторил Волох в недоумении. — Защитником чего или кого?

— Я не знаю, — странно было слышать такие слова от Ведающей Матери.

— Я думал, что он пришёл сюда разрушать...

— Он пришёл, потому что погиб, — холодно отчеканила Мать.

— Его смерть в его мире была настолько быстрой и нелепой, что отпечаталась на полотне бытия как дыра. Его душа не просто перешла. Она провалилась. И падая, она, не осознавая, притащила за собой клочья чужой и чуждой нам жизни, иные законы, иное понимание мира. — Она сделала паузу, словно давая Волоху время осознать сказанное, а затем продолжила:

— Она не хочет зла. Она, возможно, хочет только жить. Мокошь показала мне не врага, а живую, мыслящую, хоть и чуждую нам душу.

Мать поднялась, подошла к своему собеседнику и, положив обе руки ему на плечи, заглянула в голубые глаза Волоха:

— Я чувствую, что с приходом этого чужака наша жизнь уже не будет прежней..., грядут великие испытания, и мы должны быть к ним готовы.

Волох кивнул, соглашаясь, потом резко развернулся и быстро зашагал прочь. Его шаги вскоре потонули в серой, предрассветной пелене леса.

А Ведающая Мать ещё долго стояла и смотрела в ту серую мглу, что поглотила его, словно пытаясь разглядеть грядущее сквозь предрассветный туман.

Глава 5

Глава 5

Утро следующего дня встретило меня весёлым щебетанием неведомых птичек и очередным апгрейдом.

Кисти. Стопы. Пальцы на руках и ногах.

Я поднял руку, разглядывая её с любопытством первооткрывателя.

— Раз, два, три, четыре, пять — отлично! — пересчитал я пальцы на руке и остался доволен их внешним видом и количеством.

— Могло быть и хуже, — подумал я. — Могла быть какая-нибудь клешня или, того хуже, — ласта. Как потом в носу ковыряться?

Кстати, о носе. Он тоже присутствовал и был вполне обычным, как я сумел разглядеть в отражении ручья.

И вообще в этот раз перемены произошли глобальные. Во-первых, я вымахал в росте и был теперь аж около метра в высоту. Во-вторых, я здорово уплотнился и теперь обладал реальным телом, с мышцами и костями. Правда кожа была почему-то полупрозрачной, и сквозь неё просматривались зелёные артерии с пульсирующей в них жидкостью.

— Интересно, какого она цвета, — спросил я сам себя. Однако проверять, какого цвета у меня кровь, почему-то не было никакого желания.

— И сквозь куст, разлетевшись на маленькие кусочки, а потом собравшись вновь, пролететь уже не получится, — с огорчением подумал я.

Но кое-что проверить надо было...

Я попытался встать. Ноги, новые и непривычные, подкосились, и я шлёпнулся обратно на влажную землю.

— Отлично, Серёга, теперь заново учиться ходить придётся.

С третьей попытки мне удалось удержать равновесие. Я сделал шаг. Потом ещё один. Моё тело было лёгким, почти невесомым, но каждый контакт с почвой отзывался болью в подошвах. Видимо, тонкая кожа на них ещё недостаточно загрубела, чтобы бегать по земле как раньше, в той моей жизни.

Я сидел на берегу своего ручья, погружённый в размышления. Чем активнее происходила моя трансформация, тем больше вопросов у меня возникало.

Начнём с того, что для того, чтобы окончательно не слететь с катушек от всего того, что со мной произошло, я решил не зацикливаться на том, как я сюда попал.

— Ну и попал в этот мир, с кем не бывает, — это была констатация факта, отправная точка моего пребывания здесь. И заморачиваться на эту тему я больше не собирался. Пока, во всяком случае.

Какого-то разумного и логичного объяснения у меня не было. Да и откуда оно возьмётся, когда память услужливо и регулярно подкидывает мне воспоминания из прошлой моей жизни, где я — красавец-мужчина в полном расцвете сил... А теперь у меня плавник на спине и.… Я опустил голову вниз.

— А, нет, в этом мире я тоже мужчина, — не без удовлетворения заметил я.

Хотя сейчас назвать меня мужчиной мог только тот, кто их никогда не видел.

— Ну ничего, — сказал я, подбадривая сам себя, — где наша не пропадала. Два дня назад я вообще был не пойми чем, а сейчас, вон, и в носу поковыряться могу.

Если на вопрос попаданства в этот мир я поставил табу, то других вопросов было хоть отбавляй!

Например, куда я попал?

Водяные, моховые всякие, русалки, наверняка, тоже присутствуют, раз уж Водяной имеется. Это что такое вообще?! Древняя Русь из наших детских сказок? Осталось только бабу-ягу встретить для полного счастья.

Или почему я понимаю язык, на котором говорит вся эта местная сказочная живность? Или язык, который я слышу — это не речь в привычном смысле? Может, я теперь воспринимаю саму их суть, намерения и образы, которые мой разум по привычке облекает в слова моего старого языка?

До меня донёсся смех. Звенящий, многоголосый, как перезвон крошечных колокольчиков.

Я замер. Из-за поворота ручья, где течение намыло небольшую песчаную отмель, из воды появились они... Сначала — лишь тёмные маковки в обрамлении влажных волос. Затем из глубины показались их силуэты: плавные изгибы плеч, тонкие ключицы, словно выточенные из речного перламутра.

Они вышли из своей стихии до пояса, и вода, не желая отпускать, обнимала их талию хрустальным поясом, цепляясь за гладкую кожу. Капли скользили по гладкой коже, оставляя блестящие следы. Мокрые пряди волос прилипли к груди и спине. Глаза — слишком большие и светящиеся собственным, болотным светом. Русалки. Легки на помине.

Они не выглядели враждебно. Скорее их одолевало любопытство, как и меня, впрочем.

Одна из них, с голубой лентой в волосах, выплюнула струйку воды и спросила:

— И кто это у нас тут завёлся? Как тебя звать?

Я хотел уже было ответить, но потом осознал, что собираюсь вещать в абсолютно непотребном виде. Стыдливо прикрывая руками своё хозяйство, я съехал на пятой точке с обрыва прямо в ручей. Раздавшийся мелодичный и весёлый смех пронёсся эхом под нависающими сводами ивовых деревьев.

Русалки, как мне помнилось, — довольно опасные существа. Могут защекотать до смерти или же и вовсе утопить.

Ну, утопить-то у них меня не получится, это точно. Ну, а защекотать... Я бы их сам пощекотал. С виду все три — довольно симпатичные особы: стройные, привлекательные, хотя кожа бледноватая, конечно...

Так! Стоп! О чём это я? Остынь, Серёжа! Это же утопленницы, по народным поверьям. Так что на всякий случай нужно держать ухо востро.

Русалки, видимо, приняли меня за своего и не выказывали никакой враждебности. Одно лишь любопытство. Пока, во всяком случае.

— Ты немой что ли? Или глухой? — поинтересовалась всё та же русалка с ленточкой в волосах.

Я стоял по грудь в воде, в метрах десяти от них, опасаясь подходить ближе.

— Если что — раскрою плавник и рвану вверх по течению. Хрен они меня догонят, — подумал я, хотя в своём новом обличье плавать с плавником ещё не пробовал.

— А уж про полёты над водой, наверное, можно уже и забыть, — с грустью подумалось мне.

Видимо, эта мысль как-то отразилась на моём лице, потому что другая русалка, с веснушками на бледном лице, сказала:

— Какой-то он печальный.

— Ага, — сказала третья — самая красивая из них, — ущербный он какой-то, вроде как... недоготовленный.

А вот сейчас было обидно!

«Ага, ещё скажите «аль дэнте» — с обидой подумал я.

Особенно прискорбно было это слышать от той, которая мне больше всего понравилась.

— Сами вы ущербные! — с досадой выпалил я и со злостью ударил рукой по воде.

Тут произошло непонятное. От того места, где я стоял, прокатилась мощная волна — почти в метр высотой. Она стремительно понеслась к русалкам, подхватила их, словно лёгкие листья, и отбросила на несколько метров назад.

— Ух ты! — восторженно заверещала та, что обозвала меня ущербным. Остальные тоже были в лёгком шоке, как, впрочем, и я сам.

Я посмотрел на свою руку и снова ударил ею по воде.

Ничего не произошло.

Русалки подплыли поближе, и та, что с веснушками, участливо спросила:

— Что, не получается?

Я попробовал ещё раз стукнуть по воде и ещё.

— Не получается, — с грустью констатировал я.

— Жаль, нам понравилось, — огорчённо сказала веснушчатая.

— Так как тебя зовут, дух? — повторила свой вопрос русалка с ленточкой.

— Кого? Меня? — я запаниковал, не зная, что ответить. От волнения плавник на спине раскрылся, взметнув в воздух облако брызг, и снова сложился.

— Я, этот... как его... дух ручья, — выпалил я.

Русалки переглянулись, а самая красивая закатила свои большущие глаза, пытаясь показать всем своим видом, что она была права, когда говорила о моей ущербности.

— Да то, что ты нашенский — это мы и без тебя знаем! Был бы ты из мира живых, мы б тебя давно на глубину утянули, — по-простецки и благожелательно объяснила та, что с веснушками. — Русалочья неделя, как никак, идёт. Зовёшься-то ты как?

Сказать, что меня зовут Серёжей, мне показалось плохой идеей. Потому что фраза «дух ручья Серёжа» звучала как-то не совсем убедительно. С таким именем можно разве что чайник вскипятить, а не повелевать водной стихией.

И тут я вспомнил, что в детстве мой друган Леха называл меня «отец Сергий», а я его, в отместку, — «патриархом Алексием».

— Хм, Сергий звучит благозвучно и солидно, для духа ручья сойдёт, — решил я.

— Сергием меня кличут, — проговорил я и удивился, как из глубин моей памяти всплыло это архаичное слово.

— Сергий? — русалки опять переглянулись. — Не слышали такого имени! Сразу видно, что не здешний, — пролепетала веснушчатая — самая коммуникабельная из них.

— Может, теперь вы представитесь? — предложил я. — Вас-то как звать?

Русалки захихикали, взялись за руки и закружили хоровод, в центре которого образовался небольшой водоворот. Я невольно залюбовался этим необычным танцем, любуясь их стройными, изящными телами, наготу которых прикрывали лишь густые, влажные волосы, и даже не верилось, что они запросто могли утянуть под воду какого-нибудь зазевавшегося бедолагу.

Они покружились ещё немного, затем подплыли ко мне, и та, что с ленточкой в волосах, сказала:

— Меня зовут...

Затем произошло странное. Все три русалки исчезли из моего поля зрения. Ещё секунду назад были рядом, а теперь передо мной остались лишь круги на воде.

Я недоумевал: как им удалось так быстро слинять и что их так напугало? Я начал опасливо озираться по сторонам — и взгляд мой наткнулся на фигуру под старой ивой.

В тени её плакучих ветвей стоял незнакомец в меховой шапке с перьями. Его пронзительные голубые глаза пристально следили за мной.

Глава 6

Глава 6

Волох подошёл к ручью на рассвете. Солнце уже поднялось над горизонтом и всё в лесу дышало утренней свежестью. Лучи, пробиваясь сквозь шатёр крон, дробились на тысячи золотых бликов. Каждая травинка, каждый лист папоротника лежали, осыпанные алмазной росой, и при малейшем дуновении ветерка с них скатывались тяжёлые, хрустальные капли.

Воздух звенел от птичьего многоголосья: где-то в вышине методично стучал дятел, с ветки на ветку перелетали, посвистывая, синицы, а в гуще кустов, будто пробуя голос, заливалась малиновка.

Сам ручей, чистый и холодный, в этом свете казался живым серебром, а над самой водой, в сияющих росинках на паутине, уже горели крошечные солнца.

Найти духа ручья оказалось довольно просто. Он шумел, словно сохатый на водопое — громко дышал и плескался в воде как ребёнок.

Сначала ведун опасался близко подходить к кромешнику, боясь, что тот его учует. Но, понаблюдав за ним немного, понял, что бояться нечего. Дух ручья вёл себя так, будто он один живёт в этом лесу, абсолютно не беспокоясь, что его может кто-нибудь потревожить.

Тут дух ручья зачем-то выбрался на берег, и Волох мгновенно напрягся. На всякий случай он накинул на себя покров скрадывания и продолжил наблюдение.

Дух встал, потом зачем-то сел на землю. Снова встал и сел, сделал пару шагов в его направлении и упал как подкошенный.

Волох запаниковал, думая, что обнаружен, и все эти непонятные действия кромешника были проделаны лишь для того, чтобы сбить его с толку. Левой рукой он сжал амулет, висящий на шее, который не раз выручал его в борьбе с нечистью, а правой сжимал короткий клинок, уже извлечённый из ножен. Просьба Матери не убивать духа отходила на второй план, потому как своя жизнь дороже.

Кромешник сидел на земле и смотрел в его сторону. Казалось, дух ручья решает, как лучше напасть на него, — а в том, что это так, ведун уже почти не сомневался.

Он готов был уже выскочить из укрытия, как вдруг услышал переливчатый смех.

— Так, этого ещё не хватало! — он, конечно же, узнал, кому принадлежит такое бурное выражение чувств. — Русалки! Карачун их побери!

Волох не испытывал перед ними страха: твари они довольно пугливые и на конфликт с человеком не пойдут без особой на то необходимости. Но сейчас идёт русалочья неделя — а потому ожидать от них можно всего что угодно.

Кромешник тоже повернулся к ручью и замер, прислушиваясь и ожидая незваных гостей.

Русалки появились из воды и заговорили с кромешником. Тот неуклюже сполз с высокого берега в ручей, что вызвало громкий хохот у представительниц этого водного мира.

— Какой-то он убогий, — подумал ведун. Он передёрнул плечом. — Если бы эти твари только попробовали разговаривать с ним в таком тоне, да ещё и надсмехаться! Почему речной дух позволяет так с собой...

Метровая волна отбросила русалок на несколько метров.

Волох замер, не веря своим глазам.

— Ага, кромешник применил магию, вернее, даже не применил, а продемонстрировал её, предупреждая обидчиц, — подумал он. — Молодец!

Сейчас он был на стороне духа ручья по той простой причине, что был мужчиной и проявление древнерусского мужского шовинизма считал само собой разумеющимся.

Русалки закрутили хоровод прямо в ручье, и он решил подойти поближе, чтобы получше рассмотреть их причудливый танец, который напоминал ему скорее какое-то колдовское действо, чем развлечение. Их стройные тела, блестящие от воды, изгибались в такт неведомой мелодии и вызвали в памяти образы древних и могущественных духов этих вод и лесов — Берегинь, чей танец был не забавой, а защитой от происков Нави.

Танец закончился, русалки подплыли к кромешнику, а Волох стоял как заворожённый, пребывая под впечатлением от увиденного. Он не заметил, как его покров скрадывания истончился и через секунду исчез совсем.

Русалки отреагировали мгновенно: в миг растворившись без следа в прозрачных водах ручья. А кромешник ещё долго крутил головой, озираясь, пока не встретился с ним взглядом.

— Какой же он беспомощный, — подумал ведун. — Я бы мог легко убить его.

Плавник духа ручья раскрылся. Длинные, чуть изогнутые шипы на нём выглядели устрашающе, тем более что в ауре кромешника острые концы этих шипов подсвечивались красным.

— Понятно, — проговорил Волох. — На шипах присутствует какой-то яд, и подходить к нему сзади не рекомендуется.

Кромешник стоял по пояс в воде и не делал никаких попыток убежать или напасть на Волоха, а с интересом разглядывал его, изредка поднимая и опуская свой плавник.

— Любопытная тварь, — заметил про себя ведун. — Ну что ж, надо идти знакомиться.

Он подошёл к самой кромке воды, улыбнулся и поманил духа правой рукой. Левая же, за спиной, сжимала рукоять широкого тесака. Так, на всякий случай.

Дух оказался любопытным, но не тупым. Он указал на его левую руку, а затем показал свои пустые ладошки.

Волох убрал руку из-за спины — ему уже порядком надоела эта пантомима. Он сел на корточки и сказал:

— Я не собираюсь тебя убивать, кромешник. Мне нужно с тобой поговорить.

— Говори, — предложил дух ручья. — Я тебя и отсюда прекрасно слышу. Только ответь сначала — кто ты такой и почему называешь меня кромешником?

— Я Волох, — представился человек. Посчитав, что этой информации достаточно для первого раза, перешёл к ответу на второй вопрос:

— Почему я называю тебя кромешником? Ну, а кто ты, если не он? Ты же из-за кромки в наш мир пришёл? И кто ты после этого? Кромешник и есть, — спокойно и рассудительно констатировал Волох.

— Только для чего ты здесь? — продолжал вслух рассуждать человек. — Нам не ведомо.

— Вам? «Кому это вам?» —спросил дух.

— Мне и Ведающей Матери, — ответил он. — А может, и ещё кому.

— Ведающей Матери? Это что за мать такая, ведающая? — кромешник почесал макушку и раскрыл, а затем снова сложил свой плавник. Видимо, контролировать его полностью у него пока не получалось.

— Это ведьма, что ли?

Волох резко вскочил на ноги и быстро огляделся по сторонам.

— Откуда тебе известно это имя? — с удивлением произнёс он. В голове снова мелькнула мысль убить духа ручья, но он решил пока повременить с этим.

«Убить я его всегда успею», — здраво рассудил он и снова сел на мягкую травку.

— Там, откуда я пришёл, это имя известно всем, — ответил кромешник, пожимая плечами.

— А откуда ты пришёл, дух, скажи. И что это за место такое, где все знают то, что в нашем мире известно только избранным? — Человек был озадачен услышанным. Теперь его интересовал вопрос: что ещё известно духу ручья.

— Там, откуда я родом, — меня уже нет, — кромешник усмехнулся и развёл руками. — Это далеко отсюда, Волох. Я не из вашего мира.

Кромешник глубоко вздохнул, и плечи его опустились. Волох видел по его ауре, которая сейчас отсвечивала зелёным, что дух не представляет опасности и скрывать свои истинные намерения, меняя её цвет, он не может или не хочет.

— То, что ты не из нашего Трехмирья, — то нам ведомо, — Волох задумчиво почесал подбородок.

Брови кромешника удивлённо поползли вверх.

— Ты и в своём мире был духом ручья? —продолжил Волох, задавая вопросы, которые его интересовали.

— А если я скажу тебе, что там, в своём мире, я был человеком? — кромешник пристально смотрел в глаза Волоху, ожидая его реакции.

Волох согласно кивнул:

— И такое может быть.

Теперь ему стало понятно, почему кромешник вёл себя порой так нелепо и странно. Он просто приспосабливался к новому для него телу и, наверняка, ещё не знал о всех его возможностях. И та демонстрация водной магии была для него такой же неожиданностью, как и для всех остальных.

Волох решил прояснить для себя ещё несколько моментов.

— А когда ты появился здесь, в этом ручье? — спросил он.

— Четыре дня назад.

— Сразу... вот таким? — он не смог подобрать нужных слов и просто указал рукой на кромешника.

— Нет, конечно, — дух ручья вкратце рассказал ему о своих приключениях за эти четыре дня.

Волох слушал рассказ кромешника и хвалил себя за то, что не стал сразу его убивать.

«Ведающая Мать была права, когда просила его этого не делать», — подумал он про себя. Теперь ему предстояло в срочном порядке возвращаться назад и рассказать Матери всё, что он узнал.

— Грядут большие перемены, и мы должны как следует к ним подготовиться, — сказал Волох, поднимаясь с земли.

— Мне нужно уйти, но я обязательно вернусь. А ты постарайся не умереть за это время.

Глава 7

Глава 7

Я, или, как я сам себя обозвал, — «дух ручья Сергий», лежал на дне своего ручья и размышлял о том, что со мной сегодня произошло и как на это всё реагировать. Кстати сказать, под водой я себя чувствовал ничуть не хуже, чем на её поверхности. Даже дышать было легче — хотя это и нельзя было назвать дыханием в привычном смысле. Я просто вбирал воду носом или ртом и потом выдыхал её обратно.

Как это работало, я не знал, и саму физиологию этого процесса я, естественно, объяснить не мог. Но особо и не парился на эту тему и относился к этому по-философски: дышу — и слава Богу, а мог бы и не дышать вовсе, а лежать себе спокойненько в матушке-сырой земле после той злополучной аварии.

«Нет, мы ещё поживём. Мы им всем ещё покажем!» — мысленно погрозил я. Кому именно я угрожал и что такого я должен показать, для меня самого оставалось загадкой. Но после такой устрашающей демонстрации своих намерений я почувствовал уверенность в своих силах и приступил к анализу сегодняшних событий.

— Так, с русалками нужно поддерживать отношения, — решил я, наблюдая за тем, как какие-то мелкие рыбешки резвились вокруг меня в своём стремительном рыбьем танце. Поначалу пугливые, теперь они абсолютно меня не боялись и, видимо, тоже приняв за своего, пытались со мной подружиться, щекоча меня своими плавниками и хвостами везде, даже в местах, абсолютно для этого не предназначенных.

«Они могут мне многое поведать об этом мире, рассказать, кого нужно бояться, а с кем дружить,» — продолжал я развивать свою мысль о русалках.

«Только общаться я буду с той, у которой веснушки, ну и с другой, с ленточкой в волосах. А их подружку буду игнорировать, потому что нечего было обзываться!» — мстительно подумал я.

Рыбки меж тем совсем расшалились. Двое из них резвились возле моего лица, норовя залезть в нос, уши и глаза. Мне это порядком надоело, я открыл рот и втянул одну из них. Вторая, видя, чем заканчиваются такие игры, быстро ретировалась. Я же с силой выпустил из себя поток воды, в котором, влекомая этим самым потоком, кувыркалась моя недавняя пленница.

«Дальше. Этот странный человек. Как его там... Волох, по-моему. Да, точно, Волох. Мутный тип, конечно,» — подумал я, вспомнив, как он держал руку за спиной во время знакомства.

«Но тоже годится как источник информации. Чем-то я его заинтересовал... Не стал долго засиживаться тут, побежал за советом к местной бабе-Яге. И что он сказал напоследок? «Постарайся не умереть к моему приходу», — вроде так.

«А что, если он не пугал меня, и это действительно так? И опасности тут на каждом шагу, и врагов здесь пруд пруди? А я такой молодец, веду себя как на курорте. На песочке загораю и с русалками заигрываю. А на самом деле то, что я жив до сих пор, — просто удачное стечение обстоятельств. И тот, кто действительно крут и опасен, просто ещё по какой-то причине не обратил внимания на моё появление в этом ручье.

Хотя, сдаётся мне, что те, кому положено, уже знают о том, что я здесь, и прибытие незваных гостей — это лишь вопрос времени? Ведь вычислили как-то меня эта баба-Яга со своим дружком Волохом?» — Эта мысль повысила мою тревожность, подняв градус опасности почти до панической атаки. Но я взял себя в руки и успокоился, подумав о том, что чему быть — того не миновать.

«Эх, жаль, что Водяной в реке — чересчур агрессивный парень, — расстроенно подумал я. — Так бы можно было с ним потолковать или вообще пойти под его защиту. Он бы меня в обиду не дал, — серьёзный дядька.» — Я видел, как он материализовался передо мной буквально из говна и палок в первый день моего пребывания в этом мире и жутко меня напугал.

«Надо какое-нибудь оружие себе изготовить, дубину там, например,» — я вынырнул на поверхность и огляделся. Вокруг — «тишь да гладь да Божья благодать», — как говаривала моя бабушка. В траве стрекотали кузнечики, на деревьях пели какие-то птички, ручей нёс свои прозрачные воды в сторону заходящего солнца. Ни намёка на опасность.

«Может, Волох специально пытается меня запугать, чтобы втереться в доверие?» — задал я себе вопрос и не нашёл на него ответа.

«Стоп! Оружие. А ведь я сам могу быть оружием!» — вдруг осенило меня.

«Насколько мне известно, все духи обладают какой-либо способностью. И сегодня я это продемонстрировал, когда направил волну на русалок. Правда, всё это произошло спонтанно, но произошло ведь!» — Я решил вплотную заняться этим вопросом немедленно.

Выйдя на мелководье, где воды ручья доходили мне до пояса, я принялся что есть силы бить по воде ладошкой. Но ничего не происходило. Я лишь поднимал тучу брызг, а моя ладонь начинала ныть от частых ударов о поверхность. Накатывало разочарование, а вместе с ним и желание всё бросить и залечь на дно в прямом смысле слова.

«Может, тот единственный раз был случайностью? — размышлял я. — Или нужно было не просто бить, а чувствовать воду иначе — как часть себя? Ведь поначалу так и было! Пока у меня не было этого грубоматериального тела, я чувствовал эти воды ручья и всё, что в них, как самого себя.»

Я замер, закрыл глаза, пытаясь раствориться в водах своего ручья, вспоминая то самое ощущение, которое возникло в момент досады. Оно было жгучим, острым, идущим из самого центра груди, а не от мышц руки. Я представил, как эта энергия стекает по плечу, наполняет ладонь и выплёскивается в ровную, словно зеркало, поверхность ручья.

Сделал движение — медленно, почти невесомо. Разочарованный вздох уже готов был сорваться с губ, как вдруг гладь передо мной дрогнула. От моей ладони побежала невысокая, но чёткая рябь, которая, набирая силу, упруго покатилась к противоположному берегу, слегка зашевелила прибрежные тростники и с тихим всплеском разбилась о корягу.

У меня получилось.

Окрылённый успехом, я попробовал снова. Теперь получалось лучше — волна росла на глазах, становилась выше, послушнее. Я экспериментировал: широкий взмах рождал долгую, пологую волну, резкий короткий толчок — высокий и шумный бурун. Я даже научился направлять их мысленно, чуть поворачивая ладонь в нужную мне сторону.

— Недурно для первого раза, — раздался с берега чей-то глухой голос. Я вздрогнул и сразу потерял концентрацию. Волна беспомощно осела, расплываясь прозрачным кружевом по поверхности.

— Совсем не дурно, — Моховой одобрительно кивнул, и над его головой, покрытой толстым слоем мха, взвился рой каких-то мошек.

— Только такими шлепками по воде будешь разве что русалок веселить, они любят, когда воду будоражат.

Я повернулся к нему, чувствуя, как вновь обретённая уверенность начинает таять под его насмешливым взглядом. Но сдаваться не хотелось.

— А как надо? — спросил я, и в моём голосе прозвучало неподдельное любопытство.

Моховой усмехнулся, поднял руку и почесал свою подмышку. Оттуда посыпалась на землю очередная партия насекомых и даже пара серых маленьких мотыльков, которые, вспорхнув своими крылышками, умчались в темнеющую в сумеречном свете чащу.

— Ему бы помыться не мешало, — задумчиво произнёс я еле слышно.

— Дух, а спрашивает, как мужик с мельницы, — он покачал головой. — Не бить надо, а слушать. Река говорит. Ручей шепчет. Твоё дело — услышать и приказать. А ты пока лишь рыбу пугаешь. — Он сделал паузу, изучая меня.

— Давай, попробуй не шлепать. Попробуй... позвать волну. Как зовут тебя самого, когда ты нехотя просыпаешься.

Его слова казались странными, но в них была своя логика. Я снова закрыл глаза, отбросив попытку «ударить». Вместо этого я попытался ощутить массу воды перед собой — её тяжесть, текучесть, инертность. Представил, как в этой массе рождается импульс, сгусток энергии. И просто... позволил ему выйти наружу, мягко подтолкнув ладонью.

Вода передо мной вздулась ровным, аккуратным горбом, который, не разбиваясь и почти не пенясь, покатился вниз по течению, солидно и неотвратимо, как движется сама река. Я попробовал ещё раз. Теперь пустил волну поперёк ручья. Маленькое цунами шириной метра четыре накрыло противоположный берег с такой силой, что выбросило на него огромную корягу, поросшую тиной и водорослями, и, отхлынув назад, оставило её на земле в метрах шести от ручья.

— Вот, — голос Мохового звучал прямо в моей голове. — Другое дело. Понемногу учишься. Осталось понять, зачем тебе это.

Он смотрел на меня уже без усмешки, серьёзно и пристально. Вопрос висел в воздухе, и мне нечего было на него ответить. Зачем? Чтобы защититься? Чтобы доказать, что я не «ущербный»? Или просто потому, что это теперь моя природа — чувствовать воду и говорить с ней на одном языке?

Он кивнул мне, повернулся и сел на землю, превратившись в обычную кочку. Теперь только рой вьющихся над лесным мхом мошек выдавал месторасположение моего нового учителя.

Я остался стоять в воде, чувствуя в ладонях лёгкое, приятное покалывание — отзвук пробудившейся силы — и полную сумятицу в голове. Учиться я умел и любил, особенно когда видишь результаты этой учёбы. Завтра потренируюсь ещё как следует, а вторым уроком по расписанию у меня будет ходьба. На месте и по пересечённой местности. Предчувствуя завтрашние страдания, я вздохнул. Делать нечего — придётся заново учиться ходить. Иначе местные хулиганы будут гонять меня по этому ручью, как испуганного карася.

Я нырнул в ручей, где чувствовал себя в большей безопасности, лёг на дно, положил ногу на ногу, руки — за голову и благополучно уснул.

Глава 8

Глава 8

Пробудился я от того, что первые лучи солнца, пробравшись сквозь густую листву, коснулись водной глади — и по ней разбежались ослепительные блики, будто рассыпанные самоцветы. Они заплясали на моём лице, и даже через закрытые глаза я почувствовал, как сквозь сомкнутые веки пробиваются причудливые узоры света: алые, золотые, янтарные всполохи, словно внутри меня расцветал неведомый сад из солнечных лучей.

Я сладко потянулся и открыл глаза, но не сразу сообразил, что всё ещё нахожусь под водой. Пребывание на дне ручья было сейчас для меня настолько естественным и комфортным, что я не на шутку испугался, что со временем мне вообще не захочется выходить на поверхность. Я вспомнил книгу Александра Беляева «Человек-амфибия», где его герой Ихтиандр — человек с жабрами молодой акулы, — намаявшись на матушке-земле, погрузился в итоге в глубины океана, чтобы больше никогда не возвращаться на эту грешную землю.

Меня такая перспектива почему-то не устраивала, видимо потому, что память о моём прошлом человеческом воплощении сохранилась ярко, будто вчерашний день. И эти воспоминания тянули меня наверх — к солнцу, к людям. Я понимал: если останусь здесь, на дне, постепенно всё это начнёт стираться — сначала детали, потом эмоции, а в конце и сами образы. Останутся лишь размытые тени, как блики света, пробивающиеся сквозь толщу воды.

Ихтиандр выбрал глубину, потому что, по большому счёту, был трусом. И поэтому он убежал от жестокости и непонимания туда, где его никто не найдёт. Его устраивало одиночество. Меня же — нет. Я не хотел повторять его путь. Мне было страшно не от мысли о воде — страшно от мысли о потере себя. О том, что однажды я забуду, каково это — дышать воздухом, смотреть в глаза другому человеку, чувствовать тепло руки в своей. И хотя я сейчас далеко уже не человек, но терять свою идентичность и превращаться во что-то другое я не хотел.

Я закрыл глаза, и в груди защемило — не от недостатка кислорода, а от тоски по тому, что ещё окончательно не потеряно.

— Нет, — твёрдо сказал я себе, — пусть я сейчас и не выгляжу как человек, но останусь им при любом раскладе. А пока — будем бороться за живучесть моего нового тела и готовиться к худшему, надеясь на лучшее.

Я вышел на мелководье, встал на то место, где вчера создавал маленькие цунами, и обнаружил, что вода мне не по пояс, а по... В общем, мне срочно нужна какая-нибудь одежда. Ходить, и при этом светить своими причиндалами, у меня нет никакого желания.

Если это не ручей обмелел, то за ночь я вымахал сантиметров на двадцать, не меньше. Скорее всего, дело не в ручье: осмотрев себя со всех сторон, я пришёл к выводу, что это я укрупнился. И причём везде.

И что меня более всего порадовало — так это то, что я принимал всё более человеческий облик. Всё тело приобретало мужские пропорции: торс, ноги, мышцы, волосы на голове, лице и других частях тела. Понятно, что пока я больше походил на смешного карлика из бродячего цирка — да ещё и с плавником по хребту.

Я прямо представил эту красочную афишу, на которой под моим изображением красными буквами было бы написано: «ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! ВЫСТУПАЕТ… НЕУДЕРЖИМЫЙ КАРЛИК С ПЛАВНИКОМ НА СПИНЕ! СМЕХ, ШУТКИ И НЕВЕРОЯТНЫЕ ПРОКАЗЫ В НАДУВНОМ БАССЕЙНЕ!»

Я тяжело вздохнул:

— Ну, вот! Я опять сам себе испортил настроение! — подумал я сокрушённо и с досады ударил по воде, запустив такую волну поперёк ручья, что, добравшись до противоположного берега, она не откатилась назад, а продолжила своё движение до ближайшей опушки леса и ударила в вековые сосны. С могучих крон посыпались шишки, а сама волна разлетелась миллионами брызг, щедро оросив влагой песчаную почву.

— Ого! Да тут до этих сосен метров двадцать будет! — восхищённо проговорил я и уже по-новому посмотрел на свои руки.

Настроение сразу улучшилось, и я решил проверить, насколько быстро я плаваю. Нырнув под воду, я принялся грести руками и ногами в сторону устья. Но тут меня ждало разочарование. Если раньше я походил на маленький быстроходный глиссер, умеющий к тому же стремительно передвигаться под водой, то сейчас я напоминал сам себе тяжёлую субмарину, медленно скользящую в глубинах океана — и это в сравнении с тем, каким я был три дня назад. А для простого человека я по-прежнему невероятно быстр и наверняка занял бы все призовые места на чемпионатах мира по плаванию.

Доплыв до устья, я решил повидаться с моим старым знакомым, Ичëтиком. Однако в реку входить не стал, опасаясь, что привлеку внимание местного рэкетира водяного.

— Зачем искать себе приключения на одно место, — здраво рассудил я и решил прогуляться пешком вдоль берега. Благо, тут было недалеко.

Моя кожа перестала просвечивать и приобрела медный оттенок, будто я только и делал, что загорал целыми днями на местном пляже. Я надеялся, что и на ступнях кожа тоже загрубела и прогулка по утреннему лесу не доставит мне ненужных страданий.

Выбравшись на берег, я ступил на землю, покрытую мягким мхом. Держать равновесие было не в пример проще, чем вчера. Видимо, помимо внешних, физических изменений происходили и внутренние — касающиеся моей нейромышечной координации. И наверняка много ещё чего, о чём я не предполагал.

Каждое движение теперь давалось легче: мышцы будто запомнили новый алгоритм, а мозг перестал тратить силы на сознательный контроль позы. Стопы действительно стали менее чувствительны, и после стольких дней, проведённых в воде, идти по земле было даже приятно. На всякий случай я подобрал увесистый дрын, который послужил мне посохом.

— И как оружие ближнего боя пригодится, — подумал я, — хотя какой сейчас из меня боец? Не боец, а так, одно недоразумение.

Медленно продвигаясь вдоль берега и готовый в случае какого-либо кипиша сразу сигануть в реку, я размышлял, чем можно ещё помочь Ичëтику.

— Стоп! — я даже остановился от пришедшей мне в голову мысли. — Приношение! Ему нужно приношение. Это же элементарно, Ватсон!

Я прислонился спиной к берёзке, дав себе возможность отдышаться.

— Люди делали приношения богам и духам всегда, а те взамен давали защиту и отвечали на молитвы просящих.

Меня начало одолевать странное чувство иссушения, будто само моё существо, связанное с водой, требовало подпитки. Казалось, кожа теряет эластичность, а тело тяжелеет без контакта со стихией. Я спустился к реке и с удовольствием погрузился в её прохладные воды. Полежав так минут пятнадцать, я снова продолжил свой путь.

— Какое приношение ему поднести? — я думал об этом весь остаток пути. Насколько мне было известно, люди, чтобы задобрить водяных, кидали в реку соль, продукты питания, рыбу, личные вещи и лоскуты ткани.

— Что у меня есть из личных вещей? — задал я сам себе вопрос. — Пу-пу-пу-у, гол как сокол, в прямом смысле слова!

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал я, уже почти добравшись до нужного места.

И тут вдруг, я увидел ленту, которая, запутавшись в колючем кустарнике, вяло махала мне своими потрёпанными концами, словно подавая знак. Она была почти такой же, как и та, что была в волосах одной из русалок.

— Ну вот! — обрадовался я. — На ловца и зверь бежит.

Я подошёл к тихой заводи, где из воды всё так же торчали полусгнившие балки, наклонился над водой, бросил в неё найденную ленту и прошептал:

— Ичëтик, дух воды, прими моё подношение.

Я не знал, как это делается правильно и что люди говорили в такие моменты. Как и не знал, можно ли вообще духу ручья делать такие вещи. Но…

— Что сделано, то сделано, — философски заметил я и стал ждать.

Сначала ничего не происходило, и я, уже разочаровавшись, собирался уходить. Но потом в том месте, где я общался с ним в прошлый раз, вода забурлила, запузырилась — и прямо в голове я услышал голос Ичëтика:

— Жертва принята. Благодарю тебя.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мне на мгновение показалось, что я увидел какой-то силуэт в водах заводи, но наваждение быстро рассеялось, и заводь опять приобрела свой обычный, унылый вид. Я постоял ещё немного, потом развернулся и с чувством выполненного долга поковылял в обратный путь.

Дорога назад заняла у меня вдвое больше времени, и при этом я ещё два раза останавливался, чтобы освежиться в реке. Попутно думал о том, стоило ли вообще это делать? Кто он мне, этот Ичëтик, и почему я так стараюсь ему помочь? Ответов у меня не было.

— В любом случае мне надо больше нагружать свои ноги, — подумал я, наконец-то добравшись до своего ручья. — Так почему же тогда не сделать одно доброе дело?

Я нырнул в свой ручей. Его прозрачные воды сомкнулись надо мной, и я подумал:

— Как хорошо, когда ты снова возвращаешься домой!

Глава 9

Глава 9

Волох стоял перед огромным деревянным идолом — древним, почерневшим от времени. Изваяние имело около трёх метров в высоту и было вырезано из священного морёного дуба. Рядом с ним человек чувствовал себя маленьким и ничтожным. И просьбы его казались такими же мелкими и несущественными. Поэтому Волох обращался к богу только по чрезвычайной нужде.

На Алатырь-камне, который располагался перед изваянием бога, лежали дары — каравай хлеба, молоко и мёд. На огневище горел священный огонь, через который эти подношения вознесутся к богу.

Волох задрал голову, чтобы посмотреть в глаза своему кумиру. Суровый взгляд этих глаз, казалось, пронизывал насквозь и заставлял человека дрожать как осиновый лист. Жути нагоняла искусно сделанная морда медведя, расположенная над головой идола: оскаленная пасть, острые клыки, застывшие в безмолвном рыке. А огромный посох в руке грозил покарать любого, кто осмелится потревожить бога без веской причины, ради праздного любопытства.

— Велес... — прошептал ведун. Голос его дрожал, а мысли путались. Он не часто разговаривал со своим богом. Ну, как разговаривал... Волох говорил, а Велес слушал. А то, что тот слушал и слышал, что ему говорит Волох, было очевидно. Ведь после такого общения человек ходил, ведомый внутренним побуждением сделать то или другое — сообразно желаниям Велеса. И желания эти часто не совпадали с его собственными, но кто он такой, чтобы ослушаться своего бога!

— Велес, — повторил Волох, — прими эти дары!

Голос прозвучал глухо, едва слышно, а потом и вовсе скатился до бессвязного шёпота, но ведун знал, что Велес его слышит. А также он знал, что у всего есть уши — и у леса, и у этого капища, и у всего остального, поэтому то, о чём Волох разговаривал со своим богом, должно было остаться только между ними.

Через некоторое время Волох покинул капище и направился к жилищу Матери. Он уже подходил к её жилищу, как оттуда, из тёмного зева открытой нараспашку двери, донёсся крик, наполненный болью и отчаянием. И сразу за ним — протяжный стон, будто кто‑то сдерживал рыдания, но они всё же прорывались сквозь сжатые зубы. Волох выхватил свой меч и рванулся вперёд, забыв об осторожности. Половица жалобно скрипнула, впуская его в полумрак, пропитанный запахами сушеных трав и чем‑то горьким, как предсмертная тоска.

Мать остановила его, выставив вперёд руку с открытой ладонью, даже не посмотрев в его сторону. Другой рукой она вытирала пот со лба юноши, который продолжал тихо стонать. Рядом с лавкой, где лежал молодой парень, в деревянной бадье лежала потемневшая человеческая кисть.

Ведун медленно убрал меч в ножны, подошёл к парню и присел рядом с ним на корточки, вглядываясь в его бледное, искаженное болью лицо.

— Он не стал пить маковый отвар, — устало проговорила Мать. — Сказал, что он воин и будет терпеть. Хотя какой теперь с него воин, — добавила она и обессиленно опустилась на лавку у стены.

Волох сел рядом.

— Я его знаю, — проговорил он. — Это сын нашего десятника. — И, чуть помолчав, добавил: — Младший. Что с ним произошло?

— Огневица, — ответила Ведающая Мать. — Порезал руку, когда точил секиру. Сначала ходил к знахарке. Та ему повязку из мха сделала и домой отправила, мол, заживет. А через несколько дней уже... вот. — И она обречённо указала на бадью. — Если бы сразу пришёл ко мне — цела была бы рука.

Она вздохнула и выпрямилась, чтобы дать парню какой-то отвар. Волох видел, что у парня жар, но знал, что Мать его на ноги поставит.

— Такого и я б на ноги поставил, — подумал он про себя. — Да только ему со мной во сто крат больнее было бы. Я б ему эту рану огнём стал прижигать, чтобы дальше гнилая язва не пошла, а Мать пожалела его и своими травами стала отхаживать.

— Жалко парня, — сказал он уже вслух. — По глупости руки лишился.

Они вышли из дома и сели возле почти потухшего костра. Ведун закинул в него несколько сухих веток, и костёр начал разгораться с новой силой.

— Рассказывай, — сказала Ведающая Мать.

Волох вопросительно посмотрел на открытую дверь.

— Он проспит до завтрашнего утра, рассказывай, — с нетерпением повторила она.

Волох не стал спешить и рассказывал всё подробно и обстоятельно. Не забыв упомянуть и встречу духа ручья с Ичëтиком и лосем, о которых поведал ему кромешник. А также знакомство с русалками и демонстрацию своей магической силы.

Ведающая Мать слушала молча и внимательно, лишь изредка кивая головой, словно подтверждая какие-то свои предположения.

— Значит, «Сергий» его зовут. — Мать подобрала с земли тонкую ветку и начертила на земле какой-то знак. Затем перечеркнула его, а потом и вовсе затёрла подошвой своего сапога. — Что ты думаешь, Волох? — сделав ударение на слове «ты», спросила женщина.

Волох ответил не сразу. Он смотрел какое-то время на то, как языки пламени в костре пожирают новую партию сухих веток, и потом сказал:

— Он больше человек, чем дух. Ему неведома эта новая сторона его бытия. И поэтому он опасен. Может таких дел натворить, что вся Явь содрогнётся. И в то же время, хоть и всё моё существо говорит о надвигающейся беде, я вижу, что не он тому виной будет. Мелковат он пока для этого.

Волох замолчал и снова уставился на костёр.

— Многое тебе открыто, ведун, — с почтением проговорила Мать. — И правильно подметил, что не он причина надвигающейся беды.

— Ты знаешь?! — Волох поднялся с бревна, на котором сидел. — Кто тебе сказал? Мокошь?

— Мокоши сейчас нет в чертогах Пра́ви... — проговорила Ведающая Мать, смотря в одну точку.

— Как это нет? — растерянно спросил Ведун. — А где же она тогда?!

Волох осознавал, что сейчас происходит нечто такое, чего не должно быть. Воздух сгустился, будто перед грозой, а в углах избы зашевелились тени.

— Как это нет? — прошептал он, уже зная, что ответ ему не понравится.

— Она сейчас с Велесом, — тихо сказала женщина. — В На́ви.

Волох почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Слова Ведающей Матери повисли в воздухе, словно тяжёлые капли предгрозового тумана.

— С Велесом… в Нави? — переспросил он, с трудом выговаривая каждое слово. — Но зачем? Почему?

Ведающая Мать медленно подняла взгляд на Волоха. В её глазах читалась тяжесть знания.

— Мокошь ушла добровольно. Она знала: грядут времена, когда нити судеб станут рваться, а мир Яви начнёт трещать по швам. Только союз двух великих сил способен удержать равновесие.

Волох сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Ревность острым жалом вонзилась в самое сердце. Почему Велес ему ничего не сказал в этот раз? Ни единого намека! В голове роились ещё вопросы, но он боялся задать их вслух.

— А как же Перун? — наконец выдавил он. — Владыка Прави не оставит такое без наказания, верно?

Ведающая Мать медленно кивнула.

— Опасность есть, — подтвердила она. — Но и выбор был неизбежен. Мокошь увидела прореху в ткани мироздания. Если не заштопать её сейчас, вскоре ни один из нас не сможет отличить Явь от Нави.

Ветер вдруг усилился, взметнув искры костра в небо. Где‑то вдали, за лесом, прокатился глухой раскат грома.

— А что Велес? — спросил он тихо. — Как он согласился пойти на это?

— Велес… — Ведающая Мать замолчала, подбирая слова. — Его природа — хранить границы. Только он знает тропы между мирами. Только он может провести её туда, где рвётся ткань. Но и он не всесилен. Его власть — в хранении границ, а не в их восстановлении. Потому Мокошь идёт с ним, но не под его началом. Они — два начала, вынужденные сойтись, чтобы спасти третье.

Огонь в костре вдруг вспыхнул ярче, будто откликнувшись на её слова. Длинные, извилистые языки пламени взметнулись к небу, словно пытаясь дотянуться до далеких звезд.

— Значит, она сейчас там, — прошептал ведун, глядя на пламя. — В мире мёртвых. И мы не можем ей помочь?

Женщина медленно покачала головой.

— Мы можем лишь следить за знаками, — ответила она. — За теми нитями, что она оставила. За теми, кто, как наш кромешник, балансирует на грани. За теми, кто, как ты, видит больше других.

Она наклонилась к костру и бросила в огонь горсть сухих трав. Воздух наполнился терпким, горьковатым дымом.

Волох почувствовал, как в груди сжимается что-то холодное. Он знал: впереди его ждут испытания, о которых он даже не мог представить.

— Что я должен делать? — спросил он, глядя прямо в глаза Ведающей Матери.

Та улыбнулась — едва заметно, почти скорбно.

— То, для чего тебя избрали. Видеть. Слушать. И не дать нитям порваться. Даже если придётся идти в Навь… или привести кого-то оттуда.

Ветер снова усилился, взметнув искры костра в ночное небо. Где-то вдали, за лесом, раздался низкий гул — словно земля вздохнула, готовясь к переменам.

Глава 10

Глава 10

Утреннее пробуждение, как всегда, принесло новые трансформации. И эти изменения, честно говоря, мне не понравились.

Во-первых, пока я находился под водой, из-под моей загрубевшей кожи проступила чешуя… Крупная, красивая, с изумрудным отливом. Не везде, конечно, — в основном на руках, плечах и бёдрах, ну ещё и на животе. И, вдобавок ко всем бедам, появились небольшие перепонки между пальцами на руках и ногах.

— Вот же гадство! — я был вне себя от досады. Только обрадовался, что снова становлюсь похожим на человека, — и на тебе! Чешуя! Словно матушка-природа не могла до конца определиться, кем должен быть здешний дух ручья — человеком или каким-то земноводным.

— Слава богу, что ещё хвост не вырос, — утешал я сам себя. — Так-то рубашку со штанами надел — и никто ничего не заподозрит. А вот с хвостом уже такое не прокатит. С хвостом лучше вообще из воды не вылезать. Стыдоба какая! Его уже никуда не спрячешь. — На всякий случай я извернулся и глянул себе чуть пониже спины: нет, хвоста по‑прежнему не наблюдалось.

— Ну и хорошо! — я облегчённо выдохнул, и тут же мне на ум пришла другая мысль: — А как ходил по городу крокодил Гена из нашего советского мультика? Хоть убей, не помню! Чебурашка — тот ещё извращенец, точно голышом бегал, а вот Гена… Во всяком случае, штанов на нем точно не было!

Из всех сегодняшних странностей порадовало лишь то, что я вымахал ещё почти на полметра. В результате стал похож на миниатюрного пигмея, которому зачем‑то приделали плавник.

— Да, заказывать костюм у портного пока рановато, — подумал я. — С такими темпами роста никаких шмоток не напасёшься.

Завершив осмотр, я вышел на берег, сел на влажный прибрежный песок и прислушался к своим ощущениям. Что‑то странное происходило с моим организмом. Сначала я не мог понять, что именно, но бурчание живота направило ход мыслей в нужном направлении. Я захотел есть.

— Так, включилась пищеварительная система, — с удивлением констатировал я. — Странно, что не сразу, а на пятый день моего появления в этом ручье.

— И чем же я должен теперь питаться? — задал я сам себе вопрос, поскольку понятия не имел, что едят водные духи.

— Хорошо, будем рассуждать логически, — я растянулся на песке, заложив руки за голову. — Все существа в основном питаются тем, что находят в своей среде обитания. —Закинув ногу на ногу, я стал болтать ею из стороны в сторону, словно дирижёрской палочкой.

— Не факт, — возразил я сам себе. — Человек, вот, вообще жрёт всё подряд, да и другие животные тоже. Вон, коты, например, мышей едят, однако не прочь и рыбкой полакомиться.

— Нет, ну я же сказал «в основном», — продолжал я этот шизофренический диалог.

— Значит, подъедать, где‑то на стороне тоже не возбраняется.

— Так, в принципе, понятно, что мне как антропоморфному существу требуется и пища соответственная. Травушку‑муравушку отметаем сразу — я не козёл, чтобы травой питаться. Водоросли тоже, хотя насчёт водорослей надо ещё подумать. — Я почесал урчащий живот, на котором по какой‑то непонятной мне причине присутствовал пупок.

— Далее, разных там лягушек, пиявок и головастиков тоже отметаем. По причине моего отвращения к подобной живности. — Я скривился, представив, как пытаюсь полакомиться лягушкой. Может, для других духов воды это и нормальная пища, но я пока решил остановиться на тех предпочтениях, к которым привык.

— Итак, что мы имеем в сухом остатке… или в мокром… — я задумчиво почесал подбородок. — Рыба, раки… Негусто, а ведь их ещё как‑то поймать надо. — Тут я вспомнил, как вчера пустил волну к ближайшей опушке. Тогда на берегу оказалось немало речной фауны. — Как вариант сойдёт. Немного варварский, конечно, но не позволит мне умереть с голоду.

В любом случае я отложил эту идею на потом — так как спичек или зажигалки у меня с собой не было, а добывать огонь трением или каким‑либо другим способом меня мама с папой не научили.

Я решил заняться собирательством — протяну какое‑то время на ягодах, а там посмотрим. Благо мой дружок Моховой хвастался, что ягод у него — пруд пруди. Вот и глянем сейчас, правда это или нет. И заодно проверим, как сказывается ягодная диета на молодом растущем организме речного духа.

Ягод было действительно много — и причём самых разных: смородина, голубика, черника и много чего ещё. Попадались ещё грибы, похожие на сыроежки, но есть их я не рискнул.

Набив брюхо различными ягодами, да и ещё плодами какого-то дерева, напоминавшего нашу грушу-дичку, я действительно утолил голод и блаженно разлёгся на мягкой травке, подставляя лицо теплому солнцу и стал слушать трели каких-то птичек. И под этот живой, неугомонный хор я благополучно уснул.

И снилось мне, будто лежу я в своей кровати, в своей квартире, в том моём мире, и думаю: «Какой же дурацкий сон мне приснился — будто я какой-то дух ручья с плавником на спине!» И — слава богу — что это только сон. Сейчас я встану, схожу в душ, а потом сделаю себе свой любимый эспрессо, отправлюсь на работу, а после встречусь со своей любимой девушкой и…

Внезапный пронзительный визг разорвал сонную тишину. Я вскочил, едва успев осознать, что уже не в постели. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Сон рассыпался осколками: вместо мягкой подушки — жёсткая земля, вместо тёплого одеяла — прохладный ветер, а над головой не потолок, а тёмные кроны деревьев, сквозь которые едва пробивались первые лучи рассвета.

Это не сон, — мысль обожгла сознание, и реальность обрушилась с новой силой. Плавник на спине отозвался тупой, ноющей болью, будто напоминая: «Я здесь. Всё по‑настоящему».

Визг разорвал тишину снова — пронзительный, полный отчаяния. Я вскочил, судорожно оглядываясь. Звук доносился из‑за кустами, что росли у ручья. Ни секунды не колеблясь, я рванулся туда.

Прорвавшись сквозь заросли, я замер. На берегу, прижавшись к шершавому камню, сидела девочка лет двенадцати. Её взгляд, полный первобытного ужаса — был устремлён не на меня, а на тёмную гладь ручья.

Из воды медленно поднималось нечто: длинные, извивающиеся как водоросли, руки и глаза, горящие зелёным огнём.

Что это за хрень такая? — пронеслось в голове. Существо било по воде мощным змееподобным хвостом, вздымая брызги, и тянуло к девочке свои склизкие пальцы, а та сжалась в комок, не в силах пошевелиться.

— Эй, ты! — крикнул я, сам не зная, что делаю. — Не трогай её!

Фигура замерла. Медленно повернулась ко мне. Её губы растянулись в омерзительной улыбке, обнажая ряд острых, словно рыбьи, зубов.

— А ты кто такой, чтоб мне указывать? — голос звучал, будто вода булькала в горле.

Я с трудом сглотнул ком в горле, но шагнул вперёд. Плавник за спиной вдруг затрепетал, наполняясь неведомой, пульсирующей силой.

— Я — хозяин этого ручья, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, и я сам удивился своей смелости. Шагнув вперед и закрыв собой девочку, я повторил с нажимом: — Никто не смеет причинять вред в моих владениях без моего дозволения.

Чудовище издало шипящий звук, тело его задрожало, а у меня по спине пробежал холодок. Девочка пискнула и закрыла лицо руками, всё сильнее вжимаясь в камень.

— Ты ещё не хозяин, — прошипело страшилище. — Ты только…

Не договорив, оно рванулось вперёд, но в тот же миг плавник вспыхнул холодным светом. Вода вокруг взметнулась, образуя защитный купол. Я сам не понимал, что делаю, но тело действовало само, по воле какой-то древней, забытой силы: руки поднялись, пальцы сплелись в неведомый жест, а из горла вырвался звук — не крик, не слово, а что‑то среднее между пением и молитвой.

Чудовище с шипением отпрянуло, взметнув фонтан брызг, и начало погружаться в прозрачные воды.

— Это не конец, — прозвучало эхо. — Я ещё приду к тебе…

И оно исчезло, оставив после себя лишь дрожащую рябь на поверхности.

Девочка смотрела на меня ошалелыми от пережитого ужаса глазами, всё так же боясь пошевелиться. И я её понимал. Одно чудовище с плавником и в чешуе прогнало со своей территории другое — со змеиным хвостом вместо ног. Для чего? Чтобы не делиться и заполучить её целиком?

Я осторожно склонился над ней, стараясь не напугать ещё сильнее.

— Ты зачем к ручью одна подошла? — спросил я как можно ласковее, чтобы девочка окончательно не впала в ступор. — Разве ты не знаешь, что сейчас русалочья неделя идёт и подходить к воде опасно? — я вспомнил, что на эту тему говорили мои знакомые русалки.

— Я… х‑хотела водицы попить, я з‑за ягодами ходила, — ответила она дрожащим голосом.

Я посмотрел на перевёрнутую корзинку — из неё высыпалась добрая половина ягод, рассыпавшись по песку алыми каплями. Поднял её и протянул девочке.

— Тут их меньше половины осталось, остальные на песке. Сходи‑ка лучше свежих насобирай, хорошо?

— Хорошо, — быстро ответила девочка, понимая, видимо, что прямо сейчас её есть никто не собирается. — А водицы все‑таки можно попить? — спросила она, вставая. Видимо, жажда её действительно сильно мучила, раз она не убежала сразу, а осмелилась попросить попить.

— Можно, — ответил я и присел на песок, потому как меня самого бил мандраж от увиденной твари.

Девчушка отошла чуть дальше и склонилась над ручьём.

— Прокипятить бы не помешало сначала, — подумал я, глядя на то, с какой жадностью девочка пьёт прозрачную воду.

Напившись, она посмотрела в мою сторону и, помахав мне рукой, скрылась в зарослях прибрежного кустарника.

Я решил тоже немного освежиться. Окунулся в прохладные воды своего ручья, думая о том, насколько беспечно относился к собственной безопасности.

— Тут такие твари в гости захаживают, а ты, Серёженька, лежишь, прохлаждаешься на тёплом песочке, — распекал я сам себя, уже выбравшись на тот самый песок. Посмотрев вверх, на голубое небо, наполовину скрытое высокими кронами деревьев, я подумал, что вообще ничего не знаю об этом мире — и мне срочно нужно этот пробел в знаниях устранить.

— Иначе устранят меня, — резонно заметил я.

И, повернув голову направо, увидел сапог. Вернее, два, стоявшие буквально в двух метрах от меня. Подняв глаза, я узнал и хозяина этих сапог…

— Волох! — я рывком встал. «Вот задолбал уже, честное слово! Как ему удаётся так незаметно подкрадываться?!»

Глава 11

Глава 11

Волох договорился с Матерью, что присмотрит за кромешником. Понаблюдает, может, и поймёт, почему тот здесь появился. Неспроста всё это. Как ведун, он осознавал, что в появлении чужака таится скрытый смысл: ни случайность, ни простое блуждание по мирам.

Мать знала, а ведун это чувствовал.

В воздухе витало напряжение, и он знал: ведуны ощущают токи силы, видят трещины между мирами, улавливают эхо чужих намерений. И сейчас его нутро кричало: этот кромешник — не просто заблудший. Он либо ключ, либо замок. Либо откроет то, что давно спрятано, либо навеки запечатает пути. Теперь вопрос был не в том, кто этот чужак, а в том, успеет ли Волох разгадать, для чего он здесь, до того, как мир изменится навсегда.

Волох уже подходил к ручью, где объявился кромешник, когда до него донёсся пронзительный детский крик. Не теряя ни мгновения, он припал к земле и, осторожно приблизившись стал наблюдать.

А происходило странное…

Дух ручья заступился за какую-то девчонку и теперь противостоял самой лобасте! Ведун знал, что это очень агрессивные и сильные твари, лишь отдалённо похожие на женщин. Сам бы он сто раз подумал прежде, чем с ней не связываться — и сам бы пропал, и девчонку не спас.

Дальше случилось вообще невероятное… Кромешник использовал мощную магию воды и света!

— Откуда у него эти знания? — удивился Волох и уже по‑другому взглянул на духа ручья.

Меж тем лобаста, явно не ожидавшая от кромешника проявления такой силы, ретировалась и уплыла восвояси.

Волох стоял и смотрел, не веря своим глазам: кромешник помогал девчонке встать и отпускал её на все четыре стороны!

На глазах у ведуна происходило невообразимое: дух ручья прогнал другого духа воды, защищая человека! И это — в русалочью неделю!

— Я был прав, когда сказал Матери, что он больше человек, чем дух, — с удовлетворением отметил он.

Он решил подойти к кромешнику. Тот лежал на берегу и о чём‑то размышлял.

«Он слишком беспечен, — укоризненно подумал Ведун, приближаясь к духу ручья, почти не скрываясь. — То, что он прогнал лобасту, не значит, что теперь он в полной безопасности. Она может притащить сюда своих подружек, и тогда ему придётся туго. Эти твари сейчас очень активны.»

Волох подошёл к кромешнику почти вплотную и стал ждать.

Наконец дух соизволил повернуть голову в его сторону и, увидев Волоха, резко подскочил. Вид у него был растерянный и тревожный.

Волох остался доволен произведённым эффектом.

«Может, в следующий раз это заставит его быть осторожнее,» — подумал он, внутренне усмехаясь. А вслух сказал:

— Приветствую тебя, дух ручья.

— И я тебя, — ответил кромешник, уже взяв себя в руки и снова усаживаясь на песок. — У меня к тебе просьба, Волох. Ты не мог бы достать для меня одну вещь?

— Какую? — ведуну стало интересно, что попросит дух.

— Кусок ткани или штаны какие‑нибудь, — произнёс дух ручья, стыдливо прикрывая руками причинное место.

— Эту просьбу я выполню прямо сейчас, — сказал ведун и снял со спины заплечный мешок. Потом достал оттуда отрез плотной ткани и верёвку. — Собирался себе как раз штаны шить, но поделюсь с тобой, — он посмотрел на скромно сидящего кромешника. — Тебе нужнее.

Отрезав кусок ткани, он проделал в нём несколько отверстий и продел в них верёвку. Получилось что‑то вроде набедренной повязки.

— На, держи. — Волох протянул одежду.

Дух ручья с благодарностью принял подарок и быстро надел её.

— Слушай, Волох, — сказал дух, — а можно ещё попросить тебя кое о чём?

Ведун кивнул.

— Научи меня добывать огонь.

Каким бы провидцем ни считал себя ведун, но такого он явно не ожидал! Чтобы водный дух просил научить его пользоваться огнём! Пусть даже в прошлом он был человеком, но нынешняя его суть не должна была терпеть огненную стихию.

«Другим водным духам только покажи кресало — и они бегут без оглядки, — подумал Волох. — А этот сам просит подружить его с огнём.»

— Зачем тебе, духу воды, огонь понадобился? — спросил он.

— А я что, по‑твоему, всю эту живность в сыром виде жрать должен? — ответил кромешник и повёл рукой в сторону ручья.

— Ну ты же водный дух? — уточнил ведун.

— Водный, — подтвердил кромешник. — Вроде бы… Но сырую рыбу я есть не хочу, а на ягодах долго не протяну. — Он с надеждой посмотрел на Волоха.

Тот вздохнул и отвязал от пояса мешочек, из которого достал кресало и кремень.

— Пользоваться умеешь?

Дух ручья замотал головой.

— Понятное дело, — вздохнул Волох ещё раз и принялся показывать, как добывать огонь. — Это тебе дар, — он протянул кресало с кремнём. — За девочку.

Кромешник встрепенулся:

— Ты видел её?

— Видел. Это была лобаста.

— Мерзкая тварь, ничего не скажешь.

Волох кивнул.

— А что, местные не знают, что сейчас подходить к воде опасно? «Тем более маленькой девочке?» —спросил дух ручья.

— Она, видимо, понадеялась на свой оберег.

— Оберег? — переспросил кромешник, вспомнив, что на шее у девочки действительно что‑то висело.

— Эти твари не боятся оберегов и заклинаний. Спастись можно только бегством или убив железным мечом, пронзив сердце, — просветил его ведун. — Но меня интересует другое. Откуда в тебе столько силы, что лобаста испугалась и убежала?

Кромешник пожал плечами. Для него это тоже было загадкой. Он смутно помнил, что произошло после того, как он заступился за девочку.

— Что ты видел, Волох?

— Я видел, как ты создал защитный купол, сплетая магию воды и света. — Волох сорвал травинку и задумчиво её пожевал. — Магия света в соединении с элементом воды — это не просто редкость. Это… противоестественно. Водные духи избегают света, не любят его. А ты — сплёл их воедино.

Он поднял взгляд на кромешника, в глазах которого читалась смесь любопытства и непонимания.

— Свет — это проявление небесной, огненной стихии. Он жаркий и лучистый. Вода же — холодная, текучая, поглощающая. Вода гасит огонь, рассеивает свет. Свет испаряет воду. Поэтому водные духи и боятся его. Он для них губителен, как соль или железо. Ты же, нарушив природный порядок, сплёл воедино потоки воды с лучистой энергией, создав защиту.

Кромешник молча смотрел на свои ладони, будто ожидая, что они снова что‑нибудь вытворят.

— Я не хотел, — наконец произнёс он тихо. — Просто… почувствовал, что надо защитить её. И внутри что‑то вспыхнуло.

Волох хмыкнул:

— Твой купол не просто отразил атаку. Он испугал лобасту.

— Испугал?

— Ты проявил силу, которой у водного духа быть не должно. К тому же вода, сплетённая со светом, становится для нечисти опасной. Обжигает и освящает пространство. Ты хоть представляешь, сколько мощи нужно, чтобы заставить такую тварь отступить?

Дух ручья покачал головой. В его взгляде читалась растерянность.

— А если это повторится?

— Вот это и пугает, — Волох отбросил травинку. — Ты не знаешь, откуда берёшь эту силу. Не знаешь, как её удержать. Не знаешь, к чему она приведёт.

На мгновение между ними повисла тяжёлая тишина. Где‑то вдали прокричала птица.

— Но ты ведь поможешь мне разобраться? — в голосе кромешника прозвучала отчаянная надежда. — Ты же ведун. Ты многое знаешь.

Волох задумался. Перед ним стояло существо, нарушающее законы стихий: опасное, непредсказуемое… Но — нужное.

— Помогу, — наконец сказал он, глядя прямо в глаза собеседнику. — Но с одним условием. Ты будешь слушать меня — без вопросов, без сомнений. Потому что если твоя сила вырвется наружу без контроля — пострадают не только мы с тобой. Пострадает весь этот край.

Кромешник кивнул, не отрывая взгляда.

— Обещаю.

— Хорошо. — Волох поднялся, отряхивая штаны.

— Только… — дух тоже поднялся, — я почему‑то очень сильно хочу есть.

Ведун посмотрел на него и понимающе кивнул.

— Это нормально. Ты потратил много энергии, создавая купол. Теперь надо восстановить силы.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в багряные тона.

Глядя, как бывший человек, а ныне дух с невероятным даром, сосредоточенно поглощает кусок хлеба с вяленым мясом, Волох подумал, что самые интересные, самые страшные и самые важные времена в его долгой жизни только начинаются. И начинаются они здесь, у этого ничем не примечательного ручья, с этого кромешника, в котором смешалось столько противоречий, что хватило бы на целый новый мир.

Глава 12

Глава 12

Я уплетал вяленое мясо с краюхой хлеба с таким аппетитом, словно не ел уже несколько дней. Хотя, по сути, так и было. Если не считать сегодняшнего похода за ягодами, последний раз я ел ещё в прошлой жизни!

Волох поглядывал на меня с интересом, но ничего не говорил. В его взгляде читалось нечто среднее между удивлением и настороженностью — будто он пытался понять, как дух воды может с таким наслаждением поглощать земную пищу.

Наконец, когда я дожевал последний кусок и с сожалением посмотрел на пустые руки, он негромко произнёс:

— Никогда не видел, чтобы водный дух ел с таким… человеческим аппетитом.

Я пожал плечами, чувствуя, как тепло сытости разливается по телу:

— А что тут удивительного? Я ведь не всегда был духом.

— Да, но даже те, кто перерождается в водяных, обычно теряют вкус к обычной пище. Их насыщает вода, энергия ручья и подношения людей.

Я задумался. Действительно, с момента воплощения в духа ручья я ни разу не испытывал голода — до сегодняшнего дня. Видимо, пока я был маленьким бесплотным комочком, мне хватало энергии моего ручья и тех импульсов благодарности, что я получал от лося и Ичëтика. Теперь что‑то изменилось. Или, точнее, что‑то пробудилось.

— Может, это потому, что я ещё не до конца стал духом? — предположил я. — Или потому, что не забыл, каково это — быть человеком.

Волох медленно кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение.

— Либо потому, что твоя природа сложнее, чем кажется.

Он замолчал, глядя на ручей, где лучи заходящего солнца ещё играли на волнах. Я тоже посмотрел туда и вдруг заметил: вода в этом месте казалась гуще, словно пропитанная чем‑то посторонним.

— Ты чувствуешь это? — спросил я, указывая на рябь, которая не была похожа на обычную.

Ведун резко повернул голову, и его лицо стало серьёзным:

— Чувствую. Что‑то приближается. И это не рыба.

Тишина, которая последовала за его словами, была тяжелее, чем прежде. Даже птицы перестали петь. Только вода продолжала журчать — но теперь её журчание звучало как предупреждение.

Вода в ручье потемнела, будто поглотила последние лучи солнца. Волох медленно поднялся, рука непроизвольно потянулась к поясу, где висел оберег с волчьим клыком.

— Они идут, — прошептал он.

Я вгляделся в мутную гладь и различил сперва едва заметные тени — длинные, извилистые, словно водоросли, поднявшиеся со дна. Затем появились очертания фигур: бледные, полупрозрачные, с длинными распущенными волосами, перевитыми тиной. Лобасты. Моя старая знакомая и её подруги, которые следовали за ней, скользили теперь уже по воде, почти не касаясь поверхности.

— Ты думал, я забуду? — голос лобасты прозвучал, будто шелест камыша на ветру. — Ты выгнал меня из моего дома. Теперь мы пришли забрать его обратно.

Её спутницы зашипели, поднимая руки — из пальцев сочилась зеленоватая слизь, оседая на воде масляными разводами.

— Фу, блин, какие же они мерзопакостные, — я скривился от отвращения. Тело задрожало мелкой дрожью в предчувствии схватки. «Адреналин, наверное», — подумал я, но тут же усомнился в его наличии у духа ручья.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как плавник на спине раскрылся, наполняясь уже знакомой энергией. Той самой, что однажды уже помогла мне отстоять ручей. Но действовать сейчас я решил иначе.

— Это мой ручей, — сказал я четырём шипящим лобастам, которые прижались к противоположному берегу, готовясь разом напасть. Они били змеиными хвостами по воде, роняя в неё отвратительную зелёную субстанцию. Я прямо физически ощущал, как она отравляет воду в моём ручье.

— Я не позволю вам его осквернить.

Волох встал рядом, но я жестом остановил его:

— Не вмешивайся. Пока…

Он хотел возразить, но замолчал, увидев, как я спокойно зашёл в воду по пояс. Хотя, это спокойствие давалось мне не легко — сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди, а колени предательски задрожали.

— Хорошо, что под водой этого не видно, — с облегчением подумал я.

Здесь ручей имел наибольшую глубину и ширину — до противоположного берега было метров пятнадцать.

Лобаста рассмеялась:

— Ты всего лишь недавно стал духом. Ты не знаешь, на что мы способны.

— Зато мне известно, на что способен Я!

Я поднял руки, и физически почувствовал, как энергия побежала от плавника по позвоночнику, накапливаясь в ладонях, которыми я с силой ударил по воде. Вода вокруг меня забурлила, поднялась стеной и двинулась к противоположному берегу. Я намеревался уже заученным движением просто выбросить нежить на берег, где они не так опасны, а дальше действовать по обстоятельствам. Но внезапно, свет, исходящий от моих ладоней, проник в каждую каплю, превращая её в крошечные кристаллы, сверкающие, как звёзды.

Вода, пронизанная лучами, взметнулась выше и обрушилась на нежить. Одна из них, уже бросившаяся вперёд, ударилась об эту преграду и отлетела назад. Набегающая волна накрыла её и трёх её подруг, закрутила и выбросила далеко от берега, почти у самой опушки леса.

Лобасты, оказавшиеся на земле, корчились и шипели от боли. Светоносная вода доставляла им неимоверные страдания. Их тела дымились и источали зловоние. Используя хвосты и руки, они довольно быстро поползли вдоль берега, стараясь отползти подальше от суши и погрузиться в спасительную воду.

И им удалось бы это сделать, если бы не густые заросли кустарника, росшего на том берегу. Продираться сквозь колючие ветви было затруднительно. Их покрытые ожогами тела царапались о колючки, лобасты шипели от боли, но продолжали ползти к ручью.

Трём тварям это всё‑таки удалось, а четвёртая отстала, запутавшись в густых зарослях.

Я увидел, как Волох, уже перебравшийся на тот берег, подбежал к нежити с мечом наготове. Замах. Удар. И голова Лобасты покатилась по земле. Дикий, душераздирающий вой донёсся от устья ручья. Видимо, её подружки почувствовали её смерть и теперь оплакивали её.

В вечерних сумерках я видел, как ведун деловито вытер свой меч о траву и вложил его в ножны. Перебравшись на наш берег, ведун подошёл, внимательно меня разглядывая.

— Ты же сказал, что убить её можно, только проткнув сердце? — спросил я, глядя на поверженную лобасту.

— Так тоже можно, — просто ответил он и стал снимать с себя мокрую одежду.

Потом развёл костёр и развесил её вокруг него сушиться.

— Ты знал, что можешь так? — спросил он, доставая из заплечного мешка небольшой котелок.

— Нет, — честно признался я.

Для меня самого это было сюрпризом.

— Такую волну пускать я ещё раньше научился. Думал, прогоню их — и всего делов. Но чтобы так, со светом… — я почесал затылок и задумался. Мои новые способности одновременно пугали и радовали. Я посмотрел на свои руки, всё ещё ощущая на ладонях отголоски силы.

Он кивнул, будто ожидал такого ответа.

— Твоя природа действительно сложнее, чем кажется, — сказал он и поставил котелок с водой на огонь. — И, думается мне, ты ещё сам не знаешь всех своих возможностей.

Я посмотрел на ручей — вода снова стала прозрачной, лунные блики играли на поверхности, будто ничего не произошло.

Вода в котелке закипела. Волох бросил в неё какие‑то сушёные травы, и, пока готовился отвар, быстро натянул на себя уже высохшую одежду.

Вечер был прохладным, но я пока не чувствовал холода.

Мы пили отвар прямо из котелка. Ведун сосредоточенно о чём‑то думал, молча передавая мне его, когда наступала моя очередь. Потом, посмотрев на меня своими ясными светло‑голубыми глазами, спросил:

— А кем ты был там, в своём мире, Сергий?

Я отметил, что он впервые назвал меня не «кромешником» или «духом», а по имени.

— Это признание того факта, что я не такой, как они? Вся эта нежить? — подумал я. А ещё я размышлял о том, что ему рассказать. Что я великий айтишник? Или что ехал на мотоцикле, а потом меня сбил самосвал? Или что в моём мире есть телевизоры, айфоны, самолёты и прочая дребедень? Как он воспримет эту информацию? И воспримет ли вообще? Или стоит сначала узнать, куда я попал, а потом решать, что говорить?

Волох моё молчание истолковал по‑своему.

— Если не видишь в этом нужды — не говори.

— Я был путешественником, — сказал я, почти не соврав. И действительно, мне удавалось много путешествовать, потому что я любил это дело. Любил бывать в разных странах — не валяться на пляжах и у бассейна, а изучать другую культуру, ходить по музеям и прочим достопримечательностям.

— Значит, ты был богат?

— Ну да, не беден, это точно. — Я ответил и подумал, что у меня появилась уникальная возможность узнать ещё одну страну, которой нет ни на одной современной карте. И попасть сюда невероятно сложно, как, впрочем, и выжить тут тоже проблематично.

— Ну, ничего, — сказал я сам себе, — живы будем — не помрём! Тем более гида я себе уже, по‑моему, нашёл. А уж вытрясти из него нужную информацию у меня получится. В этом я даже не сомневался. И, посмотрев на задумчивого ведуна, спросил:

— Слушай, Волох, а расскажи, куда я вообще попал? Что это за место такое? И как оно называется? — предположения у меня были, конечно, но хотелось услышать подтверждение из первых уст.

Волох поднял голову и, посмотрев мне в глаза, сказал:

— Поздно уже. Давай спать.

Он повернулся спиной к костру, укрылся какой‑то рогожей и уснул.

— Вот и выведал всю информацию, — огорчённо подумал я и тоже решил сегодня спать возле костра. Подставил ему спину, свернулся калачиком и постарался побыстрее уснуть, пока мне снова не захотелось есть.

Глава 13

Глава 13

Проснулся я ещё до восхода солнца от сильной жажды. Сел, посмотрел на угли потухшего костра и на Волоха, который так и лежал спиной к огню, только уже на другом боку.

Я спустился к ручью и погрузился в его прохладные воды. И сразу почувствовал облегчение. Опустившись на дно, я полежал какое‑то время с закрытыми глазами, наслаждаясь свежестью и напитываясь влагой и энергией.

— Всё‑таки долго находиться на суше для меня проблематично, — подумал я, всплывая на поверхность. Хотя прогресс был налицо. Я вспомнил свой недавний поход к Ичëтику, в котором приходилось без конца окунаться в реку.

Я решил обойти дозором свои владения и не спеша проплыл до устья и обратно, внимательно осматривая берега в предрассветных сумерках.

Ничего не обнаружив, я с чувством выполненного долга вернулся в лагерь.

Ведун уже проснулся и растирал бок, на котором спал. Конечно, спать на практически голой земле даже летом — то ещё удовольствие.

Я пожелал ему доброго утра и спросил:

— Как тебе спалось, Волох?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом встал и подошёл вплотную. Сейчас он был всего на полголовы выше меня.

— Ты вырос за ночь, — утвердительно сказал он.

Я кивнул, соглашаясь и прикидывая, какие ещё трансформации произошли в моём теле.

Он отошёл на пару шагов и осмотрел меня с ног до головы.

— Больше ничего в себе не ощущаешь? — он снова приблизился и, зачем-то оттянув нижнее веко, заглянул прямо в глаз.

— Да ничего я такого не ощущаю, — замотал я головой, прекращая этот незапланированный медицинский осмотр.

Он кивнул и снова уселся на землю.

— Так как тебе спалось? — переспросил я, желая загладить неловкость.

— Плохо, — ответил ведун, кривясь и массируя отлёжанную руку.

— Да, — согласился я, — спать на голой земле не совсем приятно.

— Спать на голой земле можно, — проговорил Волох, сжимая и разжимая пальцы, — а вот спать, когда рядом сосед храпит как старый дед, сложновато.

Я на всякий случай оглянулся по сторонам и, поняв, что речь обо мне, сказал не слишком уверенно:

— Водные духи не храпят же?

— Я тоже так думал, — сказал Волох и принялся разводить огонь.

Завтракали мы всё тем же вяленым мясом, заедая чёрствым хлебом и запивая отваром из каких‑то трав.

— Получается, этот ручей принадлежал лобасте? — начал я разговор с интересующей темы.

— Получается так, — равнодушно ответил ведун, попивая из котелка.

— А ты её здесь раньше не видел?

— Нет, не видел. — Он закинул в рот очередную порцию мяса и принялся сосредоточенно жевать.

«Да, этот парень не очень‑то словоохотлив,» — подумал я. А вслух спросил:

— А ты что, в этих местах редко появляешься?

— Я тут вообще не появляюсь, — ответил он и, немного подумав, продолжил: — Остальные люди здесь тоже не особо промышляют. Видать, знают про неё. — Он указал рукой на противоположный берег, где всё ещё лежала убитая им лобаста. Правда, вид у неё был совсем стрёмный. Она сейчас напоминала большую, обвитую водорослями медузу, которую выбросило на берег.

— Может, её похоронить надо? — спросил я, заботясь больше не об усопшей нежити, а о том, чтобы скрыть следы преступления.

— Не надо, — сказал Волох, почёсывая бороду и правильно меня поняв. — Сегодня к вечеру на том месте одни водоросли останутся.

— А вот это я сохраню, — проговорил он и показал мне длинный, тонкий, загнутый коготь.

— Это… её? — спросил я, тыча пальцем в сторону поверженной лобасты и с отвращением глядя на это орудие убийства.

— Конечно, её, чьё же ещё.

— А зачем он тебе?

Волох удивлённо на меня посмотрел, а потом, видимо, поняв, с кем имеет дело, снизошёл до объяснений:

— Я нанесу вот здесь, — он указал на основание когтя, — несколько рун и сделаю из него отличный оберег от разной нежити.

— А на меня он не подействует, случайно? — поинтересовался я с опаской.

Волох отрицательно покачал головой и, дотронувшись до висевшего на поясе огромного волчьего клыка с нацарапанными на нём какими-то знаками, добавил:

— Этот же не подействовал.

— А как ты думаешь, эти твари ещё вернутся?

Волох вновь покачал головой:

— Вряд ли. Ты им преподал хороший урок, и они его надолго запомнят. — Потом, подумав, добавил:

— Тем более вчера был последний день русалочьей недели, и теперь все эти твари немного угомонятся.

— Ага, теперь понятно, почему ты так отважно расположился на ночлег прямо на берегу моего ручья, — сказал я, погрозив пальцем, словно разоблачив его в чём‑то предосудительном.

— Конечно, — ответил ведун, ковыряясь в зубах веточкой. — Ещё вчера я спал бы в совсем другом месте, подальше отсюда. Я что — враг самому себе?

Мы резко, почти одновременно повернулись в сторону леса, в глубине которого послышались звуки. Я про себя отметил, что до сегодняшнего дня такой чувствительностью ко внешним звуковым проявлениям я не обладал и списал всё это на последний ночной апгрейд.

Ведун поднял палец, призывая сохранять тишину, а сам закрыл глаза и прислушался.

— Это люди, — проговорил он спустя некоторое время. — Идут сюда, не таясь.

— Люди? — я засуетился, испугавшись сам не зная чего, и закрутил головой в поисках оружия.

— Да, люди. Это такие существа, похожие на тебя, только без плавника, представляешь? — он говорил серьёзно, но в глазах плясали озорные искорки.

— Спрячься в ручье, а я пойду, узнаю, что им здесь надо.

Я не стал спорить, потому что реально понятия не имел, как правильно поступить в этой ситуации.

Волох собрал свои скромные пожитки и направился в сторону леса, а я погрузился в ручей и спрятался на противоположном берегу за ветвями плакучей ивы, низко склонившей над ручьём свои тонкие ветви.

Ведуна не было около часа, по моим ощущениям. Потом я заметил его, идущего к лагерю. В руках он нёс увесистый баул.

Я внимательно обследовал опушку леса, из которой он вышел, и, не обнаружив ничего подозрительного, вышел ему навстречу.

— Что у тебя в этом мешке? — поинтересовался я.

— Подношение, — ответил Волох и принялся его развязывать.

— Подношение? — удивился я. — Кому?

— Тебе, — сказал он, ухмыляясь, и стал выкладывать на расстеленную рогожку содержимое баула. — Та-ак … Большой каравай хлеба, — начал перечислять ведун, — полголовки сыра, крынка молока, мёд, кусок копчённой на дубовой щепе кабанятины, а также несколько копчёных рыбин.

— Ого! — только и мог я сказать, глядя на это изобилие. Потом всё же спросил: — А чего они так расщедрились?

— Ну, вообще‑то они не собирались подносить тебе это всё, — ответил Волох, показывая рукой на импровизированную скатерть‑самобранку. — Из всего этого тебе причитались только хлеб, мёд и молоко.

— А остальное?

— А остальное отдать уговорил их я, — самодовольно улыбнулся ведун. — Это подношение семьи огнищанина. Девочка, спасённая тобой, была из их рода.

— Огнищанина? — я посмотрел на Волоха, пытаясь вспомнить значение этого слова, но, поняв, что не удастся, попросил объяснений.

Он вздохнул, покачал головой и пустился в объяснения.

Из его слов я понял, что огнищане — не бедные смерды, которые расчищали себе новые угодья тяжким трудом на пустошах. Огнищане — люди княжеского круга, доверенные управители, чья власть и достаток проистекали не из сохи, а из княжьей воли.

Они не корчевали пни на нови, а сидели в укреплённых дворах при княжеском граде, ведая обширным хозяйством: распоряжались людскими силами — смердами, рядовичами, холопами; следили за оброками и данью; управляли запашками, скотными дворами, мастерскими; надзирали за промыслами — бортничеством, рыболовством, солеварением, если те принадлежали князю.

Потому и штраф за убийство огнищанина — 80 гривен, вдвое больше, чем за смерда: в нём видели хранителя княжеского достатка и порядка.

— Понятно, — я почесал отрастающую бороду. — Крутые ребята.

— Крутые? — не понял Волох.

— Ну, в смысле, состоятельные.

— Ну, а я о чём, — продолжил ведун. — Сказал им, что ты уж очень свиреп и прожорлив, хоть и добр к людям. Девочку от лобасты спас, а саму лобасту предал лютой смерти. И для пущей важности показал им её коготь.

И сказал, что такими подношениями дух ручья вряд ли удовлетворится. И если хотят они духа уважить, чтоб и впредь он им благоволил и защищал их от прочей нежити, то пусть отдадут всю еду, которая у них есть сейчас, и каждую неделю на рассвете приносят подношение и оставляют его на камне у излучины.

Я схватился за живот и долго хохотал, а когда отсмеялся, сказал:

— Ты решил их по миру пустить, что ли? Куда мне столько еды?

— А так ты меня по миру пустишь, — резонно ответил Волох. — Все запасы мои изничтожил уже. Зато теперь я за тебя спокоен. И в моё отсутствие знаю, что голодать не будешь.

— А куда ты собрался? — спросил я.

— Надо мне… — уклончиво ответил Волох. — Давай перекусим немного, да я пойду.

После сытного обеда ведун быстро собрал пожитки, взял немного еды в дорогу и ушёл, не попрощавшись.

— Ушёл по‑английски, — подумал я.

Потом собрал остатки еды в баул, повесил его на сук подальше от лесных зверей и нырнул в ручей, справедливо полагая, что заслужил здоровый послеобеденный сон. Но сон не шёл. Я лежал на дне, глядя вверх на колеблющееся солнце, и думал о том, что теперь я здесь совсем один. С одной стороны — есть еда и безопасное место. С другой — нет рядом того, кто хоть что‑то понимает в этом мире. "Живы будем — не помрем", — повторил я свою мантру, но в тишине ручья она звучала не так уверенно, как хотелось бы.

Глава 14

Глава 14

Волох добрался до жилища Ведающей Матери, когда уже совсем стемнело. В маленьком окошке, затянутом бычьим пузырём, горел тусклый свет. Он подошёл к двери, собираясь постучать, но та распахнулась сама — на пороге стояла Мать.

— Где тебя носило столько времени? — спросила она, пропуская гостя внутрь.

— Случилось что? — с тревогой спросил ведун, проходя в избу и присаживаясь на лавку.

— Случилось, — ответила Ведающая Мать, садясь напротив. — Но сначала расскажи‑ка мне про кромешника. Что ты узнал?

Ведун вздохнул и начал повествование с того момента, как дух ручья спас девочку от лобасты.

— Он и сам не знал, что так сможет. Говорил, волна — это уже привычно, а вот свет… будто изнутри вырвался. Он ведь ещё не до конца дух, Мать. В нём человеческое не угасло.

Ведающая Мать кивнула, глаза её в полумраке блеснули.

— Девочку, значит, спас, — проговорила женщина, думая о чём‑то своём. — Человеческое в нём — это не слабость. — Она продолжила рассуждать вслух. — Это дверь, через которую к нему приходит то, чего у других духов нет. Присутствие света — это качество живой души, а не нежити.

— Вот поэтому он смог обратить свет против своих же! — догадался Волох. — Лобасты — тоже духи воды, но нет в них света, одна чернота.

— Потому что он не просто дух воды, — тихо сказала женщина. — Он — Защитник. Его сила не в том, чтобы быть как они, а в том, чтобы стоять на страже границы. Вода может быть и колыбелью, и могилой. Свет, что он призвал, — это свет порядка, а не хаоса. Лобасты несут разлад, отравляют источник. Он же защищает то, что ему доверено.

— Значит, его человеческая суть… даёт ему иную власть?

— Не даёт, а открывает. Люди видят мир иначе: они чувствуют страх, надежду, гнев. В этих чувствах — энергия, которой у чистых духов нет. Когда он соединяет воду и свет, он соединяет два начала: природное и душевное. Потому его магия — не как у них. Она — о защите, а не о разрушении.

— А если он овладеет магией воды и света в полной мере? Что тогда?

Ведающая Мать задумалась, потом произнесла медленно:

— Тогда он станет не просто хранителем ручья. Он станет тем, кто может уравновесить две стихии: воду и свет. Но помни: чем больше силы, тем тяжелее бремя. Ему придётся выбирать — где грань между защитой и мщением, между жизнью и гибелью.

Ведун помолчал, глядя на мерцающий огонь.

— Ты думаешь, он справится?

— Он уже справился однажды, — ответила Мать. — А значит, у него есть путь. Но идти по нему он должен сам. Мы лишь можем быть рядом, чтобы напомнить ему, зачем он здесь.

В избе повисла тишина, лишь трещал огонь в очаге. Волох чувствовал, как в душе зреет новая решимость.

— Теперь ты скажи, что случилось, — попросил ведун.

Лучина прогорела, уронив последний уголёк в подставленную плошку. Жилище погрузилось во мрак, и лишь слабое зарево почти прогоревших углей в печи позволяло ориентироваться в комнате. Женщина встала, взяла ещё одну, заранее приготовленную, и зажгла её от очага.

— Прорыв будет со дня на день, — сказала она усталым голосом и снова села напротив.

Волох подскочил со скамьи, как ужаленный.

— Откуда тебе это ведомо? — хотел спросить он, но тут же осёкся. Известно откуда. От Мокоши.

— А Мара что? — спросил он с надеждой.

— Мара молчит, — ответила женщина, перебирая в руках сплетённые из льна обережные ленты. — И во снах давно уже не приходит, — добавила она с печалью.

Волох сжал кулаки, пытаясь унять нарастающую тревогу.

— Если Мара молчит, значит, дело совсем худо, — пробормотал он, глядя на дрожащий огонёк лучины. — Что говорит Мокошь? Есть ли хоть какая‑то надежда?

Ведающая Мать медленно подняла глаза, и в их глубине ведун увидел отблеск нечеловеческой мудрости — той, что приходит лишь с веками.

— Мокошь говорит, что время сжимается, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало как удар колокола. — Нити судеб сплетаются в узел, который нельзя ни разрезать, ни распутать. Прорыв неизбежен. Но в нём — не только гибель. В нём — и рождение нового.

— Нового?.. — Волох нахмурился. — Что ты имеешь в виду?

— То, что всегда бывает на грани миров, — ответила Мать, проводя ладонью над обережными лентами. Те словно ожили, зашевелились, будто змеи. — Когда один порядок рушится, из его обломков рождается другой. Вопрос лишь в том, кто будет тем, кто удержит равновесие.

Волох задумался. В голове роились мысли, одна тревожнее другой.

— А если позвать других хранителей? — предложил он. — Может, вместе мы сумеем сдержать прорыв?

— Хранители… — Ведающая горько усмехнулась. — Они давно забыли, для чего пришли. Одни погрязли в мелких распрях, другие — в забвении. Лишь немногие ещё помнят свой долг.

— Но ведь есть же те, кто ещё не утратил силу! — настаивал ведун. — Волхвы. Или те, кто охраняет древние рощи…

— Сила есть, — согласилась Мать. — Но хватит ли воли? Прорыв — это не просто волна тьмы. Это испытание для всех, кто стоит на границе. И каждый должен решить: готов ли он отдать всё, чтобы удержать мир от падения.

В избе снова повисла тяжёлая тишина. Угли в очаге покрылись уже белым пеплом, и тени, прежде причудливые, теперь казались зловещими.

— Значит, нам остаётся только ждать? — спросил Волох, с трудом сдерживая раздражение.

— Нет, — твёрдо ответила Ведающая Мать. — Нам остаётся готовиться. Ты, всё-таки, должен найти тех, кто ещё помнит свой долг. А я… — Она на секунду запнулась, — я попробую ещё раз обратиться к Маре. Может, она услышит.

Волох кивнул, понимая, что вариантов у них немного. Он поднялся, чувствуя, как тяжесть предстоящих испытаний давит на плечи.

— Когда ты отправишься? — спросила Мать, глядя ему в глаза.

— Сейчас, — ответил ведун, надевая меховую шапку. — Чем дольше ждём, тем меньше шансов.

— Будь осторожен, — тихо произнесла она. — Тени уже тянутся к миру живых.

Он не ответил. Лишь молча переступил порог, и ночь поглотила его фигуру.

Ведающая Мать осталась одна. Она подбросила в очаг последние щепки, и пламя вспыхнуло ярче, на мгновение разогнав мрак. Затем она закрыла глаза и прошептала заклинание — древнее, почти забытое. Она взывала к Маре — богине смерти и возрождения, хранительнице границ. Но ответом ей была лишь тишина.

Волох шагал по лесу, и ночь обступала его со всех сторон, окутывая плотным, почти осязаемым мраком. Воздух был густым, почти вязким, и каждый шорох в чаще казался приглушённым, будто мир задержал дыхание. Даже ветер не смел шевелить верхушки сосен, застывшие в тревожном ожидании.

Призрачный свет луны скрывали могучие кроны, и он шёл практически на ощупь, почти не видя тропы, но ноги помнили дорогу — ту, что вела к старому, заброшенному селищу на краю болот, где, как он знал, проживал один из древних хранителей.

Волох не боялся ночного леса. Как можно бояться того, что является твоим домом и вотчиной самого Велеса — владыки Навьего мира, древних знаний и самой этой чащи? Если ты верен ему в служении, то он одарит тебя дарами — и духовными, и явьими.

Но чтобы получить их, нужно не побояться встретиться лицом к лицу с миром Нави и его Хозяином — воплощением самой Смерти, сокровенных знаний и мудрости — и бесстрашно выдержать испытание, заглянув этой Смерти в глаза.

Эту инициацию ведун прошёл ещё в молодости. После чего, изменившись внутренне и внешне, стал служить с утроенной силой. Тот хранитель, который посвящал ведуна в сакральные знания, — учитель, чья рука когда-то нанесла на его грудь, руки и лицо знаки посвящения, открывшие путь к Велесу, — принадлежал к великим бессмертным азам.

По поверьям, они жили тысячи, а может, и десятки тысяч лет. И пришли они в этот мир не для того, чтобы наслаждаться плодами прошлых воплощений — хотя по заслугам своим должны пребывать в мире Прави, наравне со светлыми богами: Сварогом, Даждьбогом, Перуном.

Но они выбрали другой путь — путь сохранения и передачи сокровенных знаний об Истине, чтобы никогда не прерывалась цепь передачи от источника Всеведения к людям. Дабы жили они, озарённые светом Истины, а не пребывали во тьме невежества. Именно к Хранителю, инициировавшему Волоха в своё время, он и направлялся — за советом и помощью.

Мать сидела у очага, глядя, как тени от затухающих углей пляшут в странном, тревожном ритме. Она ждала. Ждала знака от Мары или от самой Судьбы.

Ночь тянулась, бесконечно долгая и наполненная незримым движением. Граница истончалась, и Ведающая Мать ощущала это уже физически. Она подошла к столу, где лежали сплетённые ею обережные ленты. Одна из них, самая старая, вытканная ещё её прабабкой из крапивы и серебряной нити, лежала отдельно. Теперь на её поверхности проступил узор, которого раньше не было — бледные, будто выгоревшие на солнце переплетения, напоминающие то ли корни, то ли трещины. Знак. Древний и неизбежный.

Мокошь молчала о конкретике, но говорила языком знаков. Этот узор означал «корень», «основа», «скрытая связь». Мать коснулась его пальцем, и в голове у неё всплыл образ — кромешник.

— Всё‑таки он, — подумала женщина. — Ему предстоит решать судьбы мира.

И тут же поправила себя:

— Не он, конечно, будет решать, а боги. Но от этого духа ручья зависеть будет очень многое.

Она вновь закрыла глаза и погрузилась в созерцание — не внешнего мира, а того, что знали только высшие боги. В созерцание самой себя. Этому её научила прабабка: наблюдать своим внутренним взором всполохи света, постепенно избавляясь от всех ненужных мыслей, погружаясь в себя настолько глубоко, что приходили ответы даже на те вопросы, которые ещё не были озвучены.

Она сидела как изваяние, не шевелясь и практически не дыша, до самого утра. Солнце ещё не встало, но весёлый гомон лесных птиц ознаменовал начало нового дня. Мать открыла глаза. В них не было страха и тревоги. В них читалось спокойствие и непоколебимая вера в промысел богов и свои знания, которые помогут ей в предстоящих испытаниях.

Глава 15

Глава 15

Утро следующего дня выдалось пасмурным и дождливым. Дождь зарядил ещё ночью. Я, лёжа на дне ручья, слышал, как капли бьют по поверхности, создавая непрерывный гул, под который, однако, мне неплохо спалось, несмотря на редкие раскаты грома.

Я вынырнул, когда дождь прекратился — не видел особого смысла сидеть и мокнуть на берегу.

Ветер быстро разогнал тяжёлые свинцовые тучи, и небо распахнулось, словно огромная лазурная чаша, омытая свежестью. Воздух вдруг наполнился запахом мокрой травы и далёкой грозы — острым, пронзительным, будто сама природа вздохнула с облегчением. Капли, оставшиеся на листьях и ветках, заиграли крошечными бриллиантами, отражая вернувшийся свет.

Где‑то вдалеке, за лесом, ещё грохотало — отголоски минувшей грозы не желали сдаваться сразу. Но здесь, у моего ручья, уже царило тихое торжество: свет вытеснял тень, тепло прогоняло холод, а тишина, только что гнетущая, теперь казалась мирной, почти благостной.

От такого великолепия у меня сразу разыгрался аппетит. Я снял с ветки баул, который, к моему удивлению, почти не пропускал влагу и сохранил все продукты в целости. Достал припасы и расположился на берегу. Копчёная кабанятина была безумно вкусной. Я нарезал её тонкими ломтиками ножом, оставленным заботливым Волохом, клал сверху на кусок хлеба и поглощал всё это, прикрывая глаза от удовольствия.

— Эх, сейчас бы кетчупа или горчички! — посетовал я. — Немного, самую малость — и наслаждение было бы совершенным.

Из кустов выбежал любопытный бурундучок и уставился на меня глазками‑бусинами. Потом встал на задние лапки и принялся передними чистить мордочку. Закончив утренние процедуры, он снова уставился на меня, как бы говоря: «Я умылся и тоже готов перекусить».

— Ну, на, — я кинул ему кусочек хлеба, который он тут же подхватил и утащил в кусты.

Я съел ещё один бутерброд и подумал, что надо бы заказать Волоху какой‑нибудь котелок.

— А то такая сухомятка грозит мне проблемами с желудком в будущем. — Я задал вопрос сам себе: — А есть ли он у меня вообще? Анатомию духов ручья нам в школе почему‑то не преподавали.

Изучать её на себе мне, естественно, не очень хотелось. Потом, здраво рассудив, что раз матушка‑природа придумала рот, в который я кладу еду, то наверняка, она позаботилась и о том, где эта еда будет в моём организме какое‑то время храниться.

Я решил не забивать голову дурными мыслями, а лучше исследовать себя на предмет очередных трансформаций. Через несколько минут ощупывания и осматривания со всех сторон пришёл к выводу: трансформации завершились. Во всяком случае, явные. Не считая того, что я снова подрос — мой рост теперь составлял примерно сто восемьдесят сантиметров, чему я был откровенно рад, — других изменений я не нашёл. Теперь я был похож не на смешного карлика с плавником на спине, а на здорового, бородатого мужика, который может и по голове настучать, если кто‑то косо посмотрит на его плавник.

Тем более чешуя, располагавшаяся на плечах, руках, животе и бёдрах, теперь больше напоминала чешуйчатый доспех, который, по моему разумению, будет не так‑то просто пробить. Странно, что она почему‑то отсутствовала на груди и спине. Я предположил, что на то есть причины. Возможно, жизненно важные органы находятся именно в животе, который и защищает эта органическая броня.

Я согнул руку в локте и сжал кулак. Да, бицепс выглядел внушительно, как у настоящего бодибилдера. Впрочем, не только бицепс, но и все остальные мышцы тоже проступили рельефно, налитые силой.

— А как насчёт выносливости? — спросил я сам себя, уже чувствуя азарт. — Вот это мы сейчас и проверим! Пробегусь-ка вдоль берега до моего друга Ичëтика и назад. Это примерно километра полтора в одну сторону.

Нормальная дистанция, решил я и, захватив кусок хлеба для подношения духу воды, двинулся в путь.

Бежать по утреннему лесу, наполненному влагой недавнего дождя и птичьим многоголосьем, было необычайно приятно. Хотя бегом это можно было назвать с большой натяжкой. Я сам себе напомнил соседского алкаша Витю, который каждое утро совершал пробежки до круглосуточного магазина за очередной порцией спиртного и обратно — к своим кентам и собутыльникам. Ноги заплетались, дыхание сбивалось и становилось поверхностным, а локти расходились в стороны, будто я пытался протиснуться сквозь толпу.

— Да уж, — подумал я, останавливаясь и обнимая, как родную, тонкую берёзку, — с ходьбой как‑то попроще было.

С горем пополам пробежав вдоль ручья и речки до намеченного финиша, я остановился и, сложившись пополам, пытался восстановить дыхание. Лёгкие работали как меха в кузне, пытаясь наполнить измученный организм кислородом. Я сел, а потом и вовсе лёг на мокрую от дождя траву. И заметил: капли воды, попавшие с травы на меня, буквально всасывались в кожу, словно это и не кожа вовсе, а какой‑то пористый материал, впитывающий влагу.

— Понятно теперь, почему я никогда не хочу пить, пока нахожусь в воде, — подумал я и попытался встать. Это мне удалось, хоть и не с первого раза.

Я подошёл к реке и, кинув хлеб в то место, где, по моему мнению, обитал дух воды, произнёс:

— Ичëтик, прими подношение от меня!

Вода в том месте, где упал хлеб, забурлила и пошла кругами. Меня обдало волной такой благодарности, что я почувствовал это физически и отступил на пару шагов.

«Жертва принята», — отчётливо прозвучало у меня в голове.

Я не стал здесь надолго задерживаться, развернулся и потрусил обратно к родному ручью.

Обратный путь занял, как я и предполагал, намного больше времени. Но я мужественно и стойко перенёс все тяготы и лишения, выпавшие на мою долю сегодня. Добежав на полусогнутых до ручья, я рухнул в него плашмя, подняв тучу брызг.

Я лежал на поверхности воды лицом вниз, как всплывший утопленник, вот уже полчаса, и думал: «Что это? Слабоумие или отвага? Зачем надо было так себя насиловать? Кому я хотел что‑то доказать? Захочу ли повторить этот эксперимент? Конечно же нет!»

— А придётся, — не согласился со мной мой внутренний голос. Тот мерзкий и гадкий перфекционист и зануда, который поднимал меня в пять утра и, независимо от погоды, гнал на пробежку, а после тяжелого трудового дня заставлял идти в спортзал — таскать разные тяжёлые железные штуки и висеть на турнике до одурения. Тот самый душнила и педант, который ещё в школьные годы, вместо того чтобы, как все нормальные дети, сидеть и играть в приставку или смотреть фильмы, гнал меня в секции фехтования, самбо и бокса. Я узнал этот голос и был не очень рад этому открытию, так как понимал: спокойной жизни мне не видать и в этом моём воплощении тоже.

Что‑то потрогало меня за попу…

Я резко нырнул на глубину и вынырнул в пяти метрах, замахиваясь подобранным на дне булыжником в сторону агрессора.

Напротив меня стояла Веснушчатая и заливалась громким смехом.

— Что… проворонил… кулёма… — прощебетала она в перерывах между приступами.

Я постоял ещё какое‑то время с поднятой рукой, а потом закинул булыжник в прибрежные кусты.

— Ты зачем людей пугаешь? Можно же и ответку получить.

Русалка согнулась пополам от нового приступа:

— Людей?! — кое‑как проговорила она, держась руками за живот. — Где ты тут людей увидел, глупеня?

Я и сам уже понял, что сболтнул лишнего, и попытался выйти из неудобного положения:

— Хорош обзываться уже, сколько можно? — пробормотал я обиженно и, горделиво отвернувшись от неё, сложил руки на груди.

Веснушчатая перестала смеяться, подплыла ко мне, заглянула в глаза и вдруг поцеловала меня своими холодными и влажными губами.

Я остолбенел. Плавник на спине, словно живя своей жизнью, раскрылся, подняв в воздух тучу искрящихся брызг, и снова сложился. Я немного отстранился и посмотрел в её глаза. Два огромных зелёных опала, подёрнутых лёгкой белёсой дымкой, смотрели на меня, и в груди защемило…

— Так вот ты каким Макаром мужиков в реку заманиваешь? — спросил я, сглотнув и в очередной раз мысленно поблагодарив Волоха за подаренную набедренную повязку.

— Ага, — она игриво улыбнулась. — Был бы ты каким-нибудь смердом из окрестного селища — уже б давно раков кормил в ручье.

Она дотронулась до моего лица и серьёзно сказала:

— Ты тёплый. Как человек. И странный. Не похож на духа воды.

— А на кого похож? — спросил я, не в силах оторваться от её гипнотического взгляда.

— Не знаю, — ответила она, проводя пальчиком по моей шее, груди, затем — по покрытому твёрдой чешуёй животу.

— Только слышала я, что грядут времена тяжкие и для духов, и для людей. Мне кажется, ты — предвестник этого. Слишком ты чудной какой‑то.

— Да ладно тебе, — я фальшиво улыбнулся, пытаясь справиться с одновременно настигшим меня странным оцепенением и возбуждением.

— Обыкновенный я, ничего такого особенного во мне нет… И прекращай ты уже эти свои шуточки! — почти закричал я, огромным усилием воли оттолкнув русалку.

Она снова звонко засмеялась:

— А ты молодец! Первый, кто не соблазнился.

Я хотел спросить — первый среди кого? Среди людей или духов? — но не стал. Мне нужно было отдышаться и прийти в себя после такой гипноатаки.

Она снова подплыла, но теперь смотрела иначе: как на равного, а не как на жертву.

— Меня Хозяин наш прислал, — произнесла она почти шёпотом.

— Зовёт тебя к себе. — Положив ладонь мне на грудь, она продолжила:

— За лобасту ответ держать будешь.

— Все уже знают? — спросил я.

Она хмыкнула, криво усмехнувшись:

— А то! Такое не скроешь. — И, приблизившись к самому уху, шепнула:

— Жаль, что ты не всех четверых погубил. Они мою сестрицу изничтожили.

В её огромных глазах стояли слёзы.

Я посмотрел на неё с удивлением. Оказывается, не всё так просто в этом мире. Ох, как непросто…

«Надо же, — пронеслось у меня в голове, — всё как у людей: эмоции, чувства, желания…» Я провёл рукой по её влажным волосам и произнёс:

— Скажи Водяному, что завтра на рассвете буду.

Она коротко кивнула, крутанулась на месте и в мгновение ока растворилась в прозрачных водах моего ручья.

Вот как это у них получается?! В сравнении с русалками я был тяжёлым, неповоротливым увальнем.

Видимо, от пережитых испытаний мне снова захотелось есть, и я неторопливо поплыл к своему лагерю. Было о чём подумать и порассуждать.

— Вот этим и займусь за обедом, — сказал я вслух в предвкушении очередной трапезы. Но аппетит почему-то пропал. Хлеб показался пресным, а мясо — безвкусным. Я сидел и смотрел на прозрачные воды своего ручья, на узкие ивовые листья, плывущие по нему, словно лодьи, и думал о том, насколько сложен и многообразен этот мир. И как уживаются в нём два разных мира: мир людей и мир духов. Насколько сильно переплетаются и как похожи судьбы духов и людей.

Я видел человеческие проявления в них – ненависть в лобастах, напыщенность водяного и веселье, страсть и привязанность русалок. И вдруг осознал: быть может нет, между нами, такой уж большой разницы? Быть может, и люди, и духи — лишь разные грани единого дыхания мира, разные ноты в одной, бесконечной песне бытия?

Погрузившись в прохладные воды своего ручья, я устроился на дне возле старой коряги, и позволил себе немного вздремнуть, унося с собой эти мысли.

Глава 16

Глава 16

Волох смотрел на разгорающийся костёр, протягивая к нему ладони. Ночь выдалась прохладной. После дождя веяло сыростью, и каждый вдох наполнял грудь острым запахом влажной земли и прелых листьев — запах, знакомый с детства.

Языки огня плясали, вырывая из тьмы обрывки реальности: старую, покосившуюся избу, ушедшую в землю по самые окна; тёмный контур сосны вдалеке; россыпь мокрых камней у кромки леса. Треск дров звучал уютно и умиротворяюще, но ведун знал: терять бдительность в этих местах нельзя.

Он шёл весь день и одолел лишь половину пути. Пришлось остановиться на ночлег у старого, заброшенного хутора. Люди отсюда ушли давно, бросив жилища на произвол судьбы. Что заставило их покинуть насиженные места, Волох не знал. Может, болезни или лихие люди, а может, нежить, которая иногда выбирает такие дальние хутора для своих тёмных дел.

Волох сжал пальцы, чувствуя, как тепло медленно проникает в кости. Он знал: это лишь иллюзия покоя. Где‑то там, за кромкой леса, за пеленой тумана, уже скапливалась тьма — не обычная ночная мгла, а нечто более плотное, более сознательное.

Он бросил в огонь ветку, и пламя взметнулось, рассыпав искры. Те взлетели, словно маленькие звёзды, а потом погасли в непроглядной вышине.

Костёр горел, отбрасывая дрожащие тени. Тени шевелились, будто пытались что‑то сказать. Волох прищурился, вглядываясь в их причудливые очертания. Одно напоминало фигуру с посохом, другое — силуэт зверя с горящими глазами.

Ветер прошелестел в ветвях, и на миг ему показалось, что среди всего этого запустения он всё‑таки увидел одинокую фигуру.

Ведун выпрямился, глядя в темнеющую бездну. Как дикий зверь, он втягивал воздух ноздрями, пытаясь учуять опасность, прежде чем станет слишком поздно.

Он снова сел, прислонившись спиной к шершавой бревенчатой стене старого сруба. От ночёвки внутри он отказался сразу: если враг проникнет внутрь, для манёвра места практически не останется. Враг легко сомнёт его в тесном пространстве.

Волох подкинул в костёр ещё дров в костёр и закрыл глаза. Путь к Хранителю отнимал много сил, и требовалось их восстановить. Иначе есть шанс никогда не добраться до цели.

Они пришли перед рассветом. Костёр почти прогорел. Волох уловил их присутствие, как только они появились в пределах прямой видимости. Их было двое, и шли они как раз со стороны дальнего погоста.

«Мертвяки… Хотя нет, один из них не мертвяк, — ведун, всё так же не открывая глаз, прислушался к ощущениям. — Навия! Далеко же она забралась.»

Ближайший возможный переход между мирами, где границы истончаются и при должном умении можно совершить перемещение из Нави в Явь, находится как раз недалеко от ручья кромешника.

Волох приоткрыл глаза и посмотрел на меч, лежавший на коленях. На клинке, ближе к гарде, оранжевым светом светились три руны. Они начинали светиться всегда, когда рядом находилась нежить или посланники Нави. Ведун покрепче сжал рукоять, а другой рукой достал из‑за пазухи небольшой холщовый мешочек и стал ждать.

Холодный свет молодого месяца, пробиваясь сквозь предрассветный туман, создавал иллюзию движущихся фигур — казалось, сами духи ночи танцуют в серебристой дымке. Но ведун отчётливо видел: реальных противников здесь двое, и они заходят с разных сторон, чтобы напасть одновременно, отрезав путь к отступлению.

Скорее всего, твари тоже почуяли, что у костра сидит не простой смертный, который впадает в оцепенение от одного навьего крика, а тот, кто может дать отпор. Поэтому они старались двигаться абсолютно бесшумно, надеясь застать ведуна врасплох.

Дождавшись, когда нежить подберётся на нужное расстояние, Волох метнул мешочек в угасающее пламя и плотно зажмурился.

Яркий свет резанул по глазам даже через закрытые веки. И сразу вслед за этим душераздирающий навий крик обрушился на ведуна с такой силой, что он на мгновение замер, не в силах ничего предпринять.

Но, понимая, что время дорого, он сорвался с места, перепрыгнул через костёр и с ходу атаковал мертвяка. Навию оставил на потом — сейчас она не представляла опасности. Краем глаза Волох заметил её, бьющуюся в предсмертной агонии.

Навии — очень сильные и опасные духи, и справиться с ними в одиночку непросто, но они абсолютно не переносят света: ни солнечного, ни какого‑либо другого, — кроме, разве что, лунного. Свет для них губителен. В этом они схожи с упырями и вампирами. Но если последним свет доставлял чисто физические страдания, то у навий, как духов Навьего мира, он уничтожал само их существо. Они исчезали, растворяясь без следа, словно капли воды на раскалённом камне.

Мертвяк был невероятно силён. Вообще эти твари отличались огромной силой, свирепостью и необыкновенной живучестью. Порой, чтобы убить одного мертвяка, требовались усилия нескольких опытных бойцов. Мечи наносили им небольшой урон, и чтобы справиться окончательно, требовалось отрубить голову или забить осиновый кол в грудь.

Но то — простые мечи. А ведун сейчас орудовал мечом не совсем обычным. При каждом ударе руны на нём вспыхивали ярким оранжевым светом. И если меч задевал плоть мертвяка, тот издавал такой утробный рык, от которого у Волоха волосы вставали дыбом.

Мертвяк пытался отбиваться тяжёлым дрыном, размахивая им с такой силой, что одного попадания хватило бы, чтобы отправить ведуна к праотцам. Но у Волоха было преимущество в скорости. Чем он и воспользовался. Буквально распластавшись по земле, чтобы не попасть под очередной удар узловатой дубины, он молниеносно рванулся вперёд и с силой вонзил меч в живот нежити.

Тот с хрустом вошёл в мёртвую плоть почти до половины и остановился, во что‑то упершись. Тогда Волох изо всех сил рванул меч вверх, рассекая всё, что попадалось на пути, вплоть до самого горла. Мертвяк попытался издать звук, но из рассечённого горла уже хлестала тёмная жижа, а из распоротого живота на землю вываливались внутренности отвратительного зелёного цвета, источая не менее отвратительное зловоние.

Волох выдернул меч и отскочил подальше, чтобы случайно не запачкаться. Мертвяк упал на колени и принялся собирать руками всё, что из него вывалилось, не обращая на Волоха никакого внимания. Тот покачал головой, обошёл его сзади и с одного удара снёс мертвяку голову.

Оставалась навия. Волох посмотрел в её сторону и убедился, что та по‑прежнему там, где её застал «свет Сварога» — самое действенное средство против тёмных духов Нави.

Подойдя поближе, он убедился, что навия ещё жива. Она шипела, издавала непонятные звуки, но в соперники Волоху уже не годилась. Он взмахнул мечом, на котором вновь вспыхнули огненные руны, и опустил его на шею нежити.

Меч опустился с холодным свистом — и навия рассыпалась, не издав ни звука. Лишь лёгкий серебристый туман на миг завис над землёй, а затем растаял без следа.

Волох медленно выдохнул, ощущая, как напряжение покидает мышцы. Но расслабляться было рано. Он огляделся, внимательно вслушиваясь в предрассветную тишину. Лес молчал, будто затаил дыхание. Даже птицы ещё не проснулись.

Он подошёл к костру и подбросил сухих веток. Пламя ожило, жадно облизнуло древесину, разбрасывая оранжевые блики. Ведун присел на корточки, разглядывая остатки нечестивых тварей. Мертвяк лежал в нелепой позе, его изуродованное тело уже начинало чернеть, словно гнилое дерево. От навии не осталось ничего — лишь едва заметный след на траве, будто кто‑то пролил воду.

Ведун поднялся, окинул взглядом окрестности. Вдалеке, за полосой леса, угадывались очертания старого погоста — там, где земля пропиталась вековой скорбью и памятью о мёртвых. Именно оттуда пришли твари. Но что заставило их покинуть привычное логово?

Волох достал из мешочка щепоть сушёных трав, бросил в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, изменив цвет на бледно‑зелёный. В воздухе разлился терпкий аромат полыни и чертополоха. Ведун закрыл глаза, сосредоточился. Перед внутренним взором поплыли образы: тени, скользящие между могилами, неясный силуэт у древнего камня, шёпот на забытом языке…

«Они ищут, — осознал Волох. — Ищут что‑то, что скрыто здесь. Или кого‑то.»

Открыв глаза, Волох заметил, что на востоке уже брезжит рассвет. Небо из чёрного стало серо‑синим, звёзды гасли одна за другой. Время поджимало. Если он задержится тут ещё, возможно, придётся снова ночевать в лесу.

«Нет, — твёрдо решил ведун, — надо выдвигаться сейчас,»

Он собрал вещи, закинул за спину котомку. Меч вложил в ножны, но не стал застёгивать ремень до конца — пусть будет под рукой.

Шагнув в предрассветный туман, Волох направился к лесу. Путь лежал мимо погоста, но он знал, что твари его уже не побеспокоят. С восходом солнца все они прячутся в своих норах от губительного для них света Ярилы — бога‑воина, противостоящего тёмным силам Навьего мира во главе с Кощеем.

Сжав рукоять меча, Волох двинулся вперёд.

Глава 17

Глава 17

Ночь прошла спокойно. Если не считать того, что под утро мне приснился кошмар, в котором меня пыталась соблазнить лобаста. Она протягивала ко мне свои длинные, склизкие руки, обвивала хвостом и лезла целоваться. Я пытался избавиться от цепких объятий нежити и орал на неё благим матом. Но она не обращала никакого внимания на мои вопли и тянула ко мне свои мерзкие губы, сложенные трубочкой и обведённые, почему‑то, ярко‑красной помадой.

— Ну же, милый, — шипела она, обнажая свои острые зубы. — Поцелуй меня…

Я продолжал орать как ненормальный, пока осознание того, что я ору не только во сне, но и наяву, не настигло меня окончательно. Я открыл глаза и понял, что отбиваюсь не от лобасты, а сжимаю в руках кривой и скользкий корень коряги, возле которой облюбовал себе место для ночлега.

Я всплыл на поверхность. Небо на востоке только начинало сереть. Вокруг царили предрассветные сумерки. Серые лунные блики пробивались сквозь густые кроны, выхватывая из сумрака очертания кустов и деревьев.

Тишина. Ни шороха, ни вздоха, ни пения птиц. Мир замер в ожидании нового дня. И только моё прерывистое дыхание нарушало этот первозданный покой.

От пережитого во сне ужаса спать больше не хотелось. Я неподвижно лежал на поверхности воды в тихой заводи моего ручья, смотрел на гаснущие звёзды и предавался размышлениям:

«Почему именно лобаста? Почему не моя подружка‑русалка с веснушками, а эта мерзкая тварь? Почему такой нелепый сон»?

Я вспомнил её губы, обведённые ярко‑красной помадой — деталь настолько чуждая, настолько человеческая, что она выбивалась из жуткого образа нежити. Лобасты не пользуются косметикой. Они не знают помады. Они вообще не знают ничего из мира живых — только голод, только жажда, только тёмное желание убивать.

Тут мне подумалось: была ли это просто игра моего подсознания или же не просто кошмар? Быть может, здесь, в этой реальности, такие сны не приходят сами по себе? Возможно, их посылают, просачиваясь в сознание, намеренно вторгаясь в сновидения, пытаясь сломить дух, потому что по‑другому не получается?

«Надо будет уточнить этот момент у Волоха», — подумал я, выбираясь на берег.

Утренний ветерок обдал моё влажное тело свежестью, прогоняя остатки дурного сна. В лесу защебетали на все лады птицы, провозглашая начало нового дня. А я перед походом к водяному решил немного подкрепиться. Достал из баула припасы и приступил к трапезе. Костёр разводить не стал — котелком я всё ещё не обзавёлся. Да и бродить сейчас по лесу в поисках сухого хвороста не было никакого желания.

«Эх, сейчас бы кофейку себе сварганить, — мечтательно подумал я, — натурального, ну или хотя бы чаю. Можно даже в пакетиках. Можно даже «Принцессу Нури». В данный момент я был абсолютно непривередлив к еде и напиткам».

«Сейчас я даже не отказался бы от того отвара, которым меня угощал Волох», — не унимался я, выражая свои гастрономические предпочтения. Хотя тот напиток показался мне слишком насыщенным и больше смахивал на какой‑то медицинский сбор от простуды и кашля.

Убрав скромные запасы в баул и повесив его на сук, я не спеша зашагал вдоль берега к месту, где мой прозрачный, как слеза, ручей вливается в мутные, неторопливо текущие воды большой реки.

Я дошёл до устья ручья и увидел там мою подружку‑русалку, которая возлежала на прибрежной травке.

— Ну, сколько тебя можно ждать, соня? — спросила она, томно прикрывая глаза и сладко потягиваясь, при этом выставляя напоказ все свои прелести. — И почему пешком? Ты что, плавать разучился?

— Да, вот… — я развёл руками, не зная, что сказать, словно меня уличили в чём‑то непристойном, — решил прогуляться, подышать свежим воздухом.

Веснушчатая покрутила головой и картинно закатила глаза: мол, чего ещё можно ожидать от такого, как я.

— Поплыли к водяному, а то он тебя уже заждался, небось, — сказала она и начала не спеша входить в реку.

Я немного подвис, невольно залюбовавшись её стройной фигуркой.

Она резко повернулась, отчего её длинные, с зеленоватым отливом волосы отлетели за спину, открыв для всеобщего обозрения небольшие красивые груди.

— Ну, что встал как остолбень? — она сделала вид, что сердится. — Или ты вновь бережком пойдёшь, свежим воздухом дышать?

Я спохватился и полез в воду вслед за ней, и мы поплыли к водяному.

Мне не хотелось плыть под водой. Я уже привык, так сказать, к более экологичной среде: к прозрачности моего ручья с его особым запахом, каменистому дну и всей населяющей его живности.

В реке же я чувствовал себя чужим и одиноким. Видимость под водой была практически нулевая, на зубах скрипел речной песок, и вдобавок ко всему накладывалось впечатление от моего первого посещения этого места. Правда, животного ужаса я уже не ощущал, но неприятные ассоциации всё равно присутствовали.

Поэтому я плыл кролем, с размаху загоняя руки в речную гладь и поднимая тучи брызг. Моя спутница уплывала вперёд, потом возвращалась, наматывая круги вокруг меня и всячески поторапливая.

— Ох, где ж ты взялся на мою головушку, — причитала она, недовольно морща носик. — Давай уже, поторапливайся, разлямзя!

Я уже плыл на спине, подложив руки за голову, а мой чудесный плавник служил мне одновременно килем и движителем. Двигаясь волнообразно, он толкал моё тело вперёд так, что я гнал перед собой волну, словно нагруженная песком баржа.

— Хватит уже обзываться, — пробурчал я недовольно, — у меня вообще‑то имя есть.

— Имя! — вдруг осенило меня, и я даже остановился, приняв вертикальное положение. — А скажи‑ка, красотка, как тебя зовут? — спросил я, удивляясь, почему спросить её имя не пришло мне в голову раньше.

— Уж прям и красотка, — засмущалась русалка, поправляя упавшие на лицо волосы. — Меня Купавой зовут. — Она заглянула мне в глаза. — Торопиться нам надо, Сергий, водяной не любит ждать.

— Ну вот, — подумал я, — совсем другое дело, а то обзывается какими‑то непонятными обидными словами, которые и выговорить‑то не просто.

Мы добрались до тихой старой заводи, по берегам которой росли огромные дубы. Их раскидистые ветви сплетались над водой и образовывали огромный зелёный купол, сквозь который и днём вряд ли пробивалось много солнечного света.

На пологом берегу заводи лежала какая‑то большая коряга или корень старого дерева, весь покрытый тиной и наполовину ушедший под воду.

Больше я никого здесь не увидел. Русалка Купава тоже куда‑то уплыла.

Я подплыл к берегу и стоял по пояс в воде, с опаской оглядываясь по сторонам.

Коряга на берегу зашевелилась.

Я отпрянул и уставился на неё, не понимая, что происходит. Плавник на спине разложился и завибрировал. От него по всем членам моего тела потекла уже знакомая энергия света, наполняя меня теплом и заставляя самого мелко вибрировать.

Коряга, словно какой‑то допотопный трансформер, продолжала меняться на глазах, приобретая антропоморфные черты, пока наконец я не узнал в ней моего старого знакомого — водяного.

— Интересно, — подумал я, — он специально для меня это представление устроил? Каждый раз что‑то новенькое.

— Здравствуй, Хозяин рек и озёр! — поздоровался я первым, решив пока не борзеть и не нарываться.

— И ручьёв, — с нажимом произнёс он. — Или ты забыл?

Тон мне его не понравился. И сдаётся мне, что привели меня сюда не на беседу, а на суд. И судья явно не на моей стороне.

«Так, судья есть, подсудимый тоже присутствует, а где же потерпевшие? — Я снова оглянулся по сторонам. — А вот и они! — три лобасты приближались ко мне со стороны моего ручья, видимо, чтобы отрезать путь к отступлению в случае чего».

— И ручьёв, — подтвердил я. — Для чего ты меня позвал, скажешь? — Я старался держать в поле зрения всех четверых.

— Скажу, — ответил водяной, и у меня неприятно заныло под ложечкой. — Кто тебе дал право творить беззаконие в моих владениях? А?

Свет его зелёных глаз, кажется, прожигал меня насквозь, и я почувствовал, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой — словно меня самого превратили в бесчувственную корягу.

— Кто тебе разрешил трогать подвластных мне духов без моего на то разрешения? — голос водяного звучал глухо и раскатисто, будто доносился из глубокого колодца.

Дышать стало неимоверно тяжело, словно меня зажало многотонным прессом.

— Наивный, — подумалось краешком покидающего меня сознания, — возомнил о себе невесть что. Думал, что и с водяным так же легко справиться, как и с лобастами. Супермен тоже мне нашёлся!

— Отвечай! — услышал я, и давление немного спало. Я даже смог вдохнуть немного воздуха. В голове сразу прояснилось, и взгляд приобрёл чёткость.

— Ты! — хрипло произнёс я, не узнав своего голоса. — Ты мне дал такое право, когда поручил следить за порядком. Вот я и следил как мог.

Краем глаза я заметил, как три моих знакомых русалки, спрятавшись под высоким, коряжистым берегом, внимательно наблюдают за тем, что происходит в этом импровизированном зале суда. Кроме того, в стороне от них я заметил ещё одну фигуру в белом одеянии, но разглядеть, кто это, мне мешала полная неподвижность.

— Я‑я?! — выдохнул водяной, видимо, опешив от моей наглости. — Получается, это по моему приказу ты творишь разные непотребства! — Он ударил рукой‑корягой по водной глади, подняв целую тучу брызг.

— Получается так, — я хотел пожать плечами, констатируя этот факт, но у меня ничего не вышло.

— Только это и не непотребства вовсе, — продолжил я, — а соблюдение порядка, который ты сам и установил. — Мне терять было нечего, и я пёр напролом, решив, что лучше, что‑то говорить, чем стоять и молча кивать на все обвинения.

— Да что с ним разговаривать! — злобно зашипели лобасты. — Отдай его нам, за нами отмщение! — Они источали ужасное зловоние, видимо, от сочившейся из их конечностей серо‑зелёной слизи.

Я попробовал пошевелить руками, чтобы запустить волну и размазать всех троих о высокий берег, но руки не слушались, как, впрочем, и всё тело.

— Цыц! — гаркнул водяной и так посмотрел на лобаст, что те погрузились в воду по самые шеи. Водяной перевёл взгляд на меня и вкрадчиво, почти ласково спросил:

— Ну‑ка, растолкуй мне, дух, когда это я повелел тебе погубить лобасту?

Его обманчиво спокойный тон нагонял жути, но мне отступать было некуда, и я ответил:

— Ты приказал мне следить за порядком, Хозяин вод, а та лобаста его нарушила, ступив на мою вотчину без моего на то разрешения и принявшись отравлять в нём прозрачные воды своей вонючей слизью!

— Он не отдал ей человеческого дитя и потом отпустил её! — зашипела одна из лобаст. — А потом, когда мы пришли, он использовал против нас магию света!

Водяной вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа.

— В своём ручье я сам решаю, кого мне отдавать, а кого нет. А что касается магии света, — спокойно продолжил я, выдерживая взгляд водяного, — то она лишь отражение воли того, кто её направляет. Я защищал то, что мне доверено.

Лобасты заёрзали, их склизкие пальцы вцепились в края камней, глаза пылали злобой, но ни одна не решилась подать голос. Водяной медленно повёл головой, оглядывая их, и в его взгляде читалась немая усмешка — он знал цену их ярости.

— В нём нет никакой вины, — услышал я спокойный, удивительно мелодичный голос.

Водяной повернул голову в сторону говорившей и, к моему удивлению, ответил спокойно, как бы оправдываясь:

— Он играет с силами, которые не до конца понимает, — медленно проговорил он. — Свет гаснет, но тьма остаётся. И если в Нави прознают…

— Он в своём праве, — с нажимом произнесла светлая сущность. — И лобасту убил не он, а человек — ведун Волох.

Водяной приподнял бровь, словно оценивая её слова, и посмотрел на меня.

Я утвердительно кивнул.

— Что он там делал? — спросил водяной.

— Подношение мне принёс, — буркнул я. Мне неистово хотелось разглядеть моего защитника, но голова по‑прежнему не поворачивалась.

В глазах водяного мелькнуло что‑то похожее на одобрение.

— Ты говоришь смело, — произнёс он наконец. — Но смелость без мудрости — как огонь без дров. Пламя будет ярким, но недолгим. Ты уверен, что знаешь, что защищаешь?

Я помолчал несколько мгновений, подбирая слова.

— Я знаю, что не отдам то, что живёт под моей опекой. Ни вам, ни тьме, ни самой Нави.

Водяной же лишь кивнул — едва заметно, почти неощутимо.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так. Но помни: за всё приходится платить. И однажды ты ответишь за свой выбор.

Я выпрямился, чувствуя, как в груди разгорается тот самый свет — не яркий, не слепящий, но твёрдый, как камень в основании русла.

— Я готов ответить. Но не раньше, чем придёт время.

Невидимые оковы спали — словно тяжёлый груз свалился с плеч и давление исчезло без следа. Сам водяной погрузился в воду и растворился в ней, будто его никогда и не было. Впрочем, как и все остальные. Я стоял один посреди заводи и думал только об одном: кто эта загадочная девушка в белом одеянии? И почему она вступилась за меня?

Глава 18

Глава 18

Волох добрался до места, где жил хранитель, когда багровое солнце уже коснулось золотистых верхушек сосен окрашивая лес в тёплые оттенки.

Под ногами чавкала раскисшая, пропитанная влагой земля, а воздух был настолько влажным, что одежда ведуна сразу пропиталась этой влагой, прилипая к телу и сковывая движения.

Он остановился и огляделся.

«Как же он тут живёт»? — подумал ведун о своём учителе и поёжился. Близость Больших болот наполняла всё вокруг сыростью и гнетущим чувством, что за ним наблюдают. Он снова оглянулся, но за спиной была лишь серая пелена тумана, ползущего от старого оврага, да кривые, словно скрюченные пальцы, берёзки.

Он узнавал эти места — и вместе с тем они казались ему незнакомыми. Вдалеке, в разрывах сплошной череды деревьев, он уже видел небольшую гору, поросшую редким ельником, — в чреве которой, в тёплых и сухих пещерах, проходило его ученичество. Только в пору его юности лес был гуще, и трава зеленее, и дыхание Больших болот почти не ощущалось. А сейчас болота приблизились к горе почти вплотную, поглотив и старое селище, и его угодья.

Волох обошёл гору и с южной её стороны увидел чёрный зев пещеры. Сердце защемило. Здесь прошла его молодость. Здесь ему показали путь, по которому он следует до сих пор, и, если богам будет угодно, то не свернёт с него до самой смерти.

Ведун медленно подошёл ко входу, осматривая окрестности. Хотя следов пребывания человека он не обнаружил, кроме разве что трёх идолов, расположенных чуть поодаль, но почувствовал присутствие незримой силы и, конечно, догадывался, кому она принадлежит.

Он сделал шаг и ступил на каменистый пол пещеры. Сердце забилось сильнее, готовое вырваться из груди. Волох прошёл вглубь в полной темноте. Но ему не нужен был свет, чтобы освещать путь. Он помнил здесь каждый камень, каждую трещину в скале — он знал, где можно выпрямиться во весь рост, а где лучше пригнуться, чтобы не расшибить голову. Он помнил здесь всё. И сейчас, оказавшись в этой темноте, Волох вдруг снова почувствовал себя юношей, который боится сделать лишний шаг без окрика наставника.

— Ты всё-таки не забыл дорогу домой, Волох, — проскрипел чей-то старческий голос.

Ведун вздрогнул. Он узнал бы этот голос из тысяч других — голос наставника. Того, кто стал ему не только учителем, но и отцом, матерью и другом.

В одном из дальних гротов пещеры, где стены были неровными и шероховатыми, а потолок низким, почти нависающим над головой, стоял хранитель.

Он выглядел так же, как в день их последней встречи много лет назад: седая борода аккуратно подстрижена, глаза — ясные и пронзительные, несмотря на возраст, а в руках — неизменный дубовый посох с вырезанным на навершии символом Древа Жизни.

— Учитель... — выдохнул Волох, и голос его дрогнул.

Хранитель улыбнулся и протянул руку, коснулся плеча ведуна — ладонь была тёплой.

— Ты вырос, мальчик мой, — тихо произнёс он. — И пришёл не просто так. Рассказывай.

Волох сглотнул, пытаясь унять волнение. Он окинул взглядом грот: тот выглядел точь-в-точь как во времена его молодости — обжитым, но без излишеств. У дальней стены располагалось простое ложе из еловых веток и старого войлока, рядом — грубо сколоченный деревянный стол с парой табуретов. На столе — восковая свеча, миска, ложка, нож.

В глубине виднелись всё те же странные знаки, высеченные прямо в камне, — круги, переходящие в спирали, руны, складывающиеся в знакомые узоры. Воздух здесь был чище, чем снаружи, — без болотной гнили, но с лёгким привкусом озона, будто после грозы.

— Навь, — глухо сказал он. — Она снова рвётся в наш мир. Границы истончаются. Ведающая Мать сказала, что Мокошь предупредила её о скором прорыве. Я видел навий у заброшенного хутора, видел, как они что-то ищут.

— Ведающая Мать, значит, — задумчиво повторил хранитель. Потом сделал знак рукой, предлагая присесть за стол. Достал откуда-то кусок хлеба, вяленое мясо и кувшин с каким-то напитком. В животе у Волоха заурчало, и он только сейчас осознал, насколько проголодался за долгие часы пути.

— Я помню её ещё белобрысой девчонкой, — продолжил он, разливая по деревянным кружкам тёмный напиток, который оказался квасом.

У Волоха мурашки пошли по телу. Он никак не мог привыкнуть к тому, насколько древним был его наставник. И Ведающая Мать. Ведь ей, по словам хранителя, уже пара веков. Во всяком случае, когда Волох увидел её в первый раз, она выглядела точно так же, как и сейчас, ничуть не изменившись. Хотя прошло с тех пор три десятка лет — это точно.

Волох и сам пользовался практиками омоложения и трансформации тела, которые дал ему наставник и которые, согласно его словам, способны не только продлить жизнь, но и обратить вспять процессы старения. Ведун в свои неполные пятьдесят выглядел едва ли на тридцать и чувствовал себя великолепно. Но всё равно это не шло ни в какое сравнение с возможностями Матери, не говоря уже о хранителе, возраст которого терялся в глубине веков.

«Бессмертные азы, — подумал ведун. — Сколько их осталось на нашей земле? Насколько тяжело нести это бремя, сознательно отказываясь от перерождения в новом теле в мире Яви или даже от нетленного светоносного тела Прави? Для чего такие жертвы?»

Волох терзался этим вопросом долгое время, но осознание пришло только сейчас. Он поднял голову и посмотрел на своего наставника совсем другими глазами.

Любовь — вот причина всего! Любовь и сострадание ко всему живому, даже к тёмным духам Нави. Именно эти чувства двигали им и другими бессмертными. Желание помочь каждому существу во всех мирах. Научить законам мироздания всякого, кто готов их принять.

— Прорыв неизбежен, но это не конец Явьего мира, — сказал хранитель. Он встал, подошёл к почти потухшему очагу и подбросил туда несколько небольших поленьев. Пламя начало разгораться с новой силой. Наставник поставил на огонь котелок с водой, снова сел за стол и продолжил:

— На моём веку их было... — он задрал голову вверх и прикрыл один глаз, считая, — много, — видимо, сбившись со счёта, сказал хранитель: — Да, очень много.

— Куда только смотрят светлые боги, — с досадой сказал ведун.

И тут же получил деревянной ложкой, оказавшейся в руке хранителя, по лбу.

Звук получился неожиданно громким, а удар болезненным. Волох схватился за лоб, а наставник удовлетворённо кивнул.

— Ну-ка, поведай мне, старику, о каких богах речь? — спросил хранитель почти ласково.

Волох всё ещё растирал ушибленное место, пытаясь сообразить, какого ответа ждёт от него учитель.

— О богах Прави, конечно, о ком же ещё. Ай! — второй удар пришёлся по подставленной руке, прикрывающей многострадальный лоб.

Хранитель встал из-за стола, взял с полки небольшой холщовый мешок и высыпал его содержимое в закипающий котелок. По пещере распространился привычный запах сухих трав: зверобоя, мяты, тысячелистника. Постояв немного над очагом и прочитав какой-то заговор, он снял с огня котелок и поставил его на стол. Затем поставил туесок с мёдом, на котором было изображено Древо Жизни.

— Разлей-ка отвар по чашкам. — произнёс хранитель, пристально глядя ведуну в глаза.

— Бог един по своей сути и многообразен в своих проявлениях, тебе ли этого не знать, Волох, — медленно произнёс хранитель и отпил из своей чашки целебный отвар.

Волох поднёс к губам чашку и вдохнул полной грудью густой аромат травяного чая.

Странно, но мысли ведуна сейчас были не о богах и даже не о саднящем лбе. Они были далеко отсюда... во времени, но не в пространстве. Он вспомнил аромат этого напитка из далёкого прошлого. Наставник всегда заваривал его, когда учил различным премудростям за этим столом, и эта ложка... Сколько раз он получал ею по лбу!

— Велес премудрый! Учитель никогда ничего не делает просто так. Он хочет, чтобы я вспомнил... — Волох замер, погружаясь в воспоминания.

Память услужливо предоставила ведуну картину его юности, где он сидит за столом на этом самом месте и слушает поучения учителя:

— Запомни: Верховный бог Род — это родоначальник, творец и повелитель всего живого. Сам он не имеет тела и представляет собой бестелесный дух, существующий повсюду, не сотворённый и не имеющий начала и конца. В его управлении жизнь и смерть, изобилие плодов земных и нищета. Ему подвластно всё. Его никто не видел, но он видит всех. Далее идёт Сварог, проявленный в четырёх ипостасях: Сварог, Коляда, Ярило и Даждьбог.

— А как же ты говоришь, что Сварог — сын Рода, ежели у Рода жены отродясь не было? — перебил наставника юноша.

Бац! Деревянная ложка стукнула его по лбу. Малец схватился за лоб и принялся его растирать. А учитель продолжал как ни в чём не бывало:

— Ты должен слушать, а не только слышать, и разуметь своим умишком, что Сварог — это Род, и Даждьбог — это Род, и другие боги — это тоже Род. Даже ты, такой немощный и в уме, и в теле — тоже Род.

Наставник заглянул в глаза своему ученику, пытаясь понять, осознал ли тот суть сказанного, и, покачав головой, продолжил:

— Род — это всё вокруг, всё Трёхмирье наше — это Род. Мы не можем охватить своим умом, как это возможно. Нашему уму нужно сначала представить форму и дать ей имя, иначе не получается. И поэтому наш творец и создатель является пред нами в образе различных богов, наделённых разными силами и возможностями. Понятно теперь?

— Понятно, — произнёс вслух Волох.

Наваждение спало, и теперь он отчётливо представлял своё место в этом мире и то, что он должен делать. Странно, что для этого ему понадобилось прожить почти полвека.

Хранитель понимающе смотрел на своего ученика. Он знал, что для принятия Истины требуется прожить не одну жизнь. И поэтому не стал говорить ему о том, что Волоху понадобилось на это четыре воплощения.

Понимание того, что всё есть Род, перевернуло его сознание. Теперь он знал, что Явь, Навь — всё едино. И вся эта борьба Света и Тьмы — всего лишь игра Всевышнего с самим собой. И он — часть этой игры. Игрок, которому предстоит всего лишь сыграть свою роль, только и всего.

От этого осознания пришло спокойствие. Он поднял глаза на хранителя и спросил:

— Когда мне выдвигаться?

— Отдохни сегодня, — ответил наставник. — А потом я скажу тебе, когда и куда тебе надо идти.

Глава 19

Глава 19

Все эти утренние приключения и злоключения разбудили во мне зверский аппетит.

Я добрался до своего лагеря, насобирал дров и разжёг огонь. Беспокоясь о своём здоровье, решил разогреть сегодняшний обед.

Заглянул в баул и достал оставшиеся продукты. Сегодняшний обед состоял из копчёной рыбы, сыра и мёда. Также присутствовала небольшая краюха хлеба. Я вздохнул и опечалился:

— Да, разогревать‑то особо и нечего, кроме разве что копчёной рыбы. Запасы подходили к концу.

И тут меня посетила одна идея…

Я забрался в ручей, где под высоким бережком ещё несколько дней назад заприметил огромных раков.

Раки были действительно крупными — таких в прошлой жизни я не видел никогда. Они больно щипались клешнями и ни в какую не хотели покидать свои уютные норки, цепляясь за стенки и упираясь в них всеми конечностями. Но сила и настойчивость были на моей стороне, и я, наловив с десяток крупных особей, побросал их на зелёную травку рядом с костром.

Они оказались довольно шустрыми, пытаясь разбежаться кто куда. Но, благо, кострище было обложено по кругу крупными камнями, и мне не составило труда переловить их по одному и покидать в затухающий костёр.

Смотреть, как бедные членистоногие заживо корчатся в огне, судорожно хватая клешнями раскалённый воздух, было зрелищем не для слабонервных. Несколько секунд отчаянной борьбы — и вот их панцири раскалились докрасна, а судорожное шевеление конечностей прекратилось, сменяясь тихим шипением и запахом горелого хитина.

«Так даже лучше, чем медленно вариться в кипятке,» — подумал я, словно пытаясь оправдать этот варварский способ приготовления пищи. Вдобавок ко всему мой желудок отозвался голодным урчанием, и это помогло прогнать остатки сомнений.

Аромат стоял потрясающий, да и вид самих раков вызывал повышенное слюноотделение. Достав их из кострища и разложив на плоском камне, я на секунду залюбовался плодом своего кулинарного творчества. Потом взял одного и, аккуратно разломив панцирь, достал белое сочное мясо.

Откусив кусочек, я закрыл глаза. Вкус оказался неожиданно насыщенным — сладковатым, с небольшим привкусом речной свежести и чего‑то неуловимо дикого. Единственное, чего не хватало, — соли, хотя в последнее время я начал привыкать к её отсутствию.

Я быстро расправился с остальными раками, а также не забыл про рыбу, которую подогрел на остывающем костре, нанизав на небольшую рогатину.

Всё напряжение последних часов будто растворилось в этом мгновении: тепло костра, сытость и тишина леса вокруг.

Я разлёгся на свежей зелёной травке, засунул в рот травинку, заложил руки за голову, закинул ногу на ногу и принялся философствовать. Я любил философствовать именно когда сыт, потому что на пустой желудок все мысли сводились только к тому, чем этот самый желудок набить.

Я думал о том, что не хотел бы в следующей жизни воплотиться в рака. Так себе перспектива, честно сказать: ест какую‑то тухлятину, живёт в тёмных норах, а потом ещё и сожрут тебя, предварительно изрядно помучив. Хотя сама теория о переселении душ мне нравилась, так как отвечала на многие вопросы, на которые другие религии ответить не могли. Например, почему болеют дети или как так получается, что плохие живут хорошо, а хорошие — плохо.

А ещё в той, прошлой моей жизни у меня был друган Лёха Плотников, который разбирался в этой теме на раз‑два. И даже ездил в Индию и жил там в каком‑то ашраме несколько лет. А по приезде рассказывал интересные вещи — вроде того, что когда‑то давно, больше двадцати тысяч лет назад, племена ариев (наших предков), обитавшие тогда на Северном Урале, двинулись на восток, юг и запад.

Те, кто пошёл на восток, осели в Индии; ушедшие на юг — в Иране и его окрестностях; а те, кто двинулся на запад, стали славянами, прибалтами и другими народами. И разговаривали они все на одном языке — санскрите, который сохранили в неизменном виде только индусские брамины.

И когда один такой индус приехал к нам на русский север, то очень удивился, почему большинство названий рек, озёр и других топонимов местные жители произносят на санскрите, и свободно переводил эти названия, а потом и вовсе, после непродолжительной практики, заговорил по‑русски, отказавшись от переводчика.

И Лёха приводил примеры, а я всё больше удивлялся, как такое возможно, и поражался Лёхиным познаниям в этой области.

— Вот наш славянский бог Вышень — это кто? — задавал он мне каверзные вопросы и сам же на них отвечал. — Это индийский бог Вишну.

— А Крышень? — как бы проводя аналогию с первым вопросом, спросил он.

Я наморщил лоб и задумался:

— Крыше‑е‑ень, — протянул я, напряжённо размышляя. — Это Кришна, что ли?

— Правильно! — Лёха похлопал меня по плечу, подтверждая мои успехи на этом поприще.

— И таких совпадений в наших языках — тысячи! — сообщил Лёха и для пущей убедительности поднял указательный палец вверх.

Солнце поднялось уже высоко. Стало припекать, и я решил спуститься к ручью, чтобы немного охладиться.

Погрузившись в его прохладные воды, я ощутил невероятную свежесть и лёгкость. Прохладная вода обволокла тело, а лёгкий поток мягко толкал в бок, будто приглашая проплыть хотя бы пару метров.

Я глубоко вдохнул и погрузился с головой — под водой звуки стали глухими, а мир вокруг окрасился в прозрачно‑бирюзовые тона. Зачем я задержал дыхание, для меня было загадкой: ведь я могу спокойно дышать под водой. Видимо, сработали старые человеческие рефлексы и инстинкты.

Я медленно выпустил воздух из лёгких и вновь вдохнул полной грудью — только уже водой, и не почувствовал никакой разницы.

«Странно, как это работает? — в очередной раз задал я себе вопрос и, снова не найдя ответа, решил больше на эту тему не заморачиваться. — Работает — и слава богу!»

Сквозь толщу воды виднелись гладкие камни на дне, среди которых сновали мелкие рыбки. Одна любопытная серебристая рыбка — моя старая знакомая, которую я чуть не проглотил, — подплыла совсем близко, едва не коснувшись моего носа, а потом метнулась в сторону, сверкнув на солнце.

Вынырнув, я провёл руками по лицу, стряхнул капли и огляделся. Берега ручья заросли ивняком и камышом, их отражения дрожали на поверхности воды, создавая причудливые узоры. Где‑то неподалёку куковала кукушка, а над водой кружили стрекозы — их прозрачные крылья переливались на солнце.

Я поплыл вдоль ручья, позволяя течению слегка подхватывать меня. Вода была настолько чистой, что видно было каждый камешек, каждую веточку на дне. В некоторых местах дно резко уходило вниз, образуя небольшие омуты, и тогда вода становилась тёмно‑изумрудной, манящей.

Наконец я выбрался на берег. Капли стекали по коже, вызывая лёгкую дрожь, а тёплый воздух тут же начинал их испарять — от этого по спине пробегали мурашки. Я с удовольствием растянулся на прогретой траве у кромки воды.

Солнце припекало уже вовсю, но теперь это не раздражало — после купания жара ощущалась по‑другому: ласково, почти дружелюбно. Я лёг в тени большой ивы, закрыл глаза, слушая журчание ручья, шелест листьев и далёкие птичьи голоса. В этот момент не хотелось никуда идти или плыть — только лежать и впитывать тишину, покой и эту простую, но такую нужную свежесть летнего дня.

«А жизнь‑то налаживается,» — успел подумать я, прежде чем погрузиться в сладкую дрёму.

Кто‑то схватил меня за обе ноги и с силой швырнул в ручей. Сгруппироваться времени не было, и я плюхнулся, ударившись пузом о воду и подняв миллионы брызг.

Уже под водой я смог сориентироваться, оттолкнулся от дна, отплыл на безопасное расстояние и вынырнул. Вид, как мне казалось, у меня был очень грозный: в руках два булыжника, поднятых со дна, раскрытый плавник. Правда, потом пришло осознание, что более сокрушительный урон я нанёс бы противнику, не бросая в него камни, а применив магией воды и света.

Через секунду я понял, что нападать на меня никто не собирается, потому что со стороны «нападавших» слышались не грозные выкрики, а звонкий, заливистый смех.

В стороне от меня, по пояс в воде, стояли и ухохатывались три мои знакомые русалки. Они держались за животы, сгибаясь пополам от смеха, и изредка тыкая в мою сторону пальцами.

— Вот же ж сучки такие! — начал закипать я. — Сейчас я вам покажу, как из меня лоха делать!

Я приблизился к ним как ни в чём не бывало, а потом резко ударил обеими ладонями по воде.

Даже я не ожидал такого эффекта… Трёхметровая волна подхватила всех троих, словно ивовые листья, и, прокатив на самом гребне, мягко уложила на песочек в метрах пятнадцати от берега. Русалочьи визги и писки во время этого короткого путешествия заставили заткнуться всех певчих птиц в округе.

— Ты что это творишь, мордофиля? Чуть не угробил нас всех! — сразу запричитала веснушчатая, вставая с песка и собирая разбросанных по всему берегу рыбок и прочую живность. Остальные русалки тоже кинулись ей помогать, и всем троим было уже не до смеха.

Меня вполне устроила их реакция, и поэтому я, назидательно подняв палец вверх, произнёс:

— А это чтобы вам в следующий раз неповадно было.

— Да мы же просто пошутить хотели, — обиженно сказала та, что с ленточкой в волосах.

— Я тоже пошутил, — пожав плечами и сделав невинное лицо, сказал я. — Вы что же, шуток не понимаете, что ли? Мне кажется, было весело.

— Да поняли мы тебя, Сергий, — сказала третья, самая красивая и, видимо, самая умная из них. — Не будем мы больше над тобой такие шуточки шутить. Ты на суде у водяного показал себя, и мы это оценили.

— Да что я там показал, — смутился я. — Стоял как пень, даже пошевелиться не мог.

— У водяного не забалуешь, — серьёзно произнесла русалка Купава, потом, подплыв вплотную и заглянув мне в глаза, продолжила: — Было оценено не что сделано, а что сказано, понятно тебе? — Она постучала своим пальчиком мне по лбу.

Подплыли остальные и встали по бокам от меня.

— Слово не воробей, дух Сергий, ты же знаешь, — сказала красивая и положила руку мне на грудь. — С тебя теперь и спрос другой — по словам твоим.

Я судорожно начал вспоминать, чего я такого ляпнул, и отметил для себя, что в этом мире за базаром надо следить.

— Дык… Я от своих слов и не отказываюсь, — проговорил я, пытаясь вспомнить весь наш разговор с водяным и одновременно стараясь не смотреть на всё то великолепие, которое меня окружало с трёх сторон.

— Вот блин, так можно и косоглазие себе заработать, — подумал я, и от такого напряжения мысли и воли мой плавник раскрылся, показывая себя во всей красе.

Глава 20

Глава 20

— Девчонки, — я положил руки на плечи двум крайним русалкам, как бы замыкая круг, — если вам нужна моя помощь или защита — обращайтесь. Чем смогу — помогу.

Русалки переглянулись и звонко засмеялись.

— Что опять не так? — я убрал руки с их плеч и нахмурился.

Купава подплыла ко мне вплотную и обняла за шею:

— Всё так, Сергий, просто говор у тебя странный, не из этих мест, и словечки проскакивают ненашенские. — Она потеребила волосы у меня на голове.

— Правильно про тебя Берегиня сказала: чудной ты и добрый, как человек, не как дух.

— Берегиня? — переспросил я, живо представив ту светлую фигуру, что вступилась за меня на суде у водяного.

— Да, Берегиня, — повторила русалка. — Ещё она сказала, чтобы мы в случае чего к тебе, под твою защиту плыли, потому как ты — защитник.

— Защитник? — удивился я. — Какой такой защитник? Защитник чего?

— Мы и сами не поняли, — развела руками Купава.

— А почему я добрый как человек? И кто такая эта Берегиня?

Русалки снова переглянулись, но смеяться уже не стали, а просто синхронно покачали головами.

— Ох, точно ты не нашенский, Сергий, — сочувственно сказала веснушчатая. — Ну да ничего, в этом мы тебе поможем, не сомневайся.

Тут меня посетила одна идея:

— А поплыли ко мне в гости. Я вас вкусняшками угощу и там мне всё и расскажете!

— Вкусняшками? Это что, водоросли какие-то? — с недоумением спросила русалка с ленточкой в волосах.

Я рассмеялся и, махнув им рукой, поплыл в сторону своего лагеря.

Прибыв на место, я выбрался на берег и принялся деловито добывать огонь с помощью кресала. Все три мои новые подружки выбрались вслед за мной и остановились, уставившись на меня ошалевшими глазами.

— Ты это… — проговорила Купава, — ты это чего удумал?

Сухой мох сначала подёрнулся лёгкой белой дымкой, а потом вспыхнул, выбросив вверх яркие языки пламени. Я подбросил сухих веток в разгорающийся костёр и посмотрел на русалок. Те стояли не двигаясь, заворожённо глядя на огонь.

— Вы проходите, располагайтесь, а то стоите как три тополя на Плющихе, — произнёс я и полез за баулом, висевшим на сосне.

Русалки, с опаской покосившись на огонь, молча расположились на травке в метрах двух от него.

— Давайте для начала познакомимся, а то в прошлый раз нам помешали. Как меня звать, вы знаете, я же знаю только одну из вас. — Я посмотрел на ту, что с ленточкой в волосах.

— Меня зовут Ярина, — сказала она, не в силах оторвать взгляд от огня.

— Ух, красивое имя, — сказал я, доставая из баула хлеб и сыр.

— А тебя, красавица? — я перевёл взгляд на третью русалку.

— Меня зовут Ведяна, — ответила она и потупила взгляд.

— Ведяна, — повторил я. — Это от слова «ведать», что ли?

— Всё верно, — ответила за неё Купава. — Она из нас всех самая мудрая.

— И красивая, — хотел добавить я, но не стал, чтобы не обидеть остальных. Старая обида на неё прошла без следа, как будто и не было её совсем.

— Что ты собираешься делать? — спросила Купава.

— Сейчас увидите, — ответил я, нарезая хлеб и сыр тонкими ломтиками. — Лучше объясните мне слова этой вашей берегини. Почему я добрый как человек? — Я растревожил костёр веткой, отчего в вечернее небо взлетел сноп искр. Русалки отшатнулись, но остались сидеть на местах.

— Для нас самих это загадка, — сказала Ярина. — От людей мы ничего хорошего не видели. Боятся нас люди. Оттого только страх и ненависть от них исходят.

— Дык, конечно, за что вас любить-то? Если вы любого под воду утащить можете, — проговорил я, глядя, как угли в кострище покрываются белым пеплом, доходя до нужной кондиции.

— Не любого, — запротестовала Ведяна. — А только того, кому на роду написано быть утопленником.

— И кто же знает, кому там что написано?

— Нам Водяной говорит, а откуда он знает — то нам не ведомо.

— Мы ведь не только людей топим, но и помогаем им, — вступила в разговор Купава. — По указу Берегини орошаем поля влагой, и от нас зависит, насколько земля будет плодородной.

— Понятно, — сказал я. — А расскажите теперь, кто такая эта ваша Берегиня?

— Берегиня — это малая богиня наших земель и вод. Наша хранительница и защитница. Она хранит память рода людей и духов. Берегиня помнит имена всех, кто жил на этой земле, кто молился у этого берега, кто был похоронен по правилам. Эта память даёт ей силу, которой нет у навьев: у навьев — забвение и холод, у Берегини — память и тепло рода, — ответила Ведяна, внимательно следя за моими манипуляциями.

А я тем временем разложил бутерброды прямо на затухающие угли, и как только сыр на них начал плавиться, достал и раздал их русалкам.

Те с опаской приняли угощение, однако пробовать не спешили.

— Ну что же вы стесняетесь? Пробуйте, — предложил я.

Купава поднесла бутерброд к лицу и втянула воздух своим курносым носиком.

— Ух ты, пахнет вкусно, — сказала она и откусила маленький кусочек, а потом и вовсе засунула весь бутерброд в рот и принялась с наслаждением жевать.

Остальные участницы трапезы, глядя на неё, тоже попробовали угощение и, видимо распробовав, с большим удовольствием съели всё до последней крошки.

— И вправду вкусняшка, — восторженно выразила общее мнение Купава, закатив глаза от наслаждения.

— Слушай, Сергий, а дух ли ты? — спросила Ярина, внимательно меня разглядывая.

Я посмотрел на неё, потом перевел взгляд на ночное небо, просматривавшееся сквозь тёмные кроны деревьев. Оно было усыпано мириадами звёзд. Я знал, что многих из них уже не существует — уже многие миллионы, а может, и миллиарды лет, — но они расположены так далеко, что их свет всё ещё идёт сквозь пустоту, достигая моих глаз, будто послание из прошлого.

И в этот миг меня охватило странное ощущение: я сам словно стал такой же звездой.

Где‑то там, в том мире, откуда я пришёл, меня больше нет. Возможно, для кого‑то я исчез в один миг — так же внезапно, как гаснет далёкое светило. Может, кто‑то ещё помнит меня, хранит в памяти образ, который уже не соответствует реальности. Они видят «меня» — но это лишь отблеск, след, оставленный когда‑то давно. Как звёздный свет, что идёт через века.

А здесь, под этими деревьями, у этого ручья, я ЕСТЬ. Я дышу, чувствую тепло земли под спиной, слышу шелест листвы, вижу эти звёзды — уже не оттуда, не из прошлого, а СЕЙЧАС, в настоящем. И вообще… То моё прошлое — это будущее для этого настоящего. И от этого всего, если сильно замудряться, может поехать крыша.

Но что, если и это — лишь иллюзия времени? Что, если, где‑то ещё, в каком‑то другом месте, кто‑то другой тоже смотрит в небо и думает обо мне — о том, кого уже нет, но чей след всё ещё живёт в чужом сердце?

Я улыбнулся этой мысли. Мы все — как звёзды: можем угаснуть, но остаёмся в пути. В воспоминаниях. В свете, что продолжает идти. В том, что мы оставили после себя.

И пока я здесь, под этим небом, я выбираю БЫТЬ. Не отблеском прошлого, не памятью о ком‑то, а живым, настоящим — здесь и сейчас. Как эти звёзды, что светят мне сквозь вечность.

Я посмотрел в ярко-жёлтые, как у кошки, глаза Ярины и сказал:

— Теперь я дух, но в прошлой жизни им не был.

— Оно и видно, — пропела тоненьким голоском Купава. — То-то ты так лихо с огненной стихией обращаешься и железо без опаски в руки берёшь. — Она указала пальчиком на нож.

— Мы вот к железу даже притронуться не можем и с огнём дружбу не водим.

— Ещё и магией воды и света обладаешь, — добавила Ведяна. — Хоть мы и тоже духи воды, но до тебя нам далеко. И хоть ты простоват для духа, но с твоими умениями выглядишь грозным соперником. Потому и Берегиня заступилась за тебя на суде и наказала нам тебя держаться. Потому как видит в тебе нашего защитника.

Мысли, озвученные Ведяной, нашли понимание и у других русалок. Они дружно закивали в знак согласия.

— Ну, возможно, это и так, — согласился я. — Но только не хочу я быть лохом в этом мире.

— Кем? — переспросила Купава.

— А, ну, этим… простаком, — сказал я, подбирая нужное слово. — И поэтому расскажите мне, красавицы, об этом мире. Куда я попал?

— А у тебя ещё вкусняшки есть? — спросила предприимчивая Купава.

Я задумался.

— Мёд будете?

— Мёд будем! — хором ответили русалки и закивали. Видимо, мёд они пробовали — раз так живо отреагировали.

Я достал из баула туесок с мёдом и поставил перед ними. Все трое стали по очереди опускать в него пальчики и с огромным удовольствием облизывать. А я подумал, что с завтрашнего дня придётся опять садиться на раковую диету.

Покончив с мёдом, они уставились на меня в ожидании вопросов.

— Скажите мне, куда я попал? — спросил я первое, что пришло в голову.

Русалки переглянулись и пожали плечами, не понимая, видимо, сути вопроса.

— Ну, Волох, ведун, что-то говорил о какой-то Нави и Яви, — сделал уточнение я.

— А-а-а, — протянули они хором. — Теперь понятно.

Я заметил, что русалки очень часто отвечали и жестикулировали синхронно, словно были единым организмом, управляемым коллективным разумом, наподобие пчелиного улья. Во всяком случае, именно так мне и показалось — слишком уж слаженно они двигались, слишком согласно отвечали, будто репетировали каждое движение, каждое слово годами.

Ярина посмотрела на Ведяну, и та едва заметно кивнула. Я уже разобрался в их иерархии и знал, что Ярина у них главная, Купава отвечает за связи с общественностью, а Ведяна, как самая умная и красивая, курирует отдел пропаганды.

Ведяна плавно выпрямилась и выгнула спину, её длинные серебристые волосы заструились, словно речные водоросли. Она посмотрела на меня своими глубокими, как омуты, глазами — в них читалась древняя мудрость.

— Ты спрашиваешь о строении трёх миров, — начала она голосом, глубоким и мягким одновременно. — Хорошо, слушай внимательно.

Она подняла ветку и аккуратно начертила на мокром песке, освещённом светом полной луны, три круга, вложенные друг в друга, но не соприкасающиеся. Ведяна ткнула веткой в центр малого круга:

— Самый нижний мир — Навь. Это мир духов, теней, всего, что ушло из жизни здесь, в Яви. Там обитают наши предки, забытые боги, навьи и другие тёмные духи. Навь — это память мира, его прошлое, его тайны. Там нет времени, как у нас, там всё вечно и одновременно мгновенно. Вход в Навь ищут ведуны, туда уходят души после смерти, оттуда иногда прорываются те, кому не положено.

— Это что же получается, — спросил я, — наши предки находятся в Нави вместе с темными духами что ли?

— Нет, конечно, — ответила Ведяна, плавным движением убрав мешающие ей волосы за ухо и открыв для всеобщего обозрения прекрасно сложенную грудь.

«Невозможно работать в таких условиях», — подумал я, изо всех сил стараясь смотреть русалке в глаза.

— Есть Навь светлая, где, как раз и обитают наши предки, а есть Навь темная — для темных душ и духов.

— Понятно, — ответил я, нечеловеческим усилием воли заставляя себя смотреть ей в глаза.

— Круг чуть выше — Явь, — продолжила Ведяна. — Твой мир. Наш мир. Мир живых: деревьев, рек, людей, зверей, домовых и леших. Здесь течёт время, здесь всё рождается, живёт и умирает. Явь — это настоящее. То, что можно ощутить руками, увидеть глазами, услышать ушами. Но она не отдельна — она держится на корнях Нави и питается светом Прави.

Купава слушала подружку, открыв рот, словно слышала эту историю впервые.

Самый верхний круг — Правь — мир высших богов, мировых законов, истины. Это будущее, но не то, что неизбежно наступит, а то, к чему должно прийти. Там правят Сварог, Перун, Даждьбог и другие боги — они не просто существа, они суть мироздания. Правь — это порядок, гармония, то, к чему стремится всё сущее. Когда человек поступает по совести, когда ведун творит светлую магию, когда народ живёт по правде — он прикасается к Прави.

Ведяна сделала паузу, как опытный оратор, чтобы я усвоил информацию.

— Эти миры, — продолжила Ведяна, слегка понизив голос, — не разделены наглухо. В особых местах и в особые дни — на Купалу, на Велесову ночь — границы истончаются. Тогда духи приходят в Явь, тогда ведуны могут заглянуть в Навь, а избранные — услышать шёпот Прави. Мы, русалки, — дети Яви и живём у её границ. Мы помним то, что забыто, видим то, что скрыто. Потому и знаем многое о строении миров.

Ярина кивнула, подтверждая слова Ведяны, а Купава добавила с улыбкой:

— А ещё мы знаем, где растут самые сладкие ягоды и водятся самые большие сомы.

Русалки дружно рассмеялись, и их смех разлетелся над водой, словно звон хрустальных колокольчиков.

Я сидел, ошеломлённый, пытаясь уложить в голове эту картину мироздания. Всё, что я считал сказками, вдруг обрело чёткие очертания и стало до невозможности реальным.

Ко мне подошла Купава, села рядом на корточки и погладила по голове:

— Бедненький дух ручья, ты сейчас такой одинокий.

«Ну ещё бы, — подумал я. — Меня швырнули из одного мира в другой и даже не удосужились выдать по прибытии хоть какую-нибудь инструкцию. Теперь приходится собирать информацию по крупицам. Хорошо, что информаторы попались более-менее адекватные, — и, оглядев всех троих, добавил про себя, — ну и симпатичные, что немаловажно».

— Девчонки, — сказал я нарочито бодрым голосом, — хотите завтра ещё одну вкусняшку отведать?

— Да, хотим! — запищали они опять синхронно и так же синхронно захлопали в ладоши.

— Тогда завтра притащите мне сома или другую рыбину, побольше.

— Ты опять бросишь её в огонь? — догадалась Ярина.

— Всё верно, — ответил я. — Приготовлю её на углях — до золотистой корочки, с дымком. И вы попробуете самую вкусную рыбу на свете!

— Завтра на рассвете будет тебе рыба, — сказала, Ярина вставая, и отряхнула песок с той части тела, на которой сидела. Она повернулась и медленно, величаво проследовала к воде. Остальные русалки последовали за ней. Обернувшись, они помахали мне на прощание и скрылись в водной глади ручья.

А я ещё долго сидел у потухшего костра, глядя на тёмную гладь. У меня появились союзницы. Может, даже подруги. Впервые за всё время нахождения в этом мире я почувствовал не одиночество, а какое-то тепло. Странное тёплое чувство, от которого почему-то защипало в глазах.

Глава 21

Глава 21

Весь следующий день Волох провёл с хранителем. С рассветом они приняли омовение у священного источника и поднялись на холм, где, погрузившись в землю почти по пояс, стоял каменный истукан неведомому богу. Сколько времени он тут стоял, и какой именно бог был здесь изображён — даже наставник не мог ответить.

Они сели лицом к восходящему солнцу — Хорсу. Возможно, этот истукан и был тем самым Хорсом, изваяния которого всегда ставили на возвышенностях, лицом на восток.

Ведун закрыл глаза и погрузился в созерцание себя самого, в эти до сих пор не изведанные глубины своего существа.

Ему вспомнились слова учителя:

— Посмотри на ночное небо. Что ты там видишь? Неисчислимое количество звёзд, неизмеримые дали и громадные просторы. Всё это присутствует в тебе и во всём, что тебя окружает.

Хранитель немного помолчал, затем продолжил:

— Что вверху, то и внизу. Как внутри, так и снаружи.

Это изречение он повторял только в особые моменты, когда пытался донести что-то важное. Волох его запомнил. И теперь, сидя на вершине холма и погружаясь в себя всё глубже и глубже, он явственно осознавал, насколько наставник был прав тогда. И поражался величию и всемогуществу Бога-Творца, создавшего все эти неизмеримые просторы, всё это бесконечное множество живых существ: животных, людей, духов и богов.

Но вскоре и эти мысли ушли, оставив его наедине с самим собой. Был только он и свет, заполнивший всё вокруг и слившийся с ним в одно целое. И пришло осознание, что он и есть этот свет, без имени, без формы, одно лишь чистое, лучезарное сознание…

На следующий день, рано утром, он выдвинулся в путь. Наставник снарядил его на совесть: сильные обереги висели теперь у него на груди и на поясе, часть ещё лежала в заплечном мешке. Мощный составной лук на костяных пластинах, стоивший целое состояние (но продавать его, конечно, никто не собирался), и колчан, туго набитый стрелами — не простыми, естественно, а против нежити, хотя такой стрелой можно и человека жизни лишить. Лук был в разобранном состоянии и обёрнут в промасленную ветошь.

Также хранитель отдал ему свой меч. Такого подарка ведун получить никак не ожидал! Меч был тоже не простой. Весь испещрённый защитными и атакующими рунами, он излучал такую энергетическую мощь, что хранителю пришлось провести целый ритуал по передаче этого артефакта. Чтобы установить прочную связь с мечом, Волоху пришлось пройти своеобразный обряд посвящения и установления этой самой связи.

Наставник стоял рядом и руководил процессом, а ведун, держа меч двумя руками, начитывал особые звуки, непереводимые ни на один язык, но нёсшие огромную энергетику.

То, что связь с мечом была установлена, Волох понял по тому, что от меча в руки перетекла тёплая энергия, наполнившая всё его естество. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Меч больше не казался куском металла: он словно стал частью его самого, естественным продолжением руки. Ведун явственно почувствовал, что оружие обладает собственной волей и своим древним сознанием, и Волоху теперь придётся считаться с этим.

Ведун удивлённо посмотрел на хранителя, поражённый этим открытием.

Наставник, словно прочитав его мысли, утвердительно кивнул и сказал:

— Всю жизнь ты был одиночкой, но теперь у тебя есть друг и соратник, который будет оберегать тебя от всякого зла. Иди и сделай то, что должен. Пусть Мокошь, прядущая нити судьбы, сделает твой путь сотканным из испытаний, достойных воина. Ибо Мокошь не прядёт лёгких долей для избранных.

Волоху пришлось сделать крюк и зайти в ближайшее селище, чтобы купить лошадь. Деньги на неё ему тоже дал хранитель и объяснил, в какое именно поселение надо идти и какую лошадь брать.

К вечеру он добрался до селища и постучался в высокие ворота крайней избы. Ему никто не ответил, кроме, разве что, лающего с той стороны ворот пса. Ведун постучал снова. Он устало прислонился к воротам. Идти куда-то ещё, искать ночлег, у него просто не было сил. Хранитель нагрузил его всем необходимым, но ночевать на открытом воздухе, когда есть возможность устроиться под крышей, пусть даже на сеновале, не хотелось.

Волох постучал снова — громче, настойчивее. Пёс за воротами заливался яростным лаем, но за забором по‑прежнему было тихо. Он уже собрался искать ночлег в другом месте, как вдруг услышал шаркающие шаги и скрип отодвигаемого засова.

Калитка в воротах приоткрылась на ширину ладони. В щели показалось лицо старухи — морщинистое, с пронзительными глазами, в которых читалась настороженность.

— Чего надо? — хрипло спросила она.

— Я иду издалека, — ответил Волох, — ищу ночлег. Заплачу за еду и кров.

Старуха помолчала, изучающе глядя на него. Взгляд скользнул по оберегам на груди, по мечу за спиной, задержался на заплечном мешке.

— Входи, — наконец проговорила она, приоткрывая дверь шире. — Но учти: в селе нынче неспокойно.

— Что у вас случилось? — спросил ведун, сгибаясь в три погибели, чтобы войти в избу.

— Нежить объявилась, — коротко сказала старуха и провела рукой по обережным лентам на шее и запястьях.

— Давно?

— Вчера всё началось. Мужики одного мертвяка гуртом смогли одолеть, второго облили маслом и подожгли, но тот сумел скрыться в болотах.

— Значит, вернутся, — констатировал ведун и принялся расчехлять и собирать лук.

— В деревне много мужчин? — спросил он старуху, пока она накрывала на стол.

— Человек пятнадцать наберётся, да отроков ещё столько же.

— Найди старосту и скажи: пусть спрячут всех детей и женщин в подпол. А сами заготовят побольше факелов и сухих дров. Пусть разожгут несколько дежурных костров по околице. — Волох задумался и потом добавил: — И пусть наденут на себя побольше разных оберегов — хоть какая-то защита. Этой ночью спать никому не придётся.

Старуха, охая и ахая, засеменила к старосте, а ведун решил немного подкрепиться и отдохнуть. Часа три у него ещё есть.

Ночь обрушилась внезапно, словно тяжёлое чёрное покрывало, окутавшее село и погрузившее его в тревожную тишину.

Волох уже успел устроиться на сеновале и немного поспать, когда услышал первый крик. Резкий, отчаянный, оборвавшийся на высокой ноте. Вслед за ним — ещё один, уже дальше, у околицы.

Он вскочил на ноги, хватая меч. Руны на клинке едва заметно замерцали, отзываясь на опасность. Снаружи доносился топот, крики и женский плач.

— Нет, ну сказал же олухам… — Волох зло выругался.

Выбежав во двор, он замер. Над селом повисла неестественная тишина — та самая, что бывает перед бурей. Даже собаки не лаяли, а попрятались кто где.

А потом он увидел их.

Из тумана, стелющегося вдоль улицы, выступали фигуры. Не люди — и не совсем мертвецы. Навьи скользили бесшумно, их тени вытягивались и искажались, будто сами хотели поглотить свет. За ними шли мертвяки — сгорбленные, с почерневшей кожей, волочащие за собой ржавые цепи и дубины.

— Неужели я опоздал и прорыв уже произошёл? — мелькнула у него мысль. Уж слишком их было много: около пяти навий и с десяток мертвяков.

— Все в дома! Запирайте двери! — закричал Волох.

Но было поздно. Первый мертвяк уже вломился в избу у околицы. Раздался треск ломаемого дерева, женский визг.

Ведун вскинул лук и всадил стрелу между лопаток мертвяку, ломившемуся в дом. Расстояние было приличным, но он попал. Тот рухнул прямо на пороге, заревел утробным голосом, а потом затих, иссохнув буквально за мгновение, а затем и вовсе рассыпался в прах.

Заговоренные стрелы… Волох мысленно поблагодарил учителя за такой подарок и переключился на другого врага.

Прямо на него, рассекая ночной воздух, летела навия. От её вида у ведуна пробежал холодок по спине: два мерцающих зеленым светом глаза в окружении такой плотной тьмы, что даже лунного света было достаточно, чтобы разглядеть её во всей красе.

Волох снова вскинул лук и выпустил в неё стрелу, не особо надеясь на удачу. Стрела прошла сквозь навию, не встретив сопротивления. Однако сама нежить, издав пронзительный крик, схлопнулась сизым облаком, в котором ещё какое-то время горели ненавистью два зелёных глаза, а затем и они исчезли, растворившись в ночном тумане.

Волох решил порадоваться такому разрушительному для нежити эффекту от стрел позже, так как битва только началась, и он слышал её отзвуки в самом центре селища. Он рванул туда, на ходу наложив стрелу на тетиву и вскинув лук. И прибыл как раз вовремя. Пятеро мужчин отбивались от четырёх мертвяков факелами и косами. Ещё две нежити ломились в большой дом, из которого раздавался детский плач и рыдания.

У селян шансов не было никаких. Мертвяки уже прибили несколько человек и теперь хладнокровно пытались расправиться с оставшимися. Факелы лишь задерживали их продвижение, а косы наносили незначительный урон.

Волох выпустил одну за другой четыре стрелы. Рёв, от которого волосы встали дыбом, накрыл всю деревню. Мужики попадали на землю, закрыв уши руками, а двое мертвяков перестали ломать дубовые двери и огромными прыжками бросились на ведуна. Наложить новую стрелу он уже не успевал, поэтому, отбросив лук, Волох потянул из-за спины меч.

Клинок вспыхнул оранжевым светом, и первый мертвяк, бросившийся на него, разделился на две части ещё в прыжке. Ведун поднырнул под второго, который замахнулся на него огромной дубиной, и подставленный меч буквально разрубил его пополам! Волох удивлённо посмотрел на своё оружие. Пробить мертвяка даже заговорённым мечом было проблемой, а тут он срубил его словно соломенную куклу!

— Свет! — крикнул он, обращаясь к жителям, которые с ужасом взирали на происходящее. — Разжигайте огни! Факелы, костры — всё, что горит!

Кто‑то догадался бросить горящую смоляную ветошь в приготовленные для костра дрова, и костёр начал разгораться, кто‑то выбежал с факелом. Пламя взметнулось, отбрасывая дрожащие блики. Приблизившиеся навьи зашипели, отступая от света.

Но оставшиеся мертвяки шли вперёд. Они уже поняли, откуда исходит основная угроза, и поэтому решили во что бы то ни стало уничтожить ведуна.

Один из них, огромный, с разбитым черепом, замахнулся дубиной. Волох увернулся, перекатился и всадил меч в грудь твари. Руны вспыхнули ярче, и мертвяк рухнул, рассыпаясь прахом.

Навия метнулась сбоку, пытаясь обхватить его своими длинными руками. Ведун резко выбросил руку с мечом — тёмный дух вскрикнул и исчез, оставив после себя лишь сизый дым.

Волох снова подобрал свой лук и теперь отстреливал навий словно в тире, на городской ярмарке. Одна попыталась скрыться в лесу, но он достал её практически у самой опушки.

Он убрал лук и снова достал из ножен меч, и чуть не пропустил удар дубины оставшегося мертвяка, подкравшегося сзади. Меч САМ дёрнулся из руки, выставив блок под неимоверным углом. Суставы хрустнули, но выдержали напор, от которого Волох отлетел метра на три. Понимая, что встать уже не успевает, ведун взял меч за лезвие и бросил его словно копьё в грудь мертвяку, который уже замахнулся, держа дубину над головой. Меч вошёл почти до половины, и мертвяк рухнул несуразным мешком на влажную от тумана землю.

Волох медленно встал и тяжело дыша вытер пот со лба. Он замер на мгновение, наблюдая, как утренний туман рассеивается под первыми лучами рассвета.

Потом взял клинок двумя руками и поцеловал, благодаря за спасение.

Клинок слабо замерцал, будто принимая благодарность. Где‑то в глубине сознания ведун услышал тихий шёпот поддержки. Меч действительно был живым. И он был готов сражаться.

Рассвет окрасил крыши домов в розовый цвет.

Люди выходили из укрытий, смотрели на оставшиеся следы нежити. Кто‑то молча поклонился Волоху.

— Собирай всех, — обратился он к старейшине, который только что подошёл, сжимая в руках топор. — Будем укреплять селище. Рвы, костры, обереги на каждый дом. И найдите мне самых крепких парней — научу, как бить нежить.

К нему подошла старуха, у которой он остановился на ночлег, и взяла за руку.

— Сначала я тебя подлатаю, сынок, — сказала она и повела его в свою избу. Только сейчас он заметил, что правый бок был мокрым от крови — последний мертвяк всё-таки его чем-то достал.

Старуха улыбнулась уголком рта, накладывая ему повязку на рёбра и ещё одну на плечо, принявшее удар дубины.

— Вижу, — прошептала она, — Мокошь не зря сплела тебе этот путь.

Волох кивнул. Впереди был долгий путь. Но теперь он знал: он не один. У него был меч. У него была сила.

Глава 22

Глава 22

Ночью опять пошёл дождь. Я слышал сквозь сон, как капли забарабанили по листве деревьев, песку и, естественно, по мне, так как на ночлег я устроился на берегу. Сонный, я поднялся и, бурча себе под нос что-то вроде: «Надо куда-нибудь спрятаться от дождя, чтобы не промокнуть», полез в ручей, на дно. И уже устроившись рядом со своей любимой корягой, я отметил краешком засыпающего сознания всю абсурдность своего поступка. Улыбнулся и сладко уснул.

Меня разбудило чувство опасности. Что-то большое и тёмное двигалось в мою сторону со стороны устья моего ручья. Тому, что это чувство у меня появилось, я, почему-то, не слишком удивился. Видимо, я просто привык, что все дни моего пребывания в этом месте у меня что-то появляется. А вот то, как оно проявилось и что я почувствовал в этот момент, было для меня приятным сюрпризом.

Во-первых, сигнал опасности прозвучал в моём сознании сразу после того, как это нечто пересекло границу моего ручья. Направление угрозы и расстояние до объекта я ощущал чётко. Во-вторых, я очень ясно ощущал, что приближается ко мне что-то неживое. Вслед за ним двигались какие-то размытые тени, которые я идентифицировать не смог.

Чёткость поступающего сигнала натолкнула меня на мысль, что моя трансформация не закончилась, а перешла из количественного показателя на новый, качественный уровень. Чуйка у меня срабатывала и раньше, когда, сидя на берегу вместе с Волохом, я почувствовал приближение людей.

Но то было просто ощущение какой-то опасности, изменение привычной обстановки. А тут была детализация, словно во мне включился сонар, позволяющий отслеживать все приближающиеся объекты и определять расстояние до них. И что-то мне подсказывало, что это не предел его чувствительности и в дальнейшем я смогу улучшить его качественные показатели.

Я поспешно выбрался на берег — почему-то мне казалось, что на твёрдой земле противодействовать незваному гостю получится эффективней.

Внутренний сонар отсчитывал последние метры. Я взял свою дубину и поднял её над головой, готовый отразить любое нападение. В голове мелькнула мысль, что вот-вот увижу своего противника, и сразу вспомнил свой любимый фильм «Чужой», где у космодесантников имелся похожий прибор, отслеживающий приближение «чужих» на небольшом экране. В моём мозгу присутствовала примерно такая же картинка, только без этого противного пиканья.

«Ну и слава богу»! — подумал я, потому что, пересматривая этот фильм, в который уже раз, я всё равно нервничал и переживал за героиню этого шедевра современной боевой фантастики, а этот мерзкий звук, доносившийся из детектора движения только нагонял жути.

Из-за поворота ручья под водой мелькнула тень и стала стремительно ко мне приближаться. Я поудобнее перехватил дубину и упёр переднюю ногу в песок. Плавник на спине раскрылся, запоздало напоминая мне, что против нечисти лучше бы использовать магию воды и света.

Но что-то менять было уже поздно, потому что из воды показались длинные, мерзкие то ли щупальца, то ли усы.

А потом на поверхности появилась огромная голова этого чудовища, сильно смахивающая на голову огромного сома! Да что там «смахивающего» — это и был огроменный сом, с пастью почти полметра в поперечнике. Мертвый, естественно.

Позади него показалась ещё одна голова, только эту я сразу признал, и принадлежала она, конечно же, моей подружке Купаве. И по выражению лица я понял, что сейчас получу очередную порцию унижений и насмешек в свой адрес. Потому как стоял я по-прежнему в очень воинственной позе, с дубиной наперевес. Но начала издеваться не она, а Ярина, показавшаяся из-за поворота с третьей моей подружкой — Ведяной.

— Вот так ты гостей привечаешь, Сергий, — проговорила она со скорбным выражением лица. — А мы к тебе со всею душою и с подношением, а ты… — Тут она не выдержала и залилась громким переливчатым смехом, который подхватили остальные русалки.

— Дубину-то… опусти уже, околотень, — сквозь смех и слёзы проговорила Купава.

Я спохватился и понял, что по-прежнему стою в той же позе.

«Нет, ну что же я за мазохист такой! — сокрушённо подумал я, опуская своё импровизированное оружие. — Каждый раз сам себе создаю ситуации, после которых эти три мегеры имеют возможность вдоволь надо мной поизмываться»!

— А как вы его убили? — не зная, как выйти из неловкой ситуации, спросил я, указывая дубиной на речного монстра. — Задушили, что ли?

Чем вызвал новый приступ смеха у русалок.

— Ну хватит! — взмолилась Купава. — Прекрати, иначе я сейчас лопну от смеха. Помоги лучше вытащить его на берег.

Я подошёл и, взяв сома прямо за пасть, принялся вытаскивать его из воды. Мелкие зубы рыбины не могли пробить мою загрубевшую кожу на ладонях, а только, наоборот, помогали, не давая рукам соскользнуть.

Изрядно потрудившись, я всё-таки вытянул его на берег и теперь стоял, уперев руки в колени и пытаясь восстановить дыхание. Весило это чудовище килограмм семьдесят, не меньше!

— Бедненький, запыхался, — погладив меня по мокрым волосам, участливо сказала вышедшая из ручья Купава.

— Это ж сколько тут мяса? — задал я риторический вопрос и ткнул ногой в белёсое брюхо рыбы. — Мы ж его месяц жрать будем.

— Не боись, — сказала подошедшая Ярина. — Наш Хозяин тоже рыбу любит. Ему подношение сделаем. Он оценит. — И, усевшись на влажный песок, добавила: — Начинай уже, а мы посмотрим.

Я достал нож и покрутил его в руке. Маловат, конечно, для такой работы, но другого нет. Глубоко вздохнув, я приступил к разделке.

Вспоров живот, я достал все внутренности и огромный желудок. Мне стало интересно, чем этот товарищ недавно отобедал, и я, как опытный хирург, вскрыл ему желудок и обнаружил внутри двух диких уток, ещё в перьях. Видимо, этим он сегодня позавтракал, а чем обедал до этого — определить было уже затруднительно. Впрочем, я не настолько любопытен, чтобы этот вопрос меня заинтересовал. Поэтому я, собрав всю требуху, выбросил её в ручей на радость местным обитателям.

Пришлось снова подтаскивать сома к ручью, чтобы хорошенько промыть его внутри и снаружи.

— Ох, как же ловко у тебя получается! — с искренним восхищением произнесла Купава.

— Что ловко? — не понял я, не видя в этом занятии ничего необычного. Разделать рыбу, пожарить её и даже закоптить, в моём понимании, смог бы любой.

— Ловко ты с железом управляешься, — уточнила русалка, всё ещё не понимая, как водный дух может касаться руками, без вреда для себя, этого опасного металла.

— Да, ерунда, — сказал я, довольный, что произвёл на них впечатление. — Эх, сейчас бы соли мешочек, мы бы такой балык сварганили! — мечтательно сказал я.

— Нет! — хором взвизгнули русалки. — Не надо соли!

Я удивлённо на них уставился, не понимая, что не так.

Ко мне подошла Купава и, положив свою холодную ладонь мне на грудь, повторила:

— Не надо соли. Для нас это хуже железа.

Я оторопел от такого признания.

— Это что же, все водные духи так к соли относятся? — спросил я.

— Конечно, — ответила Ярина. — А ты? — Она посмотрела на меня внимательно своими кошачьими глазами.

— А я… — Я пожал плечами и вспомнил, как уплетал за обе щеки солёную, чуть подкопчённую кабанятину. — Не замечал за собой ничего такого.

Ярина посмотрела на Ведяну, и та, чуть помолчав, ответила:

— На моей памяти такое было только раз, перед последним прорывом. — Она серьёзно посмотрела мне в глаза и продолжила:

— Ты предвестник, дух. Я им это уже говорила. — Она кивнула в сторону Купавы и Ярины. — И тебе предстоит встать на защиту Яви.

Ведяна подошла ко мне и заглянула в глаза:

— Это уже не мои слова. Берегиня просила их тебе передать. — Она провела ладонью по моей щеке. — Щетина как у человека, а спросят с тебя как с духа. Поэтому не подведи.

Она отстранилась и села на место. Остальные русалки молчали и смотрели на меня, ожидая, видимо, какой-то реакции на эти слова.

Мне стало не по себе от того, что на меня возложили ответственность за успех дела, хотя никто толком не объяснил мне, что я должен делать.

— Что за прорыв? — спросил я.

— Узнаешь скоро, — ответила Ведяна. — Недолго ждать осталось.

— А когда был последний? — поинтересовался я, желая выведать хоть какую-то информацию.

— Лет двести назад, — ответила она. — Тогда мы чудом спаслись. Как будет в этот раз — не ведаю.

«Та-ак! Час от часу не легче, — подумал я. — Какие-то прорывы у них тут. Волох тоже намекал на нечто подобное».

— Ладно, — сказал я уже вслух, не желая продолжать эту тему. — Живы будем — не помрём. Давайте лучше вашей рыбой займёмся.

Более-менее сухой мох я нашёл на опушке леса, которую вовсю грело ласковое летнее солнышко. Там же, под деревьями, насобирал хвороста.

Я тщательно очистил очаг от золы и старого пепла, а затем принялся высекать огонь. Раза с тридцатого у меня получилось, чем снова заслужил восхищённые взгляды присутствующей публики. Я подбросил в костёр маленьких веточек, и над берегом потянулся едкий белый дым. Ветки оказались не совсем сухими. Дым повернул и поплыл в сторону русалок; они повскакивали с мест и отбежали на безопасное расстояние.

— Прямо как дети, честное слово, — проговорил я. — Вы что, не знаете, что надо говорить, когда на вас дым идёт?

— Не-ет, — ответили они синхронно и так же синхронно покачали головами.

— Эх вы, темнота! — покачал головой я и сказал: — Запоминайте, пока я жив: дым, дым, я масло не ем!

— И всё? — удивлённо переспросили русалки.

— И всё, — повторил я и, снова вытащив сома на зелёную травку, принялся разделывать его на небольшие кусочки.

Русалки снова подошли к костру, который уже начал разгораться и потрескивать, и уселись с подветренной стороны.

Часть сома я нарезал на длинные тонкие полоски, чтобы потом закоптить. Для остального мяса заготовил несколько тонких палочек, которые заменят мне шампуры, и стал ждать, когда прогорит костёр.

— Ведяна, — обратился я снова к ней, как к самой информированной.

— Скажи-ка, а кто ещё из духов водится здесь поблизости, ну кроме вас, водяного и лобаст, конечно?

Ведяна задумалась на минуту, а потом начала перечислять:

— Водяница — это жена водяного, её ещё лопухоней кличут. В реке живёт Ичëтик — младший родственник водяного.

— А, этого я знаю, — сказал я. — Общались недавно.

Русалки переглянулись, и Ярина спросила:

— Как общались? Он же сгинул вроде как?

— Нет, не сгинул. Я ему подношения приносил пару раз.

— Ты?! Зачем?! — хором изумились русалки, широко раскрыв глаза.

Я смутился, не зная, что ответить:

— Да хрен его знает… Жалко мне его стало, вот и носил.

Русалки снова переглянулись, но ничего мне не сказали, и Ярина попросила Ведяну продолжать.

— Также бродницы — это добрые духи, охранители бродов.

— Интересно, а как они выглядят? — спросил я.

— А на нас похожи, — ответила русалка. — Миловидные девушки с длинными волосами.

— Да? «Надо как-нибудь к ним в гости наведаться», —мечтательно произнёс я.

— Нечего тебе там делать, — отрезала Купава и так на меня посмотрела, что отбила всю охоту с кем-то знакомиться.

— К кикиморам можешь сходить на болото, познакомиться. Уж они-то тебя встретят!

Две других русалки захихикали, а я смотрел на Купаву и удивлялся её реакции. В её красивых опаловых глазах сверкали молнии, и что-то мне подсказывало, что злить её не стоит. Ярина хитро улыбнулась, подмигнув мне, обняла Купаву и что-то сказала ей на ушко.

«Ревнует», — догадался я и от осознания этого факта в груди стало разливаться чувство теплоты и нежности к этому существу.

— А кто ещё на болотах проживает? — решил я, от греха подальше, вернуться к основной теме разговора.

— Болотник там живёт, — продолжила меня просвещать Ведяна.

— Сидит там безвылазно и пузыри пускает. Ещё мелкий дух Анчутка — злой пакостник.

— Понятно, — сказал я и посмотрел на очаг, где ярко-красные угли дошли уже до нужной кондиции, покрывшись белым пеплом. Я стал насаживать ломтики рыбы на мои импровизированные шампуры и выкладывать их на каменный мангал. Мясо сразу зашкворчало и стало издавать потрясающий запах.

«Эх, соль с перцем, конечно, не помешала бы, но и так сойдёт», — подумал я, крутя в разные стороны свои шампуры.

Через несколько минут первая партия была готова, и я, выложив её на большой лист лопуха, начал готовить следующую.

— Подходите, угощайтесь, — позвал я русалок.

Те не заставили себя долго упрашивать и быстренько обступили со всех сторон наш импровизированный стол.

Пиршество началось!

Глава 23

Глава 23

Русалки уплетали мясо с таким аппетитом, что я усомнился в том, что этого сома нам надолго хватит.

Я не успевал нажарить очередную партию и поставить на огонь следующую, как они уже требовали добавки. Сам я успел попробовать только пару кусочков. Мясо действительно было вкусным, даже без приправ, хотя и отдавало немного тиной. Всё остальное поглощали эти изящные представительницы водной стихии.

— Всё, я больше не могу! — проговорила Ярина и улеглась на зелёную травку. Вслед за ней рядом попадали и остальные русалки, и мне наконец-то предоставилась возможность не спеша насладиться вкусом шашлыка.

Хотя, честно говоря, наслаждаться только вкусом у меня не получалось. Присутствие трёх обнажённых и красивых девушек, пусть даже в образе русалок, постоянно отвлекало и наводило на разные непотребные мысли.

Наевшись от пуза, и чтобы хоть как-то отвлечься от созерцания естественной наготы моих подружек, я соорудил перекладину над очагом, накидал в него новую порцию влажных веток и развесил коптиться тонкие ломтики сомятины. Сам же предался размышлениям о моём новом апгрейде в виде сонара.

Почему я не смог опознать плывших рядом с сомом русалок? Каков его функционал? Он работает только в воде или, как радар, и на поверхности тоже? Размышления постепенно зашли в тупик, превратившись в список вопросов, на которые у меня не было ответов.

— Ладно, — я махнул рукой, — разберёмся по ходу действий и путём проб и ошибок научимся использовать его по назначению.

Я разлёгся на травке и блаженно прикрыл глаза.

Солнышко спряталось за облаками, кузнечики стрекотали в траве, где-то совсем рядом с моей головой, но их стрекотание нисколько не раздражало, а, наоборот, вводило в какой-то транс, заставляя организм погрузиться в сладостную дрёму.

Но не успел я насладиться этим состоянием, как услышал дикие крики русалок:

— Дым-дым, я масло не ем! Дым-дым, я масло не ем!

Их истошные вопли заставили меня подскочить на месте и увидеть всю картину целиком: очередной порыв ветра сменил направление и накрыл всех трёх русалок плотным покрывалом белёсого дыма от моей коптильни. Они ползали на четвереньках с закрытыми, слезящимися глазами, пытаясь выбраться из этой дымовой ловушки.

Истошные крики и обидные ругательства в мой адрес не прекращались, как и сетования на то, что моё заклинание против дыма не работает. Поэтому я встал и перенёс их по одной на противоположную сторону поляны.

Купава, которую я нёс последней, открыла свои бездонные, полные слёз глаза и тихо произнесла:

— Спаситель ты мой! — а потом прижалась ко мне всем телом и сладко поцеловала, не стесняясь своих подружек.

Я опешил от такого способа выражения благодарности, но противиться и вырываться, конечно же, не стал. Потому как меня накрыло такой волной тепла и нежности, что я сам невольно обнял её за талию и прижал покрепче к себе.

— Эй, полюбовники, у вас мясо не сгорит? — спросила Ярина, возвращая нас на эту грешную землю.

Я нехотя отстранился, всё ещё пребывая в состоянии какой-то эйфории. А потом до меня наконец дошло, что это моё состояние выставлено напоказ, и ехидные улыбочки Ярины и Ведяны тому подтверждение.

— Купава! — произнёс я возмущённо, отступая на шаг. — Опять ты свои чары на меня напустила?

Неловкость ситуации заставила меня пойти в нападение, обвинив в домогательствах миниатюрную русалку с веснушками на лице.

Та, пребывая тоже в какой-то неге, приоткрыла глаза и, осознав, что я только что сказал, оттолкнула меня от себя с такой силой, что я, не удержав равновесие, плюхнулся на пятую точку.

— И ничего я на тебя не напускала! — сказала она обиженно. На глаза навернулись слёзы. Уже настоящие, не от дыма. — Нужен ты мне больно, чары на тебя напускать!

Она демонстративно отвернулась от меня и подошла к своим подружкам:

— Поплыли домой, а то солнце уже припекает.

Потом подошла к костру, взяла лежащие на листе лопуха куски готового мяса и зашла в ручей. Две другие русалки последовали за ней, а проходящая мимо меня Ведяна остановилась и, постучав мне своим кулачком по лбу, сказала:

— Эх ты, белебеня, зачем девчонку обидел?

Я стоял, растерянно глядя на всех троих, и ругал себя последними словами:

— Вот же тупица! Взял, наехал на бедную девчонку, как будто она в чём-то виновата! Эх, дурень, я дурень!

Появилось желание поплыть вслед за ними и попросить прощения у Купавы, но, трезво рассудив, решил, что это будет неправильно.

Я вздохнул, настроение упало до нуля. Подошёл к своей коптильне, снял первую партию готового мяса, подкинул свежих дров и разложил над очагом новые кусочки свежей рыбы. Так и просидел у костра до самого вечера, изредка окунаясь в прохладные воды ручья, чтобы охладиться.

Копчёное мясо получилось немного жестковатым, но вполне удобоваримым.

— Пойдёт для сельской местности, — вынес вердикт я, разжёвывая очередной кусок.

Свежего мяса осталось ещё много, и продолжить его заготовку я решил завтра. Собрал все оставшиеся куски, выкопал яму во влажном песке и сложил туда, предварительно выложив её дно и стенки свежей травой и листьями, полагая, что до завтра оно не испортится.

Потом погрузился на дно и, задав себе очередной вопрос, на который у меня не было ответа: «Почему я спокойно лежу на дне и не всплываю даже во сне?» — благополучно уснул.

Утро встретило меня новым сигналом опасности. Я проснулся от устойчивого импульса, говорившего о приближении кого-то или чего-то со стороны леса.

«Ага, в этот раз моя система предупреждения об опасности сработала как радар», — с удовлетворением подумал я, сканируя близлежащее пространство.

К ручью приближались несколько объектов. Классифицировать я их пока не мог, но, закрыв глаза и сконцентрировавшись, я отчётливо увидел, что их всего три и двигаются они не прямо на меня, а заходят чуть правее. Меня это смутило, и в этот раз я решил не выходить из воды, а спрятаться в густых зарослях ивняка, склонившего свои ветви прямо над водой.

— Так, понятно, — сказал я и удовлетворённо покачал головой. — Это люди. И значит, я могу идентифицировать и людей тоже.

Расстояние ещё было приличным — около двухсот метров, а я уже спокойно определил, что направляются ко мне двое взрослых мужчин и один ребёнок. Я немного расслабился, понимая, что вряд ли они идут меня убивать, но бдительности на всякий случай не терял.

Троица подошла к излучине ручья и принялась что-то доставать из заплечных мешков. Затем, выложив всё на большой плоский камень, поклонилась воде и пошла прочь.

Проследив за ними ещё какое-то время и убедившись, что они действительно ушли, я подплыл к камню и с большой радостью обнаружил там оставленную еду.

Тут я вспомнил, что Волох посоветовал родственникам спасённой мною девочки регулярно приносить мне подношения именно к излучине, и искренне поблагодарил его за такую заботу.

— Та-ак, что нам послал бог в этот раз? — выходя из воды и потирая руки, произнёс я.

А бог послал в этот раз большой каравай хлеба, молоко в крынке, сыр, мёд и шмат копчёного сала килограмма на полтора.

— Ну вот, совсем другое дело, — проговорил я, отламывая кусок хлеба и макая его в мёд. — В ближайшее время смерть от недоедания мне не грозит.

Сложив всё это богатство в баул и подвесив его над ручьём, я помчался к реке. В голове у меня созрел коварный план, как можно загладить свою вину перед Купавой и извиниться перед русалками за своё безобразное вчерашнее поведение. И как это сделать лучше всего, я знал ещё по прошлой своей жизни.

«Накрою шикарную поляну на своей поляне, — подумал я, улыбнувшись этой тавтологии, — и простят, как миленькие, никуда не денутся».

Войдя в реку, я, просканировав её и сразу определил, где сейчас находятся русалки.

Когда я подплыл к ним, они сидели на песчаном берегу реки и о чём-то переговаривались.

Купава, увидев меня, снова демонстративно отвернулась.

— Девчонки, поплыли ко мне, я вас вкусняшками угощу, — сказал я, тоже выбираясь на берег.

— Чё, мы твоей рыбы не ели, что ли? — ответила за всех Купава, не поворачивая головы.

— А я сейчас не про рыбу говорю, — ответил я, улыбаясь во все тридцать два зуба (или сколько их там у меня). — У меня и других вкусняшек полно: мёд, сыр, молоко.

— Молоко! — хором повторили русалки, и даже Купава повернулась и с удивлением посмотрела на меня.

— Ну да, молоко, что тут такого? — ответил я, не понимая их реакции на этот продукт.

— Откуда оно у тебя? — не удержавшись, спросила Купава.

— Корову подоил, — пошутил я, но русалки приняли мой ответ за чистую монету.

— Корову? — хором переспросили они.

— Ну а что? — продолжил я паясничать с серьёзным лицом. — Поймал, подоил и отпустил.

Русалки переглянулись и покачали головами, пребывая, видимо, в шоке от сказанного.

— Ну, тогда поплыли, — сказала Ярина и с разбегу прыгнула в реку. Я последовал за ней, едва успевая. В скорости передвижения на воде и под водой я уступал русалкам значительно.

Вскоре мы прибыли на место. Я с важным видом выбрался на берег и разложил на бауле всё угощение, поставив в центре крынку с молоком.

Видя всё это изобилие, даже Купава заулыбалась и макнула свой пальчик в туесок с мёдом. Я взял крынку и протянул ей:

— На, пей.

Она сделала несколько маленьких глотков и блаженно закатила глаза. Потом передала крынку Ярине, а сама посмотрела на меня и сказала:

— Молоко — это нектар, который не каждой русалке суждено попробовать. Благодарю тебя, Сергий.

По её влажным от слёз глазам я понял, что прощён.

— А ты угостишь нас бру… Бру…

— Бутербродами, — поправил я её. — Конечно, сейчас только огонь зажгу.

Мы, сытые и довольные жизнью, сидели у костра, который весело горел, потрескивал и время от времени выбрасывал в ночное небо снопы искр.

День пролетел незаметно, словно в моём прошлом мире, когда за ежедневной суетой современного общества не успевал считать не только дни, но и недели и месяцы.

Купава прижалась ко мне и положила голову мне на грудь. Я обнял её, уже не стесняясь, и нам было хорошо. Две другие русалки о чём-то перешёптывались, стараясь не мешать нашей идиллии.

Вдруг по спине пробежал холодок, и я явственно почувствовал приближение опасности.

«Да что ж ты будешь делать! — сокрушённо подумал я. — Так хорошо сидим ведь, ну кто там ещё»?

Я закрыл глаза и сосредоточился.

Со стороны истока приближались два человеческих силуэта и одна размытая тень. Жизни в них не было.

«Так, приплыли. Кто же это к нам пожаловал? — подумал я, вскакивая и поднимая за собой Купаву. — Девчонки, быстро поднимаемся и плывём домой»!

Все три уставились на меня удивлённо, но, видя, что я предельно серьёзен и собран, начали крутить головами в поисках причины такого моего поведения.

— Давайте, давайте, плывите отсюда, я сказал! — поторапливал я их, а сам судорожно соображал, что мне самому при этом делать. Может, угроза мнимая и нам ничего не угрожает? Но рисковать не хотелось, и поэтому я чуть ли не пинками загнал всех троих русалок в воду.

Ведяна зашла в воду самая первая, но вдруг остановилась и, повернувшись в сторону истока, закрыла глаза и резко втянула в себя воздух. Постояв так секунд десять, она открыла глаза, полные ужаса:

— Мертвяки! — прошептала она дрожащим голосом, — и… и ещё что-то. Я не знаю.

Ярина вскрикнула и коротко спросила:

— Прорыв?

Ведяна покачала головой.

А Купава стояла молча, но было видно, как её трясёт от страха.

— Надо уходить всем, Сергий, — быстро проговорила Ведяна. — Ты один с ними не справишься.

Я посмотрел на неё, потом туда, откуда должна была появиться нежить.

— Я никуда не побегу, — ответил я спокойно, хотя это спокойствие давалось мне нелегко.

— Это мой дом и мой ручей. Плывите к Водяному и предупредите его об опасности, и всех остальных тоже. Только скажите мне, чего они больше всего боятся?

— Света и огня, — сказала Ведяна и вместе с Яриной потащила за собой упирающуюся Купаву.

— Понятно, — сказал я, взял свою дубину и опустил толстый её конец в костёр.

Русалки скрылись за поворотом, и вскоре показались незваные гости.

«Да-а, — подумал я, чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом, — так можно сразу все анализы сдать со страху»!

Ко мне медленно приближались два мертвеца, волоча по земле увесистые дубины. Точь-в-точь как в фильме «Игра престолов», только раза в полтора больше. Позади них в ночном воздухе парила тень, которая и была видна только благодаря серебристому лунному свету, заливавшему мою поляну и берег ручья.

— Прочь с дороги, будущий раб Нави! — прозвучало у меня в голове. — Иначе пожалеешь!

— С чего это? — я раскидал дубиной камни очага по сторонам…

— Это мой дом!

Они приблизились ко мне уже на расстояние в несколько метров.

«Эх, будь что будет»! — Подумал я и резко, словно клюшкой, ударил по углям костра.

Маленькие горящие снаряды устремились к нежити, словно новогодний фейерверк.

— Глупая затея, — запоздало подумал я, — не хватало ещё сражаться с этими тварями в темноте.

Однако мне повезло. Я зацепил только самый край костровища, не потревожив сам костёр, яркие языки пламени которого продолжали весело плясать на дровах, отбрасывая длинные дрожащие тени.

Да и эффективность моего яростного нападения оказалась высокой. Ярко-красные угли, попавшие на мертвяков, смогли поджечь их ветхую одежду, висевшую рваными лохмотьями на мёртвых телах. А в твари, висевшей сразу за ними, проделали несколько сквозных отверстий.

— Ты за это ответишь, раб! — прогремело у меня в голове так громко, что я непроизвольно присел, зажав руками уши. И чуть не пропустил атаку этой самой твари. Она кинулась на меня, выставив вперёд длинные руки с острыми когтями.

Сработали рефлексы из прошлой моей жизни. И занятия различными единоборствами не прошли даром. Я откинулся назад, перекатился в сторону и, подхватив свою дубину, направил её на летающую нежить. Та отшатнулась от горящего конца палки и закружила вокруг меня. Тем временем оба мертвяка справились с горящей на них одеждой, катаясь по земле, и теперь направлялись в мою сторону.

Мне сразу взгрустнулось. Захотелось прыгнуть в ручей и уплыть куда глаза глядят.

— А это идея! — я бросил горящую дубину в летающего монстра, от которой он без труда увернулся, и бросился бежать к ручью. Позади слышался тяжёлый топот и мерзкое шипение, что только придавало мне сил. Я прыгнул в воду и, развернувшись, занёс руки над головой… Время как будто остановилось. Я видел пустые глазницы приближающихся мертвяков, в которых горел зелёный огонь, и чёрную бездну поверх них, тянущую ко мне свои длинные руки.

Плавник на спине раскрылся и завибрировал, наполняясь знакомой мне энергией света. Я изо всех сил ударил руками по воде.

Поднятая мною волна, пронизанная мириадами светящихся искр, обрушилась на врагов. Огромная чёрная тварь, почти настигшая меня, издала пронзительный визг и схлопнулась белесой дымкой. Её два зелёных глаза ещё повисели немного в ночном воздухе и тоже ушли в небытие.

Мертвяки выглядели ужасно! Мёртвая плоть отваливалась от них кусками, обнажая белые кости, но они упорно продолжали идти, намереваясь достать меня во что бы то ни стало. Я же стоял опустошённый, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Какое-то оцепенение настигло меня, и я просто стоял и наблюдал за их приближением. Мертвяк приблизился и замахнулся. Удар! Его острые когти прошлись по моему животу. Мой чешуйчатый панцирь выдержал, и я устоял, хотя понял, что следующий удар, скорее всего будет последним.

— Хреновый из меня защитник получился, — мелькнула последняя мысль…

В следующее мгновение он рассыпался в пыль. Я удивлённо посмотрел на второго мертвяка, в глазу которого появилась стрела. Со вторым произошло то же самое: мгновение — и серый пепел поплыл по поверхности моего ручья.

— А я смотрю, ты тут времени зря не теряешь, — произнёс знакомый голос.

Я с трудом повернул голову.

На том берегу ручья стоял Волох.

Глава 24

Глава 24

Волох почуял неладное ещё на подходе к ручью. Уже стемнело, и двигаться верхом было затруднительно — конь в темноте не видит, в отличие от него. Поэтому он привязал коня к большому раскидистому дубу и, взяв с собой только лук со стрелами и меч, стремглав помчался в сторону ручья. Он боялся не успеть и, интуитивно выбирая направление, спешил насколько это было возможно.

Выбравшись из леса на берег ручья, он увидел, как водный дух, стоя по пояс в воде, бьёт по ней кулаками. На тонком плане он видел, как из раскрытого плавника духа полились потоки маны и через руки и кулаки вошли в воду, образуя огромную, искрящуюся волну, напитанную магией света, которая поглотила навию и нанесла огромный ущерб мертвякам.

Но поразило его не это. То, что накопителем маны у него является плавник, ведун понял давно. Вся внешняя энергия, поступающая в основном от ручья, накапливалась именно там. Но сейчас тонким зрением Волох заметил, что у духа ручья присутствует ещё один источник, которого раньше у него не замечал. И отчего впал в ступор, потому что такого не должно быть в принципе!

Он обнаружил у него источник живы! Совсем крохотный, но он был! Как так случилось, Волох не понимал: ведь жива — это то, что делает тело живым, тёплым и дышащим. Получается, что кромешник и не кромешник вовсе, а всё-таки человек?

Ведун был так потрясён этим открытием, что пропустил момент, когда к духу ручья приблизился мертвяк и полоснул его острыми когтями по животу. Для человека это верная смерть, поэтому ведун не на шутку испугался и выпустил подряд две стрелы, уничтожив нападавших.

— Я смотрю, ты тут времени зря не теряешь, — сказал Волох.

Дух ручья устоял на ногах и даже смог повернуть голову в его сторону и улыбнуться, но затем закатил глаза и повалился на бок. Течение медленно понесло его, крутя в разные стороны и переворачивая, словно большую снулую рыбину.

Волох прыгнул в воду и вытащил бесчувственное тело на берег.

Уложив его на влажный песок, он сначала осмотрел рану. Странно, но его чешуя выдержала чудовищный удар мертвяка, который оставил лишь глубокие раны на боку, где чешуя отсутствовала. Крови вытекло немало, но рана была не смертельной. Волох остановил кровь с помощью заговора и обработал рану, посыпав на неё специальный порошок, который всегда носил с собой на случай таких ситуаций.

Но что-то ещё тревожило ведуна. Он закрыл глаза и провёл рукой от шеи до низа живота духа, пытаясь понять, что же его так насторожило.

— Ну конечно! — ведун ударил себя по лбу.

Во время демонстрации магии воды и света Сергий потратил не только всю ману, но и почти всю живу, вложив в этот удар всё, что у него было. Если уходит вся жива — человек умирает. Даже целитель, лечащий больных живой, а не маной, может быстро состариться и умереть. Это всем известно. Кроме духа ручья, естественно.

Ведун вздохнул и положил руку ему на грудь. Живительная внутренняя энергия потекла от руки, проникая всё глубже, пока не достигла источника, наполнила его, а затем через кровь распространилась по всему телу.

Дух вдохнул глубоко, открыл глаза и попытался сесть. Ведун положил ему руку на грудь, предлагая не спешить с этим, мягко надавил, снова уложив его на влажный песок.

— Не торопись, Сергий, — тихо сказал Волох. — Тебе сейчас не стоит суетиться.

Дух послушно лёг и прикрыл глаза. Эта битва отняла у него много сил. Почти все. И если бы Волох не подоспел вовремя, то не было бы уже у этого ручья хозяина, а у этого мира — защитника.

Ведун торопился не зря и благодарил Велеса и богиню Мокошь за то, что усмотрели его путь сюда, сделав все дороги прямыми, и оградили от всех бедствий на этом пути.

Послушав какое-то время ровное и спокойное дыхание духа, ведун решил оставить его ненадолго и сходить за брошенным в лесу конём, поскольку волки в лесу водились, и привязанное животное могло стать лёгкой добычей.

На востоке занималась заря, окрашивая верхушки деревьев в нежно-розовые тона.

Волох сидел у костра и смотрел, как в котелке закипает вода. Он привстал и бросил в него пучок сухих трав.

Он видел, как Сергий открыл глаза, сел и покрутил головой, видимо не понимая, где он находится. Потом, встряхнув длинными волнистыми волосами, которые уже спадали ему на плечи, он повернулся к костру и, увидев Волоха, улыбнулся.

Ведун снял с огня котелок с травяным отваром и сказал:

— Ты славно сражался, Сергий. Я видел.

— Если бы не ты, Волох, меня бы эти мертвяки порвали как тузик грелку, — ответил дух, садясь рядом с ним.

— Как что? — не понял ведун.

— В клочья, — пояснил дух ручья и взял предложенную ему деревянную чашку с ароматным отваром.

— Дело не в силе, — наставительно произнёс ведун, — а в доблести и удаче. И то и другое у тебя имеется. Хотя сила и ловкость тоже нужны, иначе сомнут тебя и не заметят твоей доблести.

— Ты обещал меня этому обучить, — напомнил ему Сергий.

— Вот этим мы сейчас и займёмся, — сказал Волох, вставая и доставая из поклажи два меча.

Он протянул один Сергию и спросил:

— Держал в руках оружие?

— Такое нет, — ответил дух, но меч взял правильно и встал тоже грамотно — чтобы удобно было защищаться и нападать, если представится такая возможность.

— А какое? — спросил Волох, делая ложный выпад.

— Другое, — ответил дух ручья, даже не отреагировав на его выпад, понимая, что тот его не достанет.

Ведун это оценил, удовлетворённо кивнув. Затем резко, без предупреждения напал, обозначая атаку в живот, а потом, меняя траекторию удара, атаковал его в правое плечо.

Он видел, как его соперник среагировал на этот удар, правильно ставя корпус и парируя его своим мечом. Но также заметил и другое: его тело не успевало за его рефлексами. Его ученик делал всё правильно, но слишком медленно для настоящего боя.

Специально замедлив движение меча в конце, чтобы дух успел парировать удар, Волох атаковал снова. Ложным выпадом показал, что нападёт справа, а сам нанёс удар под углом слева. Сергий, на удивление, справился и даже попробовал контратаковать. Но Волох без труда отбил все атаки и сам атаковал снова своим излюбленным приёмом: перекинул меч в левую руку и ударил им по правому бедру соперника. Плашмя, конечно.

Удар был несильным, но чувствительным. И хотя чешуя частично погасила его, дух всё равно бросил меч и заскакал на одной ноге, потирая ушибленное бедро.

— Так нечестно! — завопил он, искренне возмущаясь поступком Волоха.

— Почему? — ведун поднял брови, также искренне удивляясь словам Сергия.

— У нас ниже пояса не бьют, — ответил дух, всё ещё растирая бедро.

Волох секунду стоял ошарашенный этой новостью, а потом рассмеялся, держась за живот:

— Ты это мертвяку скажи, когда будешь с ним в следующий раз драться, — сказал он, вытирая выступившие слёзы.

— А так ты молодец, — похвалил его ведун. — Видно, что бою тебя раньше учили. Только тело твоё тебя не слушается ещё.

— Я заметил, — согласился дух и вздохнул.

— Ничего, — Волох подошёл и похлопал духа по плечу.

— Пока есть время, я тебя поднатаскаю. За тело не переживай, оно быстро вспомнит, чем ты раньше занимался.

Волох снова отошёл на положенное расстояние и поднял меч.

Солнце уже коснулось верхушек деревьев, когда ведун сжалился над своим учеником и позволил ему немного отдохнуть и снова окунуться в ручей. Весь день находиться без воды тот не мог, поэтому время от времени Волох позволял духу немного охладиться.

Волох снова и снова гонял ученика по поляне, нападая и обороняясь, показывая тому секретные приёмы владения мечом. И удивлялся, насколько быстро тот схватывает то, чему он его обучал. По ходу дела ведун объяснил Сергию, как пользоваться источником маны у него в плавнике, как равномерно распределять энергию во время боя и как восстанавливать её запасы.

И когда уже окончательно стемнело, видя, что ученик еле стоит на ногах, он закончил практические занятия и приступил к теории.

Они сидели у костра и ужинали жареным сомом, только уже посоленным как положено. Было ещё сало и хлеб, которые принесли в качестве подношения благодарные селяне, а также на углях готовилась каша, густо приправленная всё тем же салом.

— Скажи мне, Волох, — спросил дух, — а как наполняется маной мой плавник?

— От твоего ручья, в первую очередь — это твоё место силы, — подумав, ответил ведун. — От земли, по которой ходишь, от благодарности других.

Потом, помолчав немного, он продолжил:

— У тебя есть ещё один источник, которого быть не должно. — Он снова замолчал, словно сомневаясь, говорить ли это духу или нет. Потом, решившись, продолжил:

— У тебя есть источник живы, который отсутствует у всех остальных духов нашего Явьего мира.

Сергий слушал внимательно, но было видно, что ему не всё понятно. Поэтому Волох начал объяснять более подробно.

— Жива — это та самая жизненная сила, что течёт в жилах людей, зверей, растений. Она тёплая, пульсирующая, непостоянная — не то, что холодная, вечная мана природы. И она в тебе есть. Не должна быть — духи ею не обладают, — но она есть.

— Как так получилось? — тихо спросил Сергий.

Волох опёрся о старый пень, служивший им спинкой.

— Думаю, дело в том, что ты не просто дух ручья. Ты — дух, который, когда‑то был человеком. Жива в тебе — это эхо прошлой жизни, связь с тем, что было до твоего воплощения здесь.

Сергий помолчал, глядя на звёзды, проступившие над кронами деревьев.

— Значит, эта жива… она делает меня сильнее?

— Да, — кивнул ведун. — Но и уязвимее. Жива меняется: она растёт от любви, благодарности, добрых дел, но слабеет от ненависти, страха, предательства. Мана же — она постоянна, пока цел источник. Тебе нужно научиться управлять этим. Балансировать. Использовать силу живы, как и силу маны.

Волох разложил кашу по деревянным плошкам и дал Сергию запасную ложку. Ели молча, каждый думая о своём, слушая треск костра и далёкий крик ночной птицы. Над ручьём, невидимый для людей, но ощутимый для тех, кто умеет видеть, медленно рассеивался золотистый туман — след пробудившейся силы, соединившей два мира: мир духов и мир живых.

Глава 25

Глава 25

Ночью я перебрался с берега, где мы заночевали, на дно ручья, потому что спать под водой для меня было намного комфортней.

Я проснулся от того, что Волох принялся кидать камни в ручей. Сначала маленькие, потом и побольше. Камни плюхались в воду, поднимая немало брызг, и плавно опускались на дно. Некоторые из них падали прямо на меня, что указывало на то, что ведун уже вычислил моё местонахождение.

Я всплыл на поверхность и увидел своего учителя, который держал над головой огромный валун, собираясь, видимо, и его закинуть в ручей. Но, увидев меня, он сразу передумал и отбросил камень в сторону.

— Долго спишь, — посетовал он, хотя солнце ещё не взошло, только лишь обозначив своё намерение это сделать розово-алой зарёй.

На костре уже грелась вчерашняя каша, а на перекладине, в котелке, закипала вода.

— У нас много дел с тобой сегодня, — сказал Волох, усаживаясь поближе к костру.

Я живо представил, какие это дела меня ждут, и горестно вздохнул. Но ничего не поделаешь — сам напросился к нему в ученики.

Хотя жаловаться было грех, конечно. Я подозревал, что моя ускоренная трансформация также распространяется и на мои тренировки с ведуном. Иначе объяснить мой прогресс не получалось. То, что в моём прошлом мире занимало недели, а то и месяцы упорных тренировок, здесь осваивалось буквально за часы.

Моё увлечение фехтованием на саблях в прошлой жизни теперь мне здорово помогало. И это было не просто увлечением, а определённым этапом моей жизни. И не самым плохим. Звание кандидата в мастера спорта, участие в международных соревнованиях, награды и титулы сыпались на меня как из рога изобилия, пока нелепая травма колена не поставила крест на всей этой блестящей карьере и не перечеркнула одним мгновением годы упорного труда.

Я выбрал саблю, потому что однообразные уколы шпагой и рапирой мне на тот момент показались неинтересными. А рубяще-колющие удары саблей привлекали своей зрелищностью и возможностью работать не только остриём, но и всем клинком.

И сейчас весь мой прошлый опыт и знания гармонично интегрировались в ту систему боя, которой обучал меня опытный мечник Волох. Хоть трёхгранный клинок спортивной сабли совсем не походил на плоский и широкий клинок меча, но примерно одинаковая длина позволяла чувствовать нужную дистанцию и своевременно реагировать на все выпады соперника.

Приноровиться к необычной манере боя ведуна было очень непросто. Постоянная импровизация, резкая смена направления атак, удары под невероятным углом заставляли меня проявлять чудеса ловкости и скакать по поляне как сайгак. Казалось, что его меч, украшенный странными узорами и непонятными знаками, живёт своей собственной жизнью, стремительно нападая и защищаясь от моих атак, а сам Волох лишь безучастно наблюдает за этим процессом.

Если бы ведун не научил меня грамотно использовать энергию, сконцентрированную в моём плавнике, я бы выдохся уже в самом начале нашего учебного боя. Пришлось многому учиться заново. Например, у нас было запрещено бить саблей ниже пояса. Поэтому я так возмутился в начале, когда он коварным приёмом ударил меня по бедру. Хорошо, что моя чешуя сыграла роль кольчуги, погасив силу удара, но всё равно боль была ощутимой.

Вообще, чешуя меня здорово выручала, особенно когда мы бились почти в полную силу и касаний о меч ведуна не всегда удавалось избегать. Часть скользящих ударов я вообще отбивал свободной рукой, защищённой естественной бронёй. Волох такую мою тактику оценил и принялся наседать на меня с удвоенной энергией, чтобы надёжно закрепить этот навык, доводя движение до абсолютного автоматизма, несмотря на град сыплющихся со всех сторон ударов.

Ближе к полудню мы сделали перерыв. Он принялся готовить обед, а я, с его разрешения, забрался в ручей, чтобы восстановить силы и охладиться.

Вода приятно охлаждала разгорячённое тело, смывая следы утренних трудов. Я лёг на дно, раскинув руки в стороны, и позволил мелким рыбкам безнаказанно сновать вокруг меня, изредка тыкаясь в тело любопытными носами.

Сквозь толщу воды доносились приглушённые звуки леса: птичий гомон, шелест листвы и потрескивание костра, у которого хлопотал наставник. Глаза сами собой закрылись, и я погрузился в сладостную дрёму, и, казалось, уже чисто физически ощущал, как наполняется энергией ручья мой плавник.

Камень плюхнул о поверхность ручья и опустился мне на грудь.

Я нехотя открыл глаза, оттолкнулся от дна и плавно всплыл, разгоняя круги по зеркальной поверхности. Волох сидел на том же месте, у костра, и помешивал что-то в котелке. Рядом с ним на разостланной холстине дымилась миска с кашей, щедро сдобренной кусками вяленого мяса.

— Иди, подкрепись, — кивнул он. — Силы тебе сегодня ещё понадобятся.

Я выбрался на берег, отряхнулся по привычке, хотя вода скатывалась с тела мгновенно, оставляя кожу абсолютно сухой. Присел рядом, взял миску. Каша была непривычно острой, с пряными травами, от которых во рту разливалось приятное тепло.

— Волох, скажи, а куда я попал? Ну, в смысле, чья это земля и кому она принадлежит? — спросил я, когда он начал разливать свой травяной чай по чашкам.

— Спрашиваешь, куда тебя судьба закинула? — он усмехнулся и продолжил:

— Земля эта — кривичская. Племя тут большое, сидит по рекам, от Полотья до самого Ильменя. Кривичи — народ торговый, любят по рекам ходить, с варягами торговать, а то и воевать, когда те борзеют. Живут родами, старейшин слушают, а главное у них — вече. Если дело важное — сходятся мужи на площадь и кричат, пока не порешат. Шумно, но справедливо.

Мы сейчас в верховьях Ловати. Это жила здешних мест. По ней ладьи ходят с севера на юг, из варяг в греки. Варяги — народ беспокойный, на лодках длинных приплывают, то торгуют, то нанимаются в дружину, а то и грабят, если сила есть. Кривичи с ними по-всякому обходятся: когда миром, когда и мечом.

К югу от нас, за лесами, поляне сидят, те Киев поставили на Днепре. Хитрый народ, с хазарами знаются, дань им платят, но потихоньку силу копят. Князь у них, говорят, из варягов был, Рюрикович какой-то, но наши старики плюются — мол, не наше это дело, пусть там сами разбираются.

К северу, за Ильмень-озером, словене живут, ильменские. Там Новгород стоит — городище знатное, торжище большое. Словене с варягами в родстве: многие вожди у них варяжскую кровь имеют, а иные и сами из Гардарики пришли. Народ вольный, никому не кланяются, князя зовут лишь тогда, когда беда на пороге, а в мирное время сами собой управляют.

На востоке, в лесах, меря да весь сидят, чудь белоглазая. Язык у них свой, боги свои — лесные, болотные. Живут охотой, рыбой, в наши дела не лезут, но, если тронешь — стрела из-за дерева прилетит: народ тихий, но опасный если потревожить.

Я старался его не перебивать своими вопросами: столько информации за раз я от него еще не получал. Он говорил размеренно, а я впитывал каждое слово, стараясь запомнить все детали.

— А вот здесь, где мы с тобой сидим, — ничья земля, — продолжал он. — Вроде как кривичская, но кривичи сюда редко заходят: леса густые, топи близко. Зато духов тут — как грязи. В каждом ручье своя хозяйка, в омуте — водяной, в лесу — леший бродит, путает тропы. Кто с ними ладит — тому здесь рай. Кто не ладит — тому могила.

Хотя… Есть тут недалеко одно селище, — подумав добавил наставник, — девчонка, которую ты спас, как раз оттуда.

Он допил отвар из своей чашки и налил снова. Предложил мне, но я отказался. В этот раз чай был слишком уж терпкий и горький.

— Я предпочитаю в таких землях жить, — продолжил он свой монолог. — Потому что сила тут настоящая. Не княжеская, не дружинная — древняя, земляная, водяная. Хочешь научиться жить в этом мире — живи тут. А хочешь князьям кланяться и за гривнами бегать — ступай в Новгород, там таких полно. — Волох замолчал и посмотрел на меня.

— Хотя куда ты пойдёшь, со своим плавником и в чешуе, — задумчиво произнёс он, — только если народ на торжищах веселить.

Сказал он это без намёка на издёвку, просто рассуждая вслух.

— Хотя, — он почесал свою бороду, — если приодеть тебя в нормальную одежду, то все эти изъяны можно скрыть.

— Далеко не уйду, — я вздохнул и тоже зачем-то почесал свою отрастающую бородку. — Дальше заброшенной мельницы нить не пускает.

— Нить? — удивлённо переспросил ведун. — А, ну так это дело поправимое, — сказал он. — Обряд нужно провести для разрыва, и всего-то делов. Только тогда связь с ручьём прервётся, — добавил он.

— Как прервётся? — испугался я. — И что потом будет?

— Да что будет, — Волох опять почесал свою бороду. — Зачахнешь ты без него, ведь сила твоя от него идёт по этой самой нити. Большая её часть, — поправился он.

— А живы, которая есть в тебе, хватит только на то, чтобы просто жить. Без видения мира, без способностей. Жить как простой смертный.

Я погрустнел. Лишаться всех моих способностей мне не хотелось, но и всю жизнь торчать у ручья — тоже так себе вариант.

— Но это если обряд абы как сделать, — как ни в чём не бывало продолжил наставник. — А если всё по уму провести, то можно нить удлинить. Привязать себя не к одному ручью, а ко всем водам сразу. Тогда и реки тебе дом, и озёра, и дождь даже. Только это уже не я решаю. Это сама Мать Сыра Земля сказать должна, достоин ли ты.

— Ага, а как у неё узнать, достоин ли я или нет? — спросил я, понятия не имея, кто такая эта Мать Сыра Земля и можно ли у неё вообще что-то спрашивать.

Волох пожал плечами:

— У меня с ней общения нет.

— А у кого есть? — спросил я. Меня уже начинала подбешивать его манера общения, когда мне клещами приходится вытаскивать у него информацию.

— Ведающая Мать с ней знается. Только она может у Мокоши спросить.

— Так Мать Сыра Земля — это Мокошь, что ли? — удивлённо уставился я на ведуна.

Он изобразил не меньшее удивление от отсутствия моих познаний в этом вопросе. Но потом, вспомнив, кто я такой и откуда такой дурной взялся на его голову, кивнул.

— Ну так давай сходим к ней и всё узнаем, — предложил я.

— У тебя не получится, — сказал Волох, намекая на мою нить. — Я сам схожу к ней. За один день обернусь, — он посмотрел на своего коня.

— И если она даст добро, то привезу её сюда. И уже здесь всё и порешаем.

Он встал, показывая, что разговор закончен, и пошёл на поляну с мечом наперевес.

Я вздохнул и, взяв своё оружие, последовал за ним.

К вечеру, изрядно уставший, но довольный собой, я снова погрузился в ручей, испытывая неземное блаженство от соприкосновения с этой живительной влагой. Но долго наслаждаться этим состоянием мне, конечно же, не дали. Позвали на ужин.

Ужин практически ничем не отличался от обеда: та же каша, сдобренная салом, и хлеб. Единственное, что его отличало, — это душистый чай из мяты или душицы, который я пил с удовольствием.

Мы сидели молча, каждый думая о своём, когда Волох легонько надавил своим сапогом мне на ногу, привлекая моё внимание. Стрельнув глазами в сторону ручья, он продолжил пить чай, а я посмотрел туда, куда он указывал. На противоположном берегу, среди зарослей тростника, я увидел выглядывающую из воды знакомую голову с курносым конопатым носиком.

Как ведун смог разглядеть её в вечерних сумерках, для меня было загадкой. Видимо, просто почувствовал.

«Соскучилась, — подумал я, и меня самого накрыла волна теплоты и нежности к этому созданию. — Завтра, когда Волох уедет, мы с тобой наконец-то увидимся».

Я заулыбался и попросил ведуна плеснуть мне ещё его вкусного чая.

Он посмотрел на меня, не понимая, что мне так подняло настроение — его чай или что-то другое, и, не найдя ответа, завалился спать, подставив спину прогорающему костру. Я расположился рядом с ним. Уставшие мышцы гудели, требуя отдыха. Я ещё раз посмотрел туда, где пряталась Купава, но там уже никого не было. Я закрыл глаза и моментально уснул, как будто кто-то просто выключил рубильник.

Ночь опустилась на этот лес и мой ручей. Все звуки умолкли, лишь одинокая луна светила в ночном небе, заливая всё пространство вокруг своим серебряным холодным светом.

Глава 26

Глава 26

Утром тренировки не было. Волох сказал, что времени мало и он должен срочно отправиться за Ведающей Матерью. Идея о том, чтобы я мог беспрепятственно перемещаться по местности и использовать свою магию воды и света где угодно, его очень вдохновила. Как и меня, естественно. Он обещал вернуться к вечеру уже с Матерью и вечером же всё устроить.

Чтобы я не валял дурака всё это время, он меня озадачил упражнениями для увеличения моих источников маны и живы.

На поверку эти практики оказались ни чем иным как медитацией, которой я увлекался в своё время с моим дружком Лёхой. Лёха, помимо теоретических знаний, привёз с собой из индийского ашрама ещё и множество разнообразных практик. И пытался меня приобщить к этому. Но в то время занятие это мне показалось довольно скучным, и я, попрактиковавшись какое-то время, его благополучно забросил.

Волох показал мне несколько практик, делая которые, как он утверждал, мои источники маны и живы будут расти и наполняться каждый своей энергией.

Эти упражнения поразительно напоминали мне практики на дыхание — пранаямы, которые показывал мне Лёха. Он читал мне целые лекции на предмет того, как с помощью этих самых пранаям можно наполнить тело энергией и как эта энергия впоследствии влияет на развитие человека. Все эти знания в тот момент казались мне очередным эзотерическим бредом, которым ушлые индусы пытались опутать весь мир. В общем, практикующего йога тогда из меня не получилось, хотя сейчас, я думаю, эти знания мне бы здорово пригодились.

Как и Лёхины пранаямы, упражнения ведуна сводились к умению расслабляться, концентрироваться на определённых местах, а также навыку визуализации, с чем у меня всегда были проблемы.

— Представь, что от солнца — Хорса — к тебе протянулась пуповина, — учил меня ведун, — которая через твой пупок соединилась с твоим источником маны в плавнике.

— Представил? —требовательно спросил меня наставник, глядя, как я сижу перед ним с закрытыми глазами.

— Ну, представил, — ответил я не слишком уверенно.

— Нет, ты представь это ясно, будто наяву видишь, — видя мою неуверенность, потребовал Волох.

Я зажмурился сильнее и попытался представить, как от солнца что-то проходит через мой пупок к плавнику.

— Расслабься, — сказал ведун, — и не сутулься, иначе ничего не получится.

Постепенно у меня начало получаться удерживать нужный образ в сознании. Дыхание выровнялось, и я почувствовал, как напряжение покидает тело.

— Теперь представь, что, когда ты вдыхаешь, по ней от бога Хорса идёт лучезарный свет, который наполняет твой источник в плавнике. А на выдохе этот источник растёт в размерах, чтобы принять новую порцию света.

Чтобы наполнить источник живы, мой наставник попросил меня лечь на траву, расслабиться и представить, как через всё моё тело, которое соприкасается с землёй, просачивается энергия и наполняет мой источник живы, находящийся внизу живота, а потом из него распространяется по всему телу.

Практики, в принципе, не сложные и, в любом случае, это проще, чем весь день носиться по поляне и махать острой железякой, норовя поранить своего соперника или себя, что более вероятно.

Я добросовестно просидел часа полтора, наполняя свой плавник энергией, пока не почувствовал небольшое жжение в районе спины и решил на этом остановиться и перейти ко второй практике — наполнения живой. Лёг на травку в тени ивовых деревьев и принялся напитываться живительной энергией.

Дул прохладный ветерок, в ветках прямо надо мной весело чирикали воробьи, в ручье плескалась какая-то мелкая живность, и я в процессе выполнения этого упражнения настолько расслабился, что незаметно для себя уснул.

— Ты что, спишь, что ли? — услышал я сквозь сон чей-то голос.

— Кто? Я? Нет, конечно! — я подскочил со своего места и принялся деловито прохаживаться взад-вперёд, припадая на ногу, которую умудрился как-то отлежать.

— Нет, ну я же слышала, как ты похрапывал! — сказала Купава, и я только сейчас заметил её сидящей на берегу у самой воды.

Продолжая прихрамывать, я приблизился и плюхнулся рядом с ней.

— Ну может, самую малость, — сказал я, оправдываясь.

Купава надула губки и отвернулась:

— Совсем по мне не скучаешь, — констатировала она, выводя пальчиком на песке замысловатые рисунки.

— Да нет же! — запротестовал я. — Я тоже соскучился, просто занят был эти дни.

— Тоже мне занятой, — парировала русалка. — Видела я, как ты пузыри пускаешь под ивушкой!

— Да это упражнение такое, — попытался я снова оправдаться, но уже осознал, что несу какую-то чушь и безнадёжно проигрываю этот спор.

Купава заглянула мне в глаза и, состроив милую мордашку, участливо спросила:

— А ты часом… того, по голове не получал? А то я видела, как тебя тот человек по полянке гонял.

— Не получал, — буркнул я и отвернулся. Теперь настала моя очередь обижаться, чем я не преминул воспользоваться.

— Эй, ну ты чего? — она толкнула меня плечом. — Надулся на меня, что ли?

Я понял, что лучшая оборона — это нападение, и сказал:

— Да нет. Просто смотрю, ты тоже не особо по мне скучала, раз начала сначала ругаться, вместо того чтобы обнимашками заняться.

— Обнимашками?! — Купава засмеялась своим звонким смехом. — Какое милое слово! Не слышала никогда! Это как? Вот так?

Она бросилась мне на шею, и мы покатились по песку, смеясь и кувыркаясь.

Я сидел у костра и жарил принесённого Купавой большого судака. Она сидела чуть поодаль, не смея приближаться. Рядом в котелке стоял, источая аромат, травяной чай.

— Эх, как же ловко ты с огнём управляешься! — всё никак не могла успокоиться русалка. — Вот бы мне так!

— Так подходи ближе — научу, — проговорил я, переворачивая уже почти готовую рыбу на другую сторону.

— Не-ет, — протянула Купава, видя, как я, весь окутанный дымом, продолжаю геройски жарить судака. — Боязно.

Наконец рыба была готова, и я выложил её на наш импровизированный стол в виде большого пня, который мы с Волохом специально для этих целей прикатили из леса.

— Я так за тебя переживала, — призналась Купава, с удовольствием поедая большие белые куски судака. — Как тебе удалось справиться с той нежитью? — спросила она.

— Волох помог, — нехотя ответил я. — Слушай, давай не будем об этом сейчас говорить, а то у меня аппетит пропадёт.

Я вспомнил, в каком отвратном виде предстали передо мной мертвяки после того, как я окропил их «святой водой» собственного изготовления. Хотя, честно говоря, они и до этого выглядели не совсем эстетично. Особенно та летающая чёрная тварь, вспоминая которую я до сих пор покрываюсь мурашками.

— Скажи лучше, где твои подружки и почему они не приплыли сегодня? — я с удовольствием отправил кусок жареной рыбы в рот и принялся с наслаждением его поедать.

— Берегиня отправила их на дальние поля. Сегодня ночью они будут их влагой орошать, чтобы люди смогли хороший урожай собрать в этом году.

— А ты чего не с ними? — спросил я, думая о том, как это орошение выглядит с технической точки зрения: неужели у них есть какие-то особые лейки или это просто магия — прошептал заклинание, и пошёл дождь?

— А нечего мне там делать, — ответила Купава, облизывая свои пальчики. — Без меня справятся.

— С умыслом не пошла, чтобы меня повидать? — я посмотрел ей в глаза и чуть не утонул в этой зелёной бездонной бездне.

Она быстро отвела взгляд, отчего я понял, что угадал.

— Больно надо, — равнодушно проговорила русалка, по-прежнему глядя куда-то в сторону. — Просто Берегиня попросила узнать, как ты тут.

— Слушай, — я на секунду задумался, — а познакомь меня с Берегиней.

Купава встрепенулась.

— А зачем тебе это?

— Ну а что мы общаемся через тебя? — объяснил я. — Можно и напрямую, глаза в глаза, так сказать.

— Такого повеления от неё не было, — отрезала русалка. — И нечего тебе на неё пялиться… Глаза в глаза… Слова-то какие дурацкие нашёл. Скажи лучше, куда твой наставник ушёл и когда вернётся?

— Ушёл за Ведающей Матерью, с ней и вернётся сегодня к вечеру, — ответил я, решив пока, от греха подальше, разговор о Берегине не поднимать.

— Вечером, сегодня? — она прижалась ко мне. — Почему так быстро?

— Времени мало осталось, — повторил я слова Волоха. — Нужно всё успеть.

— А зачем он с собой Ведающую Мать везёт? — спросила Купава обеспокоенно.

Я рассказал ей нашу с ведуном задумку, и русалка сразу погрустнела.

— Значит, уйти хочешь, — сказала она и уткнулась мне в грудь своим курносым носиком.

— Да не хочу я никуда уходить, — проговорил я, гладя её по голове, по её влажным, густым, с зеленоватым отливом волосам. — Мне и тут нравится, просто свободы больше будет, если что.

Я взял её за подбородок и заглянул в глаза, влажные от слёз:

— Куда я денусь-то… От тебя…

Я притянул её к себе и поцеловал во влажные губы.

«Серёжа, что ты творишь, — сказал мне мой внутренний голос. — Она же русалка».

«А, была не была, — ответил я ему. — Я ведь тоже уже не человек»!

И всё закрутилось в стремительном и неудержимом танце любви, страсти и необыкновенной нежности.

Сколько прошло времени, я не знал, потому что потерял ему счёт. Только краешком возвращающегося ко мне сознания и способности адекватно мыслить отметил, что солнце коснулось верхушек деревьев на западе, а значит, скоро должны приехать Волох с Матерью.

Купава лежала у меня на груди и, перебирая пальчиками чешую у меня на плечах, пела какую-то незамысловатую песню:

— Молвит первая: — Надо его взять.

А вторая: — Не будем брать,

Пока это дитя не вырастет,

Пока семь лет не исполнится.

Третья молвит: — Пускай растёт,

Пусть дитя женихом сделается,

Пусть ему невесту сосватают,

Пусть сосватают и в дом возьмут,

А как только пойдут к венцу они,

Мы себе заберём юнака!

— О чём эта песня? — спросил я её, пока, не понимая смысла.

— Когда у нас родится ребёночек, он будет таким же сильным, как и ты, — сказала Купава мило улыбаясь.

«Картина Репина — "Приплыли". Ну что, нагулялся, кобелина!» — такого поворота я никак не ожидал. Оказывается, они… мы можем размножаться! Хотя, что тут удивительного? У Водяного ведь есть жена, и родственников полно, откуда-то они ведь берутся? Для чего-то они же женятся? Пришла запоздалая мысль, что надо было предохраняться, хотя с презервативами в Древней Руси, должно быть, напряг. Маловато их тут, если честно!

«Ну что, будущий молодой папаша, что теперь делать будем? Как ребёночка назовём»? — добивал я себя вопросами.

Купава, почуяв, видимо, неладное, повернулась, заглянув мне в глаза:

— Ты что, Сергий, не рад, что ли?

— Да нет, милая моя, конечно же рад, только…

— Что только? — быстро переспросила она.

— А ты уверена, что вот так быстро… с первого раза…

— А как иначе? — она удивлённо посмотрела на меня. — Разве бывает по-другому?

Я пожал плечами, не зная, что ответить на это. А Купава вдруг резко соскочила с моей груди и юркой змейкой нырнула в ручей, словно и не было её тут вовсе.

— Ты посмотри, Мать, — услышал я знакомый голос наставника, — мы чуть коней не загнали, чтобы успеть, а он тут со своей подружкой прохлаждается!

— Да, с моим радаром надо что-то делать, — подумал я, вставая и натягивая на себя набедренную повязку. — Не дело это, что он только на чужих реагирует.

— Здрасте, — сказал я, внимательно разглядывая женщину средних лет, с проседью в волосах, но не потерявшую женской привлекательности.

— И тебе не хворать, дух, — ответила она, слезая с коня.

Глава 27

Глава 27

Пока Волох расседлывал и стреножил лошадей, Мать с интересом меня разглядывала. Потом подошла и беззастенчиво ощупала мои плечи, руки и живот.

— Как тебе в новом теле, дух? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

Я знатно офигел от такого бесцеремонного ко мне отношения, но грубить не стал и ответил, не отводя взгляда:

— Да не жалуюсь, вроде.

Она удовлетворённо кивнула и огляделась.

— Поставь на огонь котелок с водой, — попросила она. Ну как попросила… От такой просьбы захотелось взять под козырёк и побежать выполнять приказание. Чувствовалась в ней какая-то сила и право повелевать, во всяком случае мной. Да и Волох смотрел на неё если не с подобострастием, то с огромным уважением — это точно.

Я метнулся к ручью, набрал чистой воды в котелок и поставил его на огонь.

Она подошла, села рядом со мной и протянула руки к костру, словно грея озябшие ладони. И, глядя сквозь огонь куда-то в вечерний сумрак, где таял последний свет уходящего дня, сказала:

— Когда я была маленькой девочкой, я верила, что в огне живут духи, которые исполняют желания. — Языки пламени взметнулись вверх к подставленным рукам и заплясали вокруг них в каком-то мистическом танце, обволакивая их со всех сторон, но не причиняя никакого вреда.

— А теперь? — спросил я, стараясь не подать виду, что изумлён этим светопреставлением.

— А теперь я это знаю, — коротко ответила она, убрала руки и положила их на колени.

Я не удержался и посмотрел на них. Целёхонькие. Если б я решился повторить этот опыт, то по всей поляне уже поплыл бы аромат жареного мяса… Или рыбы — точно не знаю, я же всё-таки водный дух, и чешуя вон имеется. Но проверять почему-то не хотелось.

К нам подошёл Волох и, усевшись напротив, начал развязывать холщовый мешочек с травами, намереваясь закинуть их в закипающую воду.

Ведающая Мать покачала головой, и ведун тут же убрал мешочек назад, в заплечный мешок.

Она достала из своего походного мешка какой-то пучок трав и листьев, напоминающий мне банный веник, и, аккуратно надергав из него горсть сушёной зелени, забросила в котелок. Вокруг распространился пряный аромат, напоминающий запах лаврового листа.

Затем она встала, вышла на середину поляны и длинной палкой очертила вокруг себя круг диаметром метра три. Подозвала меня и усадила в центре этого круга, лицом на восток. Сама же села напротив и достала три клубка шерстяных ниток. Шепча одними губами какие-то заклинания или молитвы, она сплела из нитей косичку длиной около метра, потом кивнула Волоху, и тот принёс отвар, который она протянула мне, не заходя в круг.

Я дотянулся до котелка и по её знаку выпил из него почти половину. Вкус у зелья был отвратительный — остро-вяжущий с привкусом какой-то пряности. Она поманила меня рукой и, забрав у меня котелок, повязала мне на голову сплетённую косичку. Голову сдавило, и я зашатался. Ведающая Мать, так же не произнеся ни слова, указала мне жестами на центр круга, и я послушно сел на своё место.

Я сидел с закрытыми глазами и слушал её монотонное пение. Оно вводило меня в какой-то транс, я раскачивался из стороны в сторону. В какой-то момент я открыл глаза и увидел перед собой ночное небо с мириадами звёзд и понял, что я уже не сижу, а лежу на земле, в этом круге, не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой.

Какая-то мягкая, но в то же время могучая сила вдавила меня во влажную землю. Мне показалось, что моё тело медленно погружается в неё и всё моё существо сейчас просто растворится без следа. Перед закрытыми глазами пробежала череда каких-то знаков или символов, а затем поплыли размытые образы чего-то или кого-то. Из глубин памяти всплыло: «Мать Сыра Земля», а затем раздался резкий звук рвущейся струны… Следом меня накрыло полное безразличие ко всему происходящему, и я потерял сознание.

Банг! Банг! Банг! Кто-то или что-то пыталось пробиться ко мне, сквозь сладостную пелену небытия. Где-то на задворках сознания мне слышались какие-то непонятные звуки и голоса. Банг! Банг! Возвращаться не хотелось, но боль вцепилась мёртвой хваткой и потащила меня обратно — сквозь толщу забвения, сквозь слои сна, обратно в эту «реальность», из которой я так удачно сбежал.

Я открыл глаза и увидел Волоха, сидевшего на мне и лупившего меня по щекам. Он уже занёс руку для нового удара, но в последний момент заметил, что я открыл глаза. Вид у него был испуганный, и это говорило о том, что что-то пошло не так.

— Мать! — крикнул ведун в темноту. — Он очнулся!

Послышались быстрые шаги, и рядом со мной на землю опустилась Ведающая, держа в руках чашку с каким-то напитком.

— А-а, — протянул я, ещё слабо соображая, кто я такой и где нахожусь, — наша ведьма пришла… Чуть не угробила меня, старая.

— Пей! — жёстко сказала Мать и, подняв мою голову, поднесла чашку к губам.

Я беспрекословно выпил всё содержимое и обессиленный откинулся на траву — силы ко мне ещё не вернулись.

— Не давай ему спать, — сказала она Волоху и снова отошла к костру.

Тот, недолго думая, взял меня за обе ноги и поволок к ближайшему дереву, росшему на берегу. Усадил меня, облокотив спиной о ствол, и, зачерпнув котелком воду из ручья, принялся лить её мне на голову.

Спать резко расхотелось. Я сразу взбодрился и попросил что-нибудь поесть.

— Что произошло, Волох? — спросил я ведуна, который продолжал таскать воду и выливать её мне на голову.

Тот остановился и, виновато разведя руками, сказал:

— Ты чуть не ушёл за кромку. Кое-как тебя вернули. Почему так произошло — пусть она тебе объяснит. — Он кивком головы указал в сторону Матери.

Подошла Мать и снова дала выпить какой-то отвар. Теперь уже другой, кисло-сладкий, больше похожий на компот из ягод. Возможно, так оно и было. Потом присела рядом и спросила:

— Что чувствуешь сейчас?

Я закрыл глаза и прислушался к себе. Что-то поменялось в моём восприятии этого мира, но что конкретно — пока понять не мог.

Она взяла меня за руку, и я почувствовал, как энергия её тёплых рук перетекает в меня, наполняя и восстанавливая мои силы.

Точно! Энергия! Я теперь не чувствовал свой ручей! Вернее, чувствовал, но не так, как раньше. Теперь он был каким-то чужим, одним из… из многого, что я воспринимал своим расширившимся сознанием. Река, ближайшее болото, небольшое озерцо за ним, даже выпавшая роса на листьях — всё воспринималось мной как единое целое. Как единый организм. И теперь мой ручей занимал в нём важное, но не основное место. Пропала какая-то интимность в наших отношениях; он отпустил меня в свободное плавание, оборвав ту связь, ту серебряную нить, которая нас связывала.

Волох, видя, что я долго сижу с закрытыми глазами, замахнулся, намереваясь ещё разок съездить мне по лицу. По всей видимости, это занятие пришлось ему по душе. Но Мать подняла руку, останавливая его:

— Он не спит, — сказала она тихо, тонко чувствуя моё теперешнее состояние. — Он со настраивается.

Я открыл глаза, из которых почему-то полились слёзы, посмотрел на ручей и махнул ему рукой, словно прощаясь навсегда.

Мать, находившаяся со мной в одном психоэмоциональном потоке, провела ладонью по моей щеке, вытирая выступившие слёзы.

— Ты всё-таки больше человек, чем дух, — сказала она утвердительно. Затем посмотрела на ведуна:

— Приготовь поесть для него, ему нужно восстановить силы.

Сама же встала и прошла в центр круга, где, усевшись лицом на восток и закрыв глаза, принялась шептать какие-то молитвы.

Мы с Волохом сидели у костра, поедая приготовленную им кашу с вяленым мясом. Судя по количеству мяса, это блюдо должно было называться «мясо с небольшим добавлением каши». Было вкусно и сытно. Я упорол полкотелка и запил всё это дело компотом, который пил перед этим.

Мы сидели молча, стараясь не шуметь, изредка поглядывая на Мать, сидевшую как изваяние, не шевелясь, уже несколько часов.

Наконец, когда небо на востоке посветлело, возвещая скорый рассвет, она встала и присоединилась к нам.

Ведун вопросительно посмотрел на неё, но Мать молчала. Тогда, не выдержав, он спросил:

— Что сказала Мокошь?

Ведающая Мать помолчала, словно взвешивая каждое слово, потом медленно произнесла:

— Мокошь сказала, что путь его отныне лежит меж двух миров. Он больше не просто дух ручья, но и не совсем человек. Равновесие нарушено, и ему предстоит найти новую точку опоры.

Волох нахмурился, потёр подбородок:

— Кто же он теперь?

— Он — переход, мост. Тот, кто сможет ходить по грани и видеть то, что скрыто и от людей, и от духов.

Я слушал их разговор, всё ещё ощущая странную лёгкость в теле и непривычную широту восприятия. Мир больше не делился на «моё» и «чужое» — он был единым, пульсирующим, дышащим. Я чувствовал, как где-то далеко, за лесом, просыпается родник, как шевелится в иле рыба, как капли росы стекают с травинок.

Мать повернулась ко мне, посмотрела пристально, будто заглядывая в самую глубину души:

— Твои прежние способности изменились. Ты больше не привязан к ручью, но и не свободен от него до конца. Ты можешь черпать силу из любой воды, но она будет давать тебе лишь часть того, что давала раньше. Зато ты обретёшь иное: способность слышать голоса стихий, видеть следы духов, чувствовать линии судьбы.

Она сделала паузу, затем добавила:

— Но с силой приходит и ответственность. Ты теперь — страж границы. И если тьма начнёт просачиваться в наш мир, именно ты первым это почувствуешь. И именно тебе придётся решать, как действовать.

Я сглотнул. От её слов по спине пробежал холодок.

— И что мне теперь делать? — спросил я.

— Жди, — коротко ответила Мать. — Сам почуешь, когда надо действовать. — И, повернувшись к Волоху, спросила: — Кого удалось призвать?

Ведун вздохнул и почесал бороду:

— Немногих. Придут четыре волхва и один хранитель. — Мать подняла глаза на Волоха. — Нет, не мой наставник, другой. А также воинов сотни полторы с ближайших селищ, все в броне и опытные в бою.

— Мало, — заключила Мать и вновь посмотрела на меня. — Мокошь дала понять, что с той стороны тьма собирает силы немалые — сотни, а возможно, и тысячи тёмных духов. Сколько упырей, мертвяков и прочей нечисти они поднимут здесь, в Яви, — неведомо.

Она поднялась и стала собираться в дорогу.

— Я скоро вернусь, а вы пока готовьтесь к битве. — И, оглядев меня с головы до ног, добавила:

— Волох, ты бы ему хоть штаны какие-нибудь одолжил, что-ли.

Потом вспрыгнула на коня и ускакала в неизвестном направлении.

Небо на востоке уже порозовело, первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев. Новый день, новая жизнь. Я бросил взгляд на ручей — тот тихо журчал, словно шептал мне на прощание: «Иди. Возвращайся, когда будешь готов».

Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух, поднялся на ноги и зашагал в лес. Мне нужно было какое-то время побыть одному, чтобы всё обдумать и сложить в голове разрозненные пазлы.

Волох, догадываясь о моём состоянии, препятствовать мне не стал, лишь кивнул мне вслед и подбросил дров в костёр.

Глава 28

Глава 28

Вернулся я, когда уже совсем рассвело. Птичий гомон, не утихая, преследовал меня до самого ручья, на берегу которого деловито хозяйничал Волох.

На костре, в котелке, варилась какая-то каша, что было очень кстати, так как я снова умудрился проголодаться.

Он молча протянул мне какую-то одежду. Я взял и, развернув, понял, что это штаны.

— Свои, что ли, отдаёшь? — спросил я, примеряя их на себя. Штаны оказались без карманов, а подпоясаться пришлось бечёвкой, которая к ним прилагалась.

— Бери, пока дают, — ответил ведун и протянул мне ещё кожаный ремень с ножнами, который я тоже нацепил на себя.

Сам меч он вручил отдельно и торжественно:

— Теперь он твой, — сказал ведун, протягивая его мне. — Этот меч не простой. Видишь руны на нём? Они начинают светиться оранжевым цветом, когда рядом появляется нежить.

Я с интересом и по-новому взглянул на своё оружие, отмечая остроту клинка и изящность его линий.

— Хотя тебе это без надобности, — продолжал Волох, насыпая приготовленную кашу по деревянным мискам. — Ты и так их учуешь, если они появятся.

— Как думаешь, — спросил я, — когда всё начнётся?

Ведун пожал плечами:

— Может, в любой момент, — ответил он. — Но думаю, пара деньков у нас ещё есть.

— А известно место, где случится прорыв? — задал я ещё один вопрос, который меня волновал.

— Надеюсь, что Мокошь указала Ведающей Матери, где это будет.

Потом мы молча ели кашу, запивая её травяным чаем, каждый думая о своём.

— Сегодня вечером сюда подойдёт отряд воинов, и с ними будут волхвы. — Волох многозначительно на меня посмотрел. — Веди себя естественно и… — Он подумал немного, потом встал, подошёл к своей поклаже и достал из перемётной сумы длинную рубаху.

— Надень-ка, — он протянул её мне. — А то у нас народ горячий — увидит твой плавник и начнёт за мечи хвататься.

Я послушно натянул рубаху, подпоясался ремнём с ножнами и повесил на него меч. Тот сразу привычно устроился на бедре, словно всю жизнь там и висел.

— Так нормально? — спросил у Волоха, покрутившись перед ним.

Тот окинул меня критическим взглядом, поправил съехавший пояс, одёрнул рубаху:

— Пойдёт. Главное — рот лишний раз не открывай. И не улыбайся. — Он покосился на мои зубы. — А то у тебя там тоже… Не всё как у людей.

Я машинально прикусил губу. Действительно, клыковат я для человека буду…

Он снова оглядел меня с ног до головы и остановил взгляд на моих босых ногах. Вздохнув и покачав головой, он снова залез в какой-то из своих мешков и вытащил пару обуви. Ну, обувью её можно было назвать с большой натяжкой, конечно. Я вообще засомневался — можно ли в этом ходить в принципе.

— Это что? — спросил я, крутя в руке это чудо сапожного творчества, состоявшее из одного куска мягкой кожи, который, как я понял, собирали вокруг ноги с помощью ремешка, продернутого по краю.

— Это поршни, — невозмутимо ответил Волох. — Онучей нет у меня, потом разживёшься.

На мой вопрос, что такое онучи, он пустился в пространные объяснения, из которых я понял, что это обыкновенные портянки.

Я примерил новую обувку и понял, что зря поначалу так скептически отнёсся к этому типу обуви. Она оказалась довольно удобной, и ввиду того, что кожа у меня на ногах уже здорово загрубела, в портянках особой надобности не было.

Ведун решил время зря не терять и погонял меня часа два-три по поляне так, что в конце я дышал как паровоз, пытаясь восстановить дыхание. Новое моё одеяние сковывало движения, и приходилось теперь делать на это поправку, потому что сражаться голышом у меня вряд ли уже получится.

Ближе к обеду он благосклонно разрешил мне окунуться в ручей, после чего пригласил на обед.

До вечера мы занимались хозяйством: Волох перебирал травы, точил свой меч и ножи, проверял припасы.

Я же сидел у воды, вслушиваясь в новые ощущения. Река пела мне многоголосым хором, болото за ней булькало низкими басами, а подземные ключи отзывались тонким серебряным звоном.

А я всё никак не мог разобраться в себе: кто я теперь? Человек? Дух? Или что-то среднее?

Когда солнце коснулось верхушек деревьев, лес ожил по-новому. Птицы разом смолкли, и в наступившей тишине отчётливо стал слышен топот многих ног и лязг металла.

— Идут, — коротко бросил Волох, вставая.

Я почувствовал приближение людей уже давно — именно почувствовал. Каждого. Воины пульсировали горячей, живой энергией, а волхвы — те горели ровным холодным пламенем, от которого у меня по спине побежали мурашки. Но говорить ничего не стал, а поднялся следом, положив ладонь на рукоять меча.

Из леса один за другим начали выходить воины. Сотни полторы, не меньше. Все при мечах и топорах, в кожаных доспехах с нашитыми металлическими пластинами. Впереди шагал широкоплечий детина с окладистой бородой и тяжёлым взглядом. Замыкали процессию четверо в длинных белых одеяниях — волхвы.

Бородатый подошёл к Волоху, и они обнялись, хлопнув друг друга по спинам.

— Здорово, ведун! — прогудел детина. — Давно не виделись.

— И ты здрав будь, Ратибор, — кивнул Волох. — Как добрались?

— Без потерь, — коротко ответил тот. — Но в лесу нечисто. Дважды следы видели. Нелюдские.

Волох нахмурился:

— Сильно крупные?

— Всякие. — Ратибор перевёл взгляд на меня:

— А это кто с тобой? — он уставился на меня. — Ученик твой, что ли?

Волох обернулся, и я понял: сейчас начнётся проверка.

Один из волхвов — сухой старик с глазами-щелями — подошёл, остановился напротив меня и уставился, казалось, в самую душу.

Потом он обошёл меня кругом, постучал посохом по земле, понюхал воздух возле моей спины и вдруг ткнул пальцем в грудь:

— Кто ты?

Я открыл рот, но Волох опередил:

— Он свой, Борислав. Я за него отвечаю.

— Ты за всех отвечаешь? — старик не сводил с меня взгляда. — Отвечай сам, чуждый. Кто ты?

«Ах ты ж старый пердун! — подумал я. — Вот же привязался»!

— Ты сам сказал, что я чуждый, старик. Какой ответ ты ещё ждёшь от меня? — сказал я, положив на всякий случай руку на рукоять меча.

Тот продолжал сверлить меня своими узкими глазками и шамкать беззубым ртом, отчего его густая борода металась из стороны в сторону, словно пыталась вырваться и убежать от своего хозяина.

Я заметил, как несколько воинов заинтересованно наблюдают за этой сценой. Ратибор тоже поглядывал в мою сторону, о чём-то переговариваясь с Волохом.

— Отстань от него, Борислав. Ты же видишь, что нет в нём тьмы, — сказал другой волхв, видимо старший. Борислав, буркнув что-то себе под нос, развернулся и отошёл к костру.

Я тоже, стараясь не привлекать к себе внимание, отошёл в сторонку и стал наблюдать, как ратники, побросав свои копья и мечи и взявшись за топоры, сноровисто возводили временный лагерь на моей поляне.

Не прошло и двух часов, а лагерь уже представлял собой маленькую крепость, ощетинившись деревянным частоколом с вырытым перед ним неглубоким рвом.

«Эх, такую поляну испохабили, — горестно подумал я, глядя на всё это безобразие. — Нужно будет новое место себе подыскивать».

А между тем внутри лагеря местные повара разошлись не на шутку, и на нескольких кострах приготовили ужин сразу на всех присутствующих.

Затем один из них, постучав огромным тесаком о такой же огромный казан, в котором ещё булькало какое-то варево, пригласил всех приступить к приёму пищи.

К моему удивлению, никакой толкотни не было. Все воины, свободные от несения караульной службы, разбившись на небольшие группы, по очереди подходили за своей порцией еды и устраивались с ней вдоль частокола с внутренней стороны лагеря.

Я держался особняком, стараясь не светить свои ладони с перепонками между пальцами.

Подошёл Волох и вручил мне мой паёк — миску, в которой помимо каши с подливой лежал приличный кусок мяса и источал при этом божественный аромат, а также половину свежей лепёшки.

Я сидел в стороне от всех и, поедая свой ужин, думал о том, что несмотря на это скопление народа, на эту толчею и многоголосье, именно сейчас я чувствовал себя ужасно одиноким. Более одиноким, чем когда впервые осознал себя в этом ручье. Странное ощущение покинутости не оставляло меня весь вечер, и я понял, чего я хочу. Хочу прямо сейчас увидеть того, кому я не безразличен и кто, как я надеялся, также скучает сейчас.

Я сообщил Волоху, что мне надо срочно освежиться, и, получив добро, постарался незаметно проскользнуть мимо костров, но пара воинов проводили меня заинтересованными взглядами. Я вышел из лагеря и двинулся в сторону речки. Скинув одежду и погрузившись в её мутные воды, я закрыл глаза и просканировал пространство вокруг. С удовлетворением отметил, что теперь мой сканер реагирует не только на нежить, но и на своих, в том числе.

Купава находилась недалеко, впрочем, как и её подружки.

Увидев меня, она кинулась навстречу, проплыв расстояние в несколько десятков метров за считанные секунды, и, обняв меня руками и ногами, крепко прижалась.

Я, не выдержав такого напора, словно «Титаник», столкнувшийся с айсбергом, медленно пошёл ко дну. Она прижалась ко мне губами прямо под водой и не отпускала меня даже тогда, когда я, оттолкнувшись от дна и помогая себе руками, всё-таки всплыл на поверхность.

— Ну ты что, утопить меня решила, что ли? — спросил я, с трудом расцепив крепкие объятия.

— Нет, — ответила русалка, и в её глазах было столько нежности и любви, сколько я не видел во всей своей прошлой жизни.

— Просто это было бы слишком лёгким для тебя наказанием.

— А что я такого натворил? — искренне удивился я.

— И он ещё спрашивает! — она повернулась к своим подружкам, как бы ища у них поддержки.

— А кто меня бросил одну и так долго не приплывал? Поэтому и наказание моё тебе такое: будешь холить меня и лелеять до конца своих дней, понятно?

— Да понятно, что ж тут непонятного-то, — вздохнув, ответил я и, чуть приподняв её над собой, закружил, словно вальсируя в воде, затем аккуратно опустил в воду, придерживая за талию. Она благодарно улыбнулась и тут же прильнула ко мне, уткнувшись своим холодным, курносым носиком в шею, и я почувствовал, как по спине пробежали мурашки — то ли от озноба, то ли от чего-то другого.

— Может, хватит уже миловаться? — послышался голос Ярины.

Мы поплыли к берегу, где на отмели уже нас дожидались русалки, наблюдавшие за нами с любопытством.

— Ну что, какие новости ты нам принёс? — спросила Ярина с беспокойством.

— Новости не очень хорошие, — ответил я и вкратце рассказал, что мне было известно.

Русалки сразу погрустнели. И вообще проявление эмоций у этих духов воды было для меня шокирующим открытием. Я всегда представлял их холодными, бесчувственными существами, враждебно настроенными к человеку. А оказалось, что проявление эмоций у них, особенно у Купавы, зашкаливало за норму и было для меня приятным сюрпризом.

— Не расстраивайтесь, девчонки, — я постарался их приободрить. — Справимся мы с этой бедой.

— Мало вас, — сказала рассудительная Ведяна. — Можете не устоять.

Купава обняла меня за шею и принялась шептать на ухо:

— Давай прямо сейчас уплывём! Ты же теперь не привязан к ручью. До самого Ильменя уплывём, а то и до Ладоги можно!

Я немного отстранился и посмотрел ей в глаза:

— Ты сейчас так и сделаешь, а я останусь.

Она хотела что-то сказать, но упёрлась в мой взгляд и поняла, что уговаривать меня бесполезно.

— Тогда и я никуда не поплыву, — сказала она поникшим голосом. — Чему быть — того не миновать.

Тут вдруг резко шибануло по ушам. Звук исходил из самой головы и не был похож ни на что прежде слышимое. Что-то среднее между ударом колокола и рвущейся тканью.

Я схватился за голову и посмотрел в сторону истока своего ручья.

Ведяна тоже встрепенулась и, посмотрев на меня, сказала:

— Началось!

Глава 29

Глава 29

Купава проводила меня до берега, где я быстро оделся, опоясавшись подаренным мечом.

— Ух ты! — восхищённо сказала русалка. — Как же ты сейчас на человека похож!

Она вышла вслед за мной на берег и, подойдя вплотную, сильно ко мне прижалась.

— Береги себя, хорошо? — Купава заглянула мне в глаза и поцеловала.

— Да что со мной сделается, — я попытался её успокоить.

— Сейчас быстро разберусь с нежитью и вернусь. — Я улыбался во все мои тридцать два острых зуба, а у самого неприятно засосало под ложечкой. Время поджимало, и я, поцеловав на прощание Купаву, бодро зашагал к лагерю.

В лагере уже объявили тревогу. Волхвы всё-таки свой хлеб даром не ели и смогли определить начало прорыва, как, впрочем, и Волох. Но направление указать не могли. Единственный, кто мог это сделать, — Ведающая Мать, по какой-то причине задерживалась, и это вселяло тревогу.

Воины уже давно построились и без конца проверяли снаряжение, чтобы хоть чем-то заняться, а волхвы продолжали выяснять, в какую сторону им выдвигаться. Они спорили, каждый доказывая свою правоту. Один кидал кости, другой смотрел в небо, пытаясь угадать по полёту птиц направление, третий тряс перед всеми каким-то свитком…

Ведагор — самый старший и самый опытный из них, сидел на пеньке и мрачно наблюдал за этой картиной.

Волох, тоже, сидел в стороне, угрюмо наблюдая за происходящим.

— Идти надо к истоку, — негромко сказал я, подойдя к нему сзади, — а потом на северо-запад.

Волох вскочил и посмотрел на меня:

— Ты это точно видишь?

Я молча кивнул.

Он секунду колебался, а потом быстрым шагом направился к волхвам, что-то сказал им, а затем и Ратибору.

Волхвы посовещались, и вперёд вышел Ведагор — тот самый, который приструнил бойкого беззубого волхва, пытавшегося наехать на меня.

— Ты, Волох, муж уважаемый, и слово твоё мы услышали, — степенно сказал волхв.

— Веди нас, но знай: в случае чего — ответ тебе придётся держать.

Это «в случае чего» мне не понравилось, и красноречивый взгляд ведуна в мою сторону говорил о том, что «в случае чего» ответ будем держать оба. Но отступать было некуда, а время — дорого. Через некоторое время лагерь опустел, и мы выдвинулись к истоку моего ручья.

Двигались быстро, выслав вперёд отряд разведчиков.

Мы с Волохом шли впереди, за нами — отряд воинов, и замыкали шествие волхвы.

— А где хранитель? — спросил я, вспоминая слова ведуна.

Волох на ходу пожал плечами и махнул рукой, ничего не сказав.

Я понял, что он понятия не имеет, где хранитель и куда запропастилась Ведающая Мать.

Разведчики вернулись через пару часов — запыхавшиеся, с тревожными лицами.

— У истока нежить, — выдохнул старший, утирая пот со лба. — Много. Мертвяков и упырей полторы сотни.

Волох помрачнел, обернулся ко мне:

— Что чувствуешь?

Я прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям.

— Это передовой отряд, — ответил я, сканируя пространство. — Он уже добрался до истока, основные силы собираются на северо-западе.

Волох помрачнел и повернулся к Ратибору:

— Надо с ними разобраться, пока солнце не спряталось. Потом к ним присоединятся те, кто не выносит света. Командуй, сотник, — сказал он, передавая бразды правления тому, кто в военном деле более сведущ.

Ратибор нахмурился, провёл рукой по седой бороде:

— Значит так: бьём быстро и точно. Разделимся: половина с Волохом обходит с востока, вторая — со мной — идёт напрямик. Ты, — он указал на меня, — остаёшься с волхвами. Вступишь в бой, если только совсем тяжко будет.

Я хотел возразить, но Волох коротко кивнул, подтверждая приказ. Спорить было некогда.

Мы двинулись дальше, уже осторожнее, пригибаясь к земле, прячась за деревьями. Лес вокруг стал меняться: листва пожухла, трава почернела, в воздухе повисла тяжёлая тишина — ни птиц, ни насекомых.

Разделились, как задумали. Ратибор с воинами пошёл напрямик, а Волох с частью дружины начал обход. Я шёл позади них, вместе с волхвами, которые, не выдерживая быстрого темпа, начали отставать. Солнце уже спряталось за верхушки деревьев, когда мы наконец подошли к опушке, за которой в метрах ста пятидесяти начинался мой ручей.

Ратибор с отрядом уже был на месте и ждал, пока мы займём свои позиции.

Волох спрятал меч в ножны и достал лук. Подвинул колчан так, чтобы удобно было брать стрелы. Заметив, что другие воины делают то же самое, сказал:

— Уберите луки, толку от них мало будет. Только стрелы потратите зря.

— А сам-то что? — спросил рядом стоявший с ним воин со шрамом через всё лицо.

— У меня стрелы — не в пример вашим, — сказал ведун, выглядывая из-за дерева, чтобы изучить местность. — Да и лук получше.

На поляне у истока творилось невообразимое.

Сотни две мертвяков и упырей столпились у ручья, толкались, переминались с ноги на ногу, волоча за собой дубины, цепи и старые косы. Я подошёл к ведуну и тоже посмотрел на поляну. Зрелище было жуткое, конечно, но именно сейчас вся эта нежить мне до ужаса напоминала ботов в компьютерных играх, которые так же бесцельно шатались по игровому полю, пока не получали определённую команду.

— Нужно торопиться, — тихо сказал я Волоху. — Пока у них командира нет.

Волох согласно кивнул и вдруг резко свистнул так, что у меня заложило уши. Это был сигнал для Ратибора, и оба отряда выбежали из леса и побежали в сторону нежити с двух сторон.

Вся нежить встрепенулась, заревела утробными голосами и, увидев противника, двинулась ему навстречу. Причём двинулась бестолково — толкаясь и пинаясь, они разделились на два отряда, один из которых был в два раза больше.

Больший отряд почему-то двинулся в нашу сторону. Заметив это, Волох остановился и, наложив стрелу, выпустил её в набегающего противника. Огромный упырь, получив стрелу в грудь, рассыпался в прах, продолжая двигаться по инерции и оставляя вместо себя только дорожку серого пепла.

Не останавливаясь, Волох выпустил ещё с десяток стрел и, видимо решив немного их сэкономить, спрятал лук и, достав из ножен свой меч, бросился в рукопашную схватку.

Я стоял на опушке леса, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и думал о том, почему Ратибор запретил мне участвовать в сражении. Боялся, что меня убьют раньше времени и они потеряют единственного, кто может указать направление прорыва, или просто не доверял?

Волхвы стояли рядом и, казалось, безучастно наблюдали за происходящим на поле боя.

Я же от нарастающего напряжения начал метаться из стороны в сторону, обнажив свой меч, на котором ярким оранжевым светом светились древние руны.

Битва шла тяжело.

В вечерних сумерках я видел, что, несмотря на преимущество в вооружении и воинской выучке, воины Ратибора с трудом удерживали строй. Их мечи рубили налево и направо, нанося противнику колото-резаные раны, но при отсутствии крови у нежити эти раны не были для них фатальными. Чтобы завалить мертвяка, нужно было отрубить ему несколько конечностей или голову, что сделать было далеко не просто.

Единственным, кто чувствовал себя уверенно на поле боя, был ведун, который, как казалось со стороны, крушил врага, не прилагая особых усилий. Его меч, будто живя своей жизнью, порхал над строем мертвяков и упырей как бабочка, порой размываясь в блестящий оранжевый от светящихся рун веер, лишая нежить голов, рук и прочих конечностей.

— Всё! Я иду на помощь, — проговорил я, не в силах больше наблюдать, как гибнут наши люди. От удара нежити дубиной ещё можно укрыться за щитом, хотя и недолго — за три-четыре сильных удара щит разлетался в щепки. А вот удары железной цепью, которая огибала и захлёстывала подставленные щиты и мечи, нанося страшные раны нашим людям, были куда опасней.

— Стоять! — пробасил Ведагор.

— Ты куда, лягушка зелёная, собрался? Ослушаться решил? — Его глаза источали молнии, а пальцы так сильно сжали посох, что костяшки побелели.

— Ты знаешь, что за это бывает?

Лягушкой меня ещё никто не обзывал, и было немного обидно, что меня сравнили с этим земноводным. Но, видя, как все четыре волхва пышут праведным гневом в мою сторону, решил не усугублять конфликт.

— Так люди же гибнут, — сказал я оправдываясь.

— Без тебя справятся, — отрезал старший волхв и демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Между тем на поле брани наметился перелом в нашу пользу. Волох и Ратибор целенаправленно выбили всю нежить, вооружённую цепями, делая их для себя приоритетной целью, а затем принялись методично уничтожать остальных. Через полчаса всё было кончено. Воины обходили поле и деловито добивали всех, кто ещё подавал признаки жизни, — если, конечно, можно так говорить про мертвяков и упырей.

Своих же раненых они препроводили к волхвам, которые сразу занялись врачеванием.

Всего в этой схватке погибло одиннадцать воинов и ещё около двадцати были легко ранены. В основном это были ушибы и переломы от ударов дубин и цепей.

— Где же Мать? — задавал я себе вопрос. — Она бы сейчас здорово пригодилась тут, со своими целительскими способностями.

Подошёл уставший Волох и обратился ко мне:

— Пойди собери мои стрелы, — попросил он.

— Они мне ещё пригодятся. Ориентируйся на серый пепел: где-то рядом и стрела должна быть.

Я кивнул и пошёл на поле, довольный, что хоть чем-то меня озадачили.

— А то как отщепенец какой-то, — пробубнил я себе под нос, наклоняясь за первой стрелой.

Собрав все одиннадцать стрел, выпущенных ведуном, я отнёс их к нему и с чувством выполненного долга уселся рядом.

Солнце уже зашло, оставив после себя лишь алые отблески заката. Растущая луна вступала в свои права, и теперь только она одна хозяйничала на небосводе, освещая всё вокруг своим серебристым светом.

— Что дальше, Волох? — спросил я его, наблюдая за тем, как воины под руководством волхвов таскали дрова к центру поляны и складывали их в большие кучи.

— Будем ждать их здесь, — объявил ведун, придирчиво осматривая каждый наконечник у стрел, которые я ему принёс.

— А вся эта нежить не расползётся по всему лесу? — обеспокоенно спросил я.

Ведун покачал головой:

— Там с трёх сторон болото, — указал он рукой на северо-запад. — Путь у них один — через этот исток. Нам нужно продержаться эту ночь, а завтра утром выдвинемся в сторону прорыва.

Проходящий мимо нас воин в запылённых доспехах и сунул каждому в руки сухой паёк, состоящий из вяленого мяса и куска чёрствого хлеба. Кормить нас разносолами никто, естественно, не собирался.

Я вздохнул и принялся поедать свой ужин. Ведь когда придётся поесть в следующий раз, одному богу известно. И придётся ли вообще — тоже большой вопрос.

Глава 30

Глава 30

Через полтора часа томительного ожидания, когда уже почти стемнело, разведчики донесли, что со стороны северо-запада надвигаются полчища нежити. И на этот раз их было намного больше.

— Кого видели? — спросил Волох разведчика.

— Мертвяков с упырями сотни четыре, да тварей, летающих сотни две, да ещё духов разных пару сотен, — ответил разведчик, и по его виду было заметно, что он здорово напуган.

— Картина Репина «Приплыли», — негромко сказал я.

— Что? — не понял ведун. — Кто приплыл? Куда приплыл?

— Да это я так, — ответил я со вздохом, понимая, что нам будет несладко, — мысли вслух.

В этот раз разделяться не стали, а заняли оборону единым фронтом за сложенными полукругом дровами, а тыл нам прикрывал ручей.

Ратибор быстро расставил людей: в первой шеренге — самых крепких с большими щитами, за ними — копейщиков, по краям — лучников. Волхвы встали в центр, готовые встретить нежить заклинаниями. Я оказался рядом с Волохом на правом фланге, там, где лес подступал ближе всего к воде.

— Держись рядом, — бросил он, проверяя свой меч. — И не геройствуй попусту.

— Это ты себе скажи, — огрызнулся я, глядя, как по всему мечу ведуна сначала бледно, а потом всё ярче разгораются оранжевым руны.

Первыми пришли духи. Они выплыли из сумерек бесшумно, как туман, — серые, полупрозрачные, с пустыми глазницами. Волхвы ударили одновременно: Ведагор взметнул посох, и перед строем вспыхнул огненный вал, озарив окрестности зловещим красным светом. Духи шарахнулись в испуге. Несколько тварей, не успевших увернуться, сгорели в мгновение ока, издавая тоскливый вой, но остальные обтекли пламя с флангов.

— Лучники! — рявкнул Ратибор.

Тетивы запели, и град стрел обрушился на серые силуэты. Стрелы проходили сквозь них, почти не причиняя вреда, лишь замедляя движение. Тогда вперёд вышли волхвы с берестяными свитками. Они затянули тягучее, горловое заклинание, и между их руками начал разрастаться серебристый свет. Духи замерли, будто наткнувшись на невидимую стену, а потом их начало разрывать на части — беззвучно, но смотреть на это было страшновато.

Навии, летевшие следом, заверещали на высокой ноте так, что некоторые воины бросили оружие и зажали уши. Они отпрянули от невидимой стены, пытаясь найти другой способ приблизиться.

Я не успел перевести дух, как из леса повалили мертвяки. Их были десятки, они шли сплошной стеной, давя друг друга, с глухим мычанием, похожим на рёв больных зверей. В руках — обломки дубин, ржавые топоры, а у некоторых вместо кистей торчали обглоданные кости.

— Первая шеренга, принять! — голос Ратибора перекрыл гул.

Сшибка вышла жестокой. Щиты содрогнулись от первого удара, строй прогнулся, но устоял. Копейщики били поверх голов, метя в глазницы и глотки. Я тоже рванул вперёд, не выдержав напряжения. Меч сам скользнул в руку, и руны на нём полыхнули оранжевым.

Первого мертвяка я снёс ударом в висок — клинок вошёл легко, словно в гнилое бревно. Второй попытался насадить меня на ржавый кол, но я ушёл в сторону, рубанул по руке, отрубив её, и добил в затылок. Запах стоял невыносимый — палёная плоть, болотная вонь и что-то сладковато-тошнотное, от чего мутило.

— Слева! — крикнул кто-то, и я едва успел подставить меч под удар дубиной. Руки заныли от вибрации, но клинок устоял. Тварь напирала, скаля сгнившие зубы, и я с разворота ударил её ногой в колено — кость хрустнула, мертвяк осел, и я добил его сверху.

Вокруг кипела битва. Ратибор рубился в центре, его меч мелькал так быстро, что казалось, в руке у него не один клинок, а два. Воины падали — одни навзничь, сражённые ударами, других уволакивали в темноту упыри, вгрызавшиеся в шеи. Волхвы работали без устали: Ведагор рассыпал огненные шары, другой волхв — тот самый, беззубый — вдруг показал себя с неожиданной стороны, пуская в толпу врага корни, которые вырывались из-под земли и опутывали мертвецов по пояс.

Я снова бросился в сечу. Клинок пел в руке, разрубая гнилую плоть. Моё новое чутьё работало на пределе — я знал, откуда придёт следующий удар, за мгновение до того, как он обрушится. Раз — ушёл от топора, два — полоснул по руке, три — добил в горло. Но мертвяки всё лезли и лезли, их становилось больше, и в какой-то момент строй дрогнул.

— Держаться! — заорал Волох, отшвырнув разбитый щит и взяв свой меч обеими руками.

Я увидел, как с неба рухнула летучая тварь — не то огромная нетопырь, не то крылатый скелет с длинным костяным хвостом. Она вцепилась в одного из копейщиков и взмыла вверх, а через мгновение тело рухнуло вниз, размозжив голову о камни. В воздухе их роилось всё больше, и лучники уже не успевали их сбивать.

— Волхвы! — крикнул Ратибор. — Прикройте небо!

Но волхвы были заняты — на земле показались упыри. Эти твари не шли стеной, они скользили между мертвяками, выбирая ослабевших. Один из них метнулся к раненому воину, но я успел перехватить его — меч рассёк упыря от плеча до пояса, но тот, уже расползаясь, успел полоснуть меня когтями по предплечью, как раз в том месте, где заканчивалась чешуя. Кровь хлынула ручьём, рука мгновенно онемела.

— Круг! — скомандовал Ратибор, видя, что строй разорван.

Мы начали отступать к ручью, смыкаясь вокруг волхвов. Я прижимал раненую руку к груди, сжимая меч в левой. Теперь каждая секунда давалась с боем. Мертвяки наседали, упыри кружили по краям, а сверху пикировали крылатые твари. Волох подхватил свой лук и принялся отстреливать наседающую летающую нечисть. Выпустив одну за другой пару десятков стрел, он здорово проредил их порядки.

Серый пепел — всё, что оставалось от летающей нежити после попадания Волоховых стрел, кружил над полем сражения снежным вихрем, взметаясь вверх от порывов ветра и вновь опадая на выжженную землю. Почуяв неладное, оставшиеся твари ретировались. Воинов оставалось меньше половины. Волох держался рядом с Ратибором, но и он уже выдохся — меч двигался всё медленнее.

— Сзади! — кто-то из воинов крикнул что есть мочи.

Оглянувшись, я увидел, как к противоположному берегу ручья подползают какие-то мерзкие твари, похожие на кузнечиков, размером с огромную собаку.

— Это ещё кто? — выкрикнул я, но времени на раздумья не было. Расстояние до них стремительно сокращалось, а ширина ручья в этом месте была всего несколько шагов. Преодолеть эту преграду тварям не составило бы большого труда.

Я зашёл в ручей и рухнул на колени. И сразу ощутил, как на тонком плане он потянулся ко мне, как к родному, окутывая своей любовью и отдавая всю мощь, на которую был способен. Я почувствовал, как от переизбытка энергии плавник за спиной загудел как трансформаторная будка. Время замедлилось. Твари уже добрались до противоположного берега.

Я поднял руки и что есть мочи ударил ими по воде.

Пятиметровый искрящийся вал поднялся над ручьём, осушив его полностью, и понёсся в сторону противника. Несколько сотен этих тварей, попавших под магию воды и света, были уничтожены в одно мгновение. Я был поражён тем, насколько выросла мощь моей магии, и связал это с моей инициацией, которую провела недавно Ведающая Мать.

Если с тыла опасность нам уже не грозила, то впереди всё было не так радужно. Всё ещё многочисленная нежить наседала с трёх сторон, стараясь разбить строй и вклиниться в поредевшие ряды воинов.

— Сейчас бы какое-нибудь чудо нам не помешало, — прохрипел я, чувствуя, что силы на исходе. Но я всё же поднялся, перехватив поудобнее свой меч, и подумал, что уроки Волоха не прошли даром. В этот раз у меня получилось задействовать только источник маны, и то опорожнил я его не полностью.

И чудо пришло.

Сначала я почувствовал её за спиной — волну тепла и света, которая разлилась от ручья, словно кто-то зажёг солнце в полночь. Обернулся и увидел, как из леса к истоку приближается Ведающая Мать: босая, в белом, с распущенными волосами, а позади неё парило что-то белоснежное — Берегиня.

— Ложись! — воскликнула Мать, и голос её прозвучал так мощно, что земля под ногами задрожала, а воины припали к земле, повинуясь её приказу.

Я рухнул на землю прямо там, где стоял, и с глухим стуком ударился лицом о чей-то щит, но успел зажмуриться. Вспышка была ослепительной — белый свет, смешанный с золотом, выжег всё вокруг. Я слышал, как заревели мертвяки, как взвизгнули упыри, как с шипением рухнули с неба летучие твари. Воздух наполнился запахом озона и палёной плоти.

Когда я поднял голову, поле боя изменилось. От передних рядов нежити остались лишь горстки пепла. Мертвяки, стоявшие дальше, горели синим пламенем, дёргаясь в агонии. Упыри, пытавшиеся бежать, спотыкались и рассыпались в прах, не сделав и трёх шагов. Крылатые твари падали с неба, как переспелые плоды, разбиваясь о землю.

Но Берегиня с Матерью не остановились на этом. Они взмахнули руками, что-то пропев на неизвестном языке, и волна света прокатилась по лесу, сметая всё живое и неживое на своём пути. Деревья гнулись, как травинки, а ветер завыл так, что заложило уши.

— Вставайте! — крикнула Мать. — Добивайте остатки, пока я держу полог!

Мы вскочили. Я, забыв о раненой руке, рванул вперёд. Воины — кто с мечами, кто с топорами — бросились добивать уцелевших тварей. Их осталось немного, десятка два-три, но они были сильны и отчаянны.

Один огромный мертвяк, почти в два раза выше человека, метнулся ко мне, занося железную цепь. Я ушёл от первого удара, поднырнул под рукой, а на втором рубанул его по ногам. Тварь рухнула на колени, и я, не давая ей подняться, всадил меч в основание черепа.

Рядом Волох добивал упыря, пригвоздив его своим мечом к земле. Ратибор с двумя воинами окружили последнего мертвяка, вооружённого огромной дубиной, и быстро разделались с ним. Я огляделся — поле было усеяно пеплом и костями, воздух ещё дрожал от магии, но врагов больше не было.

— Всё? — спросил я, не веря своим глазам.

Мать опустила руки, и Берегиня, сделав последний круг над поляной, растворилась в воздухе, оставив после себя едва уловимый аромат полыни и мёда.

— Всё, — ответила Мать устало и осела на землю.

Я подбежал к ней, помогая не упасть. Она была бледна, губы почти белые, но глаза смотрели ясно.

— Вы появились очень вовремя, — с облегчением произнёс я.

— И куда ушла Берегиня? Я бы хотел с ней поближе познакомиться.

— У тебя ещё будет такая возможность, — усмехнулась она слабо и добавила, — Она не может долго находиться там, где кровь и смерть, слишком чистое существо.

Я хотел что-то ответить, но тут меня качнуло. Рана на руке вдруг напомнила о себе жгучей болью, а в глазах потемнело. Я рухнул на колени, успев подумать: «Только не отключаться… сейчас самое интересное», — и провалился в темноту, успев услышать встревоженный голос Волоха:

— Волхва ко мне! Быстро!

Сколько я провалялся без сознания, не знаю, но пришёл в себя от жгучей, пульсирующей боли во всём теле.

Беззубый волхв доставал из какой-то баночки жутко вонючую жижу и обильно смазывал ею все мои раны и порезы, которых оказалось довольно много. Руки, грудь и даже спина были обильно смазаны этой гадостью, которая издавала невероятно омерзительный запах. Мне кажется, что делал он это намеренно, потому что невзлюбил меня с самого начала.

Я поблагодарил его за заботу и встал. Он запротестовал, намекая, что не обработал ещё мои ноги, которые тоже местами были в порезах и царапинах. Но я его уверил, что чувствую себя великолепно, и отошёл на безопасное расстояние, всерьёз думая о том, чтобы ополоснуться в ручье, дабы смыть эту вонючую гадость.

Одежда моя пришла в негодность, превратившись в какие-то лохмотья от многочисленных порезов. Но я поблагодарил судьбу за то, что она даровала мне такую универсальную защиту, как чешуя. Без неё я был бы нашинкован на мелкие кусочки ещё в самом начале боя.

Оставшиеся в живых воины занимались собой: латали одежду и доспехи и приводили в порядок своё оружие.

Волхвы бегали среди раненых, стараясь вернуть в строй максимальное количество воинов. Нас здорово потрепало сегодня, и в строю осталась только треть. Если бы не помощь Матери и Берегини, эту ночь мы, скорее всего, не пережили бы.

Мать с Волохом сидели в сторонке и что-то обсуждали. Увидев, что я поднялся, ведун махнул мне рукой.

Я приблизился к ним и, обойдя их по кругу, встал с подветренной стороны. Они повернулись ко мне и недоумённо посмотрели. Я показал им свои измазанные руки и тело. Волох улыбнулся, а Ведающая Мать, удовлетворённо кивнув, сказала:

— Потерпи немного, Сергий. Это поможет тебе быстро восстановиться.

Я грустно покивал, соглашаясь и понимая, что сейчас не стоит капризничать, а нужно немного потерпеть. Хотя мне казалось, что я так пропитался этим тошнотворным запахом, что теперь он из меня никогда не выветрится и я буду вонять до конца своих дней.

— Ляг, отдохни, — сказала Мать. — Ты сегодня славно бился, но завтра будет трудный день, и надо набраться сил.

— Все сегодня славно бились, — сказал я, не став с ней спорить по поводу отдыха, и тут же завалился на траву, закрыл глаза и сразу провалился в сон. Беспокойный и тревожный, но всё-таки сон, который позволял восстановить силы и помогал душе успокоиться, чтобы встретить новый день — и новые препятствия, которые наверняка появятся на рассвете.

Глава 31

Глава 31

До утра, несмотря на опасения Волоха, нас никто не потревожил, поэтому несколько часов сна мне явно пошли на пользу. Я проснулся перед рассветом, когда многие воины ещё спали, от дикой жажды. Встал и, стараясь никого не потревожить, пробрался к ручью. Хрустально-чистая вода выбивалась из-под камней и, разливаясь в небольшой поток, безмятежно текла вниз по склону, огибая корни старых деревьев и весело перепрыгивая через мелкие камешки.

Я отошёл подальше в лес и принялся раздеваться. Стянув рубаху, я обнаружил, что она совсем пришла в негодность. Помимо мелких порезов, сзади она распоролась почти надвое и держалась на мне только благодаря косому воротнику и ремню. Я недоумённо уставился на эту рванину, не понимая, как так произошло, но потом, приглядевшись к рваным краям, увидел, что они немного обуглены. Это ввело меня в ступор на некоторое время, но осознание пришло быстро. Видимо, вчера, когда я разбирался с наседающей нежитью с помощью своей магии, мой плавник, накачанный энергией, раскрываясь, прожёг рубаху, и наверняка многие это видели.

— Да, пофиг! — сказал я сам себе и, забравшись в ручей, лёг на дно. Вода покрыла меня полностью, и я почувствовал, как она вливается в меня, смывая усталость и боль, затягивая раны, которые ещё помнили вчерашний бой. Я лежал на дне, глядя вверх сквозь толщу воды на светлеющее небо, и впервые за долгое время чувствовал себя… дома. Пусть и не навсегда. Но сейчас этого было достаточно. Я чувствовал, как силы возвращаются — медленно, но верно. Ручей журчал надо мной, убаюкивал, и я позволил себе просто быть. Без мыслей, без тревог, без грядущих битв. Просто вода и я.

Через некоторое время я вышел из ручья и неожиданно обнаружил рядом с тем местом, где принимал водные процедуры, Ведающую Мать. Она сидела лицом на восток, в очерченном круге, и мерно покачивалась в такт какой-то мелодии, которую напевала с закрытыми глазами.

Беспокоить я её не стал, а сел поблизости, про себя подумав, что место, которое я выбрал интуитивно, оказалось не простым, раз и Мать разместилась неподалёку. Я закрыл глаза, попытался расслабиться и сконцентрироваться, как учил меня Волох. На удивление, у меня это получилось довольно быстро, и я приступил к практике. Вскоре почувствовал, как мой плавник загудел от напряжения, а тело мелко завибрировало от переизбытка энергии. Я открыл глаза, встал и тихо ушёл, стараясь не потревожить сидящую по соседству Ведающую Мать.

Когда я вернулся в лагерь, здесь уже кипела жизнь. Повара развернули полевую кухню в виде нескольких костров, на которых готовилась пища. Я одобрительно кивнул, понимая, что на одной сухомятке много не навоюешь.

Волхвы тоже потрудились на славу, поставив на ноги почти всех раненых, кроме самых тяжёлых. И теперь наше войско состояло примерно из сотни бойцов. Ещё около десяти человек размещались в импровизированном лазарете, устроенном под навесом из еловых лап. Погибших во вчерашней сече похоронили со всеми почестями, сложив вдалеке всех в один общий погребальный костёр.

Я увидел Волоха, который о чём-то оживлённо беседовал с Ведагором, и решил подойти.

Увидев меня, они сразу замолчали, и я предположил, что разговор шёл обо мне.

— Здрав будь, — поздоровался Ведагор первым, что говорило о том, что после вчерашнего боя отношение ко мне у него переменилось. Во всяком случае сейчас.

Волох положил свою руку мне на плечо и сказал:

— Сергий, а расскажи-ка нам, как ты с той нечистью разобрался, которая к нам в тыл пробралась? А то мы, в горячке боя и не заметили её. — Как я понял, ведун задал мне этот вопрос специально, чтобы я сам рассказал Ведагору, как работает моя магия.

По заинтересованному виду самого волхва я понял, что его эта тема очень интересует.

«А меня потом на костре не спалят за это»? — с опаской подумал я, но решив, что шила в мешке не утаишь и семь бед — один ответ, кратко рассказал, как работает моя магия. А заодно и пожаловался ему, что от большого усердия в отражении атаки противника лишился рубахи и теперь имею вид не совсем презентабельный. И в доказательство этого повернулся спиной и продемонстрировал свою рубаху.

— Эдак на тебя рубах не напасёшься, — пощупав обугленные края, задумчиво проговорил Ведагор, но обещал помочь решить эту проблему. Потом подозвал какого-то бойца и, что-то сказав ему, снова повернулся ко мне.

— Подойди ко мне поближе, — сказал он, положив руку мне на голову, и, закрыв глаза, замер на некоторое время. Потом открыл их и удивлённо посмотрел на Волоха:

— И вправду два источника! Как такое может быть?!

Волох прикрыл глаза и развёл руки в стороны, как бы говоря: «А я тебе что говорил…»

Подошёл воин, которого Ведагор куда-то отсылал, и передал мне сложенный кусок ткани. Я его принял, развернул и обнаружил, что это какой-то плащ или накидка, которая набрасывалась на плечи и крепилась на шее с помощью двух бечёвок. Закрывала она всю спину и даже ниже.

Подарок я оценил и поблагодарил волхва, чуть поклонившись.

— Надень и не снимай его, — сказал волхв и, подойдя поближе, уже шёпотом добавил:

— А то у нас народ хоть лихой и отважный, но тёмный — могут подумать невесть что.

Я посмотрел на ведуна, и тот утвердительно кивнул, соглашаясь со словами волхва.

Тем временем уже совсем рассвело. Послышались команды Ратибора, и весь лагерь пришёл в движение. Воины облачались в броню и в очередной раз проверяли своё оружие.

Из леса вернулась Мать и подошла к нам.

— Что говорит Мокошь? — напрямую спросил ведун, глядя ей в глаза. От её ответа зависело многое, и поэтому даже Ведагор весь напрягся, превратившись в слух. Подошёл Ратибор и тоже, почувствовав важность момента, молча смотрел на Мать.

— Мокошь сказала, что битва ещё не начиналась, — ответила Ведающая Мать, глядя сквозь всех нас куда-то вдаль, видимо ещё не полностью вернувшись в нашу реальность.

— Как это? — вырвалось у меня. Я недоумённо посмотрел на Волоха, потом на Ведагора и снова на ведуна. Я-то по наивности своей думал, что мы уже практически победили и нам осталось только пойти и закрыть этот прорыв. Хотя как это будет выглядеть технически, я даже не представлял.

— У нас же людей — раз, два — и обчёлся! — я обвёл всех беспокойным взглядом. Все стояли угрюмо, глядя себе под ноги. Скорее всего не я один надеялся на лёгкую победу.

— Люди будут, — ответила Мать, глядя мне в глаза уже осмысленным взором.

— Они прибудут сразу к месту прорыва.

Спрашивать, откуда у неё такая информация, никто не стал — видимо, посчитали, что, если она сказала, значит, так и будет.

Эти сведения немного подняли мне настроение, но тревожность никуда не ушла. Я подозревал, что вряд ли помощь будет существенной. Сотня, другая людей, пусть даже хорошо подготовленных, погоды не сделает.

«Вот сотня берегинь — совсем другое дело, — мечтательно подумал я. — Ну или, на крайний случай, волхвов, таких как Ведагор».

— Когда выдвигаемся? — спросил я сразу у всех присутствующих со вздохом обречённого, понимая, что следующую ночь мы можем не пережить. Сразу накатила какая-то тоска по тому времени, когда я беззаботно наслаждался счастливой жизнью духа ручья. Ловил раков, общался с русалками… Купава… Грусть накатила с новой силой. Увижу ли я её снова? Я по ней откровенно скучал, если не сказать больше…

— Выдвигаемся прямо сейчас, — ответила Мать. — За истоком, в низине, где старый лес встречается с болотом. Там граница истончилась. Там и будет главный бой. — Она махнула в сторону леса, где над верхушками сосен и елей низко висели тёмные, свинцовые тучи.

«Странно, — подумал я, — откуда они взялись и почему висят так низко и не движутся, словно их привязали к этому месту?»

— Значит, вчера была только разведка боем, — подвёл итог Ратибор. — Хорошо. Теперь мы знаем, чего ждать. И будем готовиться.

Он отошёл к своим воинам, заговорил негромко, но жёстко, отдавая распоряжения. Волхвы во главе с Ведагором начали совещаться, разворачивая какие-то свитки. Волох ушёл помогать раненым.

Выступили через час. Отряд растянулся длинной змеёй, и я шёл где-то в середине, рядом с Волохом и Ведагором. Мать ушла вперёд, растворившись в лесу, который встретил нас настороженной тишиной. Птицы молчали, ветер не шевелил ветви, даже мох под ногами стелился так густо, что шаги тонули без эха.

Высланные вперёд разведчики не давали о себе знать. Значит, впереди пока опасности нет.

Тропа, по которой мы шли, петляла между валунами и старыми дубами, чьи корни вздыбились выше человеческого роста.

— Ни фига себе! — я остановился у одного такого корня, толщиной с человека, и похлопал по нему ладошкой.

— Я таких с роду не видел! — восхищённо добавил я.

— Да что ты вообще видел в своём болоте, кроме головастиков? — сказал кто-то из проходящих мимо воинов, а шедшие рядом с ним разразились громким хохотом.

Я резко развернулся, пытаясь вычислить этого юмориста, положив при этом руку на рукоять меча.

— А ну пасти свои прикрыли! — пророкотал низким басом Ратибор.

— Ещё раз подобное услышу — сам лично в болоте утоплю.

Смех тут же прекратился, потому как суровый характер скорого на расправу командира знали все, слова которого редко расходились с делом.

Через каждые сто шагов приходилось перелезать через завалы, оставленные буреломом. Воины ругались вполголоса, то и дело оскальзываясь на скользких стволах и влажной глине.

Часа через четыре мы вышли к вершине холма, откуда открылся вид на низину, и я замер: там, внизу, земля была мертва. Ни травинки, ни мха, ни насекомых. Серая пустошь, уходящая к чёрной стене леса, над которой клубились свинцовые тучи.

— Вот оно, — сказал Волох.

Мой внутренний радар уже практически истерил, указывая на присутствие нечисти. И мне стоило больших усилий настроить его, понизив чувствительность. Пришлось сосредоточиться, мысленно выстроить барьер и отсечь фоновые помехи, идущие от места прорыва, оставив только чёткие сигналы угрозы.

Мы расположились на склоне холма, не спускаясь в низину. Отсюда прорыв был виден как на ладони.

Он выглядел не так, как я представлял. Ни дыры в небе, ни пылающего портала на земле. Это было сложно описать словами. Словно кто-то осторожно приподнял край материи, и в эту щель хлынуло нечто. Воздух там дрожал, как над костром, но без жара. Наоборот, оттуда тянуло ледяным, могильным холодом, который пробирал до костей даже на расстоянии.

В центре низины, между двумя высохшими дубами, земля провалилась. Из этого провала сочился туман — густой, серый, с красноватыми прожилками. Он не рассеивался, а медленно расползался по пустоши, обволакивая стволы, камни, всё, к чему прикасался. В том месте, где туман касался живого дерева, кора чернела и осыпалась, ветви ссыхались за несколько мгновений.

— Там, — Ведагор указал посохом на провал, — граница между Явью и Навью порвана. Если не закрыть, туман пойдёт дальше, заражая лес, реки, земли. А за туманом придут уже не слабые мертвяки, а то, что рвётся из самой глубины.

Я прищурился и сквозь пелену разглядел движение. Там, внизу, копошились тени. Нежить, но не та, что вчера. Эти были крупнее, темнее и двигались слаженно, словно подчиняясь единой воле.

— Их много, — проговорил я.

— Да, — ответила Мать, появившись из леса неслышно, как всегда.

— Но к ночи станет больше. Прорыв расширяется с закатом.

— А почему бы им не напасть на нас прямо сейчас? — задал я волнующий меня вопрос Ведагору.

— Мы же у них как на ладони.

Старый волхв, не отрывая взгляда от низины, ответил:

— Не могут. Прорыв ещё не набрал силу. Нежить, что вышла вчера, — лишь малая часть того, кто ожидает за кромкой. Те, кто внутри, ждут, когда граница истончится настолько, что они смогут выйти всей массой. А до тех пор они привязаны к прорыву. Днём, пока свет, их сила мала, и далеко отойти не могут.

— Но сейчас уже вечер, — возразил я.

— Да, — кивнула Мать, подходя к нам. — Вечер. И они чувствуют, что ночь близко. Они копят силы, как звери перед броском. Зачем тратить их на нас сейчас, когда через час-другой тьма даст им полную мощь?

— Тогда, может, нам стоит самим напасть на них? Прямо сейчас, пока они слабы? — задал я ещё один вопрос.

Ведагор покачал головой:

— Свет солнца не пробивается сквозь эту хмарь, зато тьма, что идёт из прорыва, питает нежить. Если мы попробуем закрыть разрыв сейчас, их силы будут втрое больше наших. А ночью, когда тьма становится естественной для Нави, прорыв, наоборот, уязвим. Он расширяется, но и граница становится тоньше — её легче скрепить. Мокошь указала: ждать полной темноты. — Он посмотрел на Мать, и та, утвердительно кивнув, добавила:

— Нужно хорошо подготовиться, у нас будет только один шанс — когда луна поднимется достаточно высоко. До тех пор нужно держать оборону и не дать нежити рассредоточиться по лесу.

Солнце клонилось к закату, когда на холме начали строить укрепления. Воины рубили небольшие деревья, заостряли колья и вбивали их в землю, оставляя проходы для контратак. Между кольями натягивали верёвки с бубенцами — чтобы слышать, если твари полезут в темноте. Волхвы чертили по земле круги, насыпали обережные знаки, развешивали на деревьях полоски алой ткани.

Я помогал таскать брёвна, но мысли были далеко. Весь день я ждал вестей о подкреплении, но в низину никто не приходил. Только наша сотня, да четыре волхва с ведуном, да Мать с её непоколебимой уверенностью в победе над силами Нави.

Глава 32

Глава 32

Багровый диск Солнца коснулся макушек деревьев — значит, через час стемнеет, а ещё через полтора тьма окутает лес и нас вместе с ним. А значит, наступит время нежити — тех, кто пришёл в наш мир, чтобы его уничтожить и сделать своим.

Чувствовалась в этом какая-то несправедливость. Так не должно быть. Что-то подсказывало мне, что сейчас нарушается порядок вещей, установленный не нами и не приспешниками Нави, а кем-то большим. Тем, кто создал эти миры и законы мироздания. И я очень надеялся, что этот порядок будет восстановлен — нами или кем-то другим. Не потому ли Ведающая Мать так спокойна в своей непоколебимой уверенности в том, что мы одержим победу? А, возможно, она уже просто знает, чем всё закончится. Не просто так же она зовётся Ведающей.

Я поискал её глазами и нашёл на вершине холма. Мать смотрела в сторону, противоположную прорыву, — туда, откуда должна была прийти помощь. Она стояла как изваяние, не шевелясь, лишь небольшой ветер развивал края её платья, подобно крыльям птицы, готовой вот-вот взлететь навстречу судьбе.

Подошёл Волох и сунул мне в руки краюху хлеба с куском вяленого мяса. Рядом поставил флягу, обшитую кожей. Я сразу потянулся к ней, сделав несколько глотков. Внутри оказался сладковатый, похожий на медовуху напиток.

Мы молча ели и смотрели на зияющую рану прорыва, который в вечернем сумраке светился грязно-зелёным свечением, что придавало ему ещё более зловещий вид.

Хлеб и мясо закончились быстро. Я допил остатки медовухи и поднялся. Ноги гудели от напряжения, но внутри, благодаря утреннему купанию в ручье и практике наполнения маной, всё ещё теплилась сила.

— Идут, — вдруг сказал Волох, глядя туда же, куда смотрела Мать.

Я обернулся. Сначала ничего не увидел — только лес, который уже начал сливаться с тенями. Но потом заметил движение: между стволами мелькали огоньки. Факелы. Много факелов.

— Не меньше двух сотен, — прикинул я на глаз.

— Трёх, — поправил Ведагор, подходя к нам. — И с ними… чувствуете?

Я прислушался к своему новому чутью. И почувствовал. Там, среди людей, двигалось нечто огромное, светлое и теплое, почти ослепительное для моего внутреннего взора.

— Берегини, — выдохнул я.

— Три, — кивнул Ведагор.

— И три волхва, каких я давно не встречал. А впереди них… сам Хранитель северных рубежей.

Из леса на холм начали выходить воины. Не те усталые, измотанные переходом люди, что были с нами, — свежие, в блестящих кольчугах, с длинными копьями и большими щитами. Они строились молча, быстро, словно на плацу. За ними показались волхвы в тёмно-синих плащах, расшитых серебряными рунами. А следом, почти не касаясь земли, скользили три женские фигуры в белом. Берегини. От них исходил такой свет, что даже в сгущающихся сумерках вокруг них было светло, как днём.

И наконец, на холм поднялся он. Хранитель. Высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами. На нём не было доспеха — только льняная рубаха и перевязь с мечом, но от него веяло такой мощью, что я невольно сделал шаг назад. Он был старше Ведагора, старше даже Ведающей Матери, но глаза его глядели ясно и холодно, как зимнее небо.

— Хранитель, — Ведагор поклонился, и тот ответил ему тем же.

— Прости, Мать, задержались, — обратился он к женщине.

— Вы пришли вовремя, хранитель, — ответила она.

Хранитель окинул взглядом наше потрёпанное войско, задержался на мне, на мгновение сузил глаза, но ничего не сказал. Повернулся к прорыву.

— Сколько их там уже?

— К полуночи будет не меньше тысячи, — ответил Ратибор, подходя ближе. — Сейчас около пяти сотен.

— Их будет гораздо больше, — проговорил хранитель, глядя, как из дыры в пространстве появляются всё новые и новые твари.

Воины начали перестраиваться. Свежие отряды встали в первую линию, наши, кто ещё мог держать оружие, — отошли назад. Волхвы разошлись по флангам, готовя заклинания. Берегини поднялись на самую вершину холма, рядом с Ведающей Матерью, и начали тихое пение — высокое, чистое, от которого у меня по спине побежали мурашки.

— Сергий, — Волох дёрнул меня за рукав. — Будешь рядом со мной. Не лезь вперёд, работай на втором рубеже. Твоя задача — бить тех, кто прорвётся сквозь первую линию.

— А сам?

— А я там, где нужнее, — он хлопнул меня по плечу и ушёл вперёд.

Луна поднялась уже достаточно высоко. Внизу, в низине, туман закипел. Из прорыва повалили тени — уже не по одному, а сплошным потоком. Мертвяки, упыри, летучие твари, а между ними — что-то огромное, тяжёлое, сплетённое в чудовищное подобие живого существа, с щупальцами, когтями и клыками.

— К бою! — голос Ратибора перекрыл гул.

Первая волна накатила, когда луна коснулась зенита.

Мертвяки шли сплошным потоком, как всегда бестолково и неорганизованно. Задние толкали передних, и те падали под ноги идущим вверх по склону мертвякам. Подойдя к защитному рубежу из заострённых кольев, передние ряды остановились, но сзади напирали, и шедшие первыми падали, насаживаясь на острые колья и беспомощно шевеля конечностями.

Ударили наши лучники. Но урон от стрел был ожидаемо минимален. Волох же свои заговорённые стрелы, которых осталось совсем немного, берёг на особый случай.

Тут прорвавшаяся через защитные рубежи нежить ударила в боевые порядки нашего войска.

Я не видел ничего, кроме мелькающих тел, лязга металла и вспышек волховского огня, что разрывал сумрак яркими голубоватыми всполохами. Воины Хранителя встретили нежить стеной щитов и ощетинившихся копий, и первые ряды мертвяков просто повисли на них. Но за ними шли новые, и ещё, и ещё.

Я рубил тех, кто продирался сквозь первую линию обороны. Меч в руке горел, руны полыхали оранжевым пламенем, и каждый удар находил цель, с хрустом рассекая гнилую плоть.

Я отступил назад, пропуская перед собой когтистую лапу упыря, выцеливавшего моё горло, тут же ударом снизу отрубил её, а затем уже сверху снёс ему голову.

Следом подскочил к огромному мертвяку, пытавшемуся добить заострённым колом упавшего воина, и ударил его по опорной ноге своим мечом. Тот упал как подкошенный, заваливаясь на бок и что-то рыча. Добить его не получилось, так как нужно было срочно уходить от удара цепи другого мертвяка. Я упал, перекатился, вскочил и добил эту тварь снизу вверх, распоров ему брюхо до самой шеи.

Волох работал рядом. Меч в его руках мелькал оранжевым веером. Он не просто рубил — он танцевал, уходя от ударов, подныривая под щиты, выводя из строя сразу двоих или троих. Но даже он начал уставать.

— Держись! — крикнул он мне, когда очередная волна откатилась, оставив на склоне груды тел.

Я огляделся. Первая линия заметно поредела, но держалась. Ратибор был в центре, его меч рубил без устали, но я заметил, как он припадает на левую ногу — ранен. Наши волхвы жгли нежить огнём, запуская небольшие файерболы в сторону противника, но их силы тоже не бесконечны. Берегини на вершине пели, их свет ослеплял летучих тварей, заставляя их держаться на расстоянии.

Второй час боя. Третий. Я перестал считать. Тело двигалось само, меч стал продолжением руки. Я уже не чувствовал усталости, только глухую, животную ярость и страх — не за себя, за тех, кто падал рядом.

И тогда я увидел Ратибора.

Он рубился с огромным мертвяком, вдвое выше его ростом. Тварь держала в руках ствол молодой берёзы, обрубленный и обожжённый на конце. Ратибор ушёл от первого удара, от второго, но на третьем споткнулся о чью-то тушу и потерял равновесие. Мертвяк замахнулся, и я закричал, рванув вперёд, но не успел.

Удар был сокрушительным. Ратибор упал молча, даже не вскрикнув. Его меч вылетел из руки и воткнулся в землю в двух шагах от меня.

Я заорал. Не помня себя, я бросился на тварь, рубя, коля, не чувствуя, как её ответные удары приходятся по моим плечам, по спине. Я всадил меч ей в брюхо, выдернул, рубанул по ногам, и когда она рухнула на колени, снёс ей голову.

— Ратибор! — крикнул кто-то рядом.

Я упал на колени рядом с командиром. Он был ещё жив. Глаза смотрели на меня, мутные, но узнающие.

— Держите… строй, — прошептал он и затих.

Я закрыл ему глаза и поднялся. Кровь текла по лицу, по рукам — своя и чужая. Вокруг кипела битва, а я стоял и смотрел на его тело, не в силах двинуться.

— Сергий! — Волох схватил меня за плечо, встряхнул. — Строй держится! Надо…

Он не договорил.

С ночного неба сорвалась ослепительная молния и с оглушительным грохотом ударила в центр низины, в самую гущу копошащегося противника, образовав из обугленных и ещё шевелящихся тел огромный кратер.

— Хранитель! Это хранитель! — послышались радостные возгласы воинов.

Вслед за этим с вершины холма ударила мощная световая волна, превратившая наступающую на нас нежить в кучки серого пепла.

«Берегини»! — пронеслось у меня в голове.

С ночного неба, словно кленовые листья осенью, стала падать, ослеплённая яркой вспышкой летающая нежить. Их перепончатые крылья беспомощно хлопали по воздуху, но поднять обессиленные тела уже не могли. Они падали в грязь, в костры, на копья воинов — и больше не поднимались.

Но наша радость была недолгой.

С прорыва донёсся новый рёв, и из тумана вывалилось нечто такое, от чего у меня подкосились ноги. Огромная тварь, слепленная из десятков тел, с множеством рук и голов, медленно поползла вверх по склону, сметая всё на своём пути. Следом за ней из пролома хлынули новые полчища тёмного мира Нави.

Воины отступали, пытаясь сохранить строй, но силы были на исходе.

Я посмотрел на небо. Луну закрыли тучи. Стало совсем темно.

А потом пошёл дождь.

Сначала редкие капли, потом ливень, настоящий, тропический. Вода хлынула с неба стеной, заливая костры, смывая кровь, наполняя овраги и воронки.

И вдруг я почувствовал. Воду. Я чувствовал каждую каплю. Каждую струю, каждый дождевой поток, что тёк по склону и сбегал в низину. Вода была везде.

Я закрыл глаза и ощутил себя ею. Всей той силой, что жила в реках, озёрах, ручьях, в дожде, что лил сейчас с неба. Я ощутил себя вездесущим и всемогущим.

Когда я открыл глаза, плавник разорвал плащ, развернувшись огромным, светящимся серебром пламенем. Я поднял меч над головой и ударил им по воде, что стояла вокруг. Не по луже — по самой сути, по той нити, что связывала меня с этим миром.

Вода вздыбилась. Она поднялась к облакам, сливаясь с ливнем, и там, наверху, вспыхнула — серебряным, ослепительным светом. И обрушилась вниз. Каждая капля теперь светилась изнутри, и там, где она падала, нежить начинала корчиться, плавиться, рассыпаться в прах.

Тварь, что ползла по склону, взвыла, когда серебряный дождь коснулся её. Она попыталась укрыться, но вода находила её везде. Я смотрел, как она распадается на куски, как её руки и головы отваливаются, падают в грязь и тают.

Мертвяки падали сотнями, будто подкошенные невидимой силой, корчились в агонии и рассыпались в серый прах. Упыри пытались бежать, но дождь настигал их. Летучие твари с шипением рушились на землю и больше не поднимались.

Я стоял под этим светящимся ливнем и чувствовал, как силы покидают меня. Плавник медленно сворачивался, свет в нём угасал. Меч выпал из ослабевшей руки. Я упал на колени, и всё, что я видел, — это как на вершине холма Берегини и Ведающая Мать начали своё пение.

Они сплели руки, и их голоса слились в один — высокий, чистый, такой сильный, что воздух вокруг задрожал. К ним присоединились волхвы, и свет, что лил с неба, начал стягиваться к прорыву, запечатывая его, словно рану.

Я уже не видел, как это закончилось. Я лёг на мокрую землю, чувствуя, как дождь перестаёт светиться, становится обычным, тёплым, живым. Где-то рядом кричали, бегали, но я слышал это словно сквозь толщу воды.

— Сергий! — Волох подхватил меня под плечи, приподнял.

— Сергий, ты жив?

— А то, — прошептал я. — Живее всех живых!

И тут же мир перед глазами поплыл, потемнел, и я потерял сознание, проваливаясь в мягкую, тёплую тьму.

Глава 33

Глава 33

Дух ручья очнулся уже на рассвете. Ведающая Мать сидела рядом, держа его за руку. Она увидела, что он открыл глаза, и сразу поднесла к его рту чашку с каким-то отваром, подняла голову и заставила выпить его всё до последней капли. Вкус напитка был мерзопакостным, напоминающим нечто среднее между вкусом неспелой хурмы, аджики и чего-то сладкого. Но дух добросовестно выпил эту бурду, понимая, что ему это пойдёт на пользу, и снова обессиленно откинулся на подстеленный кем-то плащ.

Опять закрыл глаза, ощущая во всём теле жгучую боль, которая растекалась по жилам словно напалм, выжигая всё на своём пути. Он не выдержал и, скрипнув зубами застонал. Мать положила ему на лоб влажную тряпку.

— Как он? — голос подошедшего Волоха, был спокоен, но Мать чувствовала, как ведун переживает за своего подопечного.

— Плох. Он сжёг себе почти все энергоканалы, — ответила женщина. — Слишком мощная сила прошла через них вчера. Он не был ещё готов к такому выбросу маны.

— Времени на его подготовку было слишком мало, — то ли оправдываясь, то ли констатируя факт, сказал Волох.

— И что теперь? — спросил он с явной тревогой в голосе, подходя ближе и вглядываясь в бледное лицо духа.

— Основные двенадцать я за ночь ему восстановила, — сказала она устало; было видно, как она измотана сама.

— Но ты же знаешь, что их более семидесяти двух тысяч, так что работы ещё много.

— Я приведу волхвов, среди них есть хорошие целители, — сказал Волох.

— Пусть занимаются ранеными, там много тех, кто стоит у кромки. Им помощь нужна в первую очередь.

— Я попрошу Хранителя помочь, — сказал ведун, вставая.

Мать покачала головой:

— Он не целитель и вряд ли сможет ему помочь. — Помолчав немного, она продолжила:

— Но он может помочь мне, поделившись живой и маной. Иначе процесс исцеления затянется.

— Хорошо, — ответил Волох. — Я приведу его, а ты держись, пока можешь.

Он прошёл вглубь лагеря, который разбили тут же, на холме. Искать другое место для него не было никакой возможности: после сражения почти все воины были ранены или измотаны до такой степени, что едва держались на ногах и вряд ли смогли бы пройти больше сотни шагов.

Берегини покинули поле боя сразу, как только закрылся проход в Навь, не в силах находиться в месте, где пролилось столько крови.

Волхвы же, в полном составе, занимались лечением раненых. Нужно было срочно поставить на ноги всех, кого можно, чтобы сформировать отряд преследования: разведчики доложили, что часть нежити, едва открылся портал, ушла, не вступая в сражение, в сторону ближайших селений.

Хранителя он нашёл на склоне холма, смотрящим в сторону недавнего прорыва. Ведун встал рядом, не нарушая молчания. Внизу, в низине, ещё дымились остатки нежити и чернели проплешины выжженной земли от того чудовищного удара молнии, которую обрушил на слуг Нави Хранитель.

«Интересно, — подумал Волох, — это каким запасом маны надо обладать, чтобы соорудить такое заклинание? Или это сделали боги по его просьбе? Перун? Или, может, Даждьбог»?

— Тот, кто сжёг себя ради победы, — Хранитель заговорил первым, не оборачиваясь, — он твой ученик?

— Да, ученик, — ответил Волох.

— Ведомо ли тебе, что он чуждый?

— Это мне известно, — подтвердил ведун, — и сейчас ему нужна помощь.

— Я только раз в своей жизни воочию видел магию воды и света. — В голосе Хранителя послышалась какая-то горечь. — Такое не проходит бесследно. Что говорит Ведающая?

— Мать восстановила двенадцать главных каналов, но их тысячи. Она просит тебя поделиться жи́вой и маной. Иначе он будет исцеляться слишком долго.

Хранитель наконец повернулся. В лучах утреннего солнца его лицо казалось высеченным из старого дуба — жёсткое, морщинистое, но глаза смотрели ясно и спокойно.

— Я не целитель, — сказал он. — Но отдать часть своей силы ради того, кто спас тысячи жизней, — не велика жертва. Идём.

Они вернулись к шатру, где Ведающая Мать всё ещё сидела рядом с распростёртым телом. Дух ручья лежал неподвижно, лишь грудь едва поднималась. Лицо его было бледным, с синевой, но на лбу выступила испарина — значит, тело боролось.

Хранитель опустился на колени с другой стороны, молча протянул руку Матери. Та взяла её, сомкнула пальцы, и над их сплетёнными ладонями начал разгораться слабый золотистый свет. Волох отошёл в сторону, чтобы не мешать, но не сводил глаз с происходящего.

Прошло, наверное, с полчаса. Хранитель заметно побледнел, на лбу выступили капли пота, но он не убирал руки. Наконец Мать разжала пальцы и откинулась назад, вытирая лицо.

— Достаточно, — выдохнула она. — Теперь он будет жить.

Дух ручья пошевелился, издал глухой стон и открыл глаза. На этот раз взгляд был осмысленнее, хотя всё ещё мутный. Он обвёл присутствующих глазами, задержался на Волохе, потом на Хранителе.

— Дайте попить, — попросил он, силясь улыбнуться. — Только не то пойло, что пил до этого.

Мать облегчённо улыбнулась и протянула ему чашку с родниковой водой. Он осушил её за два глотка и попросил ещё.

— Есть тут поблизости ручей? — спросил дух, напившись и пытаясь встать, — мне надо ополоснуться.

— Лежи, — приказала Мать, положив руку ему на грудь. — Сейчас ты слабее младенца. Тебе надо отлежаться.

— Тебе повезло, что Мать и Хранитель не дали тебе отправиться в Навь раньше времени. — Сказал Волох и затем добавил, — часть нежити ушла лесом и теперь направляется к ближайшим селениям. Нам всем нужно отдохнуть и отправиться в погоню.

— Сколько у нас времени? — спросил Сергий.

— Селения в трёх днях пути, если идти лесом, — ответил тот. — Нежить, будет идти только ночью, а днём она будет прятаться, набираться сил. Думаю, один день у нас есть.

— Тогда завтра утром выступайте, — твёрдо сказал Хранитель. — А за это время… — он посмотрел на Мать, — успеем?

— Если будет лежать и пить то, что я даю, — ответила она, — успеет.

— А я и не против, — прохрипел дух, прикрывая глаза. — День отдыха… звучит как лучшая награда.

Хранитель поднялся, слегка пошатнувшись, и опёрся на посох, который подал ему подоспевший воин.

— Я распоряжусь, чтобы в ближайших деревнях собрали ополчение и усилили дозоры. А к тому времени, как он встанет, мы нагоним эту нечисть и добьём там, где она думает укрыться.

Он кивнул Матери, переглянулся с Волохом и, тяжело ступая, направился к своему отряду.

— Слышал? — Волох присел на корточки рядом с духом. — Завтра утром. Набирайся сил, потому что потом нам предстоит долгий путь.

— А ты? — спросил тот, не открывая глаз.

— А я пойду к волхвам, помогу с ранеными. И разведчиков надо подготовить, чтобы проследили за теми тварями, что в лес ушли. Работы много.

— Ратибора похоронили? — тихо спросил дух.

Волох помолчал, потом кивнул:

— Устроили тризну со всеми почестями, как и подобает воину. На вершине холма.

Дух долго молчал, потом медленно выдохнул и повернул голову к Волоху:

— Да, хороший мужик был, — сказал он едва слышно.

Ведун согласно кивнул, но потом поправил:

— Только не мужик, — у нас так не говорят, — а муж.

Мать положила на лоб духу новую влажную тряпицу, и он, чувствуя, как силы по капле возвращаются в израненное тело, позволил себе провалиться в глубокий, целительный сон без сновидений.

А над холмом занимался новый день — первый день после битвы, в которой они выстояли. Но впереди была ещё одна битва, и она требовала от них собрать остатки сил и идти дальше.

На следующее утро, все сборы были окончены и отряд, состоящий из полутора сотен доспешных воинов, выдвинулся в путь.

Шли весь день, делая лишь редкие остановки для того, чтобы немного перевести дух, перекусить и попить воды.

К исходу первого дня, никого не встретив на своем пути, за исключением следов на влажной земле, устроились на ночлег в глубоком овраге, по дну которого протекал небольшой ручей.

Клёст — десятник, принявший командование вместо погибшего Ратибора, расставил дозоры, не забыв отправить несколько разведчиков вперёд, дал команду всем остальным отдыхать.

Волох видел, что дух ручья ещё не восстановился полностью и этот дневной переход дался ему непросто. Когда все уснули Сергий перебрался в ручей, в который хоть и не получилось погрузиться полностью, но он смог хотя бы омыть раны и позволить воде снять усталость, накопившуюся за день.

Ведун видел, как Сергий закрыл глаза и блаженно улыбнулся. Он наблюдал, как на тонком плане происходит взаимодействие духа ручья и стихии воды. Как ручей ласково обтекал его, шептал что-то успокаивающее, как повреждённая аура на месте ран и порезов приобретала здоровый голубой оттенок, а раны затягивались прямо на глазах. Вода просто смывала с его тела всё, что нарушало гармонию их близости. Всё, что мешало быть единым целым с этой стихией.

Ведун, на секунду, позавидовал такой связи и единению и постепенно начинал понимать, почему боги не дали духу погибнуть в этой сече.

Мать Сыра Земля, как называли посвящённые богиню Мокошь, была тесно связана со стихией воды, и для того чтобы устранить прорыв между мирами, ей потребовалась вся мощь водной стихии со стороны Яви.

Волох даже привстал от внезапно осенившей его догадки:

«Получается, что берегини, волхвы и Хранитель с Матерью играли лишь вспомогательную роль, создавая необходимое обрамление или фон этому таинству. Богиня Мокошь взаимодействовала напрямую с духом, используя его магию воды и света для устранения прорыва.»

Для Волоха масштабность фигуры духа ручья стала совершенно очевидной. Он ещё раз взглянул на распростёртое в воде тело и поблагодарил богов за то, что связали его судьбу с судьбой этого необыкновенного существа.

Ночью их никто не потревожил, и, когда только забрезжил рассвет Клёст поднял всех воинов.

После непродолжительных сборов отряд выдвинулся в путь.

Волох с духом шли в центре отряда.

— В случае столкновения с нежитью не вздумай пользоваться своей магией, — наставлял Сергия ведун, — твои каналы ещё не восстановились полностью. Их нужно поберечь. Используй только меч.

Впереди запела переливами сойка. Все резко остановились, услышав условный сигнал от разведчиков. Клëст жестами скомандовал, и отряд, растянувшись дугой, медленно двинулся вперёд.

Через шагов двести, десятник поднял руку и указал ей в сторону балки, где предрассветных сумерках было видно, как пятеро упырей поедали ещё живого молодого оленя. Видимо, они были слишком голодны и не сразу заметили, как их окружил отряд воинов и после команды десятника набросился на них с трёх сторон. Всё закончилось в считанные минуты. Волоху и Сергию даже не пришлось участвовать в этой схватке. Воины просто подняли нежить на копья и затем уже добили их мечами.

— Нам повезло, что эти, — Клëст указал на изрубленные тела тварей, — не успели залечь в свои лëжки. Так бы оказались у нас в тылу. Остальные, судя по следам, ушли на юго-восток, к селищам, и нам надо успеть их перехватить до того, как они доберутся до людей, — он вытер меч о примятую траву и добавил:

— Поэтому не рассиживаемся тут, а выдвигаемся немедленно!

Отряд двинулся вперёд по едва заметной тропе, петлявшей между деревьями, углубляясь в лес, который после недавнего дождя казался особенно хмурым. С веток всё ещё срывались тяжёлые капли, шлепаясь на влажную землю с глухим звуком. Воздух, пропитанный влагой и запахом прелой листвы, давил на грудь, но никто не жаловался.

Все понимали, что время дорого и минута промедления сейчас может стоить жизни кому-то из людей там, в селищах. Поэтому, не сговариваясь, люди прибавили шагу, на ходу перетягивая свежие раны и поедая сухой паёк, запивая его свежей родниковой водой. Только хруст веток под сапогами да тяжелое дыхание нарушали тишину леса.

Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, но отряд шёл, не останавливаясь. Впереди, за поворотом тропы показался высокий берег реки Ловати, на котором решили разбить лагерь. Уставшие воины повалились на траву, а Клëст, проверив охрану лагеря, подошёл к Волоху и сказал:

— Завтра в полдень будем на месте. Будем надеяться, что мы успеем вовремя и нам хватит времени подготовиться к нападению.

Волох устало кивнул десятнику и, посмотрев на уже спящего духа ручья тоже завалился спать.

Завтрашний день обещал быть тяжёлым.

Глава 34

Глава 34

Утро выдалось хмурым. Тяжёлые, свинцовые тучи низко стелились над лесом, норовя выплеснуть на нас накопленную за ночь влагу. Но это не помешало мне спуститься с высокого берега к самой воде и, раздевшись, окунуться в прохладные воды реки.

Погрузившись на самое дно, я попытался просканировать реку, но то ли расстояние было ещё велико, то ли я не до конца восстановил свои способности — почувствовать кого-то из своих старых знакомых у меня не получилось.

«Скорее всего, зная о надвигающейся опасности, вся эта водная братия попряталась», — здраво рассудил я и выбрался на берег, где уже вовсю кипела жизнь: воины готовили завтрак на кострах, подгоняли снаряжение и готовили оружие к предстоящей битве.

Я нашёл Волоха, который сидел у костра с котелком в руках и с задумчивым видом что-то жевал. Увидев меня, он молча протянул мне котелок, в котором парила разогретая с вяленым мясом каша. Аппетит я нагулял зверский, поэтому и с кашей разобрался очень быстро, напоследок облизав свою ложку и убрав её в баул.

Ведун, молча наблюдавший за мной, и, увидев, что я закончил трапезничать, попросил меня лечь на траву, закрыть глаза и расслабиться. Что я и сделал бы и без него, потому как после сытного завтрака меня снова потянуло в сон.

Я расположился на мягкой травке и закрыл глаза, чувствуя, как Волох принялся водить своими руками вдоль моего тела.

— Хорош храпеть! — ведун легонько толкнул меня в бок.

— Я не спал! — для чего-то начал оправдываться я, хотя провалился в сон практически сразу, как только закрыл глаза.

— Ну-ну, — скривился в улыбке Волох. — Вставай, давай. Скоро выдвигаемся.

Отдохнувшие и сытые, мы довольно бодро двигались через утренний лес. Тучи на небе сменили лёгкие облака, и вскоре, зелёную листву чащи стали пронизывать солнечные лучи. Однако привычного пения птиц и других звуков не было слышно. Я вдруг остро ощутил, как неестественно тихо вокруг, словно весь мир замер в ожидании новой напасти.

Я резко остановился. Волох, шедший сзади, чуть не впечатался мне в спину. Что-то ещё помимо этой гробовой тишины меня встревожило. Я покрутил головой в разные стороны. Да, точно! Теперь я чётко ощущал сигнал опасности!

— Справа, в шагах ста пятидесяти, в овраге, — коротко сказал я Волоху, который всё это время внимательно за мной наблюдал.

Он тут же подозвал десятника, и Клёст, тихо посовещавшись с ним, отрядил пару человек разведать окрестности.

Нам предоставилась возможность немного передохнуть, чем я, собственно, и воспользовался, плюхнувшись пятой точкой на влажный мох.

Намокнуть и простудиться я не боялся из-за своих особых отношений со стихией воды, но Волоху это не понравилось: он посмотрел на меня с немым укором и недовольно покачал головой. Видимо, я подавал дурной пример другим бойцам, которые тоже пытались примоститься на влажную землю.

Клёст прошипел что-то угрожающее в адрес своих подчинённых, и те резко повскакивали со своих мест, выстраиваясь в походную колонну. Я тоже поднялся и стал дожидаться прибытия разведчиков, которые появились спустя несколько минут.

— Они точно там, — рассказывал один из разведчиков, показывая рукой в сторону оврага. — Хотя следов нет, всё подчистили и валежником вход закидали.

— Уверен? — строго спросил Клёст. Ему не хотелось попусту терять время, выясняя, есть там нежить или нет.

— Уверен, — разведчик утвердительно кивнул.

— Холодом оттуда несёт, когда рядом стоишь. — Он поёжился и потёр предплечья, словно пытаясь согреться, и с уважением посмотрел на меня, удивляясь, видимо, как я почувствовал служителей Нави на таком расстоянии.

А я про себя отметил, что разведчик должен быть хорошим эмпатом и обладать превосходной интуицией, иначе, при отсутствии оных качеств, долго он не проживёт.

— Можешь определить, сколько их там? — спросил Клёст уже у меня.

— Попробую, только надо подойти поближе, — ответил я и двинулся в сторону оврага, на ходу настраиваясь на объекты, находящиеся в глубине, за скрывающим их валежником.

Я подошёл почти вплотную к оврагу, который сверху был накрыт двумя упавшими огромными деревьями и больше походил уже на пещеру, прикрыл глаза… И явственно увидел внутренним взором копошащихся внутри тварей. Их было не меньше пятидесяти: мертвяки, упыри, какая-то летающая нежить с перепончатыми крыльями…

— Пятьдесят, не меньше, — открыв глаза, негромко сказал я стоящему рядом Волоху. — Ещё и авиация имеется.

— Что? — переспросил ведун шёпотом, удивлённо тараща на меня глаза.

— Летающих тварей штук пятнадцать, — добавил я тоже шёпотом, разъясняя Волоху смысл данного слова.

Мы отошли от оврага к стоящим вдалеке воинам, на лицах которых не осталось и следа от недавней расслабленности, а была лишь суровая решимость перед предстоящей схваткой.

— Прорываться через бурелом нам не с руки, — задумчиво сказал Клёст, когда мы доложили ему о количестве нежити в овраге.

— И как нам их оттуда выкурить? — спросил я.

Волох хлопнул меня по плечу и улыбнулся:

— Ты сам ответил на этот вопрос. — И, повернувшись к десятнику, добавил:

— Прикажи своим воинам готовить факела.

— Бересты-то мы для них надерём, — сказал Клёст, окинув взглядом ближайшие деревья. — Но ты же понимаешь, что одних факелов будет мало и сырой валежник может не загореться? — он посмотрел на ведуна так, словно ожидал от него услышать то, о чём давно догадывался.

Я же крутил головой, переводя взгляд с одного на другого, и не понимал, о чём речь.

— Загорится, — уверенно сказал Волох, поглаживая свой меч, который уже вовсю светился оранжевыми рунами.

Воины разместились полукругом к заваленному валежником входу, зажгли приготовленные факелы. Клёст дал команду, и горящие факела полетели в овраг. Результат от такого действия был минимальный: факела чадили на влажном дереве, которое никак не хотело загораться.

Вперёд вышел ведун и, совершая какие-то пассы руками, соорудил некий конструкт, который запустил в сторону оврага.

Огромный, в полметра диаметром, огненный шар понёсся в сторону спрятавшейся нежити и, врезавшись в груду валежника, с грохотом взорвался, разметав преграду из веток и небольших деревьев на многие метры.

Воины охнули и отпрянули от входа, спрятавшись за щиты. Даже я, живший в двадцать первом веке и знавший, что такое мощные взрывы, был шокирован увиденным. Что уж говорить о местных, видевших только разве что небольшие файерболы волхвов, которые были на порядок слабее.

Я потряс головой, пытаясь унять звон в ушах, и наблюдал, как Волох уходит с передней линии атаки, еле перебирая ногами, и усаживается на землю рядом со мной.

— Побудь рядом, — сказал он, облокотившись на сломанный ствол сосны. — Мне надо восстановиться.

Вид у него был, конечно, не очень. Краше в гроб кладут. Бледный, с запавшими глазами — видимо, он потратил слишком много маны на это заклинание. Я протянул ему руку:

— Возьми у меня!

Он покачал головой:

— Тебе она ещё пригодится.

Тем временем из оврага послышался многоголосый рёв, и из тёмного его зева наружу полезли твари всех мастей.

— Бери, я сказал! Без тебя мы не справимся.

Он, помедлив секунду, схватил меня за руку и прикрыл глаза. Я почувствовал, как от плавника через протянутую Волоху руку потекла тёплая струйка энергии. Через пару минут поток прекратился, ведун открыл глаза и сказал:

— Достаточно.

Я оглянулся на поле битвы: мёртвые твари лезли вперёд, не разбирая дороги, размахивая своим примитивным, но от этого не менее смертоносным оружием. Первые ряды нежити уже вклинились в наши порядки. Воины пытались держать строй, рубя налево и направо мечами и насаживая самых дерзких на копья.

Я распрямился, достал свой меч и прислушался к своим ощущениям. Кроме лёгкого головокружения, которое прошло через минуту, никаких других изменений я не почувствовал. Волох пожалел меня, взяв у меня энергии ровно столько, чтобы уверенно стоять на ногах.

Что он и сделал: встал, расчехлил свой лук и наложил на него заговорённую стрелу.

«Ну да, — подумал я, — рубака сейчас из него никакой, а вот как стрелок навести шороху он может».

Тем временем из развороченного входа один за другим выпорхнули несколько крылатых тварей. Каждый взмах их перепончатых крыльев давался им тяжело, и казалось, они вот-вот рухнут на землю. Но им всё же удалось подняться над полем битвы, и они закружили в поисках жертвы, лавируя между деревьями и издавая жуткие, утробные крики, когда солнечные лучи касались их тел, оставляя на них сильные, дымящиеся ожоги.

Две твари резко спикировали вниз, выхватили из плотного строя одного воина и, подняв его на несколько метров от земли, швырнули обратно. Бедолага с громким криком ударился о ствол лежащего дерева и затих.

Я видел, как Волох выстрелил из лука и промахнулся. Сплюнул, тихо выругался и, снова наложив стрелу, выстрелил. На этот раз попал, и летающая тварь осыпалась серым пеплом на головы сражающихся. Потом выстрелил снова и снова попал.

Он стрелял до тех пор, пока не закончились стрелы, которых и так было немного. Последнюю тварь, на которую не хватило стрел, он снёс копьём, лихо запустив его шагов на тридцать. Тварь, как подбитый бомбардировщик, спикировала вниз и врезалась в толпу наседающей на нас нежити, внеся свой скромный вклад в нашу будущую победу.

Слева четыре огромных мертвяка с дубинами продавили нашу оборону и зашли во фланг нашим воинам. Ситуация сложилась критическая. Меч скользнул в руку, и я помчался на выручку.

Сходу снёс башку стоящему ко мне спиной мертвяку. Тот завалился вперёд, на своих, внеся замешательство в их ряды. Этим воспользовались воины, сомкнув щиты и встретив противника ощетинившимися копьями. Я успел отскочить за линию щитов и, оглянувшись, увидел, как Волох с большим трудом отбивается от двух упырей, прорвавшихся за линию нашей обороны.

Все в ранах и ожогах от солнечного света, попадающего на их тела, они с маниакальным упорством пытались дотянуться до ведуна, из последних сил удерживающего меч, который вращался оранжевым пропеллером, не подпуская нежить для последнего броска.

Я рванул назад, перепрыгивая через поверженных тварей, подскочил к первому и рубанул наискось, сверху вниз, отрубив ему голову вместе с левой рукой. Второй бросился на меня, но напоролся на выставленный мною меч, а меч Волоха, коротко свистнув, снёс ему голову.

Ведун сразу сел и прислонился к стоящему дереву. Видно было, что этот бой дался ему тяжело. Мне стало стыдно, что я бросил товарища и помчался помогать другим, и, не зная, как оправдаться, я развёл руки в стороны и сказал:

— Ну, извини.

Ведун махнул рукой, как бы говоря: «Ну что с тебя взять, с убогого», а потом, прикрыв глаза, добавил вслух:

— Стой здесь, без тебя справятся.

Я посмотрел на поле боя. Там действительно всё шло к тому, что враг будет разбит и победа будет за нами.

Через полчаса всё было кончено. Вся нежить повержена, а мы перевязывали раненых и подсчитывали потери. Шестеро убитых, одиннадцать легкораненых и двое тяжелых. Могло быть и хуже, если бы не солнышко. Оно нам здорово помогло, не позволяя нежити покидать тень и выходить на освещённые участки.

Через пару часов Клёст, который тоже был ранен и ходил с перемотанной головой, скомандовал подъём, и наш поредевший отряд двинулся в путь. Приказ засветло добраться до селища никто не отменял.

Тяжелораненых тащили на волокушах, что заметно снижало скорость передвижения. Поэтому только к вечеру, когда солнце коснулось верхушек деревьев, мы увидели высокий тын селища, за которым виднелись соломенные крыши домов и построек.

Нас впустили внутрь очень обрадованные местные жители, которые тут же принялись возиться с ранеными, а остальных, уставших, но здоровых, усадили за столы, накрытые прямо на улице, и принялись потчевать разными вкусностями.

У нас было несколько часов на еду и отдых, чем мы не преминули воспользоваться, потому как ночка обещала быть весёлой.

Глава 35

Глава 35

До захода солнца я успел немного вздремнуть, и когда меня разбудил Волох, я чувствовал себя свежим и отдохнувшим. Мы спали в стороне от всех, чтобы не нервировать своим внешним видом местных жителей — косые взгляды, которые я ловил на себе во время вечерней трапезы, говорили сами за себя.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил меня ведун, по привычке оттягивая мне нижнее веко.

— Нормально я себя чувствую, — поспешил ответить я.

«Ты бы мне ещё таблицу Сивцева для проверки зрения показал, офтальмолог, блин», — подумал я.

— Ну-ка, лежи, не шевелись, — попросил он, проводя рукой вдоль всего тела.

— Ну, чё там? — нетерпеливо спросил я. Его забота о моём здоровье и постоянный контроль моего состояния начинали меня немного подбешивать.

Волох ещё какое-то время поводил рукой над моим животом и потом снизошёл до ответа:

— Источник живы почти полон, — констатировал он, убирая руку. — Это хорошо.

— А источник маны? — спросил я, решив блеснуть своими познаниями в магических науках.

— А источник маны продолжает увеличиваться в размере, хотя ещё слишком мал, чтобы использовать его долгое время.

— Так и ты тоже быстро выдохся, когда запустил в овраг свой огненный шар.

Волох посмотрел на меня как на умалишённого, а потом, видимо, сообразив, с кем имеет дело, покачал головой и принялся разъяснять понятные для любого другого человека вещи.

— Ты дух, а я всего лишь человек, — начал терпеливо объяснять ведун. — И мой источник маны невелик по объёму. Я не волхв, у меня нет дара аккумулировать силу со стороны. Всё, что я могу, — брать из своего малого резерва. — Волох посмотрел на меня, я кивнул в знак того, что пока мне всё понятно, и он продолжил:

— Магия огня — грубая и затратная. Один такой огненный шар высасывает меня почти досуха, потому что огонь не живёт в воздухе, его надо родить из себя, вложив в него не только ману, но и часть живы. А ты, когда используешь магию воды и света, пользуешься внешним источником — водой в ручье, реке или дожде, которая усиливает тебя многократно. По сути, ты можешь брать энергию из любой лужи и даже росинки на траве.

— Ну, хорошо, — согласился я. — С водой понятно. А откуда тогда берётся свет?

Волох помолчал, глядя куда-то сквозь меня, потом ответил негромко:

— Свет, друг мой, — это дыхание самой жизни, пронизывающее всё сущее. Магия света черпает силу не из чего‑то одного, а из великой нити, что сплетает воедино землю, воду и небо. Эту нить держит в руках сама Мокошь — великая богиня судьбы, плодородия и всего живого.

Она прядёт полотно мира, и каждая нить её пряжи — это поток энергии: в каплях росы отражается солнечный свет, дарующий жизнь; в ручьях и реках мерцает отблеск небесного сияния; даже в самой земле таится искра, что питает корни трав и деревьев.

Когда ты используешь магию воды и света, ты не просто берёшь энергию из водной стихии. Ты прикасаешься к нити Мокоши — к той самой связи, что соединяет всё живое. Вода становится проводником, а свет — её сутью: вода принимает и отражает свет — как зеркало, усиливая его силу, а свет оживляет воду — даёт ей возможность течь, меняться, нести жизнь.

Ты, дух ручья, — часть этого круга. Ты не создаёшь свет из себя, а пропускаешь его через себя, опираясь на благословение Мокоши.

Потому твоя магия так мощна: ты черпаешь не из личного резерва, а из общего источника — из той самой нити, что богиня вплетает в мир. Мой же огонь — иное. Он рождается во мне, требует жертвы и сгорает быстро, ведь я человек, а не воплощение стихии.

— Понимаешь теперь разницу? — завершил Волох, глядя мне в глаза.

Я медленно кивнул и спросил:

— А сам-то ты как? Успел восстановиться?

Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Я готов. Вставай, нам пора.

Своим внутренним чутьём я пока никого не чувствовал, но раз Волох сказал, значит, надо идти

Мы поднялись на помосты, наспех сколоченные местными умельцами и установленные с внутренней стороны стены, и огляделись.

Селище было удобно расположено на высоком берегу реки Ловати, которая окружала его с трёх сторон. Поэтому и называлось это селение — Яр. Оборонять его было удобно, так как не надо было распределять воинов по всему периметру. Достаточно было оставить там несколько групп прикрытия, а остальных разместить по фронту, туда, куда полезет основная масса нежити.

Общее количество прорвавшихся тварей никто не знал, поэтому готовились к худшему, поставив «под ружьё» всех, кто мог держать оружие, а баб, детей и стариков спрятали в погреба.

Волоху принесли охапку стрел, наконечники которых были обмазаны какой-то вонючей гадостью, и воткнули рядом горящий факел. Я понял, что стрелы эти — с сюрпризом, который вряд ли понравится всей этой разношёрстной публике, что полезет сегодня на стену.

— «А полезет ли?» — задал я себе вопрос и, не найдя ответа, спросил у ведуна:

— Слушай, Волох, а они точно полезут? Может, те, которых мы побили днём, шли сюда, а остальные двинулись к другим селищам?

Ведун сидел на помосте и начищал свой меч, лежащий у него на коленях. Он пожал плечами, даже не удостоив меня ответом, и продолжил заниматься своим делом.

«Эх, ну вот, что за человек такой», — подумал я и, закрыв глаза, погрузился в свои мысли, одновременно сканируя пространство на предмет присутствия в нём наших неживых приятелей.

Прошло не менее полутора часов, прежде чем я почувствовал лёгкое беспокойство. Я открыл глаза и дотронулся до Волоха, который сидел рядом и, казалось, дремал. Он повернулся ко мне и кивнул. Потом поднялся и зашагал к десятнику. Спустя минуту послышались отрывистые команды, и весь лагерь пришёл в движение. Зажглись факела на стене, воины заняли свои позиции, а ополчение разместили по всему селищу на случай прорыва обороны.

Беспокойство росло с каждой минутой. Внутренним взором я уже стал различать скопления нежити в лесу, и их количество меня не обрадовало.

— Их больше двух сотен, — сообщил я Волоху. Тот кивнул и передал эту информацию пареньку, стоящему рядом, и тот убежал передавать её дальше.

«А служба у них тут налажена!» — подумал я с удовлетворением.

Я посмотрел на ночное небо, на котором ярко сияла убывающая луна.

«Нам опять везёт», — подумал я. Сражаться в полной темноте было бы проблематично.

Вдруг луна исчезла из моего поля зрения, а закрывшая её тень резко спикировала вниз и, схватив одного из обороняющихся, унеслась во мрак под дикие крики несчастного.

«Бляха-муха, Серёжа! — материл я сам себя, — луной он любуется, астроном долбанный!» Секундная потеря бдительности стоила нам одного опытного воина.

— Следи за небом! — зло крикнул мне Волох, накладывая горящую стрелу на тетиву.

— Я уже понял, — произнёс я и сосредоточил своё внимание на участке над лесом. И сразу же ощутил приближение какой-то твари справа.

— Справа! — что есть силы крикнул я и указал рукой примерное направление.

Волох тут же развернулся и через пару секунд запустил стрелу в темноту.

Летящая в ночном небе стрела слилась в одну короткую светящуюся полосу, словно какой-нибудь трассер, и, пролетев метров двадцать, резко остановилась, повисев секунду, рухнула вниз вместе с тварью, в которую попала. Подбитая тварь оглушительно заверещала и рухнула на землю.

Я не стал отвлекаться на её истошные, жалобные крики, потому что мне было её совсем не жаль, и продолжил наблюдение за небом.

Наш тандем с ведуном напомнил мне работу ПВО в моём прошлом мире. Я взял на себя функцию радиолокационной станции — обнаруживал и сопровождал цели, а Волох заменял собой целый зенитно-ракетный комплекс, где в качестве средств поражения противника использовались не ракеты «земля-воздух», а горящие стрелы.

Между тем обстановка на земле изменилась. Из леса вывалилась толпа нежити, которая с диким рёвом попёрла на приступ нашей крепости.

Защёлкали луки, и в небо взвились десятки горящих стрел. Почти каждая нашла свою цель, так как нападающие шли плотной толпой, игнорируя все мыслимые и немыслимые правила взятия укреплений. Они не рассыпались в цепь, не искали укрытий за стволами деревьев или складками местности. Ни один из этих мертвяков не попытался пригнуться или прикрыться хоть чем-нибудь. Они шли — прямо, ровно, как стадо, которое гонят на бойню.

Никто из них не думал о вылазках с тыла, о подкопах или осадных башнях. То, что для любого живого воина было азбукой боя — обходить копейщиков, давить на слабый фланг, беречь силы для решающего удара — для них не существовало.

Они просто перли. Горели, но продолжали двигаться вперёд, потому что в их пустых головах не осталось места ни страху, ни мысли.

«Плотная толпа» для живых — фатальная ошибка, которую карает любой опытный командир. Для нежити — единственно возможный строй. И оттого каждый выстрел лучника, каждая стрела с огнём находила цель: не потому, что стрелки были так умелы, а потому, что цели сами лезли на наконечники, не делая ни единой попытки увернуться или защититься.

Надо сказать, что стрелы хоть и наносили урон, но не критический. Многие твари, утыканные стрелами, продолжали своё движение и освещали всё вокруг, словно ёлки, обвешанные гирляндами.

Я продолжал сканировать ночное небо и указывал ведуну на приближающихся летающих тварей. Тот стрелял в темноту и очень часто попадал. Как он рассчитывает дистанцию и берёт упреждение при такой видимости, для меня было загадкой.

«Ну, на то он и ведун», — подумал я и обратил внимание, что мертвяки подошли вплотную к стене и принялись на неё карабкаться. К моему удивлению, это у них неплохо получалось. Они впивались в дерево своими когтями и довольно сноровисто поднимались вверх. Послышалась команда десятника, и многие воины бросили луки и взялись за копья и мечи.

Один из мертвяков, огромный детина — метра под два с половиной, — разогнался и просто и незамысловато со всей силой врезался в ворота. Ворота прогнулись внутрь, но дубовый засов выдержал. Но ещё одного подобного удара они могли не выдержать.

Клёст что-то крикнул, и на голову стоящей у ворот нежити полилась жидкая смола, а вслед за ней полетела горящая стрела. Нежить вспыхнула и утробно заревела. Видимо, такое хамское отношение к гостям со стороны хозяев крепости им не понравилось. Здоровый детина, который впечатался в ворота, развернулся и, не разбирая дороги, давя своих раненых собратьев, лежащих под стеной, огромным горящим факелом помчался в сторону леса. Остальные мертвяки обходили своих горящих товарищей стороной и пытались взобраться на стену в другом месте.

Некоторые уже достигли вершины, но, получив жёсткий отпор со стороны обороняющихся, падали с высоты на землю с проломленными черепами и отрубленными конечностями.

В метре от меня пролетел огромный валун и врезался в крышу какого-то строения. Я осторожно выглянул за стену и обнаружил нескольких мертвяков, огромного роста, несущих в руках по нескольку больших камней. На стене кто-то вскрикнул, раздался грохот, и ещё несколько огромных булыжников перелетело через стену.

«Хм, так у них и артиллерия имеется, — подумал я. — Не такие они и тупые».

Стену сотряс новый удар. На этот раз ворота не выдержали и рухнули внутрь, придавив пару ополченцев, пытавшихся укрепить их с помощью старой телеги. В открытый проём сразу полезли мертвяки. Клёст скомандовал, и большая часть воинов спустилась вниз и встретила нежить, ощетинившись копьями и щитами.

— Спускаемся, нам тут больше делать нечего, — скомандовал мне Волох и спрыгнул на землю.

Я как раз деловито отрубал конечность мертвяку, которой он зацепился за край стены, пытаясь перелезть. Закончив своё дело и проследив за его полётом, я обследовал свой участок стены и, убедившись, что мертвяков на ней не осталось, спрыгнул вниз.

… И попал в самую гущу боя, едва успев увернуться от летевшей в мою голову дубины. Я взмахнул мечом, и рука, державшая эту дубину, упала на землю, а сам обладатель отрубленной мною руки бросился на меня с диким рёвом, выставив вперёд оставшуюся конечность. Лезвие снова рассекло воздух, и вторая рука последовала за первой. Мертвяк остановился и уставился на две свои культи, с которых стекала вонючая тёмная жижа. Потом он посмотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Что ж ты, подлец, делаешь-то?!»

Но совесть меня почему-то в этот момент не мучила, и следующим ударом меча я снёс ему голову.

Я поискал глазами Волоха. Тот был в самом центре схватки и отбивался сразу от четырёх мертвяков, которые наседали на него со всех сторон. Его меч превратился в размытое оранжевое пятно и отбивал все удары, которые в него летели. Прошла всего пара-тройка секунд, и два мертвяка лишились рук, а один — головы. Это был не бой, а танец! И танцевали здесь оба — он и его меч. Каждое их движение было отточено и выверено до миллиметра. Причём складывалось такое впечатление, что ведущим в этом поразительном танце был именно меч, а не Волох…

Я на некоторое время подвис, любуясь этим красивым танцем. Ещё пара секунд — и врагов рядом с ведуном не осталось, а я снова чуть не пропустил удар. Вернее, пропустил. В последний момент чуйка сработала, я успел отклониться, и удар прошёл по касательной, зацепив кожу на голове. Я почувствовал, как по виску побежала кровь, и на миг потерял ориентацию в пространстве. Чисто на инстинктах я присел и почувствовал, как над головой просвистело что-то тяжёлое, перекатился, встал и встретил врага уже в стойке.

Мертвяк орудовал каким-то заострённым колом. Он замахнулся и ударил наотмашь. Я поставил блок и тут же пожалел об этом: удар был очень сильным, меч выдержал, но рука моментально онемела, словно по ней ударили молотом. Я едва удержал оружие, чувствуя, как вибрация прошла до самого плеча. Мертвяк замахнулся вновь. Время замедлилось. Я видел, как он медленно заводит дубину за голову, чтобы ударить со всей силы и наверняка, и понимал, что выставить новый блок я уже не в состоянии. Видел подобие улыбки на его страшном, мёртвом лице…

В следующую секунду это лицо, вместе со всей остальной головой, отделилось от туловища и упало на землю, а страшный мертвяк завалился на бок.

— Не зевай! — услышал я голос пробегающего мимо Волоха, уже схлестнувшегося с двумя новыми противниками.

«Как он успевает вести свой бой и ещё за мной приглядывать?!» — пронеслось у меня в голове. Я перехватил меч в левую руку, которой владел немного хуже, чем правой, но этого умения хватало, чтобы сражаться с таким примитивным соперником, как мертвяк.

Битва завершилась внезапно. Мертвяки просто закончились, и над селением повисла гробовая тишина. Потом вдруг все резко засуетились. Мужики стали стаскивать убитых мертвяков в ближайший овраг, а бабы принялись перевязывать раненых. Я сидел, прислонившись спиной к какой-то избе, зажимая рукой рану на голове, из которой по-прежнему сочилась кровь. Ко мне никто не подходил, и нашедший меня ведун сам перевязал мне голову, посыпав перед этим на рану какой-то порошок. Потом поднял меня, завёл в какое-то строение и, показав на хранящееся там сено, сказал:

— Отдыхай, дух. Ты это заслужил. — И вышел, оставив меня одного.

Я улёгся на мягкое, пахнущее травами ложе и моментально уснул, краешком угасающего сознания отметив про себя, что ведун, назвав меня духом, дал мне понять, кем я на самом деле являюсь — и среди людей я всегда буду духом, чужаком. И это надо понять и принять как должное, и не париться об этом больше никогда.

Глава 36

Глава 36

Утро встретило меня истошными воплями петухов, которые посчитали необходимым известить всех жителей селища о начале нового дня. Хотя об этом их никто не просил. Я открыл один глаз и посмотрел в маленькое оконце под самой крышей. Утро было уж очень ранним — часа четыре, не больше. Я закрыл глаз, повернулся на другой бок и, зажав уши руками, попытался снова уснуть.

На удивление, мне это удалось, и в следующий раз меня разбудила уже высокая, дородная женщина, которая зашла без стука, неся в руках глиняный горшок с какой-то едой и краюху хлеба. А следом за ней зашёл рыжий, конопатый пацан лет двенадцати, нёсший на вытянутых руках небольшой кувшин с молоком.

Женщина поставила еду на пенёк, стоявший рядом со мной, и, не посмотрев на меня, вышла.

Паренёк оказался более любопытным. Поставив кувшин, он отошёл чуть в сторону и принялся с любопытством меня рассматривать.

Я подсел к импровизированному столу и заглянул в горшок, чтобы узнать, что мне послал бог сегодня на завтрак. А бог послал кашу из неизвестного пока мне злака, по вкусу напоминающую многими нелюбимую перловку. Может, это она и была, но, так как я не был силён в ботанике, вопрос остался открытым. Тем более каша мне понравилась. Густо сдобренная маслом, она очень быстро перекочевала из горшка ко мне в утробу. Молоко с хлебом тоже не стали задерживаться и сиганули в меня вслед за кашей. Пацан, наблюдавший за мной в немом восторге, покачал головой и проговорил:

— Надо же, а мне сказали, что ты только лягушками питаешься.

— Что?! — возмутился я. — Кто тебе такое сказал?

— Люди говорят, — уклончиво ответил он. — Я даже одну тебе принёс, чтобы ты с голоду не помер.

С этими словами он достал из-за пазухи огромную лягуху сантиметров двадцать в длину и, держа её за заднюю лапу, всё же поинтересовался:

— Точно не будешь?

Весь съеденный мною завтрак подкатил к горлу, и, с трудом сдержав позыв, я пробормотал:

— Если ты не уберёшь её немедленно, то я заставлю тебя съесть эту гадость прямо сейчас, живьём!

Парень не на шутку перепугался и запустил земноводное в открытую дверь. Лягушка-путешественница путешествовала по воздуху совсем недолго и, приземлившись, тут же стала добычей местной живности в лице уток, кур и гусей.

— А ты правда плевком ворону в полёте можешь сбить? — всё никак не унимался рыжеволосый парень.

— Правда, — ответил я с серьёзным лицом. — Вот плюну в тебя сейчас — и дыру сделаю в твоей бестолковке. Хотя тебе это никак не повредит — всё равно там у тебя пусто.

Парень насупился и замолчал, но уходить не собирался. Я снова завалился на пахучее сено и, закинув ногу на ногу, а руки за голову, принялся насвистывать мелодию про остров невезения из фильма «Бриллиантовая рука».

Парень заворожённо смотрел на мою босую ногу, которой я болтал из стороны в сторону в такт мелодии, — увенчанную пятью пальцами с перепонками между ними, — а потом, громко сглотнув, спросил:

— А правда, что вы, водяные, если дотронетесь до огня, то сдохнете?

Я перестал свистеть и болтать ногой и, сделав страшные глаза, посмотрел на пацана.

— Кто тебе это сказал? — очень серьёзно спросил я.

Рыжеволосый на всякий случай попятился:

— Не помню, на базаре слышал, по-моему, — начал он на ходу придумывать версии.

Я посмотрел на него ещё строже и прошипел:

— Ну всё, теперь ты узнал мою тайну, и за это я тебя должен съесть! — Я улыбнулся своей обворожительной улыбкой во все тридцать два острых, как у акулы, зуба.

Пацан пулей выскочил за дверь, чуть не сбив с ног Волоха, который решил тоже зайти ко мне в гости.

— Что ты ему такого сказал? — спросил меня ведун, оглядываясь на паренька, который улепётывал так, что только пятки сверкали.

— Я сказал, что его съем, — честно признался я, довольный тем, что избавился от назойливого пацана.

Волох посмотрел на меня с удивлением, а потом захохотал во весь голос, что повергло меня в шок, ибо такого Волоха я ещё не видел.

Отсмеявшись, он попросил меня рассказать всё с самого начала, и в течение моего повествования срывался на хохот ещё пару раз.

— В общем так, — сказал ведун. — Сегодня в полдень выдвигаемся к следующему селищу, а здесь оставляем небольшой отряд — копий двадцать — на всякий случай.

— Думаешь, не всю нежить положили? — спросил я, тревожась о том, что эти твари могут подобраться к Купаве и остальным.

— Не знаю, — честно ответил Волох. — Но надо подстраховаться и, если что, завершить начатое.

К полудню, как раз перед самым выходом, нас ждал сюрприз: ещё четыре десятка доспешных воинов подошли к селищу и готовы были отправиться с нами. Ведагор знал своё дело и поставил на ноги максимальное количество бойцов.

Это было очень кстати, так как наш отряд здорово потрепало в последние дни. Вчера в бою полегло шестнадцать воинов, и ещё двадцать четыре было ранено.

Мы вышли из селища через ворота, которые уже повесили на место и починили, укрепив их дубовыми перекладинами.

Клёст, по-прежнему возглавлявший наш отряд, выслал вперёд разведчиков, а нас с Волохом, помня о моей способности чуять нежить за версту, попросил двигаться вслед за ними, страхуя их и по возможности выявлять скрытые лёжки этих тварей. Ведь, несмотря на невероятную тупость и неорганизованность мертвяков и упырей, следов они оставляли очень мало. Видимо, их интеллектуальные летающие собратья следили за этим и подчищали все следы передвижения по лесу.

Мы углубились в чащу. Птичий гомон и трели звучали со всех сторон, и это радовало. Значит, поблизости никаких пособников тёмных духов из мира Нави быть не должно.

Через три часа сделали небольшой привал у лесного ручья. Все вдоволь напились, а я, отойдя на приличное расстояние, окунулся в него целиком, наслаждаясь блаженным состоянием покоя и умиротворения.

После слияния со своей стихией я снова почувствовал себя бодрым и отдохнувшим и вскоре присоединился к отряду, который уже выдвинулся в путь.

Первую лёжку я обнаружил спустя полтора часа. Чутьё повело меня в сторону от накатанной тропы, в глухой ельник, где даже дневной свет с трудом пробивался сквозь плотные лапы. Я поднял руку, и отряд замер.

— Там, — шепнул я Волоху, указывая на огромный валун, невесть как оказавшийся здесь, у подножия которого чернел провал. — Четверо. Может, пятеро.

Клёст беззвучно развернул воинов полукругом. Из лёжки, почуяв живых, полезли мертвяки — трое, потом ещё двое мертвяков. Движения их были медленными и выглядели сонными, словно после сильного похмелья. Ночью они были намного резвее и опасней.

Я не стал дожидаться, пока они очухаются. Рванул к первому, уходя от занесённой дубины, рубанул по ногам — и тварь рухнула. Следующего встретил ударом в грудь, отступил на шаг и добил в шею. Волох работал рядом — его меч крушил гнилые кости, как сухие ветки. Остальные воины тоже не стояли на месте, и через несколько минут всё было кончено.

— Чисто, — выдохнул я, вытирая меч.

— Ещё одна, — Клёст показал рукой в глубину леса. — Разведчики заметили следы. Двигаемся.

Вторая лёжка оказалась больше — не меньше десятка упырей. Они не спали, а сидели в тени еловых лап вокруг огромного кабана и жадно его поедали.

— Стрелами сначала, — скомандовал Клёст. — Потом в копья.

Защёлкали луки, и пять упырей закатались по земле, пронзённые стрелами. Остальные с рёвом бросились на нас. Упыри были намного шустрее своих товарищей-мертвяков. Они ловко уворачивались от копий, пытаясь дотянуться своими длинными и острыми когтями до людей. А один из них, видимо самый ловкий, сумел перепрыгнуть через выставленные щиты и копья, врезался во вторую линию воинов, где стояли мы с Волохом, и повалил нескольких на землю.

Я успел полоснуть его мечом по спине. Он громко заверещал, но отпускать одного из воинов, которому вцепился когтями в горло, не собирался. Подоспевший Волох быстрым ударом отсёк ему голову. Упырь завалился на бок, но парня было уже не спасти. Из разодранного горла хлестала кровь. Он пытался остановить её руками и силился что-то сказать, но потом затих и закрыл глаза.

Я узнал его. Это был тот паренёк, которого Волох держал возле себя в качестве посыльного. Но, видимо, от судьбы не уйдёшь: сколько ведун ни оберегал его, смерть пришла за ним и забрала своё, несмотря ни на какие обереги.

Волох постоял минуту над убитым парнем, потом поднял глаза к небу и что-то прошептал одними губами, затем наклонился и положил свою руку ему на грудь, как бы прощаясь.

Меж тем воины копьями добивали тех упырей, которых угостили стрелами в самом начале.

— Есть! — крикнул кто-то, и последний упырь рухнул в траву, дёрнулся и затих.

Я оглядел поле боя — один погиб и двое легко ранены. Быстро перевязав раненых и похоронив бойца, мы двинулись в путь, потому что идти предстояло ещё часа два, а солнце неумолимо приближалось к горизонту.

Лес начал редеть, и вскоре впереди показались поля, а за ними — частокол селища. Дымок вился над крышами, слышалось мычание коров и лай собак.

— Успели, — выдохнул Волох, кладя руку мне на плечо.

Я посмотрел на небо — солнце клонилось к закату, но тьма, казалось, отступила. По крайней мере здесь, у этого селища, пахло жизнью, хлебом и молоком, а не гарью и кровью.

— Заходим, — скомандовал Клёст, и отряд двинулся к воротам.

У ворот нас встречали жители во главе со старостой, который, низко поклонившись, сказал:

— Перун и Даждьбог услышали наши молитвы и прислали вас, воинов, к нам на выручку, ибо разорила нечисть поганая уже два дальних хутора и к нам приближается. Не сегодня-завтра и нам придётся горюшка хлебнуть…

— Не причитай, дед, — грубо оборвал его Клёст. — Скажи лучше, что с теми хуторами? Выжил ли кто-нибудь?

— Никто не выжил, все сгинули, окромя одного мальца, который в печь спрятался, а поутру, когда солнышко встало, сюда, к нам, и прибежал.

— Что говорит? — спросил десятник.

— Говорит, что зашумело всё, зашуршало и ветер поднялся. А потом люди закричали и бежали кто куда, но никто не спасся, кроме него, потому что в печи успел спрятаться и заслонку прикрыть.

— Понятно, — сказал Клёст. — Скажи своим мужикам: пусть помосты ставят вдоль стен, факела готовят, смолу в котлах кипятят, а бабы — всех накормят и подлатают кого надо. Потом пусть берут детей да стариков и в погребах попрячутся. А мужей своих вооружи чем придётся и тоже на стены поставь, только не у ворот, а по краям. И скажи им, чтобы под ногами у моих воинов не путались.

Староста кивнул и засеменил раздавать указания, а мы не стали расходиться и устроились прямо на земле, вдоль какого-то длинного амбара, в ожидании обещанного ужина.

Ждать пришлось недолго. Женщины принесли какие-то длинные половики, расстелили их перед нами и, как на скатерть-самобранку, наставили разнообразной еды, включая и медовуху — слабый хмельной напиток, приторно-сладкий на вкус, от которого пить хотелось ещё больше.

«Хорошо бы пива…» — подумал я со вздохом и попросил принести мне простой, чистой воды. Женщина, принявшая мой заказ, оглядела меня с ног до головы и, заметив перепонки на моих руках и чешую, проглядывающую из рубахи, понимающе кивнула, как бы говоря сама себе: «что ещё можно ожидать от водного духа» и убежала. А через несколько минут уже тащила деревянное ведро, полное холодной колодезной воды, в котором, словно маленький кораблик, плавал небольшой деревянный ковшик. Я кивком головы поблагодарил добрую женщину и сразу выпил залпом ковшик воды, которая оказалась на удивление очень вкусной.

После сытного ужина мы прямо там же расположились на отдых, подложив под голову вещевые мешки. Я уже научился пользоваться моментом и, как настоящий солдат, засыпал сразу, как только предоставлялась такая возможность.

«Солдат спит — служба идёт», — пришла мне на ум старая армейская поговорка, когда я уже проваливался в сон. В армии я не служил, но в полной мере ощутил её глубинный смысл: время течёт независимо от наших действий, и даже в бездействии жизнь движется вперёд, приближая нас к новым рубежам.

Глава 37

Глава 37

Волох толкнул меня в бок. Я открыл глаза и увидел, как он пьёт воду из моего ведра.

— Поднимайся, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Нужно идти на стену.

Я сел и принялся растирать бок, на котором лежал. Всё-таки спать на сене было намного комфортней, чем на голой земле.

Я отобрал у него свой ковшик, который он держал в руке, и тоже напился. Потом вылил ещё один ковш воды себе на голову и окончательно взбодрился. Огляделся по сторонам и убедился, что работы по укреплению обороноспособности нашего посёлка почти закончены.

Клёст, наученный горьким опытом прошлого штурма, приказал укрепить ворота, и теперь там выросла целая баррикада из старых телег и брёвен.

Уже почти стемнело, поэтому мы с ведуном поднялись на стену и заступили на дежурство. Я сканировал окружающее пространство, но пока всё было тихо, а Волох готовил лук и стрелы к предстоящему сражению. Если вдруг будет объявлена воздушная тревога, мы решили действовать по отработанной схеме: я навожу на цель, а Волох её уничтожает. В прошлый раз наш тандем неплохо справлялся с этой угрозой, поэтому сейчас что-то менять было бессмысленно.

Над селищем повисла напряжённая тишина. В ожидании нападения все разговоры прекратились, и даже собаки во дворах перестали лаять, попрятавшись в свои будки.

Ещё через час тревожного ожидания я наконец почувствовал приближение нежити.

— Идут, — тихо шепнул я ведуну, и тот передал эту информацию по цепочке остальным воинам.

Я прикрыл глаза и сосредоточился. Наконец у меня получилось сосчитать приближающуюся нечисть:

— Раз, два, три, четыре… — начал я считать вслух, — восемнадцать.

Я замолчал, а Волох посмотрел на меня вопросительно и переспросил:

— Восемнадцать?

— Восемнадцать, — повторил я, ещё раз пересчитав всех приближающихся мертвяков.

— Похоже, это всё, что от них осталось, — заключил он, немного расслабившись. Ведун передал эти сведения дальше, и воины радостно загомонили, предвкушая лёгкую и быструю победу.

На опушке леса показались первые мертвяки. Они шли, как обычно, нестройной толпой, волоча по земле своё нехитрое оружие. В основном это были дубины, но у некоторых я заметил ржавые цепи и камни.

Когда они приблизились на расстояние выстрела, Волох не спеша наложил горящую стрелу, тщательно прицелился и выстрелил. Стрела угодила точно в лоб идущему первым мертвяку, и тот, выронив дубину, упал сначала на колени, а потом рухнул вперёд и затих.

Это воодушевило остальных воинов, и все, у кого были луки, принялись методично посылать горящие стрелы в сторону противника. Мертвяки утробно рычали, когда в них попадали стрелы, но упорно шли на приступ. Некоторые падали на землю, катались по ней, ломая и туша торчащие в них стрелы, потом поднимались и снова шли в атаку. Такого удачного выстрела, какой получился у Волоха, я больше не видел.

Мертвяки дошли до тына и начали на него карабкаться. Воины умело кололи их копьями и рубили мечами. Клёст, видя, что победа уже не за горами, приказал разбирать завал перед воротами, чтобы выйти и поставить эффектную точку в этом сражении, порубив остатки нежити в боевом строю.

Я уже собрался спускаться со стены, чтобы поучаствовать в этом «избиении младенцев», но что-то меня остановило. Я прислушался к своим ощущениям, снова попытался сосредоточиться… и получил такой ментальный удар злобы и ненависти, что не удержался на ногах и рухнул на помост. Какое-то огромное и тёмное облако приближалось к нам со стороны леса. Волох увидел меня лежащим на спине, бросился ко мне, а я истошно, что есть силы, заорал:

— Возду-у-ух!!!

Все на секунду замерли, закрутили головами, не понимая значения этого сигнала об угрозе воздушного нападения, пришедшего из двадцать первого века. Лишь ведун, почуяв неладное, повернулся в сторону леса и, всмотревшись в ночное небо, закричал:

— Навии!!!

В тот же миг тёмные духи Нави словно чёрным непроницаемым саваном закрыли своими телами звёздное небо и ударили по защитникам селища всей своей мощью. Люди полетели с помостов, сражённые тёмной силой, которая стремительно атаковала с воздуха, нанося им увечья своими когтями, расположенными на крыльях и на длинных конечностях. Кроме того, они испускали какой-то низкий вибрирующий звук, от которого кровь стыла в жилах и дико хотелось убежать, забиться в какую-нибудь щель и не высовываться пару недель.

Волох выхватил свой меч, который полыхал оранжевым цветом, и рубанул по налетевшей на него твари. Та разделилась на две части и рухнула на землю. Десятник истошно орал, пытаясь организовать оборону. Некоторые воины похватали луки, и горящие стрелы взвились в воздух. Часть из них нашли свои цели, но навий было слишком много, чтобы это хоть как-то повлияло на исход битвы.

Я уже был на ногах и, держа меч наготове, прикрывал Волоха, который с огромной скоростью выпускал одну за другой горящие стрелы. В воздухе одновременно находилось по три, а то и по четыре его стрелы, которые почти всегда находили свою жертву.

Навии поняли, откуда исходит основная угроза, и ринулись на нас со всех сторон. Волоху снова пришлось взяться за меч, иначе нас бы просто смели с помоста, на котором мы стояли. Стоя спиной к спине, мы с трудом отражали яростные атаки летающих тварей.

В какой-то момент я увидел, как через стену перелезает огромный мертвяк и несётся в нашу сторону. Я успел выставить меч, на который тот напоролся, но это его ничуть не затормозило, и он всей своей немалой массой врезался в нас. Мы все втроём полетели с помоста и после непродолжительного полёта рухнули на землю.

Я упал сверху на мертвяка и чуть не задохнулся от того зловония, которое он источал. Кое-как перекатившись, я поднялся и, схватившись за меч, выдернул его из груди этого вонючего монстра. Тот, как ни странно, начал подавать признаки жизни, пытаясь схватить меня своими огромными руками. Я поднял меч и рубанул его по шее. Мертвяк сразу угомонился и больше ко мне не приставал.

Я оглядел поле боя. Ситуация была критической. В ночном небе летало несколько сотен этих тварей, а защитников, стоящих на ногах, оставалось не так уж и много. Я посмотрел на Волоха. Тот лежал на спине и не подавал признаков жизни. Видимо, падая с помоста, здорово приложился головой. Я подполз к нему и осмотрел: из-под его меховой шапки текла кровь. Я аккуратно её снял — на голове образовалась огромная гематома, которая и сочилась кровью. Волох открыл глаза и прошептал:

— Мешок… мой мешок.

— Что? — не понял я.

— Принеси мой мешок.

«Ну конечно, дурья моя башка, — подумал я, — там же у него лекарства должны быть».

Я помчался к тому месту, где мы отдыхали и где оставили свои вещи, нашёл его мешок и пулей помчался обратно. Положил рядом с ним, предварительно развязав. Ведун запустил в него руку и, немного покопавшись, извлёк небольшой мешочек и положил его мне в руку.

— Что мне с ним делать? — спросил я. — Посыпать твою рану?

Он замотал головой и с трудом произнёс:

— Заберись повыше и высыпь содержимое в огонь.

— Зачем? — задал я глупый и неуместный сейчас вопрос.

Он сильно сжал мою руку и сказал:

— Смотри не потеряй. Это последний. И не забудь закрыть глаза перед этим.

Он сам закрыл глаза, как будто показывая мне, как я должен это сделать, и, видимо потерял сознание.

«Так, — начал я судорожно соображать, — скорее всего, это какое-то оружие против нежити, и теперь мне надо его активировать. Давай, действуй, Серёженька, на тебя вся надежда — подбодрил я сам себя и помчался выполнять задание.»

Я поискал глазами горящий факел и обнаружил его на стене. Взобравшись на помост, я схватил его и понёсся в направлении ближайшего строения: то ли конюшни, то ли хлева. По пути мне попался мертвяк, весь утыканный стрелами и напоминающий огромного ежа, но всё также опасный в ближнем бою. Я сходу рубанул его по бедру и, не останавливаясь, помчался дальше, думая, что вряд ли он догонит меня теперь на одной ноге, даже если очень этого захочет.

Добежав до нужного строения, я встретил там бойца, который продолжал отстреливать навий из лука.

— Держи, — я сунул ему в руки горящий факел, а сам начал ловко взбираться на крышу.

— Кидай! — крикнул я ничего не понимающему воину. Тот бросил мне факел, и я поймал его на лету.

Часть навий увидела меня на крыше и стала стремительно приближаться.

— Прикрой! — крикнул я бойцу, а сам достал из-за пазухи мешочек.

Время замедлилось. Я мучительно долго развязывал узел на мешочке и видел, как ко мне приближается тень с хищным оскалом пасти и горящими зелёным цветом глазами. Видел, как в неё врезается горящая стрела и тень, издав пронзительный крик, врезается в соседнюю крышу. Я держал факел на вытянутой руке и, закрыв глаза, высыпал на него содержимое мешка.

Яркий ослепительный свет даже через сомкнутые веки больно резанул по глазам. Я попытался их открыть, но увидел перед собой только красные расходящиеся в разные стороны круги. Через пару секунд зрение восстановилось, и я увидел, как с ночного неба на землю, словно огромные кленовые листья, падают навии, издавая при этом протяжный тоскливый вой. Сотни навий рухнули на землю в один миг, а у оставшихся в живых мертвяков кусками отваливалась гнилая плоть, оголяя белые кости. Они тоже глухо и тоскливо ревели, ворочаясь по земле, не в силах подняться.

Я спустился с крыши и заметил бойца, который прикрывал меня с земли. Он тёр глаза и пытался проморгаться. Прищурившись, он разглядел меня и спросил:

— Что это было, дух?

— А хрен его знает, — ответил я. — Пойдём, надо добить тех, кто ещё не сдох.

Лежащие на земле навии представляли теперь жалкое зрелище. От былой мощи и вселяемого ужаса не осталось и следа. Их тела дымились, они беспомощно били крыльями по земле, пытаясь взлететь, но это больше напоминало предсмертную агонию.

Оставшиеся в живых воины, в числе которых был и десятник, быстро перебили лежащую на земле нежить и устало повалились на землю. Эта битва далась дорогой ценой. Уцелело не больше двух десятков воинов, и из них почти все были ранены.

Я заспешил к Волоху, который так и лежал на земле, не в силах подняться, аккуратно перетащил его к бревенчатой стене избы и уложил на расстеленный плащ, подложив под голову его меховую шапку.

Сильное сотрясение он получил точно, и теперь ещё требовалось обработать его рану на голове, чтобы не пошло заражение.

Я увидел старосту, который выбрался из погреба и теперь ходил и причитал, видя, какие разрушения принёс этот ночной набег нечисти его поселению.

— Дед! — окликнул я его. — У вас тут есть лекарка?

— А тебе зачем? — спросил он, оглядывая меня с головы до ног.

— Тебя забыл спросить, — ответил я, нависая над изрядно струхнувшим дедом, и, указывая мечом на лежавшего у стены ведуна, добавил:

— Мигом её к нему, иначе кое-кому тут не поздоровится.

Дед крутанулся на месте и припустил так, что даже я не смог бы его сейчас нагнать. И через пару минут я уже увидел, как к Волоху направляется пожилая полная женщина, неся в руках какой-то свёрток. Она опустилась возле него, покачала головой и, повернувшись ко мне, сказала:

— Принеси мне воды, дух, и побольше.

Через минуту рядом с ней стояло ведро с водой, в котором всё так же одиноко плавал мой ковшик. Она промыла рану и, помазав её какой-то вонючей мазью, замотала голову чистой тряпкой, при этом беззвучно шепча какой-то заговор.

— Вставать ему нельзя, проследи за этим. Пить давай, как только попросит, — строго сказала лекарка и ушла.

Я кивнул и, поблагодарив тётку, уселся рядом с ведуном, облокотившись на шершавую бревенчатую стену.

На востоке занимался рассвет, золотя верхушки деревьев. Начинался новый день, который не спешил раскрывать свои тайны, медленно поднимая солнце из-за кромки леса. Был ли это последний бой с нечистью? Я не знал. Но знал лишь одно: мне до тошноты надоело убивать этих ходячих зомби и их летающих товарищей. Мне дико захотелось вернуться к себе домой, к своему ручью, к Купаве… Обнять её, заглянув перед этим в её бездонные опаловые глаза, и больше никуда от себя не отпускать.

Я глубоко вздохнул и прикрыл глаза. День только начинался, и требовалось набраться сил перед новыми свершениями.

Глава 38

Глава 38

Волох проспал почти до обеда, изредка просыпаясь, чтобы попить воды. Пришла лекарка, растормошила ведуна и заставила выпить какой-то отвар, и, судя по тому, как кривился Волох, вкус у него был гадостный, впрочем, как и у всех других лечебных отваров, которые я успел здесь попробовать.

«Вот обязательно их делать такими мразотными на вкус», — внутренне негодовал я, искренне сочувствуя несчастному Волоху, который опять уснул. Я вспомнил, как Ведающая Мать после битвы у Прорыва отпаивала меня каким-то зельем, о вкусе которого лучше и не вспоминать. Но я зачем-то вспомнил, и меня вновь передёрнуло, по всему телу пошли мурашки, и, казалось, сама чешуя встала дыбом.

«Садисты какие-то», — нелестно подумал я сразу о всех лекарях вместе взятых. — «Неужели нельзя придумать что-то более вкусное, наподобие отвара из малины и других ягод? Обязательно пичкать нас тем, от чего молодой здоровый организм выворачивает наизнанку?»

Мои мысли о местной медицине и методах лечения были прерваны мальцом, который похлопал меня по плечу и сказал:

— Эй, водяной, тебе еду сюда нести или до своих прогуляешься?

— Да не водяной я, — буркнул я ему в ответ и посмотрел туда, где наш изрядно поредевший отряд окружил два больших чана с какой-то едой и усиленно работал ложками. Волоха оставлять не хотелось, поэтому я скомандовал:

— Неси сюда.

Малец кивнул и умчался. Пробегая мимо стайки таких же мальчишек, как и он сам, издалека наблюдавших за мной, крикнул им:

— Водяной сказал, что он не водяной! — И, не останавливаясь, помчался дальше.

Толпа мальчишек загудела и, тыкая пальцами в мою сторону, принялась обсуждать эту новость.

Через какое-то время к нам подошла молодая красивая девушка, постелила передо мной покрывало и принялась заботливо выкладывать продукты из корзины, которую принесла с собой.

Девушка и вправду была необычайно красива. Чисто славянской внешности: красивый овал лица, небесно-голубые глаза, светло-русые волосы, заплетённые в тугую косу, доходившую почти до пояса. Я не мог оторвать от неё глаз, любуясь её естественной красотой.

— Как тебя зовут, красавица? — спросил я, продолжая любоваться её грацией и плавными движениями, и заметил, как она напряглась и засмущалась под моим взглядом.

— Ладой меня зовут, — ответила она и, подняв на меня глаза, спросила: — А тебя, дух?

— А меня Сергий, — представился я и улыбнулся…

«А вот этого делать не стоило», — запоздало подумал я. Моя голливудская улыбка могла впечатлить русалку, но никак не девушку из деревни.

Она резко выпрямилась:

— Ну, бывай, Сергий, — проговорила она и, не глядя на меня, удалилась.

— М-да, — сказал я вслух.

«Ты забыл, кто ты, Серёжа»? — задал я сам себе вопрос и со вздохом принялся за еду.

Оставив половину Волоху в надежде, что он проснётся и всё-таки поест, я лёг головой на свой мешок и прикрыл глаза. В тени, нависшей над нами соломенной крыши, было прохладно, весело стрекотали кузнечики и чирикали воробьи, создавая безмятежную, умиротворённую атмосферу.

«Вайб, — как сказала бы современная молодёжь. Вернее, совсем даже не современная, а ещё не родившиеся потомки всех этих людей» — подумалось мне.

С закрытыми глазами думалось легче, и думал я о том, что мы будем делать дальше. Я искренне надеялся, что нежить, которую мы побили этой ночью, была последней. А значит, как только ведун поправится, я могу смело топать домой — тем более что топать совсем недалеко, за день можно спокойно добраться.

Кто-то больно пнул меня в бок.

— Эй, дух, ну-ка встал!

Я открыл глаза и с удивлением посмотрел на того смельчака, кто посмел так ко мне обратиться.

Передо мной стоял высокий парень из местных, который, уперевшись на своё копьё, буравил меня злым взглядом. За ним стояло ещё несколько человек — все они были из ополчения, которое помогало нам этой ночью отражать атаки нежити.

Я медленно поднялся и без предупреждения влепил ему между глаз. Общаться с ним как ни в чём не бывало после того, как он пнул меня в бок, — значит изначально поставить себя в зависимое положение. Нужно было сравнять счёт, а потом начинать разговор.

Парень устоял на ногах, сделав пару шагов назад, но выронил копьё и схватился за сломанный нос. Меч скользнул мне в руку, и я аккуратно положил его ему на плечо так, чтобы лезвие касалось обнажённой шеи. Всё произошло так быстро, что его группа поддержки оказалась просто зрителями, а не участниками конфликта.

— Так о чём ты хотел со мной поговорить? — спросил я спокойным голосом, хищно улыбаясь своей неотразимой улыбкой.

— Ты зачем на девицу посягнул? — прогундосил местный защитник нравственности, вытирая рукавом текущую из носа кровь. — Она невеста мне.

— Это она тебе сказала? — спросил я, даже не думая убирать меч от его шеи.

Парень замялся. Былая спесь и заносчивость слетели с него словно осенний лист при сильном ветре.

— Люди видели, — уклончиво ответил он, по-прежнему зажимая нос рукавом.

— И что же они видели? — поинтересовался я.

— Что ты ей улыбался! — выпалил парень с вызовом, посмотрев на меня.

— Как тебе сейчас? — продолжая улыбаться, спросил я.

Парень открыл рот, намереваясь что-то сказать, и тут же закрыл его, понимая, что попал в нелепую ситуацию.

— Да что нам тут с ним разговаривать, — сказал кто-то из его дружков. — Выведем за околицу и там уже и поговорим.

Мой оппонент молчал, так как меч по-прежнему царапал его шею, а его товарищи были настроены серьёзно.

Я задумался. Ситуация была щекотливая: убивать мне никого не хотелось, а как из неё достойно выйти, я пока не придумал.

— Что тут происходит? — я повернул голову и увидел, что к нам подошёл Клёст и несколько воинов.

Десятник обвёл всех присутствующих недобрым взглядом и, держа руку на рукояти меча, тихо произнёс:

— Кто здесь посмел угрожать моему воину? — сделав при этом ударение на слове «моему».

Вид у него был свирепый: голова перемотана, на левой щеке красовался свежий шрам, а все доспехи залиты кровью и ещё чем-то тёмным. Я убрал меч в ножны и принялся наблюдать за дальнейшим развитием событий.

По какой-то непонятной причине продолжать конфликт ребятам из села резко расхотелось. Что-то бубня себе под нос, они тихо разошлись — в том числе и задира с перебитым носом. Он подобрал своё копьё и ушёл, ни разу не оглянувшись.

— Спасибо, Клёст, — поблагодарил я десятника.

— За что? — удивился он. — За то, что не позволил тебе прикончить этих сельских увальней?

Я улыбнулся и ответил:

— И за это тоже.

— Как он? — десятник указал на спящего Волоха.

— Лекарка сказала, что скоро поправится.

Клёст кивнул и собрался уходить, но я его остановил:

— Скажи, что будем делать дальше?

Он почесал слипшуюся от крови бороду и, немного подумав, ответил:

— Пока остаёмся здесь. Дальше идти с таким количеством воинов смысла не вижу. Я разослал людей по окрестностям — если нежить где-то объявится, я буду знать. — Потом, помолчав немного, добавил:

— Ты с ведуном не в моём подчинении, и поэтому волен идти куда хочешь. Если надо, я дам тебе пару человек для сопровождения.

— Благодарю тебя, Клёст, — искренне сказал я, прижав правую руку к груди.

— Брось, — отмахнулся он. — Ты столько раз спасал наши шкуры, и это самое малое, что я могу для тебя сделать… — Он запнулся, но потом продолжил:

— Все, кто жив здесь сейчас, обязаны этой жизнью тебе, дух. — Сказал он серьёзно, а потом развернулся и зашагал к своему отряду.

Вечером ужин мне никто не принёс, поэтому пришлось идти за ним самому. Набрав полные руки разной еды, я вернулся к Волоху, который наконец проснулся и сидел с тоскливым видом, глядя в одну точку.

— Здорово, ведун! — поприветствовал я его. — Ну ты и поспать! Как ты себя чувствуешь?

— Есть хочу, — ответил он, продолжая смотреть в ту же точку.

— Ну так ешь, — я разложил перед ним всё, что мне удалось добыть, и сам подсел рядом.

Посмотрев на еду, Волох оживился, плюнул на руки, вытер их о себя и набросился на еду.

— Клёст нас отпустил, — начал я делиться с ним последними новостями. — Так что, как только ты поправишься, можно будет двигать домой.

И тут мне в голову пришла мысль, которую я сразу и озвучил:

— А где твой дом, ведун? — спросил я.

Он на несколько мгновений перестал жевать, видимо обдумывая ответ, а потом сказал:

— Везде, дух. Весь мир Яви и есть мой дом.

— А семья у тебя есть? — продолжал я его расспрашивать. Ведь разговорить Волоха — та ещё задачка. Он мог просто пожать плечами, и разговор был бы окончен.

На мой вопрос Волох пожал плечами, и я понял, что разговор окончен, во всяком случае на эту тему.

— Когда выдвигаемся? — зашёл я с другого бока.

— Завтра с утра, — ответил он и прислонился спиной к бревенчатой стене избы.

— А ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил я, глядя на его перемотанную голову.

— В порядке, — заверил он меня.

— Пойдём, поищем нам место для ночлега, а то не гоже нам, как голытьбе какой-то, вторую ночь на земле спать.

Место нашли быстро. У той самой лекарки, которая лечила Волоха. Положила она нас на лавках, расположенных вдоль стены. Было немного жестковато, и я предпочёл бы какой-нибудь сеновал, но кто мы такие, чтобы харчами перебирать? Приютили — и на том спасибо.

Сон не шёл. Я лежал и смотрел в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём. В него, понятное дело, было ни хрена не видно, но я особо не расстраивался по этому поводу. Я смотрел в это окошко и предвкушал завтрашнее возвращение домой. Все мои мысли были там, у моего ручья…

«Смогу ли я снова спать на дне ручья?» — эта мысль меня обеспокоила, и я даже приподнялся на локте. — «А может, я уже так очеловечился, что не смогу так долго находиться под водой?»

Моя тревожность повысилась ещё и от мысли, что тогда я не смогу всегда быть с Купавой.

«Что это за жизнь тогда будет? — спрашивал я сам себя. — Она будет постоянно находиться в воде, а я всю жизнь преданно и верно буду ждать её на берегу… Как Хатико…»

Нет, меня это категорически не устраивало, и я уже поднялся, планируя дойти до ближайшей речки и проверить опытным путём, так ли это. Но, взяв себя в руки, я попытался успокоиться и подождать до завтра.

— Вот завтра и посмотрим, — пробубнил я себе под нос и снова принялся укладываться спать на эту неудобную лавку.

Засыпал я с мыслью о Купаве. Прошло ведь не так много дней, а я по ней дико соскучился.

«Почему именно она? — задавал я сам себе вопрос. — Почему не красотка и умница Ведяна или не менее привлекательная Ярина? Почему именно эта конопатая и взбалмошная русалка так пришлась мне по сердцу?»

Ответа я не находил, да и не нужен он мне был особо, и это уже не имело никакого значения. Потому что само моё стремление поскорее попасть домой, к моему ручью, к Купаве, говорило о том, что я нашёл своё место в этом мире. И оно не среди людей, а среди тех, кто меня понимает и считает своим.

«Волох тоже свой, — подумал я уже засыпая. — Он тоже в моей банде, хоть и человек».

Глаза мои окончательно сомкнулись, и я провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 39

Глава 39

Ночь прошла спокойно. Никто на нас не нападал, хотя дозорные бдительности не теряли и до самого утра несли свою караульную службу. Видимо, та волна нежити действительно была последней, и, если бы не чудо-оружие Волоха, которое уничтожило всех приспешников Нави в мгновение ока, вряд ли мы сейчас тут так расслабленно валялись на своих лавках.

— Волох, — обратился я к ведуну, который тоже уже проснулся, сел на свою лавку и сладко потягивался. Повязка с головы съехала на один глаз и сделала его похожим на флибустьера, а всклокоченная, торчащая в разные стороны борода только дополняла этот образ.

— А что за порошок ты мне дал тогда, от которого я чуть не ослеп?

Ведун попробовал водрузить повязку на её законное место, но она толком не держалась и норовила сползти снова. Он откинул её в сторону и ответил:

— Это был «свет Сварога».

— Свет Сварога? — переспросил я. — А где ты его взял и почему не использовал раньше?

— Где взял — там уже нет, — как обычно коротко ответил ведун и вышел из избы на улицу.

Я последовал за ним и увидел, что он стоит у старой кадки, в которую собирается дождевая вода, и уже вовсю плещется, стараясь сильно не мочить голову.

— Уф, хорошо! — приговаривал он, поливая себя прохладной водой из какой-то посудины.

Я присоединился к водным процедурам, и вскоре вокруг бочки образовались большие лужи, в которых плескалась уже половина птичьего двора. Гуси и утки совсем нас не стеснялись и весело гоготали, и крякали, разбрызгивая вокруг себя халявную воду.

Появилась хозяйка дома и, строго посмотрев на всю эту вакханалию, которую мы тут устроили, поманила Волоха к себе.

— Где твоя повязка, ведун? — строго спросила лекарка.

Тот стал что-то бубнить себе под нос, изредка показывая рукой в сторону дома, где её благополучно оставил.

Хозяйка принялась его отчитывать, указывая пальцем на его рану, и этим же пальцем, выражая своё негодование, постучала ему по лбу. Волох стоял, понурив голову и изредка ею кивал. Со стороны это выглядело так, будто строгая учительница отчитывает нерадивого ученика и угрожает вызвать родителей в школу.

Я, от греха подальше, сделал крюк, прошмыгнул в избу и уселся на свою лавку, всем своим видом показывая, что я не с ним. Следом зашла лекарка, неся большой каравай хлеба, а за ней шёл Волох и нёс большой горшок, в котором дымилась каша, густо сдобренная салом, и аромат от неё шёл такой, что я невольно и очень громко сглотнул. Но перед завтраком хозяйка снова обмазала голову ведуна всё той же вонючей гадостью и намотала на его голову новую повязку.

Через час мы, поблагодарив хозяйку за гостеприимство и попрощавшись с десятником и нашими боевыми товарищами, двинулись в путь. От сопровождения мы отказались, здраво рассудив, что мы вдвоём и так представляем грозную силу и, в случае чего, от небольших отрядов нечисти отобьёмся, а от больших сопровождение всё равно не спасёт.

Шли мы бодро, изредка останавливаясь, чтобы попить воды и немного отдохнуть. Хоть Волох и не показывал виду, но я замечал, что передвигаться по лесу, как раньше, он ещё не в состоянии. Травма головы давала о себе знать, и поэтому я намеренно просил его делать привалы почаще, делая вид, что сам тоже устал и не прочь передохнуть.

Всю дорогу я, не переставая сканировал пространство вокруг на предмет присутствия нежити, но всё было тихо, и мы без особых проблем добрались до истока моего ручья.

Солнце уже клонилось к закату, но было ещё достаточно светло, чтобы заметить — следов прошедшей недавно здесь битвы практически не осталось. Земля и произрастающая тут растительность каким-то образом поглотили и растворили в себе всю нечисть, которая прорвалась сюда из Навьего мира. Лишь торчащие кое-где из земли стрелы и сломанные копья напоминали о том, что на этой поляне у истока ручья произошло сражение.

Мы решили заночевать прямо здесь, и пока Волох занимался разжиганием костра и приготовлением пищи, я скинул с себя всю одежду и медленно подошёл к небольшой запруде, где глубина доходила мне до колен. Осторожно потрогав ногой прохладную воду, я погрузился в ручей полностью. И ручей меня принял, обняв как родного, смыкая надо мной свои прозрачные воды.

Я погрузился не только в воду, но и в поток информации и образов, который буквально взорвал мой мозг. Я расслабился и отдался этому потоку, став с ним единым целым. Энергетика водной стихии полностью заполнила всё моё существо, исцеляя и регенерируя все повреждённые ткани и органы — сначала на тонком плане, потом и на физическом. Я видел, как прямо на глазах исчезают все незажившие раны и ссадины, и чувствовал, как наполняются мои источники, прогоняя энергию по уже окрепшим энергоканалам.

Информация шла сплошным потоком, образы сменяли друг друга, как кадры старой киноплёнки, которую кто-то безжалостно прокручивал на высокой скорости.

Сначала я увидел тот самый миг, когда из-под земли, из глубинных ключей, пробился первый поток. Он родился тысячи лет назад слабым и немощным — тонкая струйка, которую в любой миг могла погубить засуха, раздавить камнепад или впитать в себя раскалённая земля. Но чудо случилось: вода пробилась, удержалась, окрепла. Тогда не было ни леса, ни людей, ни даже травы — только камни, мох да холодное небо. Вода пробивала себе путь медленно, упрямо, капля за каплей. И в каждой капле жила память о чём-то большем — о том, что будет потом.

Потом люди. Первые, кто пришёл к ручью. Они пили, умывались, приносили дары — кусок хлеба, горсть ягод, ленту, повязанную на ветку. Я чувствовал их радости и печали, свадьбы и похороны, рождение детей. Ручей помнил всех. И каждому дарил свою силу — кому немного, кому больше.

Я видел волхвов в белых одеждах, стоящих на берегу с посохами. Видел берегинь, что спускались к воде, чтобы танцевать свои трансцендентальные танцы.

А потом — меня. Мой приход в этот мир. Ручей помнил моё первое прикосновение, мою растерянность, мой страх. И мою любовь. Особенно любовь. Я видел Купаву такой, какой не видел никогда — не игривой русалкой, а печальной девушкой, которая сидит на берегу и шепчет моё имя. И вода отвечает ей тихим плеском.

Мокошь. Она стояла у истока, босая, с распущенными волосами, и смотрела прямо на меня — даже через толщу воды и тысячелетия. Её губы шевелились, и я вдруг отчётливо услышал:

— Не бойся, дух. Ты не один. Вода всегда с тобой. Ты — капля, в которой отражается океан. В тебе сила всех истоков, всех вод, что когда-либо текли по этой земле.

Поток начал замедляться. Образы поблёкли, осталось только тепло и мягкий гул в голове, как после хорошей песни.

Я открыл глаза. Надо мной колыхалась вода, а сквозь неё пробивался розоватый свет вечернего неба. Я лежал на дне, прижавшись спиной к камням, и чувствовал, как каждая клетка тела наполнена силой. Не той, кипящей и горячей, как в прошлый раз, а спокойной, глубокой, как сам этот ручей.

Я медленно поднялся и вышел на траву, потянулся — и суставы приятно хрустнули.

— Вот это да! — раздался голос Волоха от костра.

— Что не так? — спросил я, натягивая штаны и рубаху.

Волох прищурился, оглядел меня со всех сторон и удовлетворённо хмыкнул:

— Ты… — Он пытался подобрать нужное слово. — Преобразился, — наконец сказал он.

— Да, раны затянулись, — согласился я.

— Я сейчас не про твоё плотское тело, — сказал ведун, видевший намного больше, чем обычный человек. Дальше он эту тему развивать не стал, а просто сказал:

— Иди кашу есть, а то я один не справлюсь.

Я подсел к костру, взял деревянную ложку и замер. В голове всё ещё кружились обрывки видений. Особенно тот — про Купаву. Я решил, что, когда вернусь, обязательно спрошу её, правда ли она шептала моё имя или это ручей сам придумал?

— Ты чего задумался? — Волох толкнул меня в плечо. — Ешь давай. Завтра рано вставать.

— И куда завтра? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Домой, — просто сказал ведун. — Ты — к твоей русалке, а я… — Он задумался на секунду. — У меня тоже есть дела.

Я улыбнулся и принялся за кашу. Она была пресной, без сала и мяса, но сейчас казалась мне самой вкусной на свете.

Утром Волох поднял меня ещё до рассвета и после омовения в ручье погонял меня в учебном бою на мечах. После получасового боя он отметил, что моё мастерство заметно выросло, хотя и уступает его мастерству. Я не стал с ним спорить, потому что понимал: в честном бою он порвёт меня как тузик грелку, несмотря на своё сотрясение и огромную шишку на голове.

Потом мы позавтракали вчерашней кашей, собрались и, обнявшись, разошлись в разные стороны. Он углубился в лес, а я пошёл вдоль ручья к его устью.

Я шёл вдоль берега, наслаждаясь предрассветной тишиной. Впервые за долгое время я был предоставлен сам себе, и меня распирало от этой свободы и ещё от чувства хорошо выполненной работы, от того, что я смог защитить тех, кто мне дорог в этом новом для меня мире.

Я незаметно для себя ускорил шаг и вскоре выбрался на мою поляну, где наш отряд разбил лагерь. И не узнал её. Я огляделся по сторонам, думая, что ошибся и вышел не туда. Однако, осмотревшись повнимательней, я понял, что пришёл правильно, только следов человеческой жизнедеятельности тут не обнаружил — ни тына, ни кострищ, ни всего того, что оставляет человек после своего ухода.

Поляна была девственно чиста, как в тот день, когда я первый раз на неё вышел. Аккуратная зелёная травка и мелкая галька на берегу — и всё! Кто-то заботливо ухаживал за ней всё это время. И я даже догадываюсь, кто это мог быть.

Я разделся и сложил все свои вещи под ивовое дерево, в тени которого я так любил валяться, а сам погрузился в воду.

Просканировал пространство и где-то в реке, на самом пороге чувствительности, почувствовал что-то тёплое и родное, похожее на маленький огонёк, который грел душу и манил к себе.

Немедля больше ни секунды, я нырнул и поплыл практически на пределе своих возможностей. Очень скоро я достиг устья и, повинуясь сигналам своего сонара, повернул направо.

Я плыл под водой, но прекрасно ориентировался в мутных речных потоках. Замечал всё, что происходит вокруг: каждое движение, каждый всплеск, каждое живое существо в радиусе сотни шагов. И уже чётко различал внутренним зрением три силуэта на песчаной отмели, один из которых светился намного ярче остальных.

«Что, готовы к сюрпризу?» — мысленно спросил я у ничего не подозревающих русалок и, погружаясь на предельную глубину, чтобы подобраться как можно ближе и максимально незаметно…

— Ага! Попались! — истошно заорал я, выскочив из воды, размахивая руками и подняв при этом тучу брызг.

Русалки совсем по-девичьи запищали, заверещали и, бросившись врассыпную, заметались по берегу, не зная, что делать дальше — ведь путь к спасительной воде был отрезан.

Купава первая остановилась как вкопанная и медленно повернула голову в мою сторону. Остальные чуть не сбили её с ног, но успели остановиться и последовали её примеру.

— Дух, — почти беззвучно прошептала Ведяна.

— Живой, — с некоторым удивлением отметила Ярина.

А Купава сорвалась с места и бросилась ко мне.

Я знал, что русалки обладают необыкновенной силой и быстротой, но, чтобы настолько… От запредельной скорости её силуэт буквально размазался на фоне береговой линии, а когда она вошла в реку, вода за ней расступилась, обнажая речное дно.

Она набросилась на меня, обвив руками и ногами, и так крепко сжала в своих объятиях, что у меня перехватило дыхание и я всерьёз обеспокоился о целостности своих рёбер.

— Живой, — проговорила Купава, по-прежнему прижимаясь ко мне.

— Да… что… со мной… сделается-то, — с трудом выговорил я, выпуская из лёгких последний оставшийся воздух.

— Если ты его сейчас не отпустишь — то это ненадолго, — услышал я голос Ведяны.

— Ой, прости, прости! — запричитала Купава, ослабляя хватку, и у меня появилась возможность вдохнуть, наконец, полной грудью.

Мы все вчетвером расположились у меня на поляне, где на тлеющих углях запекался огромный судак, издававший потрясающий запах, а напротив русалок стоял туесок с мёдом, которым меня угостила лекарка. Я вкратце рассказал о своих приключениях, особо не вдаваясь в подробности, дабы сильно не пугать этих прекрасных представительниц мира водных духов.

Купава лежала у меня на груди и задумчиво теребила своими пальчиками волосы на моей голове. А я, прикрыв глаза, гладил её живот, в котором видел своим внутренним зрением маленькую яркую точку, пульсирующую в такт биению её сердца.

Вечером, когда солнце уже зашло за опушку леса, Ярина и Ведяна поднялись и, помахав нам на прощание руками, уплыли к себе, оставив нас наедине друг с другом. Впереди нас ждала потрясающая ночь любви, и мы не собирались упускать такую возможность.

Глава 40

Глава 40

Рассвет мы встретили в объятиях друг друга. Но мы не спешили вставать и позволили себе понежиться на мягкой травке ещё какое-то время.

— Я тебя очень ждала, — произнесла Купава, глядя куда-то вдаль.

— Я знаю. Сидела тут, на берегу, и повторяла моё имя.

Она встрепенулась и посмотрела на меня удивлённо:

— Откуда знаешь?! Никто этого не видел!

— А я видел, — произнёс я и прижал её к себе.

— Я иногда думаю, что ты и не дух вовсе, — сказала она задумчиво, глядя на меня.

— А кто же тогда?

— Не знаю, — она пожала плечами, потом встала и пошла к ручью. Зашла в воду по пояс и, повернувшись ко мне лицом, поманила рукой. Я замер на несколько секунд, любуясь совершенством её форм в этой предрассветной тишине.

Но вдруг тишину разорвал пронзительный крик… Её большие глаза расширились, и она резко ушла под воду. Я вскочил, не понимая, что произошло. В следующее мгновение справа от меня в кустах мелькнула тень. Чисто на рефлексах я отпрыгнул в сторону, заметив, как мимо пронеслось что-то, увенчанное острым шипом.

Тень моментально сократила дистанцию и ударила снова. Я, на пределе своих возможностей, отклонился назад, чуть не упав на спину, и теперь мимо меня пронеслась клешня с пятью огромными десятисантиметровыми когтями.

— Ты что, дух, подумал, что мы забыли про тебя? — прошипела тварь.

Лобаста!

«Какой же я болван! — пронеслось у меня в голове. — Расслабился и утратил бдительность».

Лобаста опять атаковала. На этот раз снова хвостом, целя острым шипом на его конце мне в живот. Сомневаюсь, что моя защита в виде чешуи выдержала бы такой удар. Поэтому я перекатом ушёл в сторону и, максимально ускорившись, оббежал эту тварь по кругу и нырнул под иву, где лежало моё снаряжение.

Схватил меч и встретил следующий удар хвоста уже им. Отрубленный шип закрутился в воздухе и упал на землю. Лобаста взревела от боли и завертелась на месте, а у меня появилась секундная передышка и возможность оценить обстановку.

Купавы нигде не было видно, но я заметил, как из воды появляется голова ещё одной лобасты.

«А это уже плохо», — подумал я и стремительно побежал в её сторону.

Добежав до берега, я опустился на колено и изо всей силы ударил рукой по воде. Огромная светящаяся волна подхватила тварь, понесла, закрутила и ударила её о стоящие вблизи сосны. Резко развернувшись, я выставил меч, на который чуть не напоролась несущаяся на меня лобаста. Она отпрянула в последний момент, а её щупальца с когтями просвистели в сантиметре от моего горла.

Мы закружили вокруг друг друга, выбирая момент для нападения. Лобаста злобно шипела и совершала ложные выпады, пытаясь раскачать меня, вывести из равновесия, а затем нанести решающий удар. Но я тоже не вчера родился и на её уловки не поддавался, стараясь подловить её на какой-нибудь ошибке. И такая возможность мне вскоре предоставилась.

Лобаста сделала выпад и снова не достала. Выставленная клешня задержалась всего лишь на секунду, но мне этого времени хватило, чтобы нанести удар. Короткий взмах меча — и отрубленная конечность упала на прибрежную гальку. Тварь дико завопила и открылась. Я сделал классический выпад, словно на тренировке в спортшколе. Меч легко вошёл ей в грудь и так же легко вышел. Она замерла на секунду и с тяжёлым вздохом завалилась на бок.

Я огляделся. Моей русалки нигде не было видно.

— Купава! — закричал я в отчаянии. Но потом вспомнил, что могу поискать её своим сонаром, о котором по своей беспечности совсем забыл.

Но сделать мне это не дали. Из-за поворота показалась сначала Купава, а сразу за ней, держа её за тонкую шею своими клешнями, плыла ещё одна лобаста. Последняя из четырёх.

— Что, дух, не ожидал? — прошипела она. — Что теперь будешь делать? Умолять меня, чтобы я её отпустила? — на лице лобасты появился хищный оскал, обнаживший два ряда острых зубов.

Они вышли на отмель и стояли по пояс в воде. Купава дрожала мелкой дрожью, и по её щекам катились слёзы.

— Я знаю, что она прячет здесь, — проговорила лобаста шипящим голосом и провела когтями по её животу.

— Тронешь её — умрёшь, — сказал я тихо, глядя, как острые когти царапают кожу на шее Купавы, и понимая, что никак не могу ей помочь.

Лобаста изобразила усмешку и посмотрела на меня с каким-то презрением:

— Думаешь, я никогда не умирала, дух?

Я понял, что проигрываю в этой схватке, но потерять Купаву я не мог. Весь смысл моей жизни заключался в ней и в ребёнке, которого она носила под сердцем.

— Возьми мою жизнь, а её отпусти, — проговорил я, уже заранее зная ответ.

Лобаста снова усмехнулась:

— Зачем мне одна жизнь, если я могу забрать две?

Я сжал зубы от бессилия, а лобаста перестала улыбаться. Купава вскрикнула, и я понял, что проиграл.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого ужаса, но услышал не предсмертный крик Купавы, а шипение изумлённой лобасты:

— Шш-то это такое?!

Я открыл глаза и увидел, как тварь покрылась серо-зелёной дымкой, которая буквально пожирала её тело. Плоть растворялась, словно сахарная вата в воде, обнажая кости и сухожилия, которые, в свою очередь, тоже исчезали, не оставляя после себя ничего.

Через несколько секунд всё было кончено. От лобасты не осталось ничего, а серо-зелёная дымка растворилась в прозрачных водах ручья.

«Жертва принята!» — прогрохотало у меня в голове, а затем всё стихло.

Купава, словно проснувшись от ночного кошмара, вздрогнула, подбежала ко мне и сильно прижалась.

— Что это было? — спросила она, указывая рукой на только что растворившуюся дымку.

— Это был Ичëтик, — сказал я, испытывая невероятное облегчение от того, что всё так закончилось.

Весь день мы провели вместе. Купава не отходила от меня ни на шаг, всё ещё пребывая под впечатлением от происшедшего. Я сам весь день был настороже, в ожидании новой напасти, но к вечеру страсти улеглись, и мы окончательно успокоились.

Приплыли Ярина с Ведяной с гостинцем в виде большого налима, которого мы запекли на углях.

Купава красочно рассказывала, как я храбро сражался с лобастами. Как победил двух из них и сразил бы третью, но тут вмешался его друг Ичëтик и немного подпортил духу ручья Сергию статистику поверженных лобаст.

Русалки ахали и, глядя на меня, восторженно качали головами, а я лежал на траве и, слушая все эти девичьи разговоры, ощущал себя самым счастливым существом на земле. И если бы мне сейчас предложили вернуться домой, в моё время, то я бы наверняка отказался. Потому что здесь я был героем, хотя бы в глазах любимой русалки. А быть героем всегда лучше, чем владельцем какой-то IT-компании.

***

На поляне перед избушкой горел костёр, возле которого, напротив друг друга, сидели двое.

— Так ты говоришь, что ты видел в нём Древо, ведун? — Ведающая Мать посмотрела на Волоха долгим, испытующим взглядом, словно пыталась разглядеть за словами ведуна ту самую искру, которая отличает полубога от простого духа ручья.

Волох утвердительно кивнул и добавил:

— Его корни уходили в землю, а крона упиралась в небо.

— Тогда всё складывается, — размышляла вслух Мать. — Мокошь вложила в него искру изначально. Но проявилась она не сразу, а только тогда, когда дух проявил те качества, которые присущи полубогам: любовь, дружбу и сострадание к людям. Ведь полубогом становится не просто сильный дух, а тот, кто способен на жертву и, как ни странно, человечность. Именно этого качества недостаёт многим людям.

— Он стал полубогом, ведун, — торжественно заявила Мать. — Существом, стоящим на границе между Явью и Навью и способным влиять на порядок миров. Только пока не догадывается об этом.

— И что это значит? — спросил Волох, подавшись вперёд и ловя каждое её слово.

— Это значит, что теперь у нас есть защитник. Защитник Яви!