Защити меня от себя

Пролог. Точка невозврата

Тэд Солтер

Я знаю, что он умрет. Это всего лишь вопрос времени. И не потому, что я угрожал ему. И тем более не потому, что он этого заслуживает. Хотя со мной бы поспорили. Все дело в конкуренции. Люди настолько увлечены борьбой за успех, что порой забывают, с кем конкурируют. Даже если это родные им люди. Что уж здесь скажешь про обычную дружбу.

Я просто смотрел издалека. Обычно мне хватает пары дней, чтобы проследить маршрут, найти слабое место. С ним же все пошло не так.

Люди никогда меня не интересовали. Все на лицо одинаковые, простые. Но он.. он был другой. В нем было то, что я не могу описать словами до сих пор. Что-то, что завлекало меня. Вызывало интерес. Заинтересовываться не в моей компетенции. Я не должен был позволить себе чувствовать. Я не достоин.

В моей работе не было места для слабости. Мне приходилось убивать. Быстрее, чем человек успевал моргнуть.

Мое решение было уйти. Сбежать от приказа. Глупо? Может быть. Напрасно ли? Кто теперь скажет.

Я ловлю себя на одной мысли чаще, чем хотел бы. Что бы он сказал, узнав правду? Наверное, просто промолчал бы. Но именно это молчание было бы страшнее любой иной реакции.

Странно, что меня пугает не собственная смерть, а то, что я могу его разочаровать.

Глава 1. Когда меркнут вспышки

Фредерик Крейбург

Я всегда полагал, что принадлежу к той редкой породе избранных, кому выпал счастливый жребий родиться в нужное время, в нужном месте, с безупречной внешностью, талантом и тем самым ускользающим "нечто", что люди склонны называть харизмой. Но с сегодняшнего дня это ощущение покинуло меня. Совсем.

Хотя тогда, в студии, ничего не предвещало беды.

– Фредерик, подбородок чуть выше... Да, вот так. И не щурься, – голос фотографа звучал как по сценарию: ровно, спокойно, почти убаюкивающе. Я знал этот тембр. Он появлялся, когда кадры выходили один за другим, и ему больше не нужно было вытягивать из модели хоть что-то приличное, что в особенности бывало с Кевином Лелуш, который по совместительству – мой друг.

Очередные вспышки.

Я знал, что выгляжу безупречно: лёгкая полуулыбка, слегка растрёпанные волосы, взгляд, в котором ровно столько усталости, чтобы быть привлекательным. Всё просчитано. Всё под контролем.

Съёмка была вечерняя, финальная, и мне это подходило. В этом было что-то. Словно я – артист большого театра.

– Честно, ты ненормальный, – Кевин стоял чуть сбоку, облокотившись на стенку. – У всех к концу съёмки лицо сползает, а тебе хоть бы хны.

– Просто у некоторых кожа, а не наждачка, - ответил я, не глядя на него. – Тебе бы сменить умывалку. Хотя нет, лучше все лицо сразу. Не за чем мелочиться.

Кевин на секунду завис, будто не был уверен, рассмеяться или швырнуть в меня ближайший отражатель.

– Господи, - выдохнул он наконец, усмехнувшись. – Ты как будто питаешься собственным самомнением. Оно у тебя на завтрак, обед и ужин?

– Завтрак? – ухмыльнулся я. – Завтрак я не ем. Меня питает моё отражение – всем, чем можно... и нельзя.

Кевин закатил глаза и что-то пробормотал себе под нос, из чего я разобрал только: «...и ведь кто-то же с ним работает...»

Ассистенты замолкли. Один из них, кажется, случайно уронил отражатель, на что я моргнул и вышел из кадра.

– Ладно, всё, стоп. Фредерик, ты – золото. Мы закончили, – сказал фотограф. – Снимки – просто пушка. Завтра тебе всё пришлют, и... я почти уверен, что обложка уже твоя.

– Не почти, а точно, – отрезал я и стянул с себя пиджак. – Не скромничай, Коум, ты знаешь, на кого пришли смотреть. Без меня весь бренд – один большой скучный флакон.

Лелуш закатил глаза, а фотограф предпочёл промолчать и просто удалился.

– Боже, ты же не всерьёз так думаешь, да?

– А почему бы и нет? Это, между прочим, не высокомерие, а самоосознание. Редкая вещь – попробуй как-нибудь.

Мы с ним вечно пикировались. Ему это нравилось, хоть Кевин и делал вид, что нет. Но я знал.

Он подошёл ближе и поправил манжет на моей рубашке.

– Слушай, ты в курсе, что у тебя следующая съёмка в фонтане? На улице. В ноябре.

– В курсе. Я уже придумал заголовок для пресс-релиза: «Фредерик Крейбург: слишком горяч, чтобы замёрзнуть». Громко, стильно. Тебе не понять.

Он рассмеялся – немного хрипло, но искренне. Покачал головой, достал телефон и в третий раз за последние пять минут взглянул на экран.

Я заметил это.

– Что, свидание с совестью? Или просто снова пытаешься уйти от поражения?

– Ужин, – коротко бросил он, слишком быстро, как для правды. – Батя. Обещал быть в семь, а уже почти...

Кевин опять посмотрел на часы, но так, будто ждал, что кто-нибудь ему поверит на слово.

– Ага, батя. И что у вас там сегодня? Обсуждение семейных ценностей под бокал «Бордо»?

– Ты не поверишь, – усмехнулся он. – Именно. А потом мы все вместе читаем морали и смотрим старые рекламные ролики с тобой. Чтобы не забывать, с чего начинался упадок цивилизации.

– Ну конечно. Я – это целая эпоха. Отрицать – всё равно что спорить с архитектурой Лувра.

– Разница в том, что Лувр хотя бы молчит.

Я хмыкнул, взял со стойки бутылку с водой и сделал глоток, всё ещё глядя на него поверх крышки.

– Если ты так стремишься уйти, можешь не извиняться. Я прекрасно справлюсь без твоего кислого выражения рядом.

– И всё-таки ты иногда бываешь человеком. Редко, но я это ценю.

Лелуш усмехнулся уже мягче, хлопнул меня по плечу и направился к выходу.

– Увидимся на следующей съёмке. Постарайся не устроить драму раньше времени.

– Я не устраиваю драму. Я её архитектурный проект.

Кевин фыркнул, не оборачиваясь.

– Вот об этом я и говорю.

Я проводил друга взглядом до самых дверей студии и, когда его шаги затихли в коридоре, медленно повернулся. Бутылка с водой ещё теплилась в руке, поэтому я вернул её на место с едва слышным стуком.

В пронизанном мягким светом зале воцарилась тишина: своды софитов, сложенные штативы и никого больше вокруг, кроме меня и моего менеджера — Гэри, который только что вернулся с задника, неотрывно глядя на экран ноутбука. Всех людей как ветром сдуло. Разбежались по своим делам, как тараканы.

— Приготовься к новому формату, — начал он прямо, без предисловий, подходя ближе. — Компания “Éclat d’Hiver” запускается через неделю. Локация — Версаль, но не дворец, а усыпальница фонтанов. Ещё заказчики хотят добавить вторую фигуру. Женскую.

Когда слова менеджера дошли до моих ушей, я приподнял бровь.

— Надеюсь, не та блондинка, которая на прошлой съёмке не могла понять, где у неё правый профиль?

— Нет, эта знает, с какой стороны у неё губы дороже смотрятся. Мариэль Жанвье. У тебя с ней раньше пересечений не было?

— Мариэль? Та, что снималась для Guerlain? Хм. Слишком уж влюблена в себя, говорят.

— Вот именно, — усмехнулся он. — Вы идеально подойдёте друг другу.

Паршиво. Может, он и прав.

— Ладно. Только заранее предупреди, чтобы не лезла с дружбой. Мне и своей самости хватает.

Гэри фыркнул и качнул головой:

— Ладно, мистер "Я и свой эгоцентризм", — сказал он насмешливо, но без злобы. — Держи в курсе, если захочешь сменить план съёмок. Или дружбу.

Я бросил на него короткий взгляд, без слов давая понять, что этого не случится.

Он лишь махнул мне рукой в знак прощания:

— Увидимся на площадке.

Мы в последний раз переглянулись, и каждый пошёл своей дорогой. Тогда я подхватил своё пальто вместе с водой, а после, наконец, вышел на улицу. Дверь за мной тихо захлопнулась.

Ночной Лион встречал меня привычным светом фонарей и влажным бликом от недавнего дождя. Я шагал по старому тротуару, слушая, как под подошвами мягко хлюпает вода. Ветер был ровно таким, каким должен быть в ноябре: прохладным, с лёгким металлическим привкусом сырости, словно город только что выдохнул и пока не собирался вдохнуть снова.

Решив проверить время, я достал телефон, но экран был пуст — разряжен. Ну конечно. Даже технологии не выдерживают моё обаяние слишком долго.

Карман пальто мягко заскрипел, когда я сунул мобильник обратно. Прохожих было немного. Один мужчина с пакетом из супермаркета прошёл мимо, уткнувшись в капюшон. Женщина в красном шарфе, закутанная по уши, быстро пересекла улицу, даже не взглянув на меня. Странно, обычно я не остаюсь без хотя бы одного восхищённого взгляда.

Я свернул в боковую улочку — короткий путь, которым ходил столько раз, что мог пройти с закрытыми глазами. Тонкий проулок между кофейней и аптекой, пахнущий кофеином и чем-то остро аптечным. И всё бы ничего, если бы не то странное ощущение, что за мной кто-то идёт. Точнее, не идёт, а присутствует. Молчаливо, будто воздух стал плотнее на вдохе.

Робко обернувшись, я пытался зацепить свой взгляд хоть на чём-то подозрительном. Но за моей спиной ничего не оказалось.

«Накручиваешь себя, Крейбург. Слишком много драматургии в крови», — подумал я и ускорил шаг. Не потому что испугался, а потому что дом — это тепло, вода с лимоном и, возможно, шанс не отвечать на вечерние рабочие письма.

И всё же, подойдя к перекрёстку, я замедлился.

На другом конце переулка стоял кто-то. Тень. Человеческая фигура, закутавшаяся в тёмное пальто с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо. Он не двигался. Просто стоял. Не смотрел по сторонам, не шевелился. Не курил. Это было неестественно, ибо человек должен делать хоть что-то, когда стоит посреди улицы.

Окно сверху хлопнуло. Где-то завыл мотор. Машина с приглушёнными фарами проехала мимо, осветив фигуру на секунду, но всё равно неясно, мужчина это был или женщина. И как только свет исчез, эта тень будто растворилась в темноте. Или ушла. Но я не слышал шагов.

Задержав дыхание, я на секунду остановился, но через миг фыркнул:

— Гэри прав. Пора мне прописывать отпуск. Или психотерапевта.

Принявшись переходить улицу на зелёный, я поправлял рукав, как тут...

Визг шин.

Фары вырвались из-за угла, ослепляя, как прожекторы на сцене. Машина неслась прямо на меня, и я понял сразу, что она не тормозит.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванул в сторону, почти нырнув на мокрый тротуар, и почувствовал, как мимо пронёсся металл, с ревом рассекший воздух там, где я стоял секунду назад. Пальцы дрожали. Сердце колотилось, как у актёра, не попавшего в реплику.

Медленно, с дрожащими коленками, я поднялся на ноги. Мокрые штаны саднили, пока машина исчезала. Даже не остановилась. Это не был несчастный случай. Не пьянство за рулём.

Это была попытка.

Попытка… чего?

Застыв посреди дороги, мне пришлось перевести дыхание, ибо дышал я так, словно только что отыграл три акта без антракта. И всё, что я мог подумать: «Кто-то хотел, чтобы я не дошёл домой».

В груди пульсировало чувство дикой удивлённости. Я — Фредерик Крейбург, — должен был быть выше всего этого. А теперь только полоскал в уме одно слово: «покушение».

Зыбкость под ногами не давала покоя, словно земля пропала. Я не знаю, сколько ещё стоял так.

Путь домой занял больше времени, чем обычно. Я петлял, задерживался у светофоров, шёл медленно, почти не глядя по сторонам. Машины проезжали мимо, как будто не замечая меня. Люди торопились по своим делам, и в этой суете я ощущал себя отколотой деталью, которая уже не входит ни в одну конструкцию.

Меня трясло, но не от страха, а скорее от осознания. Я был кому-то нужен. Настолько, что кто-то счёл возможным убрать меня. Не вычеркнуть, не игнорировать. УБРАТЬ. Иронично: всю жизнь я старался стать незаменимым, и вот, кажется, добился. Только совсем не в том смысле.

Когда дом показался вдали — тёмный силуэт на фоне раннего вечера — мне вдруг стало невыносимо тяжело. Наш коттедж всегда выглядел внушительно, особенно в сумерках: строгие окна, высокий забор, аккуратный подъезд. Почти как картинка из архитектурного журнала. Но за его фасадом было неуютно.

Токнув калитку, я прошёл по дорожке. Дверь была не заперта. Свет горел в холле и на кухне. Родители, как обычно, сидели за столом: мать с чашкой чая, отец листал какие-то документы. Телевизор работал фоном — что-то про политику. Всё слишком спокойно, будто меня не было.

Они даже не сразу посмотрели.

— Что с одеждой? — наконец бросила мать, не отрывая взгляда от экрана планшета. Голос был ровный, без тревоги. Даже без интереса.

— Почти попал под машину, — коротко сказал я, сбрасывая с себя пальто. Оно было измято, всё в грязных пятнах.

— Надеюсь, ты сделал выводы, — добавил отец, не поднимая глаз.

— Сделал, — отозвался я, уже направляясь в коридор.

Было очевидно, что на этом разговор закончен. Они всегда были такими — сдержанными, холодными, как мрамор. Меня это не злило. Просто напоминало, что дом — это не всегда место, где ждут. Иногда это просто крыша и стены.

В ванной я снял одежду медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Вода была горячей, почти обжигающей, но мне нужно было именно это — чтобы тело чувствовало хоть что-то, пока голова крутилась от мыслей. Струи били по плечам, по спине, и я стоял, опустив голову, словно хотел смыть весь этот день в слив.

После душа я не стал включать свет в комнате. Просто упал на кровать. Без сил. Без желания думать. Завтра будет новый день. И, может быть, я проснусь другим. Хотя… вряд ли.

Утро застало меня в полусне, когда первые лучи солнца, пробиваясь сквозь плотные занавеси, осветили комнату бледным светом. Я медленно открыл глаза, не спеша принимая новый день, но чувство тревоги не покидало меня. Что-то было не так, и это ощущение нарастало с каждой минутой.

Спускаясь вниз, я услышал приглушённые голоса из столовой — что было редким явлением в нашем доме, где обычно царила строгость и тишина. Я остановился у дверей, вглядываясь в тёмный силуэт мужчины, сидевшего рядом с родителями.

Не успел я спросить, кто это, как отец, заметив меня и моё замешательство, резко вмешался:

— Это Тэд. Он будет твоей охраной. С сегодняшнего дня.

Мой взгляд тут же упал на незнакомца. Высокий, крепкий, с фарфорово-бледной кожей и холодными чёрными глазами, он сидел, не выражая эмоций. Но в этом неподвижном лице таилась какая-то плотоядная напряжённость, словно взгляд мог пронизывать насквозь.

Я не стал сразу отвечать. Холодный взгляд Тэда словно скользил по мне, изучал, оценивал каждое движение.

– Телохранитель? – переспросил я, не скрывая раздражения.

– Без комментариев, – ответил отец сухо.

Я вздохнул и прошел внутрь, вгрызаясь взглядом в фигуру незваного гостя. Тот не пошевелился. Ни улыбки, ни кивка, ни даже дежурного «доброе утро». Только взгляд — неподвижный, внимательный. Словно я картина, которую нужно оценить, но не обязательно любить.

– То есть, вы Тэд? – я нарочито медленно произнес имя, будто пробуя его на вкус. – Какое… говорящее. Прямо как у пса.

– Верно, – произнес он, не отрывая взгляда. Голос был ровный, глубокий, с такой хрипотцой, от которой, наверное, нервничали даже зеркала. – А вы, полагаю, тот самый Крейбург.

Прищурившись, я подошел ближе. На автомате поправил ворот рубашки, будто собирался не беседовать, а идти на подиум.

– «Тот самый» — это вы сейчас лестно или иронично? Я просто должен понимать, стоит ли обижаться.

Он чуть склонил голову.

– Ни то, ни другое. Констатация факта. Меня наняли, чтобы защищать вас, не судить.

– Очень благородно. – Я усмехнулся, посмотрел на родителей. Отец продолжал разглядывать газету. Мать ковырялась в чашке, как будто в чае могло быть что-то более важное. – А что, бронированного лимузина с охраной по периметру не будет?

– Только если вы заведете привычку попадать под машины каждый вечер, – ответил он. Не саркастично. Просто честно.

– Забавно. А чувство юмора у вас поставляется в комплект?

– Нет, его пришлось оставить за дверью. – Он все еще сидел прямо, словно спина у него была из камня, и улыбка ему явно была не положена по контракту.

Я прошел к кофемашине, нажал кнопку. Тишина стояла такая, что даже гул подогрева воды казался неуместным.

– Хорошо, Тэд, – сказал я, с чашкой в руке поворачиваясь обратно к нему. – Раз уж вы теперь часть моего блистательного маршрута, позвольте уточнить: вы будете меня сопровождать везде? Даже в туалет?

– В зависимости от ситуации. Но, надеюсь, до этого не дойдет. Вы же взрослый человек, верно?

– Вау. Вы умеете не просто отвечать, но и унижать одним словом. Потрясающе. Вас случайно не с актерских курсов охраны выпускали?

Уж было я хотел продолжить, но телохранитель резко встал. Не угрожающе, но как-то… хищно.

– Месье Крейбург, – произнес он спокойно. – Я здесь не для того, чтобы вам нравиться. Не для того, чтобы быть вашим другом. Или слушать ваши реплики, как будто мы на съемочной площадке. Я здесь, чтобы ваше сердце продолжало биться, пока вы идете по жизни, считая, что все ее сцены поставлены под вас. И, уж поверьте, мне все равно, сколько у вас подписчиков, сколько у вас обложек и кто вам вчера писал в директ.

Он..оно подошло на шаг ближе.

– Так что, если вы закончили демонстрировать свой остроумный эгоцентризм, я предлагаю обсудить ваш график на день. И места, где вас могут попытаться убить еще раз.

Я молчал. Потому что впервые за долгое время не знал, что сказать.

Глава 2. Тот же жест

Фредерик Крейбург

Я проснулся с ощущением, будто кто-то стоит у изголовья кровати и молча меня судит.

И этот кто-то, разумеется, существовал. Никакая это была не паранойя, а вполне физическое существо по имени Тэд, мой новый телохранитель — или, если говорить честно, тюремщик в костюме от Пола Смита.

Он не вторгался в мое личное пространство. Не рыскал, а просто... присутствовал. Стоял где-то на границе слуха и поля зрения — неуловимый, как угрызения совести.

Перевернувшись на бок, я натянул одеяло до носа и пробормотал в пустоту:

— Вы серьёзно и в выходной дежурите?

— Угрозы не делают паузу, месье, — последовал в ответ короткий голос из коридора. Глухой и безэмоциональный.

Я закатил глаза.

— Это был риторический вопрос, — прошипел я себе под нос и выбрался из кровати, как жертва кораблекрушения — медленно, драматично и с преувеличенной жалостью к себе.

План на день я проговорил Тэду ещё вчера — не столько для пользы, сколько ради удовольствия позлить. Сразу после завтрака — в город. Мне нужно забрать картину из галереи. День с ним мы проведём в торговом центре. А вечером — встреча с финансистами, то есть ещё один круг ада.

Потянувшись, как старик после долгого сна, и, почесав затылок, я направился в ванную, смежную с моей спальней. Плитка была холодной, освежающе неприятной, как и всё утро. Я включил воду, дождался, пока она станет терпимо тёплой, и, не глядя в зеркало, плеснул её себе в лицо. Смотреть на себя в таком состоянии — всё равно что слушать собственный голос в записи: раздражающе и немного чуждо.

Спустя какое-то время я вышел из ванной, влажные пряди волос прилипали к вискам, а кожа ещё хранила след утреннего жара.

На ходу натягивал халат — лениво, небрежно, словно даже это казалось мне излишним усилием.

Тэд стоял там же, где и прежде — словно время обтекало его, не оставляя следов. Ни смены позы, ни взгляда. В нём было что-то почти пугающе устойчивое — будто человек выточен из принципов, а не из плоти. Ни слова, ни вопроса, лишь выверенная сдержанность, как в учебнике по этикету, написанном для тех, кто никогда не позволит себе быть живым.

Проведя рукой по лицу, я, не сдержавшись, буркнул:

— Вы хотя бы моргали за последние пятнадцать минут?

— Моргал, месье. Просто вы не видели, — спокойно ответил Тэд, не меняя тона. В его голосе не было ни иронии, ни раздражения — только сухая, почти военная точность.

Я фыркнул, медленно прошёл мимо, туже затянув халат на талии. Он, разумеется, двинулся следом — шаг в шаг.

— Собрались охранять мою овсянку? — бросил я через плечо, не оборачиваясь. Голос мой был лёгким, почти ленивым.

— Я охраняю вас, месье, — спокойно ответил Тэд, не ускоряя шага. — Овсянка в списке приоритетов не значится.

— Вот ёлки-палки, — с усмешкой отозвался я. — А я-то думал, вы ради моей каши бросите всё.

Тэд лишь моргнул, не произнеся ни слова, и продолжил идти рядом, как будто мои слова не требовали ответа.

Внутри уже начинало закипать: он не реагировал.

Раздраженно выдохнув, я спускаюсь по лестнице. Было слышно, как кто-то тихо закрывает дверь в библиотеку — отец. Как всегда, избегает прямых встреч. В этом мы похожи: оба предпочитаем действовать, пока второй отворачивается.

Кухня встретила тишиной и рассеянным ароматом подгоревшего тоста. Это готовил я. Я — и никто больше. С тех пор как ушла Лизетт, домоправительницу сменили трижды, и ни одна не выдерживала моей «неконструктивной откровенности». Так что теперь я сам себе шеф.

Я сунул хлеб в рот и обернулся. Тэд стоял у дверного косяка, встроенный наяву. В чёрном костюме, безупречно приталенном.

От такой картины тост в горло не лез. Пришлось применить усердство, дабы покончить с несчастным куском хлеба.

— Я пойду переоденусь. Не ходите за мной. — быстро протараторил я и удрал обратно по лестнице. Не успел Тэд и моргнуть, как я уже хлопнул дверью своей комнаты.

Там, среди хаоса моих костюмов и обуви, я выбрал черную водолазку с тёмными джинсами.

Затем подошёл к трюмо: фен стоял на столике с щёткой и средством для укладки, которое я никогда не использовал всерьёз. Я включил фен на средний режим и, наклонив голову, провёл горячим потоком воздуха по затылку, поднимая пряди.

Пока фен шумел, я задумался:

Как странно жить под постоянным прицелом чужого внимания. Привычка управлять каждым кадром, каждым взглядом — и вдруг кто-то другой держит пульт. Ты ходишь по дому, мысленно придумываешь каждый жест, а он просто стоит и фиксирует всё, словно машина, запрограммированная на наблюдение.

Закончив, я свернул фен и сунул его на полку. А посмотрев в зеркало, улыбнулся себе.

Я вышел из комнаты, привычно захлопнув за собой дверь локтем. Воздух в коридоре был чуть прохладнее — камень на полу хранил ночную свежесть, и это бодрило лучше утреннего кофе. Я сунул руки в карманы джинс.

Ступени под ногами поскрипывали, как будто тихо выражали неодобрение. Я спускался неторопливо, лениво касаясь перил, будто это был балет, в котором я играю главную роль, а сам дом — лишь декорации.

Я почти достиг прихожей, когда, конечно, почувствовал его — взгляд. Цепкий и прямой, как невидимая леска, за которую меня снова кто-то подтянул обратно в этот странный спектакль под названием «Фредерик под наблюдением».

Я прошёл мимо, схватил пальто и неспешно натянул его.

— Машина готова, — спокойно произнёс он, когда я натянул рукава.

После короткого кивка в ответ я вышел первым.

На улице было свежо — серое небо провисло над крышами, готовое пролиться, но так и не решалось. Мы не обменялись ни словом, когда сели в машину: я — на переднее сиденье, он — за руль. Поездка до галереи прошла в молчании, прерываемом лишь шумом шин по мокрому асфальту и редкими фразами по телефону, которые я бросал в трубку с ленивой снисходительностью.

В галерею он вошёл уверенным шагом, оставив меня в машине, как и договаривались. Он вышел минут через двадцать, с тонким, плоским пакетом подмышкой и выражением лёгкой скуки на лице. Мы вновь не обменялись ни словом.

Следующим пунктом был торговый центр.

Тэд Солтер

Крейбург пил бабл ти, и я смотрел. Не потому что хотел, хотя может и хотел. Просто это было моей работой — быть внимательным.

Он сидел, развалившись на диванчике в лаунж-зоне рядом с магазинами одежды. Одна нога закинута на другую, пластиковая трубочка лениво крутится между пальцами, на кончике — капля сладкого чая. Он не пил, он играл. Как всегда.

Я стоял чуть в стороне, не прерывая наблюдение. В его глазах скользило что-то странное — как будто скука подтаивала, уступая место задумчивости. Он смотрел в витрину, но не видел её. Я запомнил этот взгляд.

Не прошло и минуты, как у него в кармане завибрировал телефон. Он даже не вздрогнул, просто вздохнул, будто этот звонок был неизбежной частью судьбы, как гравитация. Фредерик поднял трубку, другой рукой по инерции поднёс стакан с чаем ко рту, но не отпил.

— Алло, — сказал он, и я почти увидел, как мир вокруг него сделал шаг назад.

— Фредерик, привет. Это Гэри. — голос в трубке был напряжённым, с лёгким налётом вины.

— Неужели. А я-то думал, ты меня бросил. — Фредерик встал. Одно движение — плавное, непринуждённое.

— Я вчера писал. Ты получил сообщение? — спросил собеседник, явно предпочитая не спорить.

— Получил. Прочитал. Промолчал. Разочаровался. — он медленно пошёл вдоль диванчиков, но не отходил далеко, держась рядом со мной, одной рукой всё ещё держа бабл ти, другой — телефон у уха. — Угадай, кто теперь едет на встречу с финансистами в сопровождении своего телохранителя, а не менеджера?

— Фредерик… — голос на том конце стал мягче. — Я понимаю, что неудобно. Но у меня встреча с инвесторами из Сингапура, ты же знаешь. Мы над этим работали три месяца.

— Я тоже над кое-чем работал. Например — над тем, чтобы не выглядеть как идиот перед людьми, которые думают, что я всё ещё контролирую свою собственную компанию.

— Ты не выглядишь как идиот, поверь. И потом, Тэд с тобой. Он солиднее меня выглядит.

Фредерик бросил на меня взгляд. Длинный, задумчивый.

— Он не «солидно выглядит», он как скала в костюме. Молчит так, что у меня в ушах звенит.

Я едва заметно повёл бровью, но не сдвинулся с места.

— Слушай, — голос Гэри стал серьёзнее. — Я правда виноват. Но если хочешь, я подключусь к вам по видео и помогу на встрече дистанционно. Мы не можем позволить себе, чтобы ты послал этих людей к чёрту.

— Искушение велико, — пробормотал Фредерик, глядя на оставшуюся в стакане жижу. — Но, может, я сегодня добрый. Или, может, просто слишком устал, чтобы злиться.

Он остановился у стеклянной стены и посмотрел вниз, в атриум торгового центра, где дети играли в каком-то интерактивном пространстве.

А я стоял. Работа не прекращалась ни на секунду. Люди проходили мимо — родители с детьми, парочки с пакетами, подростки с наушниками. Каждый — потенциальная угроза, и каждый — не более чем движение в периферии.

Но я видел всё.

Фредерик, в своём театральном отстранении, производил впечатление человека, которому не нужен телохранитель. Ему бы больше подошёл личный режиссёр — чтобы отслеживать мизансцену и регулировать свет. Но это была иллюзия. Он знал, что я здесь. Иногда даже проверял, как далеко можно зайти, прежде чем я вмешаюсь.

Я не вмешивался. Пока не надо.

Но было в нём нечто, что вызывало тревогу — даже не как у объекта под охраной, а как у человека, который всё больше полагается на внешнюю оболочку. Он разговаривал с Гэри — голос спокоен, даже ленив, но спина выдала: напряжение не отпускало. Он устал. Не физически — по-другому. Так устают люди, которым надоело себя изображать.

Я это знал. Потому что знал таких людей.

И потому — наблюдал ещё внимательнее.

— Добрый, говоришь? — Гэри нервно усмехнулся. — Вот и отлично. Просто продержись. Покажи им того самого Крейбурга, который в своих лучших интервью казался гением, а не… ну, ты понимаешь. Не саркастичным подростком с наследством.

— А жаль, — лениво протянул Фредерик. — Я уже приготовился изображать именно саркастичного подростка. Даже водолазку надел.

— Водолазку? — Гэри вздохнул. — Это значит, ты в режиме «угрюмый философ». Отлично. Пусть подумают, что ты всё продумал. Главное — не молчи. Ты иногда молчишь так, что становится не по себе.

— Как Тэд. — Фредерик снова взглянул на меня. — Только у него это хотя бы органично.

— Он тебя выровнит, вот увидишь. Он как маятник — если перегнёшь, то тихо стукнет тебя своим присутствием обратно в центр.

Мой подопечный хмыкнул, повёл плечами и промолчал.

— Я правда сожалею, Фредерик. Завтра всё наверстаем. Я буду твоей тенью, обещаю.

— У меня уже есть тень, — Фредерик наклонил голову, будто всматриваясь в своё отражение в стекле. — Но спасибо за обещание.

— Удачи тебе. И… постарайся не уничтожить никого морально.

— Обещать не могу. Но постараюсь. — кто-то из них двоих сбросил звонок.

Фредерик постоял ещё немного, позволив минуте раствориться без спешки, а потом развернулся и медленно зашагал обратно. Телефон в руке, взгляд скользит по экрану — лениво, как будто сам ищет повод не думать.

Он почти дошёл до диванов, когда какой-то мальчишка влетел в него. Тот возник будто из ниоткуда. Удар был мягким и скорее неожиданным, нежели болезненным. Ребёнок чуть отшатнулся и уронил маленький пакет, а Фредерик тут же подхватил его за локоть.

Удар дошёл до меня мгновенно. Я увидел, как мальчик, не глядя, врезался в Фредерика, и почти по рефлексу сделал шаг вперёд. Но остановился.

В мозгу мелькнуло воспоминание: ребёнок, также не рассчитал, и Фредерик тогда, далеко в Париже, наклонился, заглянув ему в глаза. Я стоял в тени витрин, наблюдал, как его рука мягко коснулась плеча малютки, и что-то внутри меня растаяло.

Сейчас же я стоял, застыв, лишь чувствуя, как прошлое осторожно постукивает в затылок.

— Ты как? Ничего не болит? — услышал я голос Фредерика, полный настоящей тревоги, и вернулся в реальность.

Малец кивнул, но глаза всё ещё блестели от шока.

И я шагнул — наконец. Не спеша, точно рассчитывая каждое движение. Мальчик стоял, оцепенев, будто боясь, что сейчас его будут ругать, а Фредерик просто чуть склонился к нему, все еще удерживая за локоть.

— Где твои родители? — мягко, почти шепотом проговорил он, проверяя взглядом лицо ребёнка.

Тон был совсем не тот, что обычно — без бравады, без язвительности. В нём звучала почти родительская забота, от которой мне вдруг стало трудно определить, что именно кольнуло внутри. Может, это был отголосок той сцены в Париже.

Я подошёл ближе. Крейбург ещё не заметил меня.

Пакет, который выронил мальчик, лежал в стороне — лёгкий, бумажный, с чем-то детским внутри: мелкая игрушка и батончик. Я молча поднял его и выпрямился.

Фредерик только тогда повернул голову и заметил меня рядом.

Его глаза на секунду расширились — не от страха, нет, — от неожиданности. Как будто он так погрузился в ситуацию, что забыл, что я вообще существую.

Я молча протянул ему пакет. Или, точнее, не ему — ребёнку. Он взял, неуверенно кивнул, а Фредерик ещё раз посмотрел на меня. Дольше, чем нужно было. В его взгляде было что-то... лишённое обычного высокомерия.

Мальчик, всё ещё сжимая в ладони пакет, попытался что-то сказать — губы чуть дрогнули, словно он хотел поблагодарить, но слова застряли где-то в горле. Он лишь посмотрел на Фредерика снизу вверх — взгляд полный растерянности, благодарности и того странного, безмолвного доверия, что бывает только у детей.

— Я… — начал он, но в ту же секунду чей-то голос вскрикнул:

— Эн! Господи, Эн!

Сбоку, почти бегом, появилась женщина — молодая, в пальто нараспашку, с сумкой, соскальзывающей с плеча. Глаза её метались в панике, пока не остановились на сыне. Она подскочила, схватила его за плечи и опустилась на колени.

— Почему ты убежал? Что случилось? Ты в порядке?

Мальчик обернулся к ней и чуть заметно кивнул.

— Всё хорошо… он помог.

Женщина подняла глаза на Фредерика. Секунда — и в её взгляде проскочила и тревога, и облегчение. В ней всё ещё бился страх, но он медленно утихал.

— Спасибо вам, — сказала она, выпрямляясь. Голос дрожал, но была в нём искренность. — Я на секунду отвернулась, он сорвался… Простите, если…

— Всё в порядке, — тихо ответил Фредерик, отступив на шаг. — Он просто испугался. Ничего страшного.

Женщина снова поблагодарила, обняла сына и, взяв его за руку, повела прочь, быстро, будто желая как можно скорее выбраться из неловкой сцены. Мальчик, оборачиваясь через плечо, ещё раз взглянул на Фредерика — коротко, серьёзно, будто взрослый.

И тот, кто ещё пару минут назад разыгрывал из себя ленивого циника с бабл ти в руке, стоял молча, чуть склоняя голову в ответ.

А потом он выдохнул — еле заметно. И отвернулся.

Когда женщина и ребёнкок свернули за угол, стало ощутимо тише. Как будто вместе с ними ушло что-то значительное — не шум, не движение, а сама причина находиться здесь. Я стоял неподвижно, глядя на стекло, в котором ещё секунду назад отражались их силуэты.

Позади раздался характерный, лёгкий стук — пальцы Фредерика постукивали по перилам. Нервно? Вряд ли. Он был из тех, кто постукивает не от волнения, а ради ритма, который ему удобно навязать.

Я обернулся. Он стоял в своём обычном кривом равновесии, будто устал держать спину прямо, но не позволял себе развалиться. Улыбка — больше ухмылка — и взгляд, не столько смотрящий, сколько сканирующий.

— Скажите, Тэд, — произнёс он, слишком спокойно, как человек, давно придумавший, что сказать, и терпеливо ждавший нужной паузы. — А вы никогда не думали попробовать себя в стендапе?

Я вскинул брови. Вопрос был неожиданным, но не по-настоящему странным — скорее бессмысленным, как большинство его фраз.

— Нет, — ответил я. — Почему спрашиваете?

— Просто показалось, — протянул он. — У вас такое... лицо. Как будто все шутки мира уже умерли, и вы были на их похоронах.

Я не ответил. Он, похоже, этого и не ждал — только хмыкнул, как будто рассмешил сам себя. Его способ общения — эта постоянная усмешка, лукавство без искренности — раздражали. Не потому что он был груб. А потому что всегда говорил чуть ниже пояса.

— Мне казалось, вы предпочитаете более содержательные разговоры, месье, — сказал я.

— Да кто их не предпочитает? — отмахнулся он. — Но иногда, Тэд, наблюдать за вами — всё равно что смотреть моноспектакль в чёрной комнате. Очень глубокий, уверен. Только зритель всё равно засыпает.

Я выдохнул через нос. Сдержанно.

— Вы бы и там нашли, к чему придраться.

— Может быть, — согласился он неожиданно мягко. — Но согласитесь, критиковать — иногда единственный способ почувствовать, что ты существуешь.

На секунду — всего на секунду — его взгляд изменился. В нём не было насмешки. Что-то ускользающее, почти человеческое.

— Если бы я вас не знал, — сказал я, — мог бы подумать, что вы только что извинились.

Он усмехнулся, но не язвительно — как будто сам удивился этому повороту.

— Я не настолько театральный, Тэд. И вы не настолько наивны, чтобы поверить, что я извиняюсь. Я просто... стараюсь разговаривать, вот и всё.

Он шагнул к выходу. Я пошёл рядом.

Мы не говорили больше, но в этом молчании уже не было прежней натянутости. Фредерик оставался собой — с его усталой бравадой и острой манерой касаться больного места. Но в его тоне появилось что-то другое — не уважение, нет. Просто... меньше показного презрения. Или мне так кажется?

Глава 3. Все под контролем

Фредерик Крейбург

На выходе автоматические двери заскользили в стороны с ленивым шипением — будто устали открываться перед нами. Воздух снаружи был прохладнее, чем я ожидал. Остатки дневного зноя почти выветрились, и сквозняк, пробежавший по парковке, пах бетоном и чем-то металлическим.

Я чуть передёрнул плечами, но пальто не застегнул.

Позади — почти неслышные шаги. Тэд держался на расстоянии — в шагах трёх. Не навязчиво, но стабильно, как будто привязанный ко мне на длинный, невидимый поводок. Он был там не для разговора и уж точно не из желания сопровождать. Просто тень. Большая, мрачная тень с прямой спиной и лицом, которое не шелохнулось, даже когда ветер ударил резче.

Интересно, у него вообще бывают мимические мышцы?

Я позволил себе короткий взгляд через плечо. Всё то же лицо. Даже волосы не шевельнулись. Слишком плотные, слишком причесанные. Чёрный пиджак сидел на нём как броня, ни одной складки. Его миндалевидные, почти чёрные глаза методично сканировали пространство вокруг нас. И он шёл за мной, будто мы оба шпионы, только он — из скучного, но опасного отдела.

Взгляд Тэда теперь задерживался на мне на долю секунды дольше, чем требовала простая профессиональная необходимость. Как будто после моей глупой откровенности он увидел что-то, что не должен был видеть. «Критиковать — иногда единственный способ почувствовать, что ты существуешь». Чёрт.

Я резко повернул голову, поймав его на этом взгляде.

— Вам не надоело? — спросил я, намеренно грубо.

Тэд даже бровью не повёл.

— Надоело что?

— Вот это. — Я размашисто жестикулировал, не сбавляя шаг. — Вечно ходить за мной, как тень.

— Это моя работа.

— Да ладно, — я фыркнул, чувствуя, как раздражение поднимается где-то в груди. — Даже у самых преданных овчарок бывают выходные.

Его глаза — эти чёрные, бездонные глаза — медленно повернулись ко мне. В них мелькнуло что-то... почти насмешливое.

— Вы сравниваете себя с овцой?

Я резко остановился, ощущая, как по спине пробежала горячая волна.

— Сравниваю вас с собакой, — прошипел я, намеренно подчёркивая вежливое обращение.

Тэд не ответил.

Я сунул руки в карманы.

Парковка была почти пуста. Пара машин щёлкнули сигналками вдалеке, где-то завёлся мотор. Лужи от недавней мойки дороги отражали небо, как треснувшее стекло. Я шёл не спеша, подбирая темп, который казался естественным. Не хотелось, чтобы он ускорился — и не хотелось, чтобы он подумал, что я жду.

Когда мы приблизились к машине, в кармане завибрировал телефон. Я достал его, не останавливаясь. Экран мигнул:

Гэри: «Ещё раз повторяю, чтобы ты не вздумал сегодня острить. Эти люди вкладывают серьёзные деньги. Ты же взрослый. Веди себя соответственно.»

Семь минут назад мы говорили по телефону. Семь. Удивительно, как человек может доверять тебе миллионы и не доверять ни одному твоему слову.

Я вздохнул — едва заметно, почти для себя. На экране отразилось моё лицо. Идеально ухоженное, с лёгкой усталостью под глазами, которую я научился носить с достоинством. Молодое. Может, даже слишком.

Я повернул голову. Тэд стоял чуть сбоку. На лице — всё тот же камень. Но поймав мой взгляд, он молча достал ключи от машины. Его длинные пальцы ловко перебрали металлические брелоки.

Бывают люди, на которых одежда садится. А бывают — те, кто надевает её, как часть униформы, и становится ею. У Тэда всё выглядело как с витрины, но не с той, что у входа. С той, что в тени. Там, где всё строго, практично, не для любопытных глаз.

Тэд разблокировал машину одним чётким движением — короткий сигнал, мигнувшие огни. Затем, не говоря ни слова, открыл мне дверь. Ни взгляда, ни жеста, будто это было не для меня, а по какой-то невидимой инструкции, встроенной в его ДНК.

Я сел, не торопясь, с демонстративным благородством, как будто входил в ложу театра, а не в чёрный, невзрачный внедорожник.

Дверца закрылась за мной мягко, но с ощущением окончательности. Щёлк — и я уже в капсуле. Пространство сжалось вокруг: кожа сидений, экран навигатора, запах чего-то чистого и холодного, почти больничного.

С другой стороны машины — шаги, затем ещё один щелчок. Тэд сел за руль, точно, без суеты. Вёл он, как всё остальное — безэмоционально, с военной точностью. Включил навигатор, быстро ввёл адрес и нажал «поехали».

Я пристегнулся, немного резче, чем нужно было. Пластик ремня ударил по металлу с лишним звуком. Он только после этого подтянул свой — бесшумно.

Машина сдвинулась с места.

Я чувствовал, как пальцы на правой руке дрожат совсем чуть-чуть. Подушечки цеплялись за край кармана, будто пытались спрятаться. От холода. Или нет. От этого самого всё под контролем, которое трещало где-то в глубине черепа. Я сделал глубокий вдох.

В зеркало заднего вида мелькнули его глаза. Мимолётный взгляд — краем, почти случайно. Но достаточно, чтобы понять: он заметил.

И тогда — впервые — он заговорил первым без причины.

— Волноваться — не стыдно, месье.

Никакой интонации. Ни мягкости, ни назидания. Просто констатация. Как «дождь пошёл» или «у вас на щеке пятно».

Я повернулся к нему. Не резко — скорее из удивления.

Он не смотрел на меня. Глаза были на дороге. Руки на руле. Всё было так, как должно быть. И всё же в этом «месье», произнесённом на «Вы», но с таким утомлённым равнодушием, как будто он называл кота по кличке, — было что-то... странно человеческое.

Я усмехнулся. Насмешливо, почти рефлекторно, как от укола.

— Я не волнуюсь, — сказал я. Слишком быстро.

Он ничего не ответил.

Машина ехала плавно, будто скользила по воздуху. Ни одного толчка, ни единого звука подвески — будто этот чёрный монстр был не машиной, а продлением воли Тэда. В его руках даже механика казалась дисциплинированной.

День ещё держался на небе, но свет начинал понемногу выцветать. Солнце не садилось — оно будто отдалялось, становясь тонким, тусклым пятном в мутноватом стекле облаков.

Тэд молчал. Я тоже. Мне не хотелось быть тем, кто первым заговорит — особенно после того, как он позволил себе это:

«Волноваться — не стыдно, месье.»

Вот уж действительно, не та фраза, которую ожидаешь от человека, способного застрелить кого-то и потом уехать, не нарушив ПДД.

Но почему-то в ней не было презрения. Ни сочувствия, ни участия — но и не презрения. А это уже, знаете ли, само по себе редкость.

Я поймал себя на том, что сижу чересчур прямо. Подтянуто, как в школе перед директором. Спина не касается кресла — будто в этом есть какой-то принцип. Абсурд. Но я не стал меняться. Даже внутри — тем более.

Мы свернули с широкой улицы на узкий подъездной путь. Колёса глухо прошуршали по гравию. Прямо по курсу возвышалось здание — чёрный прямоугольник стекла и камня, утопленный в бетонной чаше внутреннего двора. Современное, строгое, будто вырезанное из архитектурного каталога под названием «Доверие и инвестиции». Ни одного лишнего сантиметра, ни намёка на сентиментальность.

Тэд припарковался аккуратно, между белых линий, впритык к бордюру. Он не оглянулся, не сделал ни одного лишнего движения. Просто глушение мотора, щелчок ручника — и ремень соскользнул у него с плеча. Быстро, точно, с характерным щелчком. Он вышел, захлопнул дверь, обогнул машину, и через секунду дверца рядом со мной отворилась.

Я отстегнул ремень медленно, демонстративно, будто давая понять, что вылезаю не потому, что мне велели, а потому что сам так решил. Затем выбрался наружу, не торопясь, и сразу же почувствовал, как прохлада цепляется к шее.

Пальцы нащупали ворот водолазки — подправил его лениво, с тем налётом театральности, который я всегда старался сохранять в такие моменты. Поверх — пальто. Его тоже стоило привести в порядок. На публике небрежность не прощают, даже если она выглядит как стиль.

Тротуар перед зданием был выложен светлым камнем, от которого отражался размытый свет солнца — уже не яркий, но ещё способный слепить, если посмотреть в лужу под ногами. Я шёл спокойно, с тем чуть-чуть растянутым шагом, который казался ленивым только на первый взгляд.

Стеклянные двери сработали без звука, и едва мы ступили внутрь — прохладный, слишком сухой воздух кондиционеров ударил в лицо, — как к нам тут же направилась девушка. Молодая, с идеально собранными волосами, в строгом сером костюме и с планшетом, зажатым в руках, будто с ним она чувствовала себя чуть увереннее.

Карие глаза расширились, стоило ей меня узнать.

— Месье Крейбург! — поспешно улыбнулась она, чуть сбивчиво поправляя стопку бумаг под планшетом. — Мы вас уже ждём. Финансисты собрались минут десять назад.

— Мадемуазель, — я кивнул, позволив себе дежурную, ненавязчивую улыбку. Та, что говорит: «Да, вы правы, я именно он, и мне нет нужды в скромности». Имя её я, разумеется, не помнил, но зачем портить момент?

Она, кажется, не обиделась. Только бегло пробежалась взглядом по планшету — и тут её взгляд скользнул в сторону, за моё плечо. На Тэда.

Брови у неё чуть поползли вверх.

— А это… ваш сопровождающий?

Я едва не усмехнулся. Сопровождающий. Как будто он носит за мной косметичку или держит плакат с моим именем в аэропорту.

Я едва не усмехнулся. Сопровождающий. Как будто он носит за мной косметичку или держит плакат с моим именем в аэропорту.

— Телохранитель, — сообщил Тэд прежде, чем я успел что-либо съязвить. Его голос был сух и вежлив до оскорбительности.

Девушка быстро кивнула, будто поняла, что надавила куда не стоило.

— Понятно. Просто… не ожидала, что у вас будет охрана.

— Жизнь полна сюрпризов, — сказал я, и в голосе прозвучал едва заметный сарказм, который, уверен, был заметен только одному человеку.

И он, конечно, заметил.

Тэд метнул в мою сторону взгляд — короткий, но достаточный. «Хватит».

Девушка тем временем провела пальцем по экрану.

— Вас ждут на четвёртом этаже, зал переговоров «Лазурный». Лифты — направо от стойки регистрации.

— Благодарю, — я снова кивнул, уже делая шаг, как вдруг ощутил лёгкое, почти вежливое прикосновение к локтю. Тэд.

Я остановился, а он повернулся к девушке:

— Другие выходы с этажа есть?

Голос его был ровным и не требовал повтора. Девушка замерла — на долю секунды — и кивнула.

— Да, конечно. Пожарные лестницы в обоих концах коридора.

Тэд удовлетворённо кивнул. Всё по плану, всё в схеме.

Я закатил глаза — в полсилы, конечно, чтобы ресницы не спутались.

— Вы уже планируете, как меня эвакуировать? Или просто любите просчитывать каждый поворот?

— И то, и другое, — ответил он, не меняясь в лице.

На этот раз я не стал отвечать. Девушка же, сбитая с толку нашей странной динамикой, слегка растерянно улыбнулась.

— Если вам больше ничего не нужно…?

— Нет, благодарю, — сказал я чуть теплее, чем следовало, исключительно из спортивного интереса: покраснеет ли.

Покраснела.

Быстро, по-настоящему. Щёки залило пятнами — неярко, но достаточно, чтобы заметить. Она опустила глаза к планшету, будто там внезапно появилась срочная задача, и сделала шаг в сторону, освобождая проход.

Я почувствовал лёгкое удовлетворение. Не от флирта — это было бы слишком примитивно. От предсказуемости. Мир оставался в рамках, где реакции были простыми: улыбка вызывает смущение, власть — подчинение. Всё ещё работало. Даже в таких мелочах.

Тэд стоял рядом. Почти вплотную. Его лицо не изменилось ни на миллиметр, но… я заметил.

Он смотрел не на девушку. Не на меня. Просто скользнул взглядом в сторону, где-то мимо. Как будто покрасневшее лицо перед ним было не сценой, а шумом — неважным, но зафиксированным. Его подбородок сдвинулся на доли миллиметра. Почти как реакция. Почти.

Мы двинулись вперёд. Шаги по каменному полу звучали глухо. Холл остался позади, воздух стал суше, тише. Пространство сузилось, расправляясь вверх — как тоннель, где всё, кроме цели, не имеет значения.

В углу — лифт. Я нажал кнопку, и дисплей мигнул.

Ждали молча.

Лифт пришёл почти сразу. Двери разошлись — глухо, без свиста. Я вошёл первым. Повернулся — он уже стоял внутри. Ближе, чем обычно. Пространство вынудило.

Механизм закрыл нас внутри. Капсула. Без зеркал. Только свет, кнопки и металл.

Я вдруг осознал, как слышен каждый звук. Вентиляция. Щелчок лифта на втором этаже. Моё дыхание. Моё сердце. Тэд же не издавал ни одного из них. Он просто был.

В профиль — он выглядел почти пугающе собранным. Как будто даже черты лица были организованы под задачу. Скулы — под углом. Нос — прямой, точный. Ни одной размытой детали. Как оружие, спроектированное не для красоты.

Я перевёл взгляд на цифры — 3. Ещё немного.

Четвёртый этаж встретил нас полутемнотой и тишиной. Свет — направленный, локальный. Ни одного лишнего люмена. Пространство знало свою цену.

Коридор уходил вперёд, длинный, с застеклёнными перегородками. Плотный, выстроенный — как шахматная доска, где фигуры уже расставлены, но игра ещё не началась.

Я не стал ждать — пошёл первым. Шаги мои звучали гулко, отражаясь от стекла и металла.

Проходя мимо одной из перегородок, я уловил отражение. Момент — но точный. Мы шли синхронно, как две версии одного человека. Только я — внешний, живой, с трещинами. А он — глянцевое повторение, чуть тусклее, чуть опаснее. Без искажений. Без слабости.

У зала с хромированной табличкой «ЛАЗУРНЫЙ» я замедлил шаг.

Свет отражался от букв, как от лезвия.

Рука потянулась к ручке, но на миг остановилась.

Я вдохнул. Глубоко. И только потом толкнул дверь вперёд.

Дверь зала отворилась с небольшим усилием и закрылась за нами с тихим щелчком, отрезая последние следы холла с его мягким освещением и ненужными людьми. Внутри пахло кофе, дорогим деревом и чем-то стерильным — будто здесь не просто обсуждали деньги, а проводили хирургические операции над счетами.

За длинным стеклянным столом сидели трое. Двое мужчин в строгих костюмах, с лицами, которые даже не пытались выглядеть дружелюбными, и одна женщина — её тёмно-синий блейзер кричал о том, что она здесь главная, даже если формально это было не так.

Я привычно расправил плечи, позволив губам растянуться в улыбке, которую годами оттачивал перед камерами. Не слишком открыто, не слишком натянуто — ровно настолько, чтобы казаться уверенным, но не самодовольным.

— Месье, мадам, добрый вечер.

Женщина — мадам Леско, если я правильно помнил из бумаг Гэри — кивнула первой.

— Месье Крейбург. Рады, что вы смогли присоединиться.

Её голос был ровным, без намёка на эмоции. Деловой. Практичный. Мне это нравилось даже больше, чем фальшивое радушие.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как Тэд остаётся сзади, растворяясь где-то на границе моего периферийного зрения.

— Простите за опоздание, — соврал я. Мы приехали вовремя.

— Ничего страшного, — ответил один из мужчин — лысый, с тяжёлым взглядом. — Ваш менеджер не предупреждал, что вы будете с сопровождением.

Его глаза скользнули за мою спину. К Тэду.

— Гэри, видимо, забыл сказать, — сухо сказал я, не оборачиваясь.

— Охрана? — уточнила мадам Леско, подняв бровь.

— Телохранитель, — поправил я.

— Надеюсь, не из-за нас, — усмехнулся второй мужчина — тот, что помоложе, с острыми скулами и слишком белыми зубами.

Я заставил себя рассмеяться, хотя в горле уже запершило от раздражения.

— О, нет. Просто в последнее время слишком много... энтузиастов.

Лёгкая ложь. Но они купились. Или сделали вид, что купились.

Мадам Леско жестом пригласила меня сесть. Я опустился в кресло, ощущая, как холодный кожзам прилипает к ладоням.

— Итак, — начала она, открывая папку перед собой. — Ваш заказчик настаивает на съёмках в фонтане. В ноябре.

— Да, — кивнул я, стараясь не скрипеть зубами.

— Это безумие, — заявил лысый.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулаки под столом.

— Возможно. Но это безумие продаётся.

— Продаётся ваше лицо, — поправила мадам Леско. — А не пневмония.

Я усмехнулся, хотя в висках уже стучало.

— Тогда считайте это дополнительным экстримом. Люди обожают, когда красивые вещи страдают.

Молодой мужчина фыркнул.

— Вы говорите, как будто это реалити-шоу.

— А разве нет? — Я нарочно наклонился вперёд, позволяя голосу стать чуть тише, чуть интимнее. — Вся реклама — это спектакль. Просто в этом случае зрители увидят не только продукт, но и то, как далеко я готов зайти ради него.

Мадам Леско задумалась. Я видел, как её взгляд скользит по бумагам, оценивая цифры, риски.

— Женская фигура. Мариэль Жанвье. Почему именно она?

Гэри не предупреждал, что этот вопрос всплывёт. И, чёрт возьми, я не знал ответа.

— Она... подходит, — выдавил я.

— Подходит? — Лысый едва не рассмеялся. — Это всё, что вы можете сказать?

Я почувствовал, как по спине пробежала холодная игла. Где-то сзади Тэд, должно быть, заметил моё напряжение — я услышал, как он едва слышно переступил с ноги на ногу.

— Она профессиональна, — начал я, медленно, выигрывая время. — У неё есть имя. И...

И тут я поймал взгляд мадам Леско. И понял, что она видит. Видит, что я вру. Видит, что понятия не имею, почему выбрали именно Мариэль.

— И заказчик её хочет, — резко закончил я.

Тишина.

Потом мадам Леско отложила бумаги.

— Месье Крейбург, — сказала она мягко. — Мы не дети. Если это чья-то капризная любовница — скажите прямо.

Я замер.

— Это не так, — соврал я.

— Тогда почему?

Пальцы сами собой начали постукивать по столу. Раз-два. Раз-два. Я чувствовал, как взгляд Тэда жжёт мне затылок.

— Потому что она... — Я замолчал. Потом резко выдохнул. — Потому что у неё нужный тип внешности. Холодный. Как лёд. Контраст с моим.

Лысый хмыкнул.

— И это всё?

— Нет, — я вдруг разозлился. — Ещё потому что заказчик сказал «прыгай», а я спросил «как высоко». Устраивает?

Вновь тишина.

Потом мадам Леско неожиданно улыбнулась.

— Наконец-то честность.

Я сжал зубы.

— Так вы даёте деньги или нет?

Она обменялась взглядами с коллегами.

— Дадим. Но при одном условии.

Я насторожился.

— Какое?

— Вы не заболеете. Ни до, ни после. Иначе это провал.

Я рассмеялся — на этот раз искренне.

— О, не волнуйтесь. Я же не просто красивое лицо.

— Надеюсь, — сказала она.

И в её глазах я прочитал то, что она не сказала вслух:

Потому что если вы провалите это — ваше лицо больше никого не спасёт.

— Подождите, — внезапно сказал лысый финансист, отрываясь от документов. — Гэри вчера упоминал, что они разрабатывают систему подогрева воды для фонтана. Разве это не решает проблему с переохлаждением?

Молчание.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжали край стола. Гэри не говорил мне ни слова.

Мадам Леско медленно повернулась к коллеге.

— Вы знали об этом и не сказали сразу?

Лысый развёл руками.

— Я думал, это очевидно! Кто же будет снимать в ледяной воде без подогрева?

— Очевидно?! — второй мужчина, тот, что с белыми зубами, резко откинулся в кресле. — Мы все это время обсуждали риски пневмонии, а вы просто сидели и молчали?

Я чувствовал, как взгляд каждого из них теперь прилип ко мне: Почему я не сказал? Почему не воспользовался этим?

— Месье Крейбург? — мадам Леско приподняла бровь. — Вы знали об этом механизме?

Ложь или правда?

Я усмехнулся — чуть резче, чем нужно.

— Конечно, знал.

— Тогда почему не упомянули сразу? — белые зубы сверкнули в недовольной ухмылке.

Потому что я впервые об этом слышу, чёрт возьми.

— Потому что это техническая деталь, — я лениво пожал плечами, будто это было неважно. — Вы же не спрашиваете, какой клей используют для моего макияжа, чтобы он не течёт. Главное — результат.

Мадам Леско прищурилась.

— Но это меняет всё.

— Не совсем, — я намеренно расслабился в кресле, хотя спина была напряжена как струна. — Да, вода будет теплее. Но зрители-то этого не узнают. Для них я всё равно буду героем, который стоял в ледяном фонтане ради искусства.

Лысый фыркнул.

— Искусства? Вы говорите о рекламе духов.

— А разве это не одно и то же? — я улыбнулся, но в глазах уже загорелся знакомый огонёк. Раздражение. Оно всегда выручало, когда не хватало аргументов.

Мадам Леско вздохнула и откинулась в кресле.

— Ладно. Если подогрев есть — это снимает часть возражений.

— Но не все, — встрял белые зубы. — А что насчёт второй модели? Она тоже будет в тепле?

Я почувствовал, как под столом нервно дёргается нога.

— Конечно, — сказал я, хотя понятия не имел.

Вы уверены?

— Абсолютно.

Ложь.

Мадам Леско сложила руки перед собой.

— Месье Крейбург, вы понимаете, что если что-то пойдёт не так — убытки будут на вас?

Дрожь в пальцах. Я сжал их в кулак.

— Когда что-то идёт не так — это всегда на мне.

Она кивнула.

— Хорошо. Мы согласны.

Я не расслабился. Ещё нет.

— Но, — она подняла палец, — если хоть один из вас заболеет — контракт разорвётся. Без компенсаций.

Вот и всё. Ловушка.

Я улыбнулся, будто это было не страшно, а забавно.

— Не волнуйтесь. Я даже не чихну.

— Надеюсь, — сказала она.

И в её глазах я прочитал то, во что сам не верил:

"Ты не провалишь это."

А где-то за моей спиной, в тени, Тэд молча наблюдал.

И, кажется, понимал всё лучше меня.

— Тогда, если все вопросы исчерпаны... — Мадам Леско закрыла папку перед собой с мягким, но окончательным щелчком.

Я не сразу встал. Пальцы все еще слегка дрожали, и мне нужно было хотя бы три секунды, чтобы убедиться, что они не выдадут меня, когда я обопрусь о стол.

— Благодарю за ваше время.

Мой голос прозвучал ровно — ни капли высокомерия, ни намёка на раздражение. Чистая, отполированная вежливость.

Лысый финансист кивнул, уже погружаясь в документы. Белые зубы ухмыльнулся:

— Надеюсь, в следующий раз вы сразу будете рассказывать про все подогревы, месье Крейбург.

Я заставил уголок рта дрогнуть в подобии улыбки.

— Обещаю, если вы сразу будете спрашивать.

Мадам Леско подняла бровь, но ничего не сказала. Просто протянула руку для прощания. Её ладонь была сухой и прохладной — как будто она вообще не способна нервничать.

Я пожал её, ровно настолько сильно, чтобы не показаться слабым, но и не переиграть.

— До встречи на съёмках.

— До встречи.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как Тэд отрывается от стены и движется за мной. Его шаги были бесшумны — если бы не лёгкий скрип кожаного ремня, я бы вообще не понял, что он идёт.

Дверь закрылась за нами.

Коридор.

Я сделал пять шагов, десять — и только тогда позволил себе резко выдохнуть.

Гэри не сказал. Гэри, который твердил мне «не провались», забыл упомянуть целую систему подогрева. Почему?

Я не обернулся к Тэду. Не спросил его мнения, потому что меня оно не волновало.

Вместо этого я достал телефон и одним движением набрал Гэри.

— Абонент временно недоступен.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках застучало.

— Прекрасно.

Я выключил экран телефона резким движением большого пальца и зажал холодный прямоугольник в ладони. Металлический край впился в кожу, но я даже не моргнул.

Два шага.

Три.

Кнопка вызова лифта была матовой, почти неотличимой от стальной панели стены. Я ткнул в нее указательным пальцем, ощущая, как подушечка прилипает к холодной поверхности. Оранжевый свет загорелся — тусклый, равнодушный.

Лифт прибыл почти мгновенно. Глухой щелчок, затем мягкий звук раздвигающихся дверей. Я вошел первым, автоматически повернувшись лицом к дверям.

Тэд последовал за мной, его плечо на мгновение оказалось в сантиметре от моего. Он нажал кнопку первого этажа — точным, отработанным движением, без лишнего усилия.

Двери закрылись.

Тишина.

Я смотрел на цифры над дверью.

4...

3...

Каждый этаж отмечался почти неслышным щелчком. В углу кабины горела синяя лампочка аварийной связи — крошечный огонек, мерцающий в такт моему пульсу.

Телефон в руке нагрелся. Я переложил его в другую ладонь, ощущая, как пот проступает между пальцами.

2...

1...

Лифт остановился с едва заметным толчком. Прежде чем двери открылись, я успел заметить, как Тэд напрягся — его плечи стали чуть жестче, подбородок приподнялся на миллиметр.

Отработанный рефлекс.

Двери разъехались.

Холл первого этажа был пуст — только охранник у стойки что-то печатал на компьютере. Наши шаги гулко отдавались по мраморному полу, когда мы шли к выходу.

Я намеренно замедлил шаг у стеклянных дверей, давая Тэду возможность выйти первым и проверить территорию.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо, когда я вышел на улицу. Где-то вдали гудел мотор мотоцикла, но парковка перед зданием была пуста.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются влажным ноябрьским воздухом.

Гэри все еще не выходил на связь.

Сингапур.

Инвесторы.

И подогрев в фонтане, о котором я узнал последним.

Я закусил губу, чувствуя, как нарастает знакомая тяжесть в груди — та, что всегда появлялась, когда контроль ускользал из рук.

Мы двинулись по бетонной дорожке, огибающей здание. Моя обувь глухо стучала по мокрому покрытию, оставляя едва заметные следы на влажном бетоне.

Я украдкой взглянул на часы. 18:47. Встреча заняла меньше времени, чем я ожидал, несмотря на все проволочки. Гэри бы гордился - если бы вообще удосужился ответить на звонок.

— Вы что-то забыли, месье? — неожиданно раздался спокойный голос Тэда.

Я остановился, обернулся. Он стоял, слегка наклонив голову, его черные глаза внимательно изучали мое лицо.

— Нет. Почему?

— Вы обернулись к зданию три раза за последнюю минуту, — констатировал он.

Я сжал челюсти. Чёрт, он прав. Я даже не заметил, как мой взгляд сам тянулся назад, к тёмным окнам четвёртого этажа, где всего несколько минут назад решалась моя финансовая судьба.

— Просто проверяю, не забыл ли там своё достоинство, — процедил я, поворачиваясь и ускоряя шаг.

Тэд не ответил. Но в его молчании я уловил что-то новое — не привычное равнодушие, а скорее... понимание? Нет, быть не может.

Мы свернули за угол, и перед нами открылся вид на другую часть парковки. Наша чёрная машина стояла вдалеке, под одиноким фонарем, чей свет дрожал в лужах. Ветер усилился, и я невольно втянул голову в плечи.

Тэд, как всегда невозмутимый, вынул ключи из кармана. Металл блеснул в его руке, когда он нажал на кнопку разблокировки. Машина ответила коротким гудком, и фары мигнули, освещая наш путь на последних метрах.

Я потянулся к ручке двери, но Тэд оказался быстрее. Его движение было настолько плавным, что я едва успел среагировать, когда дверь уже открылась передо мной.

— После вас, — произнес он с той же бесстрастной вежливостью, с какой, должно быть, предлагал сигарету перед расстрелом.

Я фыркнул, но сел в машину. Вспылил — и напрочь вылетело из головы, что до этого он также поступил. Достоинство-то действительно забыл.

Тэд как ни в чем не бывало закрыл за мной дверь с тихим, но окончательным щелчком, словно запечатывая меня в этом металлическом коконе до лучших времен.

Через пару секунд он занял место за рулем. Двигатель завёлся с первого раза — тихий, ровный гул, больше похожий на мурлыканье огромного зверя, чем на работу механизма.

Я откинулся на сиденье и прикрыл глаза. В голове снова всплывали слова финансистов — их сдержанные, почти насмешливые взгляды, едкие реплики, этот грёбаный подогрев, о котором никто не потрудился упомянуть… Желудок болезненно сжался. Один тост утром, потом этот дурацкий бабл-ти — и всё. Неудивительно, что раздражение накрывает с головой. Пусто внутри. Во всех смыслах.

Тэд Солтер

Я пристегнулся механическим движением, привычным до автоматизма. Ремень мягко лег на плечо, защелкнулся с тихим щелчком. Пальцы уже потянулись к навигатору, когда Крейбург резко повернулся ко мне.

— Chez Grand-Mère, — сказал он, словно бросая вызов.

Я замер, оценивая его взгляд. Серые глаза, чуть суженные, длинные ресницы, которые он, кажется, даже не красил — просто такие от природы. Медовый блонд волос, выбивающийся из-под воротника пальто, выглядел неестественно ярким в тусклом свете салона.

— Вы уверены? — спросил я, хотя прекрасно знал, что не имею права отказывать.

— Абсолютно. — Он откинулся на сиденье, раздраженно щелкая ногтем по стеклу телефона. — Во-первых, я голоден. Во-вторых... — Его губы искривились в саркастичной полуулыбке. — Вы не ели весь день. Если вы упадете в голодный обморок, кто меня защитит?

Я сжал руль. Если бы он знал.

— Как скажете, месье.

Навигатор загрузил маршрут. 12 минут. Крейбург не пристегнут.

Я повернулся к нему, намеренно медленно, давая ему шанс заметить и исправиться самому. Но он уставился в окно, будто внезапно заинтересовался проезжающим грузовиком.

Пришлось наклониться.

Он вздрогнул, когда моя рука потянула ремень через его грудь. Замер. Не отстранился, но и не помог. Просто сидел, слегка приподняв подбородок, будто боялся, что случайно коснется меня.

Ремень защелкнулся.

Я успел заметить, как его лицо изменилось — на секунду стало моложе, почти беззащитным. Потом снова стало холодным.

— Поехали, — сказал он, и в голосе снова появились привычные нотки высокомерия.

Я нажал на газ.

Chez Grand-Mère был хорошим выбором. Не особо дорогим, не кричащим. Именно то место, где можно было остаться незамеченным, даже будучи Фредериком Крейбургом.

И, что важнее, там были затемненные окна.

Я почувствовал, как в горле пересыхает, и сжал руль сильнее.

12 минут.

Я справлюсь.

Двигатель работал почти бесшумно, лишь легкая вибрация через руль напоминала, что машина движется. Я сосредоточился на дороге, но все равно слышал его.

Слишком хорошо слышал.

Крейбург перебирал что-то в кармане — вероятно, тот самый телефон, через который он так и не сумел дозвониться до Гэри. Пластик постукивал о металлический корпус, ритмично, как отсчет секунд. Потом он вздохнул, чуть резче, чем нужно, и откинулся на сиденье.

Его сердце билось быстро — не учащенно, но неровно. Я мог различить каждый удар даже сквозь шум двигателя. Сто ударов в минуту, легкая аритмия от стресса.

Он пошевелился, поправил воротник пальто. Ткань зашуршала, а его дыхание на секунду замерло, будто он ловил себя на том, что делает слишком много движений. Потом снова выдох, чуть глубже, с легким дрожанием на конце.

Я не смотрел в его сторону. Но знал, что он сейчас подпер подбородок рукой, уставившись в окно, и его пальцы слегка постукивают по собственному локтю. Беспокойство, которое он никогда не признал бы вслух.

Навигатор молчал. Дорога пустела — мы выезжали из делового квартала, и уличные фонари стали реже. Свет мелькал в салоне, на секунду освещая его профиль: острый подбородок, длинные ресницы, тень от носа, падающая на верхнюю губу.

Он снова вздохнул и наконец убрал телефон в карман.

Тишина.

Только его сердце, его дыхание и едва уловимый запах парфюма — бергамот и что-то древесное, слишком дорогое, чтобы быть навязчивым.

Я прибавил скорость.

Chez Grand-Mère был уже близко.

Ресторан появился в поле зрения — неброское здание в старинном квартале, с вывеской, которая скорее напоминала антикварную табличку, чем ресторанный указатель. Я припарковался в пяти метрах от входа, между двумя старыми липами, чьи ветви скрывали машину от случайных взглядов.

Двигатель замолчал.

Я отстегнулся первым, одним движением. Дверь открылась беззвучно. Холодный воздух ударил в лицо, но я не моргнул.

Три секунды.

Взгляд скользнул по тротуару: пара прохожих в дальнем конце улицы, пожилая женщина с собачкой, молодой человек, уткнувшийся в телефон. Ничего подозрительного.

Я закрыл дверь и сделал полный круг вокруг машины — привычный маршрут, отработанный до автоматизма. Крейбург уже отстегивал ремень, когда я подошел к его двери и открыл её.

Он вылез, не глядя на меня, поправил пальто и тут же засунул руки в карманы. Его взгляд скользнул по вывеске ресторана, но никаких комментариев не последовало.

Он пошел к входу, не проверяя, следую ли я.

Я закрыл за ним дверь.

Машина тихо щелкнула, блокируясь.

Он не оглянулся.

Я не замедлился.

Дверь ресторана была тяжелой, дубовой, с матовой латунной ручкой.

Я опередил его на полшага и потянул массивную дверь на себя. Тяжелый дуб поддался с глухим скрипом, и сразу же —

— музыка.

Тихая, но отчетливая. Фортепианная мелодия, смешанная с приглушенными голосами. Для обычного человека — просто фоновый шум. Для меня — удар по вискам.

Голова мгновенно отозвалась тупой болью, будто череп сжали тисками. Я стиснул зубы, пропуская Крейбурга вперед, и тут же оценил пространство: справа — главный зал с полупустыми столиками, слева — узкий коридор, вероятно, ведущий к кухне.

— Этот столик, месье, — я едва коснулся локтя Крейбурга, указывая на уединенное место у дальней стены, рядом с неприметной дверью с табличкой "ISSUE DE SECOURS".

Он даже не спросил, почему именно там. Просто кивнул и пошел.

Я последовал, стараясь дышать ровно. С каждым шагом музыка становилась тише — мы удалялись от источника звука. К тому времени, как мы достигли столика, боль уже превратилась в терпимый фон, но в висках все еще пульсировало.

Крейбург снял пальто и повесил его на спинку стула, затем сел, спиной к стене, привычным движением — так, чтобы видеть весь зал.

Я занял место напротив, выбрав позицию, откуда был виден и вход, и запасной выход.

Официант уже направлялся к нам с меню.

Я разомкнул челюсти, заставив себя расслабить плечи, смотрел, как Крейбург берет меню, как его пальцы скользят по страницам, а его сердцебиение наконец замедляется до нормального ритма.

Тише.

Спокойнее.

Как ни странно, это помогало и моей головной боли.

Крейбург перелистывал меню с видом человека, который уже сто раз видел подобные блюда и все равно будет придираться. Его пальцы замерли на странице с пастой - что-то с трюфелями и сливочным соусом, если судить по мелькнувшей фотографии.

— Выбирайте быстрее, — он отшвырнул свое меню в мою сторону, не глядя. — Я оплачу. Или вам нужно, чтобы его сначала перевели с французского?

Я поймал летящие листы. Его сарказм был предсказуем, как утро после ночи.

Меню оказалось стандартным — первые страницы с закусками, потом основные блюда, десерты в конце. Я пробежался глазами по вариантам, выбирая наугад: томленый кролик с розмарином. Безразлично что.

— Я определился, — закрыл меню.

Крейбург фыркнул, но не стал комментировать. Он поднял руку, два пальца едва заметно щелкнули в воздухе. Официант тут же изменил траекторию, будто ждал этого сигнала.

— Месье готовы сделать заказ? — молодой человек слегка наклонился, блокнот наготове.

— Паста с лесными грибами в сливочном соусе, — Крейбург откинулся на спинку стула, даже не взглянув в меню. — И минеральная вода с лимоном. Без льда.

Его взгляд скользнул ко мне, брови слегка приподнялись — мол, твоя очередь.

— Томленый кролик с розмарином, — сказал я ровно. — И черный кофе.

Официант кивнул, записывая.

— Вино к ужину не желаете? — автоматически спросил он, прежде чем сообразил.

Крейбург усмехнулся — холодно, без веселья.

— Вы что, предлагаете мне нарушить закон? — он нарочито медленно достал ID-карту, положил на стол и провел пальцем по дате своего рождения: "03.04.2008". — Или, может, у вас есть специальное детское меню с соком в коробочке?

Официант побледнел.

— П-простите, месье, я не...

— Шутка, — Крейбург махнул рукой. — Просто принесите то, что заказали. Быстро.

Официант исчез быстрее, чем я успел моргнуть.

Фредерик потянулся к карте и ловким движением руки спрятал ее обратно во внутренний карман пальто,

— Кофе в семь вечера? — он прищурился. — Планируете бодрствовать всю ночь, охраняя мой сон?

Я не ответил.

Он и не ждал ответа.

Тишина снова легла между нами, пока за нашими спинами кипела жизнь ресторана — звон посуды, приглушенные голоса, далекий смех.

Время между заказом и подачей напитков блондин заполнил тем, что достал телефон и начал листать что-то одним пальцем, изредка задерживая взгляд на экране чуть дольше обычного. Его левая рука лежала на столе, пальцы время от времени постукивали по скатерти в такт далекой музыке — джазовому стандарту, звучавшему из колонок у барной стойки.

Каждый удар саксофона отзывался в моих висках тупой болью, но я лишь сильнее сжимал кулаки под столом, следя, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице.

Официант вернулся с подносом.

— Минеральная вода с лимоном для месье, — он поставил перед Крейбургом высокий бокал с двумя тонкими дольками цитруса, аккуратно опустившимися на дно. — И черный кофе для вас, месье.

Моя чашка оказалась слишком близко к краю стола. Я передвинул ее ровно на три сантиметра влево, ровно настолько, чтобы было удобно наблюдать и за входом, и за Крейбургом одновременно.

Он потянулся за бокалом, поднес его к свету, проверяя чистоту стекла, затем сделал небольшой глоток. Его горло слегка дрогнуло, когда вода коснулась губ — единственный признак того, что он наконец начал расслабляться.

Я не стал трогать кофе. Пар, поднимающийся от черной поверхности, был слишком густым, запах — слишком резким.

Фредерик заметил это. Его взгляд скользнул по моей нетронутой чашке, затем вновь устремился в окно, где за стеклом медленно сгущались сумерки.

Музыка сменилась — теперь это был фортепианный этюд, чуть тише предыдущей композиции, но от этого не менее раздражающий. Каждая нота впивалась в сознание, как игла.

Я перевел взгляд на часы.

19:23

Еда должна была появиться через семь минут.

Семь минут музыки.

Семь минут наблюдения за тем, как Крейбург пьет воду маленькими глотками, изредка проводя языком по губам, чтобы стереть каплю.

Семь минут молчания.

Я сжал челюсти и приготовился ждать. Но ждать не пришлось.

Фортепианная мелодия внезапно оборвалась на полуслове, оставив после себя звенящую тишину. В этой паузе его голос прозвучал особенно четко:

— Вы вообще когда-нибудь говорите первым? — Крейбург провел пальцем по краю бокала, все еще не глядя на меня. — Или в контракте прописано, что вы должны молчать, пока меня не попытаются убить?

Вода в его стакане дрогнула, когда он поставил его на стол чуть резче, чем нужно.

Я поднял взгляд от нетронутого кофе.

— В контракте много чего прописано.

— Например?

— Например, что я не должен отвечать на глупые вопросы.

Его губы дрогнули — почти улыбка, но не совсем.

— А вот это уже интересно. — Он наконец повернулся ко мне, облокотившись на стол. — Значит, вы умеете не только констатировать очевидное вроде «волноваться не стыдно»?

Музыка заиграла снова, но теперь это был тихий, едва слышный блюз — томный голос певицы, приглушенный ударными.

Я слегка наклонил голову:

— Вы ждали, что я заговорю?

— Я ждал, что вы хоть раз поведете себя как человек, а не как дорогой робот-охранник.

— Разочарованы?

— Очарован, — он причмокнул. — Особенно вашей манере уклоняться от ответов. Это талант.

Официант появился как раз в этот момент, неся наши заказы. Крейбург откинулся назад, давая место для тарелки с пастой, от которой поднимался пар.

— Спасибо, — бросил он, даже не взглянув на официанта. Его глаза все еще были прикованы ко мне. — Так о чем мы? Ах да — о вашей коммуникативной дисфункции.

Я отодвинул чашку с кофе, чтобы освободить место для кролика.

— Вы действительно хотите, чтобы я говорил?

— Хочу ли я услышать, как вы произносите больше трех слов подряд? — Он театрально приложил руку к груди. — Месье, это было бы самым захватывающим событием моего месяца.

Я взял вилку, проверяя вес в руке.

— Тогда задайте правильный вопрос.

Крейбург замер на секунду, его пальцы сжали край стола. Потом он медленно улыбнулся — по-настоящему, впервые за вечер.

— Опасный ответ, — прошептал он. — Почти как приглашение.

В помещении снова сменилась музыка — теперь это был тихий джаз, едва различимый за гул голосов.

Но в этот момент я слышал только его дыхание.

Слишком громкое для такого тихого места.

Фредерик замолчал так же внезапно, как начал разговор. Его пальцы ловко обхватили вилку, вращательным движением накручивая пасту с грибами. Первый кусок он поднес ко рту медленно, оценивающе, как будто пробовал не еду, а атмосферу.

Я последовал его примеру.

Кролик действительно выглядел... приемлемо. Мясо легко отделялось от кости, розмариновый аромат смешивался с винной глазурью. Хотя бы красиво.

Я сделал первый осторожный укус. Тёплый, насыщенный вкус распространился по языку — неожиданно яркий для случайного выбора.

Фредерик украдкой посматривал на меня через стол, его вилка медленно вращалась в пальцах. Я чувствовал его взгляд на своей тарелке, на руках, на губах — изучающий, почти навязчивый.

— Так какой же вопрос считается... — он начал, но внезапно замолчал.

Его сердцебиение резко участилось — не просто волнение, а резкий всплеск адреналина.

Я мгновенно поднял голову.

Его глаза были расширены, губы слегка приоткрыты. Но он смотрел не куда-то за мою спину, а прямо на меня.

Я резко обернулся — ресторан жил своей обычной жизнью. Никакой угрозы.

Когда я вернул взгляд к Фредерику, он всё ещё застыл в той же позе, но теперь в его глазах читалось что-то новое — растерянность? Испуг?

Моя собственная вилка глухо стукнула о тарелку.

— В чём дело? — спросил я, и даже собственный голос показался мне чужим — слишком резким для тихого ресторанного полумрака.

На моём лице, должно быть, отразилось что-то непривычное, потому что Фредерик вдруг резко сглотнул.

— У вас... — Фредерик внезапно жестом показал на свои уши, лицо исказилось брезгливой гримасой. — Кровь.

Я автоматически провел пальцем по мочке уха. Кончики пальцев стали липкими — тёплая, почти незаметная влага.

— Мигрень, — автоматически ответил я, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Фредерик резко фыркнул, но его глаза все еще были слишком широко открыты. Лицо быстро менялось — сначала бледность, потом резкий румянец на скулах, будто он злился на собственную реакцию.

— Мигрень, — повторил он с непередаваемой интонацией. — Конечно. Просто классическая мигрень с кровавыми выделениями.

Я достал чистый платок, прижал к уху.

— Бывает.

— Бывает, — он истерически хохотнул, но звук получился резким, фальшивым. — Господи, вас вообще проверяли перед тем, как на работу брать? Или вы просто подкупили врачей?

Я наблюдал, как его пальцы нервно выстукивают ритм по скатерти — быстрый, неровный. Как дыхание чуть сбивается на вдохе. Как он намеренно не смотрит мне в лицо, но его взгляд раз за разом возвращается к моим ушам, проверяя, не появилась ли кровь снова.

— Это не влияет на мои профессиональные качества.

— Очевидно, — он бросил взгляд на мою тарелку, где еда была тронута лишь слегка.

Тишина.

Фредерик наконец оторвал взгляд, резко потянулся за бокалом и сделал большой глоток воды. Его пальцы слегка дрожали.

Я наблюдал, как он напряженно выпрямляет плечи, как его челюсть сжимается — все эти мелкие движения, которые должны были убедить меня (и себя), что он не переживает.

Но он переживал.

И это было... интересно.

Я аккуратно сложил окровавленный платок и отодвинул тарелку.

— Вам стоит доесть, — сказал я спокойно. — Ваша паста остывает.

Блондин резко поднял на меня глаза, но ничего не ответил.

Его вилка снова задвигалась по тарелке, но теперь движения были резкими, почти механическими.

А я сидел и думал о том, как странно — видеть его растерянность.