Защищая горизонт

Пролог. Дом несбывшихся надежд

А вы видите сны? Цветные или блеклые отголоски далёких миров, забавных и опасных приключений, манящие истинных героев перинных замков. Что это? Другая Вселенная, планета, реальность или иная жизнь? Возможно, у каждого на этот вопрос готов свой ответ. Многие стремятся вырваться из серых и тоскливых будней, забыться ярким сном, мечтой, улететь как можно дальше от забот и невзгод, от вездесущей пыли дорог, злости и ненависти окружающих его людей, от офисного рабства и бытовой рутины, а может, от самого себя. В этой доброй для них Вселенной они находят то, о чём мечтали, о чём думали целыми днями, скрываясь в собственных мыслях от града давящих и злобных атмосфер. Возможность окунуться в детство, вспомнить свои игрушки, друзей, весёлые забавы. Вспомнить, как всё было легко и ясно, как солнце светило ярче, шутки были смешнее, а люди добрее. Вспомнить, к великому детскому разочарованию, и все свои несбывшиеся мечты.

В этой придуманной сказке можно стать капитаном быстроходного судна, грабить торговые караваны, смело идущие на верную погибель, смотреть одноглазо на мир и чувствовать полкилограмма щебечущей важности у себя на плече. Ах, вот были времена! И только сонное королевство позволяет, наконец, воплотить все наши детские мечты. Вот мы стоим на деревянной палубе, омываемой грозными и холодными морскими волнами, пена вздымается до самой кормы, а мачты жалостно скрипят, пытаясь удержаться на небольшой пиратской шхуне, которую безжалостно бросает по диким и своенравным волнам Карибского моря. Всё тогда в мечтах, в мыслях, казалось легко, прекрасно и естественно. Только успел представить, а шторм уже утих, как по велению Посейдона. Гладкая и тихая гавань теперь утопает в лучах заходящего солнца, в руках верная шпага, в крови целая бутыль отвратного рома, а перед кормой испанский фрегат грозно ощетинился парой десятков чёрных как смоль пушек. Вот оно, то мгновение, миг триумфа каждого ребёнка, когда он чувствует себя на вершине мира, центром Вселенной, богом своего нового мира. Взмах шпагой рассекает тягучий и солёный морской воздух, гремят одобрительный возглас верной команды и наполненный до краёв истинным счастьем, бравый и отважный крик семилетнего капитана: «На абордаж!», и…

Вот оно – чудо! Мы переносимся в земли великого дракона: злобного, огромного и по стечению обыденных обстоятельств чуточку слабее и ничтожнее, чем наш юный герой. Сны – великое изобретение природы, они позволяют не только уйти с головой в собственный выдуманный мир, но и прожить там свою истинную жизнь, ту, которую ты хочешь и выдумал сам, а не ту, что тебе навязывает порочное общество. Будь сильным, будь наглым, топчи любого, кто встал на твоём пути, – вот догмы нового мира. Тебе вторят: ты должен быть взрослым и подчиняться лишь безумному порядку вещей, делай то, делай это, подчиняйся, подчиняйся… А где же место для детской мечты, место для собственного справедливого мира? Оно, к сожалению, только там. Забыть весь мир, заботы и хлопоты, отринуть бесконечные проблемы… Здравствуйте, перина и плюшевый мишка, только здесь я могу снова побыть ребёнком и ощутить хотя бы до утра, что солнце снова стало ярче, а люди добрее. Вперёд, мой верный конь, принцесса не будет ждать слишком долго, дракон обязан быть повержен! Это мой мир и мои правила!

Люди постепенно превращаются в зомби, в полуживые ходячие тела со стеклянными и опустошёнными взглядами. Каждый день навязчивая невидимая длань ведёт нас по рельсам повседневности, разрушает разум, ломает психику, превращая нас в бездушные автоматы. Мы потеряли вкус к жизни, к творчеству и хотим только одного: чтобы блеклое солнце поскорее зашло за горизонт и можно было вновь сбежать в свой истинный дом и немного помечтать. Новый мир исполняет все заветные желания: ребёнку, что мечтал о море и драконах, вручает саблю, корабль и верного скакуна, а повзрослевший юноша получает свой первый опыт любви в компании той, о ком он грезит по ночам. Но этот дар доступен не всем.

Сны – это отражение нас самих, наших желаний, тайных помыслов и страхов. Этот мир, как изнанка сознания, выворачивает наружу и показывает человеку его истинное Я, которое он не ведает, усиленно прячет или не хочет знать. Это воодушевляет, удивляет, но в большинстве своём очень пугает человека. Все привыкли носить маски на бездушном карнавале жизни, скрывать за ними своё эгоистичное и мерзкое чудовище, что прячется за ширмой и разрывает изнутри, пытается прогрызть маску и стереть лицемерную улыбку с лица хозяина. Порой люди боятся самих себя, закрывают глаза на своё тщедушное нутро, неспособное обуздать звериные инстинкты, бегут от правды и рисуют маски на зеркалах. Для таких людей сон – это свой маленький ад, тёмный и жгущий душу личный кошмар, приходящий каждую ночь и рассеивающийся со спасительным горном заведённого будильника. Обычно в такие моменты сознание вытаскивает на свет все потаённые страхи и тёмные помыслы, скрытые в самых дальних уголках разума. Это своеобразное зеркало, справедливый суд, учиняемый сознанием, где главным мерилом для человека служит чистота его собственной души. Для одних – это бегство от ужасов жизни в лучший мир, а для других – это муки совести, пытки страхами и желание вырваться из оков правосудия в такую блаженную для них реальность, где они давно примирились с собой.

Вы спросите, а почему я столько думаю об этом? Возможно, потому, что отдал бы всё, чтобы ещё хоть раз взглянуть на этот дивный мир, испытать чувство всевластия, сладость полёта и наслаждение от безграничных возможностей. Я не боюсь ни мук совести, ни тайных желаний, ни потаённых страхов, пускай даже это, но хотя бы ещё одну ночь провести в этом мире. Я устал от небытия и темноты, что пожирают меня, медленно и усердно обгладывая до костей каждую ночь, стоит мне только закрыть глаза. Ужасное чувство. Полное непонимание, состояние прострации, тоски, ненависти, страха, скорби, всего сразу и ничего одновременно. Пустота окружает меня сейчас, вчера, всегда. Каждую ночь я опускаю голову на подушку и молю всех богов, Систему и Техников, что её поддерживают, сделать хоть что‑нибудь, разорвать порочный круг погружения в бездну. Но что бы я ни делал, как бы ни молился, стоит мне только закрыть глаза, приходит она – Тьма.

Кромешная тьма окружала меня и в данную минуту. Тягучая, всепроникающая, она будто покрывала с ног до головы, проникала во все поры и ласкала каждую косточку и каждую клеточку тела. Я не знал, где нахожусь и что здесь делаю. Тьма была настолько густой и непроницаемой, что слепила своей чернотой, выжигала глаза. На секунду я подумал, что ослеп. В бесплодных попытках разглядеть себя я подносил руки к лицу, натужно напрягал глаза, но все старания были тщетны. Иногда мне начинало казаться, что я что‑то вижу, какую‑то тень, очертание самого себя, словно отражение в бездонном зеркале, но я не был полностью уверен. Здесь ни в чём нельзя быть уверенным. Я пытался ощупать себя, но не получалось. Невероятное чувство: я знал, что у меня есть руки, но не мог ничего поделать, как будто они существовали только в моём сознании. Но они есть, где‑то там, передо мной, я знаю точно, просто не вижу их! Ведь так? Тихий шелест безумия подкатывался к моим невидимым ногам. И где я? Пытаясь осмотреться, беспомощно вращал головой или, по крайней мере, думал, что вращаю. Хм, странно. И, вообще, на чём я стою? И стою ли? Может, это бездонная пропасть, и я падаю вниз… Хотя нет, не похоже. Пола не было видно, но я мог поклясться, что ощущал, как твёрдо стою на ногах. Но в этом снова нет никакой уверенности, как и в том, что делать дальше. Идти страшно, да и куда? Вперёд? А вдруг там обрыв? Назад? А если я стою спиной к обрыву? Ну уж нет, останусь тут, скоро этот кошмар закончится, зазвонит будильник и вырвет меня из мглы бессмысленного страха.

Тишина. Как же здесь тихо. Такое чувство, что весь мир просто выключили на время и он замер в ожидании нового рождения. Может, проблема не во мне и не в моих снах? Вдруг вся Система просто отключается на ночь? Нет, я снова брежу. Боже, что творится с моим сознанием в этом месте, какие‑то глупые мысли, несвязные действия, что происходит со мной? Да ещё эта невыносимая тишина, ну почему здесь так безмолвно? Ни единого звука или шороха, всё мироздание, похоже, застыло в мёртвой темноте безвременья. Даже слышно, как гудит сама тишина, неспешно протекая сквозь голову, или это Тьма говорит со мной? Я схожу с ума. Я пытался изо всех сил закричать, хотел впервые в жизни громко и грязно выругаться, но Тьма в ответ лишь немного вздрогнула, но не нарушила свой покой.

И вот так каждую ночь. Я закрываю глаза и исчезаю, буквально падаю в небытие. Что это? Какой‑то своеобразный сон? Кома? Или, может, меня отключают от Системы на время, пока я сплю? Возможно, так делают с каждым, чтобы сэкономить ресурсы на обработку. Правда, гениально? Нет, мой разум снова уносит ветром бредовых мыслей. А вдруг это такое проклятие? Мы пытались уподобиться богу, уйти из‑под его опеки, создать свой собственный мир внутри его творения, разрушить естественный ход жизни, бороться со смертью. Мы возжелали стать равными ему, и это наше наказание. Но почему он наказывает именно меня? Из‑за моей профессии? Всё может быть, хотя Техники убеждали, что это естественные проблемы, которые бывают у многих после процедуры Отречения. Говорили, что это временно, всё само собой наладится, и сны обязательно вернутся. Надеюсь, что так. Не знаю, сколько ещё смогу терпеть эту Тьму в себе каждую ночь. В конце концов, я сам принёс эту жертву, когда решил взойти на высшую ступень служения Системе и согласился пройти Отречение. Интересно, а…

Кап.

Что это? Мне послышалось или…

Кап.

Вот опять. Звук падающих капель так резко и неожиданно громко ворвался в тишину, что я опешил, испугался и чуть не вскрикнул, хотя это всё равно не имело смысла. Я замер и прислушался. Такое на моей памяти было впервые. Прогресс! На короткий миг меня даже озарило внутренней теплотой от нахлынувшей радости. Может, вот оно?! Может, это сон пытается пробиться сквозь масленый покров темноты, как спасительный лучик доброго солнца после долгой полярной ночи?

Кап!

Я вдруг отчётливо почувствовал воду у себя на лице. Похоже, капает откуда‑то сверху. Я принял волевое решение, всеми силами заставляя себя посмотреть наверх. Меня сильно тряхнуло, и я почувствовал, что куда‑то проваливаюсь. Пол качнулся под ногами и опрокинулся, отбрасывая меня в темноту… и глаза открылись навстречу хлынувшему свету.

* * *

Зрение постепенно возвращалось, неохотно вырываясь из цепких лап темноты, свет становился менее ярким, объекты обретали всё более чёткие границы, а разум креп. Всё то, что совсем недавно во сне казалось чем‑то важным, значительным, очередной гениальной идеей, в мгновение ока начинало таять и рассыпаться на сонм никчёмных и до жути смешных мыслей. С каждой секундой они продолжали растворяться и утекать обратно в скрытые уголки разума. Сознание пыталось пробудиться, вырваться из небытия, я практически ощущал, как постепенно включаются и разгоняются все участки мозга.

Вскоре свет окончательно померк, а в комнате воцарился серый, тоскливый и давящий в груди полумрак. Но первое, что я увидел, – это не привычный для меня серый бетонный свод потолка, что являлся каждое утро и напоминал о цветах реальной жизни, а из остатков сонного тумана выплыло до боли знакомое лицо. Оно склонилось надо мной, скорчило недовольную гримасу, полную злости и презрения, но в то же самое время источало некую дружескую ненависть, ненастоящую, так можно злиться на закадычного приятеля, снова забывшего вернуть тебе любимую вещицу. И, вообще, разве не здорово смотреть на прелестную девушку, пытающуюся строить из себя назидательную мать, которая с укором будит своего непутёвого сына в школу? Меня всегда умиляло, когда Кира злилась на что‑то, она так очаровательно хмурила брови и закатывала глаза, что иногда хотелось специально разозлить её чем‑то, покапризничать как дитя малое или подшутить над ней. Пускай мне уже много лет по меркам внешнего мира и давно пора завести собственных сыновей, водить их в школу, поучать жизни, но порой так хочется почувствовать себя ребёнком. Возможно, так мы пытаемся убежать от тяготеющих проблем, найти утешение там, в беззаботном и почти забытом прошлом, когда из всех забот была только одна: как заполучить очередную игрушку.

Даже сейчас, когда моя напарница пыталась выразить на лице всю гамму чувств и слов, что ей хотелось высказать мне, она всё равно не утратила своей женской красоты, детской непосредственности и внутренней энергии, а также невероятной притягательности. Никогда не понимал, как ей это удаётся. Другие стараются изо всех сил приблизиться к идеалу, который, похоже, известен и понятен только им одним, правят свою внешность, накладывают тонны макияжа, покупают дорогостоящие заплатки по коррекции виртуального образа, почти с нуля переписывают себя. Но ничто не способно заменить невероятного внутреннего тепла, что может исходить от человека, и оно дороже любых изменений. Кира – одна из таких уникальных личностей. Она не пользовалась косметикой и не особо следила за собой, прямые тёмные волосы всегда были небрежно подстрижены под каре, я бы даже сказал, обгрызены и нелепо уложены. Волоски то и дело пытались жить своей жизнью и топорщились в разные стороны. Но эта неряшливая причёска обрамляла вполне миловидное лицо: прямые и тонкие губы, обычно сложенные в приятную и мягкую улыбку, небольшой аккуратный носик, а самое главное, невероятно глубокие и притягательные голубые глаза, так укоризненно выглядывающие сейчас из‑под томно свисающей чёлки.

Вдобавок Кира обожала наряжаться в мужскую одежду: джинсы, кожаная курточка поверх свитера с высоким воротом, а на ногах всегда помятые чёрные кеды. Как она любила говорить, главное, чтобы было удобно бегать! И правда, при нашей работе сложно от неё требовать хоть немного женственности, мы все равны, и Кира ни в чём не хотела отставать от мужского коллектива. Тем более она боец, Страж третьего уровня, а следовательно, прошла ту же подготовку, что и я когда‑то. Так что, это далеко не хрупкая девушка, а настоящая машина для убийств. Трудно её представить в обычной жизни, в кругу семьи с заботливым мужем, детьми и уютными посиделками по выходным. Нет, от подобных мыслей у меня перед глазами всегда возникает одна и та же картина: Кира одной рукой переламывает горло своему мужу, что забыл помыть посуду. Я даже усмехнулся в душе. Хотя иногда жалею, что такая девушка, с такой внутренней энергией, тратит её на уничтожение Отступников. Наверное, она заслужила более спокойную жизнь. Эх, в робкие минуты слабости я тоже думал о том, чтобы оказаться свободным от клятвы Стража и прожить долгую счастливую жизнь с такой женщиной, как Кира. Но, увы, наш долг превыше всего. Сейчас я вижу перед собой не красивую женщину, а друга и соратника, верного напарника, кто всегда прикрывал меня на самых тяжёлых и опасных заданиях, обычно выпадающих на долю Палачей. Такова наша работа.

Мы смотрели друг другу в глаза, тихо, неподвижно, она прищурилась, пытаясь всем видом что‑то сказать, но продолжала молчать. Я лежал на спине, смотрел на свою верную соратницу, согнувшуюся над моей кроватью, и пытался не шевелиться. Мне ужасно хотелось потянуться, поёрзать на месте, включить в работу заиндевевшие мышцы, а ещё у меня невыносимо ныли спина и шея, но это неудивительно, когда всю ночь спишь в неудобной позе, растянувшись прямо в одежде на диване. Да, своё ночное обиталище я иногда называл кроватью, хотя на деле это был скромный коричневый диванчик с потёртой обшивкой и невысокой спинкой. Меня это совсем не беспокоило, я не особо стремился к комфорту и не позволял себе расслабляться даже дома. Но обычно я не сплю в одежде, просто вчера… хм, честно говоря, не помню, почему не стал раздеваться перед сном.

Когда сонные круги перестали туманить мой взор, я заметил, что Кира вся промокла, пока добиралась сюда, но при этом выглядела крайне умилительно, как котёнок, которого хочется обнять и согреть. Волосы её тоскливо блестели на свету от покрывающей их водяной плёнки. Зато стало понятно, откуда у напарницы такой мрачный вид. В это время по её волосам пробежала резвая капелька, соскочила с кончика волоса и звонко плюхнулась прямо в мой левый глаз.

– Эй! – Мне пришлось разрушить затянувшуюся игру в гляделки.

Я вскочил, потирая глаз рукой. Кира отступила на два шага от дивана‑кровати.

– Я что, по‑твоему, должна каждый день с тобой нянчиться? Ты как ребёнок, ей богу. Неужели так трудно завести будильник?

Сегодня Кира была явно не в духе, хотя обычно сдержанно относилась к моим выходкам и пыталась не замечать во мне некоторую безалаберность и халатность ко всему, что не касалось работы. Но не сейчас.

– Так я заводил. – Я пытался искусно парировать её выпад, но подкравшееся сомнение уже совестливо смотрело в душу. – Вроде…

Кира в ответ всплеснула руками, потом подошла к круглому деревянному столу, скромно ютившемуся посреди практически пустой комнаты, и взяла с него подозрительно пустую бутылку из‑под неизвестного содержимого.

– Это было до или после этого? – Она укоризненно покрутила бутылью в руках, внимательно изучила этикетку, понюхала горлышко и, скривившись от омерзения, резко отстранилась от неё в сторону. – Фу, что это ещё за дрянь? Ты что, это пил?

– В магазине сказали, что это средство поможет уснуть, – ответил я и ощутил остатки горечи во рту.

Что‑то такое я вспоминал: и тоскливый вечер, и страх перед новыми объятиями Тьмы, и невероятно противное средство, от которого выворачивало наизнанку. Но потом в памяти только темнота и безмолвие.

Кира вздохнула, с печальным звоном поставила бутыль обратно на стол, отодвинула один из стульев и устало опустилась на него.

– И как, помогло?

Хороший вопрос. Я нащупал ногами пол, привстал с дивана и смачно потянулся, широко при этом зевая, а затем пригладил свалявшийся джемпер.

– Ага, понятно, можешь не отвечать, – Кира покачала головой. – Посмотри на себя, как так можно? Ты даже одежду не снял!

Я ворчливо скорчился, намекая, что мне не нравится её назидательный тон и, вообще, когда меня будят, к тому же я был не особо настроен на разговоры. Вместо этого медленно побрёл на кухню или, скорее, даже поплыл. Этим утром каждое движение давалось мне очень тяжело, и непонятное снотворное явно сыграло здесь не последнюю роль. Моя квартирка имела очень скромные габариты, даже по меркам спальной части города, и ничем не выделялась среди прочих, а скрытность и неприметность и вовсе считались главными достоинствами Стражей. Обычный серый дом на обычной «серой» улице, четыре этажа, бедное убранство и маленькие крысиные лачуги, которые по ошибке назвали человеческим жильём. Входная дверь сразу же вела в единственную небольшую комнату с деревянным полом и единственным окном на противоположной от неё стороне. Круглый деревянный столик грязно‑коричневого цвета по центру, пара стульев и в самом углу моё ночное обиталище – его величество диван. Обычно в такие квартирки ничего больше и не влезало. Уберёшь что‑нибудь – станет совсем пусто, добавишь – будет не пройти, так что, я считал свой набор мебели оптимальным. С краю помещения было выделено небольшое пространство под кухню, отделённое от основной комнаты лишь невысокой, в половину человеческого роста, перегородкой. Там же рядом располагалась дверь в ванную комнату. Всё рядом и на ладони, мне нравился такой аскетизм, что бы другие ни говорили.

По пути на кухню я внезапно передумал и заглянул сначала в ванную, немного смочил лицо и только потом направился к первоначальной цели.

А в это время напарница всё не унималась:

– Ты хоть понимаешь, что я добиралась сюда через полгорода под проливным дождём, когда это ты должен был заехать за мной?! А он тут спит и в ус не дует, и это в такой важный день, эх! Сегодня же нового руководителя отдела Стражей должны представить. Ещё не хватало мне явиться туда одной, без напарника. И это считается лучшая оперативная группа во всей Системе! Да уж. Ты что, забыл?

– Не забыл, прости. А кто нас считает лучшей группой?

– Я считаю, разве этого недостаточно?

– Многие бы с тобой поспорили, – хмыкнул я.

Мне сейчас действительно не хотелось разговаривать. Кажется, что сегодня Тьма выела слишком большую часть, оставив так мало воли плыть под серым светом нового дня. Я продолжал проживать своё мучительное утро на полном автоматизме: достал огромный бокал и банку кофе из настенного шкафа, полез за ложкой…

Кира вскочила из‑за стола.

– Ты что там делаешь?

– Кофе себе готовлю, – безразлично ответил я.

– Какое, к чёрту, кофе? – Кира была возмущена до глубины души.

Она подскочила ко мне и одёрнула за рукав джемпера.

– Немедленно собирайся и поехали! Потом кофе попьём, заедем в кафе после совещания.

– А сколько сейчас времени? – ошарашенно спросил я и вдруг понял, что по‑настоящему проснулся.

– Без пяти минут опоздали, одевайся быстрее, говорю!

Кира энергично развернулась на месте и пошла к двери. Она хотела выйти, но вдруг остановилась, оглянулась и недоумённо спросила:

– А где твой меч?

Я тоже пару раз окинул комнату беглым взглядом, почесал голову, пытаясь по крупицам восстановить в памяти вчерашний вечер.

– Хм, наверное, в машине оставил.

Кира красноречиво закатила глаза, покачала головой и выскочила в открытую дверь, бросив напоследок пару слов, но я их не расслышал, поскольку уже был занят выуживанием куртки из‑за дивана. После удачной ловли я надел свои любимые и удобные туфли, ничуть не хуже, чем её кеды, накинул на себя куртку, одёрнул её и последовал к выходу. По пути пригладил растрёпанные волосы, потёр красные и сонные глаза, чтобы выглядеть не таким помятым после ужасной ночи, и нащупал колючую щетину на лице.

– Надо побриться… – пробормотал я.

Затем вышел в пустой и мрачный коридор, закрыл за собой дверь и направился к лестнице, ведущей в мир, полный надежд.

* * *

Дверь подъезда выходила прямиком на узкую улочку, заставленную по обеим сторонам точно такими же скромными и невыносимо серыми бетонными лачугами. Они жались друг к другу неприглядными копиями и стройными рядами уходили далеко в туманную изморось дождливого дня. Мимо проскальзывали небольшие кучки людей, прорастая целой грибницей разноцветных зонтов, суетливо обгоняли друг друга и скрывались в серой дымке над дорогой. Возможно, они спешили на свои рабочие места или в парикмахерские и магазины, а может, просто стремились поскорее уйти из‑под вечного небесного наказания. Но, заглядывая в их полные ненависти и негодования глаза, я понимал, что, скорее всего, последнее. Больше повезло тем, кто смог каким‑то неведомым чудом накопить на личный автомобиль. Пускай небольшой и лишённый бесноватых удобств, но даже такой становился истинным спасением, если часто приходилось отдаваться на волю неумолимой стихии.

Несмотря на прохожих и редкое шуршание проезжающих по дороге автомобилей, улица всё равно казалась пустынной, печальной и тоскливой. Захотелось сразу же вернуться домой, в тепло и уют крысиной берлоги. И плевать на собрания, бесконечную суету, на эти игры в догонялки и всех вокруг! Но я не мог так поступить: на нас возложена великая миссия. Мы защитники этого города, проводники к светлой мечте. Мы оберегаем покой и личное счастье каждого человека и творим будущее своими руками.

Я посмотрел в небо. Серые и тяжёлые облака клубились в причудливом танце под музыку дождливой симфонии, играющей уже второй месяц подряд. Кто заказал такую мелодию и как её остановить – неизвестно до сих пор. Облака угрюмо вздымались, сворачивались, набегая друг на друга, и продолжали изливать потоки холодного дождя, который и не думал заканчиваться. Я прищурился от того, что моё лицо окропило увесистыми каплями, и сразу вспомнилось пробуждение и милое лицо напарницы. Точно! Напарница! Уже и забыл, зачем вышел на улицу. Я демонстративно съёжился, поднял воротник куртки и лёгкой трусцой побежал к нашему автомобилю. Благо я припарковал его вчера на тротуаре всего в десяти метрах от дома.

Наш служебный транспорт не представлял собой ничего интересного: стандартная модель легкового автомобиля, самого популярного в Системе из‑за невероятно низкой цены, отсутствия удобств и крайней скромности прочих технических характеристик. Главный принцип нашей работы всегда заключался в её незаметности для обывателя. Тем более этот автомобиль только снаружи казался типичным чёрным седаном с округлыми формами, тонированными стёклами и люком на крыше. Но внутри скрывался мощный и ревущий скакун, какой положен по статусу всем Стражам высших уровней.

Когда я подбежал к машине, Кира уже сидела на месте водителя, при этом нервно постукивая пальцами по рулю и озираясь в поисках пропавшего напарника. Я провёл указательным и средним пальцами правой руки по небольшой металлической пластине на дверце, и та, негромко пискнув, поспешила отвориться. После чего плюхнулся на сиденье рядом с водителем и торопливо захлопнул дверь.

– Брр, жуть какая!

– Почему так долго? – процедила сквозь зубы Кира.

– В пробку попал. – Я попытался разрядить обстановку, но заслужил только осуждающие косые взгляды от напарницы.

Кира потянулась к небольшой пластинке на приборной панели и, в свою очередь, провела указательным и средним пальцами правой руки. Мотор взревел.

– Пристегнись, Стил, поедем очень быстро. Надеюсь, успеем за десять минут промчаться через весь город. Как думаешь?

Впервые за всё утро Кира позволила себе небольшую улыбку. Вождение доставляло ей огромное и нескрываемое удовольствие, в отличие от меня, гораздо больше предпочитавшего роль пассажира и дорожного собеседника. Я лениво перекинул через себя ремень безопасности, хотя зачастую игнорировал его, полагаясь на самонадеянное авось. Потом обернулся на заднее сидение, где вчера по забывчивости или собственной глупости оставил свой меч, и с облегчением выдохнул – он всё ещё был там. Потеряй я служебное оружие – и меня бы немедленно лишили звания Стража, а то и вовсе записали бы в Отступники.

Машина медленно вырулила на дорогу и начала быстро набирать скорость. Она грозно рычала и взвывала каждый раз, когда Кира умело орудовала рычагом переключения скоростей. К счастью, салон был хорошо изолирован, и доносившиеся из‑под капота звуки целого табуна лошадиных сил блекли, таяли и сливались в чуть слышимый, ровный и мягкий ропот. Дома за окном проносились с каждой секундой всё быстрее и быстрее, постепенно размазываясь в одну серую, невзрачную ленточку. Так мой бедный и тихий район выглядел совсем уж жалким и бесконечным туннелем одиноких душ. Набрав воздуха полные лёгкие, я с горестью выдохнул. Кира мельком посмотрела на меня и вернула взгляд на дорогу.

– Что, опять мучила бессонница? – Она выглядела немного взволнованной.

– Бес… сонница, какое точное слово… – задумчиво произнёс я, глядя в окно. – Да, всё ещё мучает. Честно говоря, я уже устал с этим бороться. Руки опускаются.

– А что говорят наши прохиндеи из технического отдела?

– Как всегда, ничего толкового. Ты, говорят, потерпи, само наладится, всякое бывает после процедуры Отречения: и память теряют, и разум, и овощами становятся. Тебе, говорят, ещё повезло. Повезло, представляешь?

– Да уж. – Напарница мило улыбнулась мне в ответ. – Может, тебе стоит ещё раз обследоваться, провести полное сканирование? Вдруг что новое узнают?

– Ну нет уж, хватит с меня обследований, больше я на стол к этим извергам не лягу. Сколько уже прошло? Почти пять лет, как я в рядах Стражей, а воз и ныне там. Иногда мне кажется, что я скоро начну сходить с ума.

– Только ещё начнёшь? – хихикнула напарница.

– Да ну тебя…

Кира засмеялась, потеряла контроль, и машину слегка повело в сторону.

– Ты за дорогой лучше следи, – обиделся я.

Затем поёрзал в удобном, мягком сидении, сел поглубже и принялся смотреть в окно. Дождь тихо и неугомонно стучал по крыше, умиротворял и уносил в мыслях далеко‑далеко. Капельки проворными ручейками сбегали по лобовому стеклу, чтобы резво отскочить от настигнувших их щёток и навсегда исчезнуть из этого мира. В мокрой пелене от дождя мелькающие полоски домов размывались в совсем уж замысловатую и серую массу. Но вскоре их ряды поредели, а машина начала притормаживать, выезжая на оживлённую автостраду, ведущую в центр города – куда более красочные и живые районы, разительно отличающиеся от простого человеческого мира.

Я вновь сложил два пальца правой руки в знакомый жест и быстро провёл ими по воздуху перед собой, рисуя невидимую вертикальную линию. Здесь стоит поведать о самом важном: про нашу святая святых, главного друга и помощника на всю жизнь – Консоль. О, эта штучка стала единственным окном в мир для любого человека: через неё общались, покупали вещи, управляли домом, автомобилем; она служила ключом от всех дверей. Консоль содержала всю информацию о человеке: где он был, что приобретал и видел, о его здоровье и финансах и, конечно же, кредитной истории. Но, главное, она служила якорем, что удерживает цифровую оболочку внутри Системы и привязывает её к настоящему телу, пока оно хранится где‑то там, далеко за гранью реальности, одиноко лежащее в специальной капсуле. По сути, вся жизнь человека заключена в маленький квадратный чип, вживлённый в запястье его правой руки. У каждого он свой, с разными возможностями, доступным набором функций и товаров. Естественно, что самым широким функционалом и немыслимыми способностями обладали Консоли Стражей. Простые люди и представить не могли, на что способны их защитники, фактически боги нового мира. Только жаль, что в последнее время нам существенно подрезали крылья и запретили использовать большинство возможностей до тех пор, пока наши Техники не разберутся с этой странной и затянувшейся проблемой с погодным модулем.

Консольный чип простых граждан почти не выделялся на руке, где оставались заметны лишь едва различимые линии, идущие от чипа в запястье и далее, по всей ладони, к кончикам двух пальцев: указательного и среднего. Там они заканчивались небольшими серыми кружочками контактов, выходящих на поверхность подушечек пальцев. Неудобств это не вызывало и совершенно не ощущалось на руке, чего не скажешь о самой процедуре установки или замены чипа, которая была до жути болезненной. Чип Стражей наоборот имел существенные внешние проявления: он будто изнутри выжигал на запястье поперечные линии, внешне напоминающие обычную татуировку, и чем больше линий, тем выше уровень Стража. В том числе это служило рабочим удостоверением и отличительным знаком нашей службы.

Итак, стоило мне провести двумя пальцами по воздуху, как передо мной развернулось полупрозрачное окно главного меню Консоли. Оно парило именно в том месте, где мои пальцы коснулись незримого пространства. От предложенного количества действий и пунктов меню разбегались глаза: тут тебе и покупки, и видеосвязь, и просмотр блока новостей, и многое‑многое другое. Куда бы я ни повернул голову, квадратная плавающая панель сантиметров тридцати в высоту спешила вновь оказаться перед моими глазами. Но в данный момент ничего из того, что торопилось предложить передовое чудо инженерной мысли, меня не интересовало. Я только взглянул на циферблат, скромно приютившийся в правом верхнем углу, прямо над огромным пунктом меню «Покупки», и недовольно покачал головой. Ко мне начали подкрадываться подозрения, что этот пункт помещён именно сюда неслучайно. Я резко помахал указательным пальцем по виртуальному окну из стороны в сторону, как бы стирая его, и Консоль, моргнув на прощание, растворилась в воздухе.

– Времени уже почти десять, – обречённо сказал я. – Осталось пять минут до собрания, точно не успеем.

– Ну, если что, мы скажем, кто из нас двоих виноват, правда ведь? – улыбнулась Кира.

– Конечно, скажем. Ты! Слишком долго ко мне добиралась.

– Я тебе… – Напарница игриво ударила кулаком в моё плечо, чем вызвала у нас обоих довольные улыбки.

Настроение и у меня, и у неё улучшалось с каждой минутой. Я наклонился вперёд к лобовому стеклу и попытался посмотреть в небо.

– И когда уже этот дождь закончится? Как думаешь, Кир, что там случилось у Техников? Уже второй месяц починить не могут.

– Не знаю, все молчат, будто воды в рот набрали, – пожала плечами Кира. – Говорят, что‑то с погодным модулем. Я пыталась расспросить подробнее, но в ответ получала только стандартные отговорки: «Сломалось», «Чиним». Чую, что‑то неладное творится с нашей Системой. Вот ещё запретили Консоль нормально использовать – как бы вообще всё не развалилось. Мне, на самом деле, немного страшно.

– Да‑а‑а, дела…

– Хорошо, хоть смогли накопление воды на улицах отключить, а то в первую неделю чуть не утонули все, но теперь даже лужи не образуются. Вот бы ещё промокание отключили, но это, скорее всего, невозможно. Ходить каждый день мокрой как мышь, право дело, ужасно надоело. – Кира сморщилась от пренебрежения и покачала головой.

– Думаю, скоро должны починить. Как бы я ни относился к нашим Техникам, но вынужден признать: опыт по ремонту Системы у них большой, должны справиться. Но лучше бы они так людей чинить научились.

– Нам с тобой, Стил, ещё повезло, в отличие от Наблюдателей. Вот у кого сейчас работка – сущий ад.

И правда. Иногда вот так подумаешь, что кому‑то сейчас хуже, чем тебе, и на душе сразу легче становится. Какая‑то очень жуткая и вредная черта у людей.

– О, кстати, а вот и они, легки на помине. Смотри, наш друг Паша! – Кира заметно оживилась и указала на одиноко стоящую у края шоссе фигуру, которая стремительно приближалась.

– Кир, у нас совсем нет времени на…

– На Павла есть всегда! – отрезала она.

Напарница хитро улыбнулась и начала резко сбавлять ход, постепенно выруливая к замёрзшей и злой фигуре, что переминалась с ноги на ногу у правой стороны дороги. Человек в сером и мокром плаще заметил приближающийся к нему автомобиль и сделал несколько шагов назад от края. Машина остановилась почти вплотную к нему, и окно на моей дверце плавно опустилось, исчезая в специальном проёме. Молодой парень насупился и молча посмотрел в моё лицо.

– Эй, Паша, привет! Чего опять такой грустный? – воскликнул я.

Парень ещё больше нахмурился, но продолжал стойко молчать. Тогда напарница наклонилась к моему окну и добавила с едким ядом в словах:

– Как продвигается работа по отращиванию жабр? Давно пора, смотри, какой пухлый от воды стал.

– Что вы меня постоянно достаёте? – как обычно, не выдержал парень. – Не каждому повезло работать на вашем месте. Я пытаюсь приносить пользу любимому городу, как могу, а вы каждое утро глумитесь надо мной…

Человек в плаще проглотил последние слова, надул губы и всем видом продемонстрировал своё негодование.

– Павел, ты что, успокойся, не стоит так нервничать! Подумаешь, вспух немного, зачем на это обижаться? – поддержал я немного жестокую игру Киры.

Напарница в это время сделала серьёзное лицо и снова выглянула в окно.

– Наблюдатель Павел, вы как разговариваете со старшими по званию? Хотите лишиться полоски на руке?

Кира явно была довольна происходящим. Она снова уселась за руль и начала задорно перебирать пальцами.

– П‑п‑простите…

– Наблюдатель Павел, сколько Отступников вы успели выявить за сегодня? – Я тоже решил сделать свой голос как можно более официальным.

– Ни одного, господин Страж. – Парень совсем поник и еле слышно бубнил под нос. – Разрешите продолжить наблюдение за порядком?

– Разрешаю, и в следующий раз соблюдайте субординацию.

– Слушаюсь, господин Страж.

Я закрыл окно, довольно хмыкнул и кивнул напарнице:

– Поехали уже.

Машина взревела и резко тронулась с места.

– Э‑эх, я уже жалею, что отключили лужи, – с садистским желанием протянула Кира, быстро набирая скорость. – С ними было гораздо веселее проезжать мимо Паши.

– Сегодня мы, похоже, совсем достали парня. Как он сорвался, ты видела? Такое лицо состроил, ненависть так и лилась рекой. Я ненароком подумал, что он мне в рожу даст.

– А надо было! – Кира засмеялась.

– Эх, теперь мы точно опоздали на собрание.

– Ну согласись, Стил, оно того стоило!

– Угу, вероятно. Поднажми, Кир.

Напарница вдавила педаль газа до упора, и машина ещё быстрее рванула вперёд, нарушая все мыслимые ограничения скорости. А я всё не переставал думать о том жалком и промокшем насквозь Наблюдателе, над которым мы любили подшучивать, каждый раз встречая его по пути на службу. Хотя другие назвали бы это издёвками, смотря с какой стороны посмотреть. Столько в нём было мужества, сил и благородных порывов, а главное, терпения, что иногда его становилось действительно жалко. Однако парень умел мечтать, как никто другой, и неуклонно двигался к заветной цели. Несмотря на все удары судьбы, он продолжал выполнять свои обязанности, замерзая, промокая до нитки, но не прекращая исправно платить свой личный долг перед обществом.

Наше поколение уже давно разучилось мечтать: нет ни смыслов, ни целей, ни амбиций. Мы безвольные листики с одного и того же засыхающего дерева, что сорвались однажды с материнских веточек и теперь плывём по реке жизни, ведомые в неизвестном направлении. Тогда зачем так стараться? Ради чего? Ради похвалы, денег или всемирной славы? Что находит этот юноша в погоне за мечтой? По‑моему, наш мир – уже давным‑давно проложенная колея, по которой приходится бездумно плыть, а лишние движения только быстрее погружают нас в пучину забвения. Но в наивных детях ещё горит огонь свершений и желаний, они хотят быть лучше, сильнее, умнее других. В них ещё теплится это незабываемое чувство, что ты живёшь не зря, что пришёл в этот мир ради некой важной миссии, что обязан её исполнить. Ты избранный! Возможно, именно это чувство продолжает воодушевлять Павла на личный подвиг каждый день. Интересно, как скоро этот дождик смоет все его порывы, сломит его волю и сможет затушить внутренний огонь? Неизвестно, но чем скорее, тем лучше. Чем раньше он столкнётся с реальностью и познает вкус разочарования, тем большего сможет добиться. А пока он просто продолжает стоять там, на обочине, и по‑человечески мечтать, что в один прекрасный день его заметят, оценят и заслуженно одарят второй заветной полоской на запястье. Эх, знал бы он, как бывает мучительно больно, когда сбываются все мечты!..

Павел был типичным Стражем низшего пятого уровня: молодым, активным и очень целеустремлённым. Обычно именно таких мечтательных парней любили брать на эту неблагодарную и рутинную работу. Эти юноши с переполняемым чувством собственной важности, долга, ощущения того, что они выполняют великое дело, отдавали себя полностью, посвящали всё время и прикладывали все силы, чтобы послушно исполнять возложенные на них обязательства. Несмотря на то, что низшим уровнем считался именно пятый, у них было всего по одной полоске на запястье, чем они, безусловно, сильно гордились. Юношам для мотивации к работе вообще очень часто хватает какого‑нибудь отличительного знака, простой безделушки, которая выделяла бы его среди сверстников, даже если её нельзя никому показывать, и стала бы для него предметом личной гордости.

Стражей пятого уровня чаще всего называли просто – Наблюдатели. Как ясно из названия, на них возложена единственная роль – быть незримыми наблюдателями, сливаться с толпой, следить за жизнью в городе и незамедлительно сообщать о любом подозрительном факте или нарушении. Они – это глаза и уши Системы, главный связующий элемент для всей службы Стражей, и неудивительно, что у этих парней столько напыщенной значимости в крови. Главная мечта для любого Наблюдателя – возможность стать Стражем четвёртого уровня, подняться на важную жизненную ступень, получить заветную вторую полоску на запястье и превратиться, наконец, в полноценного жителя башни, обители Стражей. Чтобы их заметили, пригласили пройти учёбу и аттестацию на повышение уровня, им приходилось выворачиваться наизнанку, загонять себя работой и выкладываться по полной. Ну и, как это часто бывает, многие слишком рьяно пытались показать себя, докладывая обо всём подряд, даже придумывали нарушения и занимались наветами, но таких слишком активных мечтателей быстро ставили на место. Наблюдателями служило большое количество человек: около тысячи на миллионный город. Поверьте, это очень много. Они равномерно покрывали собой почти весь город, и при этом жители даже не подозревали об их присутствии.

Следующую ступень нашей иерархии порядка – Стражей четвёртого уровня – называли Ищейками, и они выполняли уже куда более важную, сложную и ответственную работу. В их основные обязанности входили: обработка поступающей от Наблюдателей информации и реакция на неё, расследование преступлений и поиск Отступников. Ищеек было значительно меньше, чем Стражей низшего уровня: всего пятьдесят человек. Но этого вполне хватало, и свою работу они выполняли исправно. Такая должность стала пределом мечтаний для Наблюдателей, причем всего по одной простой причине: это максимальная ступень, на которую мог подняться обычный человек. Стражи высших уровней отбирались особым образом, и естественно, что для рядовых служителей Системы это было совсем недостижимой мечтой. К счастью или горю, но мне повезло стать на ступеньку выше всех остальных.

Стражи третьего уровня – вершители чужих судеб, исполнители приговоров, которые для всех Отступников звучали одинаково и стыдливо скрывались за словом «отключение», но всегда означали лишь одно – смерть. Именно поэтому нас не очень благозвучно, зато устрашающе назвали Палачами. Нас боялись, уважали и проклинали. Но обычно не слишком долго, потому что мы служили посланниками и ангелами правосудия, карающей десницей всего народа и порой о нашем появлении узнавали всего за пару минут до собственной смерти. Именно мы очищали от поразившей скверны наш хрупкий мир, в котором существовал всего один принцип: «Живи по правилам нового мира или умри и дай жить другим». Таков был закон. Наш Основной закон. Чувствовали ли мы вину за казни людей? Нет. По крайней мере, Отречение избавило нас от последних сомнений. Чувствовали ли мы важность нашей миссии? Да. Эта работа стала основой для существования нашего идеального дома, на который создатели возлагали очень большие надежды.

Тем временем, пока я разглядывал неприглядные пейзажи за окном, кружась в водоворотах собственных мыслей, впереди, из завесы сырого тумана, стали медленно и вальяжно выплывать очертания огромных небоскрёбов, загруженных улиц – наш вечно кипящий, огромный город. Это две грани одной реальности. С другой стороны праздного мегаполиса – серые, невзрачные спальные районы, место обитания основной массы обычных людей, простых рабочих и рядовых жителей города, тех, кто хотят лишь малого счастья и спокойной жизни. Здесь не звучит громкая музыка, нет ярких всполохов цветных огней и призывных вывесок красивой жизни. Здесь нет дорогих магазинов, вычурных салонов и вечного кислого смога, нависающего над улицами из‑за смешения сотен видов разнообразного парфюма.

В моём районе всегда тихо, уютно и немного тоскливо по вечерам. Бывало, сидишь у открытого окна, смотришь на забавное разноцветное мельтешение вдали и думаешь, что ведь мог жить там, веселиться, прожигать жизнь по вечерам после работы и соблазнять красивых девушек. Всё было в моём распоряжении, но я отказался. Я сам выбрал серый спальный район, свою тесную и разбитую конуру и этот соблазнительный вид из окна. Неплохо иметь красивую жизнь, быть в центре внимания, вести этот сумасбродный танец жизни и сгорать в круговороте похмельных дней. Но ещё лучше тешить своё самолюбие, быть в стороне от назойливого шума тесных улиц, спокойно проводить вечера с чашечкой кофе у раскрытого окна и просто смотреть на горизонт. На то, как люди в центре сгорают в пламени животных страстей, как выжигают в себе всё человеческое ради минутной слабости и отдаются в плен всепожирающему дурману. А ты наблюдаешь, как рождаются и умирают новые огни, как возносятся и гибнут безликие звёзды, и самодовольно улыбаешься, гордый собой, а затем делаешь очередной глоток крепкого кофе и своей незаметной жизни.

Что может быть лучше, чем осознавать, что у тебя был выбор и ты ступил на иной путь – простого человека, возможно чуточку умнее и скромнее остальных. А на тот мир, сотканный из дорогих тканей красивой жизни, лучше всего смотреть издалека и лишь изредка совершать короткие визиты, чтобы лишний раз почувствовать, как же ты любишь свою дряхлую, но уютную лачугу. Иногда, чтобы тебя заметили, чтобы нести свет людям, не нужно провоцировать настоящий пожар и сгорать, раздувая под собой пламя, сжигая всех и всё вокруг, достаточно научиться светить. Спальные районы стали именно таким местом, пристанищем для тех, кто хочет найти в себе этот незамысловатый, но тёплый свет. Пусть тут царила тоскливая всепроникающая обыденность, которой насквозь пропитался воздух, но именно она заставляла стремиться к свету. Сначала я удивлялся, зачем город разделили на две части: обычную и мир рекламы и небоскрёбов, – соединили их широкой автострадой и отгородились от основной части населения, но потом я понял, что так было гораздо лучше. Намного приятнее жить подальше от суматохи улиц и какофонии огромного мегаполиса.

По этой автостраде, соединяющей два мира, мы и ехали всё это время. Вдоль шоссе, почти по всей его длине, тянулась мрачная и пустынная равнина из грязного травяного настила. И почему Павел выбрал именно его как место для наблюдения? Непонятно. Вероятнее всего, его туда просто назначили, сослали за какую‑то провинность.

Две части одного города, противоположные друг другу, но составляющие единое целое, – это наш новый идеальный мир, который мы назвали Системой. Пожалуй, только в её центре можно ощутить всё величие этого творения: большое количество людей, высокие и красивые дома, исполинские небоскрёбы и активно бурлящая жизнь. Сейчас мы как раз въезжали в окрестности такого шумного района. По обеим сторонам дороги всё чаще стали появляться дома, какие‑то небольшие заведения, которые уже давно были открыты в столь позднее утро, но при этом оставались неестественно безлюдными. Дождливая и прохладная погода в последнее время распугала всех клиентов. Кире пришлось значительно сбавить ход из‑за обилия машин на дороге и наглых пешеходов, перебегающих проезжую часть перед самым бампером. Лавировать в столь бурном потоке становилось сложнее с каждой минутой. Всё это сильно не нравилось Кире, она заметно нервничала и бормотала что‑то себе под нос.

– Проклятье! Через эти дебри мы теперь и к обеду не доберёмся, – прошипела напарница, потом обогнала очередной автомобиль и снова дала газу.

В это время на приборной панели что‑то запищало и в её центре развернулось окно собственной Консоли автомобиля. Моё сердце на мгновение замерло, а в голове взорвался целый ворох различных оправданий. По всей видимости, Кира разделяла мои смешанные чувства, так как смущённо посмотрела на полупрозрачное окно перед собой, стараясь при этом никого не задеть в жутко будничном потоке автомобилей. Мы были уверены, что нас вызывают не для сладких речей, а чтобы сделать выговор за опоздание на важное собрание. Но всё оказалось гораздо хуже. День начинался очень прескверно…

– Отряд «Феникс», это Башня. Приём. – Женский голос оператора звучал неестественно, будто пропущенный через несколько специальных фильтров. – Отряд «Феникс»…

Я посмотрел на Киру и решительно прикоснулся к экрану Консоли.

– «Феникс» на связи.

– «Феникс», поступил тревожный сигнал по адресу: улица Южная, дом двадцать, квартира шестнадцать. Наблюдателем замечена группа вооружённых лиц, скрывшихся в квартире по указанному адресу. Численность Отступников точно установить не удалось. Группа вооружена и очень опасна. Также поступила информация, что к этому, скорее всего, причастны Кукловоды. Граждане обвиняются в нарушении Основного закона Системы и приговорены к отключению. По нашим данным вы ближе всего к месту происшествия. Отряд «Феникс», немедленно привести приговор в исполнение! Как поняли? Приём.

– Башня, вас поняли, выполняем. Конец связи.

Пока дама‑оператор сухим голосом чеканила стандартную информацию, на экране Консоли вырисовывалась карта города с указанием нашего местоположения, откуда красной змейкой побежала линия к месту назначения. Как только я подтвердил получение приказа, полупрозрачное окно дрогнуло и испарилось. На тот случай если мы вдруг забудем адрес – а такое случалось, – информация всегда дублировалась на наши личные Консоли.

Мы недоумённо посмотрели друг на друга и не знали, радоваться нам или нет такому, внезапно свалившемуся, способу избежать выговора.

– Нет, ты слышал? – Кира вышла из ступора и хмыкнула. – Вы, говорит, ближе всех к месту! Ага, ближе, если считать, что все остальные отряды уже в башне на собрании. Они ещё и издеваются!

– Вот теперь мы точно не успеем.

– Зато всегда можем успеть на тот свет. Мне кажется, это намного интереснее скучных собраний. Правда ведь, Стил?

– Это точно, – усмехнулся я. – Давай, Кир, поворачивай, не хватало нам ещё и туда опоздать.

* * *

Название улицы было выбрано неслучайно: она находилась на самой южной стороне города. Конечно, я имею в виду его центральную часть, въезд в которую также располагался на юге. Поэтому неудивительно, что мы оказались ближе всех к назначенному адресу, всего в паре кварталов от места, где нас настиг сигнал вызова. Кире пришлось свернуть с первоначального маршрута, проехать по паре узких закоулков и выехать на тихую, неприветливую улочку. Неприметные и невысокие дома, пустынные серые дворы и до боли знакомый дух обречённости. Всё выглядело так, будто мы снова вернулись в мою родную спальную часть города, что закономерно. Это словно изнанка нашего мира. Снаружи глянцевый налёт, улыбчивые лица, отражённые в красивых витринах бесполезной роскоши. Но стоит копнуть глубже, свернуть за угол, пройти немного дальше – и окунёшься в реальный мир, где толпы безликих винтиков и огромный слой механизмов питают это иллюзорное великолепие. Ты увидишь множество задумчивых и печальных лиц, чьи утомлённые образы отразятся в океане отчаяния и разочарования жизнью. Разве об этом мечтали наши создатели и идеологи нового мира? Разве этого хотели люди? Быть вечными титанами, Атлантами, держащими на своих плечах несоизмеримую ношу, лучезарное небо, где они никогда не будут… Небо, что создано не для них…

Чтобы не привлекать лишнего внимания, Кира остановила машину за углом нужного нам дома. Во дворах мы никого не встретили, и все они выглядели одинаково опустевшими, но трудно ожидать другого. Эти улицы всегда служили приютом для обездоленной тишины, а тут ещё дождь грозно пузырился на асфальте, отпугивая последних смельчаков. К счастью, нам это только на руку, лишнее внимание совсем ни к чему. Мало того что высока вероятность вспугнуть Отступников, так ещё и обычные граждане могли увидеть нас с оружием в руках, а значит, снова выслушивать осуждения и привлекать к работе Техников. Для такого ужасного утра неприятностей и так уже было в избытке.

Я потянулся на заднее сиденье за своим мечом.

– О господи, ты не мог выбрать себе мясорубку покороче? К чему такая длинная шпала? – с разочарованным придыханием спросила Кира. – Вот поэтому ты его везде забываешь. Сколько с тобой работаю, столько и удивляюсь. Оружие нужно носить с собой, иначе могут быть серьёзные последствия. Вот как я, смотри!

Кира распахнула левую сторону куртки, где оказался спрятан огромный нож, пристёгнутый к подкладке. Скорее, это был даже не нож, а настоящий тесак с большим и широким клинком, плавно переходящим в рукоять, но при этом всё равно удобно скрытый под одеждой. Как только Палачи могут носить их постоянно? Не понимаю.

– Это у тебя мясорубка, а у меня старинный меч славных воинов одной островной цивилизации, были такие в древности. Как только я увидел их в Главном Музее Прошлого, так сразу и влюбился, – сказал я с небольшой обидой, вылезая из автомобиля и захлопывая дверцу.

– В кого влюбился? В этих самых островитян? – Кира захихикала и чуть было не ударилась головой, пока выходила из машины.

– Очень смешно! Не в них, а в их мечи. Настолько они меня заворожили, что я заказал себе один для работы. Шикарная вещь!

Я запрокинул меч за спину и удостоверился, что ремешок, который цеплялся к ножнам, крепко держится поперёк груди. Чёрные рукоять клинка и ножны отлично сливались с моей кожаной курткой. Сначала мне тоже выдали тесак, как у Киры, ведь это стандартный нож для Палача, но мне он совершенно не понравился. Не было в нём какого‑то особого изящества, тонкости работы и чувства важности от выполняемой миссии. С ним я действительно ощущал себя мясником на скотобойне.

– И ещё… – Я дождался, когда Кира захлопнет дверцу и обратит на меня внимание. – Он не длинный, он элегантный!

– Ага, элегантный. Только потом ничего не говори, когда тебе элегантно воткнут нож в спину, пока ты будешь вытаскивать свой элегантный меч. Я уж молчу про то, что он как две капли воды похож на стандартное оружие, сам знаешь кого. Уже мечтаешь о лаврах Хранителей, да?

– Я не виноват, что мне нравится их оружие, точнее, нам нравится одно и то же, – пробубнил я.

– С этого и нужно начинать, а то элегантный, элегантный.

Кира победно улыбнулась и пошла в направлении домов, а я лишь нахмурился и обиженно побрёл следом. Вскоре на бетонной стене мы заметили небольшую и невзрачную табличку с номером двадцать – это определённо нужный нам дом. Правда, мы нашли его не сразу: он хорошо прятался в глубине тенистых улочек, скрываясь подальше от людских глаз.

Подойдя к углу дома, я осторожно выглянул. Весь двор пустовал, район будто разом вымер.

– Никого. – Я заметил, как непроизвольно перешёл на шёпот, почти заглушаемый шорохом дождя. – Думаю, оружие можно создать прямо здесь.

– Забыл, что недавно говорили Техники? Они же запретили использовать Создание, пока не разберутся в сбоях Системы. – Кира, секунду назад кричащая на всю улицу о моей любви к островитянам, сама неожиданно поддержала игру в шёпот.

– Издеваешься? Ты слышала, что сказал оператор? Хочешь со своим тесаком кидаться на толпу вооружённых людей? – Я приглушил голос, как мог, но так, чтобы Кира расслышала меня. – Тем более я абсолютно уверен, что запрет не касался использования служебного оружия. Со своей погодой они будут разбираться ещё тысячу лет, а у нас тут такое творится, что похуже дождика станется.

Кира не собиралась продолжать этот спор, да и сама не любила всевозможные запреты. Но почему‑то именно сейчас ей захотелось погеройствовать, показать себя прилежной законницей, а скорее всего, просто представился хороший шанс упрекнуть меня в нарушении правил. На словах она часто проявляла свой бунтарский дух, но на деле никогда не упускала возможности прочитать мне парочку нотаций и нравоучений. Я привык к этому и даже научился ценить её показное лицемерие.

Привычным жестом я провёл пальцами по воздуху, и передо мной раскрылось окно Консоли. Кира послушно последовала моему примеру. Недолго думая, ткнул пальцем в раздел «Доступная амуниция». Изображение на призрачном экране сменилось, и появилась всего одна строчка, где был указан мой служебный пистолет. Красивое и мощное оружие с удлинённым стволом и великолепной пробивной силой. Мне всегда нравилось, как он лежал в руке, его отдача и вес. За всё время службы я настолько привык и породнился с ним, что при одном только воспоминании уже начинал ощущать его тяжесть и холодную чёрную сталь в руках. Рядом со строчкой, где светилось название моего пистолета, красовалась небольшая кнопка с надписью «Создать», а следом иконка патронов, позволявшая добавить дополнительные магазины.

Я прикоснулся к нужной кнопке, и окно Консоли мгновенно схлопнулось, а воздух вокруг этого места заметно задрожал, возмущённый нашим вероломством. Больше всего это похоже на своеобразную рябь на безмятежной водной глади, когда кто‑то кидает в неё камень. Внезапно в воздухе появилась тёмная точка, затем резко дёрнулась и полетела, оставляя за собой след из чётких и правильных линий. Будто карандашом, она вырисовывала мне контуры оружия, его внутренностей, механизмы, которые складывались и собирались в единое целое, кружась в затейливом вихре. Весь процесс занимал не так много времени, как могло показаться, всего пару секунд, но каждый раз моё сердце замирало от восхищения. Одно мгновение – и в воздухе возник мой служебный вершитель правосудия. Что‑то в нём слабо щёлкнуло, и он начал падать, обретая свой вес, значимость и подчиняясь физическим законам нашего мира. Я был готов к этому и привычным ловким движением успел его подхватить, как только он устремился вниз, подгоняемый безразличными каплями дождя. Тяжёлое и родное оружие вернулось к своему хозяину, приятно оттягивая руку, но давая понять, что все двадцать четыре патрона на месте.

Я повернулся к Кире, но она уже стояла наготове со своим любимым пистолетом‑пулемётом, который однажды выбила у начальства взамен стандартного тяжёлого орудия, что для девушки, пусть и Стража, было слишком громоздким. Её оружие больше походило на небольшой автомат: две рукоятки, чтобы снизить отдачу при выстреле, и очень длинный магазин между ними. Он отличался колоссальной скоростью стрельбы, для чего и предназначался такой длинный магазин, иначе весь боезапас израсходовался бы за считаные секунды.

– Пошли, – кивнул я напарнице.

Она ответила тем же.

Мы выскочили из‑за угла здания и посеменили к подъезду, подгоняемые противным дождём, при этом постоянно оглядывались и старались как можно ближе держаться к стене, чтобы нас не заметили. Из‑за всей этой возни с оружием и прочей моральной подготовкой в подъезд мы вошли уже насквозь промокшими. Отряхнулись немного, переглянулись и начали осторожно подниматься по лестнице, держа оружие наготове. Дом был небольшим, бетонным, четырёхэтажным и напоминал мой собственный, поэтому мечтать о лифте тут даже не приходилось.

– Какая квартира? – спросил я шёпотом, когда мы были на втором этаже.

– Шестнадцатая…

Я осмотрелся на этаже и на тесном пространстве обнаружил только четыре двери, отстоящих друг от друга на равном удалении. Судя по знакомой планировке здания, здесь были такие же крошечные квартирки, как и в моём доме.

– Нам на самый верх, – заключил я и зачем‑то посмотрел на потолок.

В подъезде было очень тихо. Мы ступали осторожно, стараясь не издавать лишнего шума. Когда достигли последнего этажа, то услышали приглушённую музыку, играющую в одной из квартир. Но вскоре выяснилось, что она звучала как раз из‑за нужной нам двери с номером шестнадцать. Мы медленно приблизились, прислушались, но, к сожалению, ничего, кроме музыки, оттуда не доносилось.

– Специально врубили, чтобы никто не слышал, чем они там занимаются и какие планы строят, – прошептала Кира.

– Сейчас выясним, – ответил я, затем улыбнулся, спрятал пистолет за спину и громко воскликнул: – Это не музыка, это грохот какой‑то! Это возмутительно, я буду жаловаться!

Напарница примкнула к стене слева от входа и взяла оружие наизготовку, а я убедился лишний раз, что вокруг никого, и пару раз сильно постучал кулаком по двери. Потом опомнился, снял с себя меч и отдал Кире, но та лишь пренебрежительно посмотрела в ответ и только потом забрала его, демонстрируя явное недовольство. Вообще, входная дверь выглядела очень хлипкой, и мне бы не составило большого труда выбить её ногой, но вот так врываться неизвестно куда было очень рискованно. Так мы простояли некоторое время, прислушиваясь к малейшим шорохам и напряжённые до предела, но реакции не последовало. Музыка продолжала резвиться за дверью, и никто не спешил встречать дорогих гостей.

Мы переглянулись. Кира выразительно пожала плечами, после чего я снова и ещё сильнее ударил по двери. Казалось, приложи я немного больше усилий – пробил бы в ней кулаком огромную дыру. Но в этот раз музыка внезапно оборвалась, и послышалось неясное бормотание.

– Хозяин! – призывно крикнул я.

К нашему счастью, на двери не было специального глазка, и сомневаюсь, что здесь установлена какая‑либо система видеонаблюдения, иначе весь мой гениальный план мог провалиться в тот же момент, а меня бы давно изрешетили пулями сквозь хлипкую преграду.

После некоторого затишья дверь медленно отворилась, и мне навстречу шагнул бритоголовый мужчина среднего роста, но с внушительной комплекцией и лицом, выражающим крайнее презрение ко всему на свете. Я сразу подметил, что он полностью одет и всё ещё мокрый от дождя, а значит, совсем недавно пришёл с улицы. Мужчина со злостью взглянул на меня и немного прикрыл за собой дверь.

– Кто ты? Чего тебе надо? – рявкнул он.

Как и планировалось, он не заметил Киру, стоящую сбоку от двери, а был увлечён только мной. Я замер, не переставая прожигать его взглядом, и в ожидании держал правую руку за спиной, с готовностью сжимая свой пистолет.

– Здравствуйте! Я ваш сосед сверху. Что за паршивую музыку вы тут врубили? Вы мешаете спать моему ребёнку, выключите её немедленно!

Я был настолько увлечён, пытаясь разглядеть через оставленную щель, что происходит в комнате за спиной у громилы, что допустил роковую ошибку. Я не сразу вспомнил, что мы находимся на последнем этаже и уж точно не могли жить на крыше. Слава богу, этот громила тоже на время призадумался, обрабатывая сложную для себя информацию. Он явственно ощущал фальшь в моих словах, но никак не мог сообразить, в чём именно. Этого времени хватило, чтобы рассмотреть в помещении человека с пистолетом, который разместился за перегородкой кухни и наблюдал за происходящим. Я сразу узнал в квартире до жути знакомую планировку, что видел сквозь сонную пелену каждое утро.

Бритоголовый закончил обдумывать мой дешёвый спектакль и сначала открыл рот, желая что‑то сказать, но потом резко рванул в квартиру, пытаясь закрыть за собой дверь. Моя реакция была невероятно быстрой. Со всей силой и яростью я пнул по закрывающейся двери, и та с громким шлепком ударила громилу по лбу, от чего тот отлетел вглубь комнаты. Резким взмахом я вытянул руку с пистолетом из‑за спины и уже хотел с криком «Всем бросить оружие!» ворваться в маленькую комнатушку, как заметил, что прямо напротив двери на красном потрёпанном диване восседал помпезного вида мужчина с увесистым дробовиком наперевес. В мгновение ока он оказался на ногах и с наставленным на меня дулом. Всего за долю секунды до того, как прозвучал выстрел, я успел отскочить назад, спрятаться справа от входа и прижаться к стене. Вспышка, громкий хлопок – и картечь со свистом пронеслась мимо, с грохотом ударяясь в противоположную от двери стену. За первым ударом последовали звук перезарядки и новый выстрел. Железными зубами он выгрыз и раскрошил часть косяка рядом со мной.

– Ого, похоже, я им чем‑то не понравился! – попытался я сохранить хладнокровие и оптимизм. – Как думаешь, может, я был слишком груб в гостях?

– Скорее, их разозлило то, что ты назвал их музыку паршивой. На, держи свой кусок элегантности! – сказала Кира и бросила мне меч.

Раздались заливистые пистолетные выстрелы. Вероятно, людей в комнате спровоцировал неизвестный предмет, пролетающий через дверной проём. Их можно понять: парни на взводе, не каждый день к ним приходят Палачи, тем более они только узнали, что я не один. Я поймал свой меч и снова закинул за спину.

– Приказываю вам сложить оружие и сдаться! – крикнул я, прекрасно понимая, что такого исхода для них не предусмотрено.

– Умри, Страж! – донеслось из комнаты яростным громовым раскатом.

Для пущей уверенности прозвучал ещё один выстрел картечью и снова в направлении моего косяка.

– Вы обвиняетесь в нарушении Основного закона Системы, а приговор для Отступников – отключение! – устрашающе выкрикнула Кира.

После этих слов она сразу же высунула руку с мини‑автоматом из‑за угла и вслепую нажала на спусковой крючок. Оружие дёрнулось, изрыгая длинный поток огня и целый град пуль. Скорострельность была настолько высока, что звук стрельбы сливался в один протяжённый вой озлобленного зверя. Кира выпустила длинную очередь, покрывая свинцовым градом всю площадь перед дверью, и затем убрала оружие. Гильзы от пистолетных патронов сверкающим потоком осыпались на пол, где звонко отскакивали и сразу же исчезали, испаряясь прямо в воздухе. Подобные вмешательства в фундаментальные законы Системы совершались намеренно, чтобы оставалось как можно меньше следов насильственных действий как Отступников, так и Стражей. После того как Кира выпустила целый рой маленьких смертей, она быстро заглянула в квартиру, оценивая ситуацию, и снова вернулась в укрытие.

Я вопросительно посмотрел на напарницу, и та, немного подумав, на пальцах показала, что в комнате находится три человека. Наступила тишина. Я тоже выглянул в дверной проём и увидел всё тот же красный диван, но теперь испещрённый небольшими отверстиями от смертельного ливня. Впрочем, и вся площадь вокруг теперь больше напоминала решето. Краем глаза удалось заметить за спинкой дивана небольшое шевеление. Бывшие вооружённые смельчаки теперь трусливо прятались за ней и боялись высунуться, напуганные шквалом огня от Киры. К сожалению, её оружие хоть и страшное по действию, но совсем неэффективное и не способно пробить даже обычную мебель. Но всё, что касалось устрашения, действовало отменно. К счастью, это не относилось к стандартному оружию Палачей. Может, оно не внушало животный страх, но по мощи превосходило многократно.

Я смело ворвался в помещение, вскинул оружие и нажал на спусковой крючок. Пистолет сильно дёрнулся, раздался громкий звук, больше смахивающий на выстрел из пушки, ствол грозно выдохнул струю огня, откатывая затвор и посылая неудержимый крупнокалиберный снаряд на встречу с судьбой. Со свистом рассекая воздух, пуля вонзилась в истлевшее тело квартирной мебели и пробила его насквозь, чтобы окончить свой путь в бетонной стене позади. Я спускал курок раз за разом, попадая в диван в разных местах, и с каждым выстрелом подходил всё ближе. Нервы у Отступников не выдержали, и два человека ринулись из‑за укрытия в разные стороны, надеясь найти безопасное место за другой квартирной утварью. Отточенные движения рукой, доля секунды, два быстрых выстрела – и оба безуспешных беглеца, раскинув руки, начали падать на пол. Но, к моему большому изумлению, их тела так и не достигли пола. Они испарились: распались на тысячи мелких кусочков и растворились в воздухе за считаные секунды.

Я немного замешкался, наблюдая за ними, как вдруг из‑за спинки дивана вынырнул тот самый тип с дробовиком. В последний момент я рванул в сторону и повалился на пол всего за миг до того, как картечь настигла бы меня. Вслед за его выстрелом снова зазвучал знакомый протяжный вой, и новый рой свинцовых пчёл кровожадно впился Отступнику прямо в грудь. Мужчина уронил дробовик под напором десятка маленьких, но очень точных ударов, отшатнулся к стене, прижался к ней и безжизненно осел на пол. Глаза и рот при этом остались широко открыты. Похоже, он не ожидал, что сегодня умрёт так рано.

Кира вошла в комнату, опустила дымящийся ствол автомата и посмотрела на свою недавнюю цель, которая застыла в неестественной позе у стены. Потом перевела взгляд на меня.

– И не благодари, – сказала она, подмигнув одним глазом.

Я встал на ноги и задумчиво взглянул на то место, где должен был лежать один из моих подстреленных трофеев.

– Призраки… – подсказала Кира, подойдя ближе.

– Что они тут забыли?

Только Кира хотела что‑то ответить, как до нас донёсся резкий и сдавленный кашель. Мы мгновенно обернулись на источник звука и направили на него оружие. Кашель доносился из‑за кухонной перегородки. Мы бросили друг другу многозначительные взгляды и медленно пошли к источнику, постоянно удерживая его на прицеле. Так же, как в моей квартире, здесь не было стены между комнатой и кухней, их разделяла только невысокая перегородка, одновременно служившая разделочным столом.

Мы осторожно за неё заглянули и увидели нашего старого знакомого. Он сидел спиной к этой самой перегородке и держался за простреленный живот. Ему сегодня точно не везло. Сначала получил дверью по лицу, от чего у него оказался сломан нос и кровь заливала весь подбородок, а потом, судя по всему, он не успел спрятаться от свинцового шторма. Сейчас громила смотрел на нас, гордо захлёбываясь кровью, но всё с той же ноткой презрения в глазах. У него не было с собой оружия, он лишь обречённо ждал своей участи, пытаясь зажать руками зияющую рану в животе. Пальцы сильно дрожали, пока сквозь них хлестала бурая жидкость, стекающая в огромную лужу под ногами.

Я убрал пистолет за пояс и присел рядом с ним.

– И как мы могли забыть нашего милого швейцара? Как твоё имя, Отступник?

– П‑пошёл к чёрту…– Бритоголовый еле шевелил губами, боясь захлебнуться собственной кровью, и каждое слово ему давалось с большим трудом.

Я молча взял его правую руку и провёл своими пальцами по запястью, где был вшит чип Консоли. Передо мной открылось небольшое окно со всеми его данными.

– Так, что тут у нас? Ага, гражданин Алекс Китов, сорок два года… Кто же вы, и что тут забыли? – задал я, скорее, риторический вопрос.

В ответ на это мужчина смог изобразить только гримасу боли, совмещённую с натяжной улыбкой, а потом снова закашлялся. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым, и я понял, что времени у него почти не осталось. Кира же предпочла наблюдать за всем этим со стороны и старалась не вмешиваться.

– Алекс, что здесь делали Призраки? – Я сделал свой голос как можно серьёзнее и старался говорить очень чётко. – Что это за встреча, о чём вы с ними говорили?

– С‑скоро ты умрёшь, Страж. – Китов говорил из последних сил, каждое его слово становилось всё натужнее и тише. – Скоро вы все сдохни…

Последнее слово он проглотил, глаза устало закатились, и он весь обмяк, завалившись набок.

– Думаю, нам надо скорей вернуться в башню и обо всём доложить, – сказала Кира.

– Да, пожалуй, ты права, давай покончим с этим, – ответил я и поднялся на ноги.

Я достал меч из ножен и резким движением рубанул по правой руке Алекса чуть выше запястья. Рука отскочила и моментально исчезла в воздухе, а на пол приземлился только крошечный квадратный чип. Тело, оставшись без своего якоря в этом мире, также поспешило разбиться на множество мелких кусочков и навсегда покинуть этот тихий уголок нашего рая. Я наклонился и поднял чип, а Кира тем временем умело орудовала тесаком, извлекая такое же устройство из тела своей жертвы с помповым ружьём.

– А это будет мой трофей, – сказала она с недоброй улыбкой, показывая мне чип, и положила его в карман.

Мы быстро обследовали квартиру, заглянули во все уголки и шкафчики, но ничего не обнаружили, даже холодильник оказался пустым, грязным и поросшим слоем забвения. Здесь уже давно никто не жил, и, скорее всего, эту квартиру использовали для тайных встреч или собраний. Нужно будет направить сюда отряд Ищеек, пусть получше всё обыщут, и, возможно, нам удастся найти хоть какую‑нибудь лазейку.

Наконец мы направились к выходу, где я задержался у двери, ещё раз окинул взглядом израненное жилище и вдохнул запах недавней смерти, густо перемешанный с порохом.

– Надо вызвать кого‑нибудь для зачистки, а ещё целую кучу Техников после всего шума, что мы наделали, – сказал я вдогонку уже покидающей помещение Кире.

Затем и сам вышел в коридор, закрыв за собой покосившуюся дверь.

Можно представить, что ничего и не было. Обычное утро обычного города и обычной жизни. Но не о такой жизни мечтали люди, строившие наш новый мир. Все мечты когда‑нибудь разбиваются, разочаровывают тебя, обманывают ожидания, являясь не в том виде, в каком рождались малой искоркой в наивном детском сознании. Мечта сбывается, но превращается в извращённое отражение своей чистой первоначальной сущности. Они не должны сбываться, а лучше и вовсе никогда не мечтать.

Глава 1. Падший ангел

А вам знакома гордыня? Это коварное, подлое и надменное чудовище, что живёт в каждом из нас, управляет жизнью и поведением, преисполняет и переполняет душу, ставит мнимые цели, искажает понятия о чести и правде. Кто впустил гордыню в наши жизни? Кто дал ей право безнаказанно резвиться и топтать всё человеческое, что ещё осталось в людях? Быть может, сама природа повинна в этом и нет никакой трагедии? Возможно, это у людей в крови, и тогда не стоит так переживать о поступках, совершённых в порыве доказать что‑то другим и самому себе. Но правильно ли это? Как далеко мы ушли от животных в их бессмысленном цикле существования, в их вечном стремлении идти той дорожкой из жёлтого кирпича, что вымостила для них непреодолимая сила природы? Готовы ли мы делать шаги навстречу чему‑то большему, чему‑то более великому и не предначертанному, чем слепое повиновение остаткам природного зова и смиренное упование на неизменность своего пути? Нет, люди не готовы называться людьми, они всего‑навсего дети. Они стремятся подчиняться желаниям и страстям, поддаваться слабостям и тешить только себя любимых до самой смерти. Ведь так не хочется замечать всех остальных рядом с собой, их нужды, желания и мечты. Нет, их нужно только топтать и топтать, выражать во всеуслышание свои детские капризы, требовать уважения и признания и смертельно бояться взрослеть. Иногда бывает невыносимо трудно сделать всего один маленький, но важный шаг, особенно когда нужно переступить через себя, через собственное раздутое эго, разрушить бесконечную стену самомнения, выстроенную в течение всей жизни для защиты своей животной сущности.

Возможно, нет никакого природного начала. Скорее, это лишь уловка, оправдание для самих себя и других, желание объяснить свой эгоизм, честолюбие и алчность естественным происхождением пороков, их особым местом в истории и жизни человека. Мы сами породили это чудовище, сами взрастили и воспитали, лелеяли свои пороки как часть самих себя. Может, только так – возводя стену самомнения, считая себя лучше других, центром мироздания – мы чувствовали себя менее одинокими, но получилось всё строго наоборот.

Издревле человек пытался выделиться из толпы, быть лучше, умнее, красивее и крайне расстраивался, если узнавал, что кто‑то обошёл его в этом нелепом соревновании. Он получал сокрушительный удар по своему самолюбию, и уязвлённая гордость пыталась всячески залатать огромную дыру, образовавшуюся после такого потрясения. И тогда он начинал тешить и взращивать свою гордыню, придумывать тысячи отговорок для своих неудач, находить несуществующие достоинства, строить вокруг себя защитную стену из кирпичей раздутого эго. За ней он мог жить и больше не бояться быть униженным, возводить свою личную башню, высокую и крепкую, где он самый главный.

Но все эти башенки эгоизма, которые кажутся своим хозяевам громадными и очень значимыми, на самом деле в глазах других всего лишь частокол из разбитых судеб и людей, что обрекли себя на одиночество и будут вынуждены вечно вариться в котле нарциссизма. И чем больше в обществе выстроено башен, чем чаще и кучнее частокол, тем труднее пробираться сквозь него другим людям, тем ярче проявляется разобщённость. Чаще всего с этим явлением даже не борются, не пытаются направить человека на путь самосовершенствования, на путь созидания мостов, а не стен и башен, а наоборот, этому потакают и всячески поощряют. Некоторые люди используют такой частокол в личных целях и амбициях, как фундамент для возведения монолита личной гордыни, и чем больше башен в основании, тем устойчивее их узурпированное седалище на плечах угнетённых масс. Но чем сильнее гордыня покоряет человеческие сердца, тем выше и тяжелее становится этот монолит, тем больше он раздувается и не может остановиться. В этом суть извращённого эго: с каждым жизненным шагом оно будет лишь расти, наполняться массой, и в один прекрасный момент башня на плечах Атланта станет настолько огромной и тяжёлой, что сломает свой выстроенный фундамент. Тогда титан сбросит её со своих плеч и растопчет в порыве бездумной ярости.

Увы, даже наш славный город этот порок не смог обойти стороной. У нас был собственный монолит гордыни, башня силы, что призвана внушать трепет и осознание власти, довлеющей над всеми. Вообще, весь центр города ярко и громко заявлял о своей значимости. Многочисленные небоскрёбы вздымались кучной грибницей, прижимаясь друг к другу тесными рядами, и, казалось, застыли в немом соперничестве за звание самого высокого здания. Широкие дороги, будто паутиной, опутывали всё вокруг, а суетливые и шумные нескончаемые потоки транспорта сновали во все стороны. Люди вечно куда‑то спешили и всегда опаздывали. Даже обретая бессмертие, не успевали жить. Постепенно они покидали уютные автомобили, чтобы выплеснуть свою нетерпеливость на улицы. Плавная и равномерно гудящая металлическая река незаметно сменялась другой: оживлённой, подвижной, движущейся по замысловатой траектории и торопящейся по своим делам.

Люди настолько привыкли плыть по этому течению, что умудрялись никого не задевать, искусно огибали друг друга, лавировали между встречными потоками и подчинялись до автоматизма отточенным рефлексам. Всё это похоже на безумно красивый танец: чёткие и плавные движения, невероятная синхронность. Металлическая река делала пару кульбитов и закрученных па, а затем передавала эстафету людям, которые подхватывали ритм и кружили‑кружили в круговороте дней. Не зря центр города часто называли его сердцем. С высоты птичьего полёта все эти потоки людских масс напоминали артерии и капилляры, огромную разветвлённую кровеносную систему, по которой струилась жизнь нашего города, питала его сердце, наполняя энергией и смыслом.

Потоки заполняли башни, заставляя их биться, возрождаться новой жизнью. У их подножья суетливо расхаживали кокетливые барышни и с нескрываемым восхищением рассматривали бесконечные ряды дорогих бутиков, застывших во времени манекенов, демонстрирующих очередной виток нездоровой фантазии дизайнеров, а также бессчётное количество центров коррекции образа. В последнее время стало чрезвычайно модно менять себя, подстраиваться под чужие стандарты и идеалы красоты. Люди совсем забыли, каково это – быть самим собой, многие уже даже не помнят, кем они были и как выглядят на самом деле. Нет предела человеческому совершенству, но самое главное – нет предела человеческой глупости.

Но как бы горделиво ни возвышались эти небоскрёбы, им никогда не сравниться с главным зданием в городе. Самый центр венчала гигантская изысканная башня из стекла и бетона, упрямой стрелой уходящая в небо. Все прочие высотки по сравнению с ней казались простыми придворными шутами, мелкими прислужниками у трона могучего правителя. Огромным властным копьём она пронзала безжизненное небо, а верхушка терялась среди мрачных перин облаков и поблёскивала оттуда сумрачным светом. Башня внушала трепет и даже страх в сердца тех, кто посмел обратить на неё внимание. В её резких зеркальных гранях отражалась кипучая жизнь города, а по утрам башня первая встречала солнце, ловила его нежный лучистый свет и сияла, подобно маяку, ведущему наш общий корабль к лучшей жизни.

Это был наш дом, башня Стражей – единственный управляющий и карающий орган в Системе. Она служила грозным символом нашей власти и могущества, гарантом беспрекословного подчинения Основному закону и обителью для защитников хрупкого равновесия в этом мире. У людей должна быть уверенность, что есть те, кто оберегает их покой круглые сутки, кто следит, чтобы на дороге в будущее не встречалось препятствий. Каждый человек в любой точке города, даже в его спальной части, мог взглянуть в сторону центра и увидеть её – башню, грозно отринувшую устои старого мира и устремлённую ввысь, в небо, зовущую за собой к заветной мечте.

Но, с другой стороны, так гласила теория, а на практике Стражи избегали публичности, предпочитая вести свою работу тайно, незримо растворяясь в жизни города. Жителей Системы не стоит тревожить плохими мыслями и образами, они не должны лишний раз задумываться о предназначении службы Стражей. Именно поэтому башня стала главным символом противоречивости нашего мира. Она горделиво вздымалась над городом, но предпочитала не кричать на весь мир о своём предназначении: вывеска над дверью отсутствовала, а зеркальные стены безучастно отражали действительность, скрывая за собой всё, что происходит внутри, и всех, кто заселяет сей прекрасный объект архитектурной мысли. Поговаривают, что со временем люди свыклись с присутствием этого исполина и вовсе перестали его замечать, вспоминая о Стражах только в час нужды и лишений. Лишь некоторые обращали свой взор на башню, но видели в ней ещё один безликий небоскрёб с важными людьми в красивых костюмах. Стражей такое положение вполне устраивало: чем меньше жители вспоминают о карающем органе, тем спокойнее живут.

Было уже около одиннадцати часов, когда Кира вырулила на стоянку перед башней Стражей…

* * *

По пути от улицы Южной мы умудрились несколько раз застрять в пробке на узеньких дорогах оживлённой части мегаполиса и даже заблудились во дворах, пока пытались объехать затор у гигантского офисного здания. После череды всех этих опасных, но невероятно скучных приключений мы только к одиннадцати смогли прорваться в центр города к подножию башни Стражей. Собрание должно было начаться уже час назад, и за такое опоздание нас наверняка не похвалят и даже не наградят, но теперь у нас есть отговорка: мы выполняли трудное и важное задание. По правде говоря, при этом излишне много наследили и изрядно пошумели, так что, скорее всего, настойчивых выговоров не избежать, но это уже не в первый раз.

Вообще, обязанности Палачей не особо располагают к тихой и неприметной работе, несмотря на все наши старания. Отступники редко изъявляют желание добровольно сложить оружие и отключиться от Системы не совсем безвредным способом. В основном они дают жестокий и яростный отпор, где не обходится без огнестрельного оружия и кровопролитных боёв. Это война за наше будущее, за наши общие мечты, а она никогда не проходит бесследно. Иногда очень хочется отправить тех, кто придумал эти правила, в самую гущу боя, выдать им тяжеленный стандартный тесак и заставить штурмовать засевших в укрытии Отступников, а потом попросить их быть неприметнее под шквальным огнём вражеского сопротивления. Легко придумывать правила, заседая на вершине высокой башни.

Кира тем временем искусно лавировала в бесконечном потоке автомобилей, пытаясь поудобнее зайти в разворот, а затем втиснуться в маленькое парковочное место. Оно располагалось прямо у входа в башню и было зарезервировано лично для нас. По обе его стороны расходились длинные ряды одинаковых, блестяще чёрных машин из штатного автопарка служителей Системы. Все чистые, сверкающие под каплями дождя, металлические коробки одинаковой модели, неотличимые друг от друга, словно близнецы. Они стояли настолько плотно и кучно, что каждый раз, открывая двери, я боялся задеть соседний автомобиль, а ведь по правому боку находилась машина наших заклятых друзей и коллег из отряда «Харон». Несмотря на то, что служили мы одной благородной цели и были воспитаны в духе взаимовыручки, их заносчивый характер разбивал любые мысли о хорошем отношении. Иногда у меня проскальзывала скабрезная мысль: дать как следует ногой по дверце их автомобиля. Но Страж должен сохранять спокойствие в любой ситуации. Хотя подобные мысли всегда вызывали у меня лёгкую мечтательную улыбку, и я не спешил гнать их прочь.

Машина дёрнулась и остановилась точно по центру парковочного места. Всё‑таки Кира – великолепный водитель, чего не скажешь обо мне. Я бы непременно задел один из стоящих рядом автомобилей, и у меня есть смутные подозрения, какой именно.

Кира неохотно вылезла наружу и осмотрелась.

– Похоже, все уже здесь, мы последние, – с некоторой долей разочарования заключила она.

– Неудивительно, – выбираясь наружу, ответил я и присвистнул: – Ого, сколько машин! Должно быть, все Стражи города слетелись посмотреть на наше новое начальство.

– Ага, не каждый день можно увидеть Хранителя вживую, а тем более послушать его. – Кира говорила это с явным пренебрежением и некой досадой, слегка покачивая головой. – А ты чего свой меч не взял, опять забыл?

– Не забыл, пусть в машине полежит, чтобы не мешался, – махнул я рукой.

Кира недвусмысленно закатила глаза.

– Ладно, пошли быстрее, я уже вся промокла за это стремительное утро.

Напарница потрусила к входу, а я ещё раз взглянул на небо, на уходящую в облака зеркальную стрелу величественной башни. Затем закрыл глаза и мысленно попрощался с неприветливыми небесами.

Огромные двухстворчатые двери из тёмного непрозрачного стекла почувствовали приближение двух человек и с гулким шипением разъехались в стороны. Проходившие мимо люди, похоже, вообще не обращали внимания ни на раскрытые двери, ни на башню в целом, а может, старательно делали вид, что не замечают.

Мы дружно направились внутрь и успели сделать пару шагов до того, как двери, снова угрожающе шипя, сомкнулись за нашими спинами, защищая от прохладного воздуха и мокрой взвеси, наполняющей улицы. Прозрачные с внутренней стороны стёкла позволяли наблюдать за всем суетливым потоком людей, безразлично проплывающим мимо. Но нас мало заботили мрачные пейзажи мирских будней, сейчас наши взгляды были устремлены вперёд, навстречу новым свершениям и скучным совещаниям.

Сразу за входом скрывалось большое и просторное помещение, но невероятно пустое, серое и безжизненное, навевающее грустные мысли. Здесь не было ничего: ни удобных диванчиков, ни столиков, ни декоративных растений, которые все привыкли видеть в холле любого офисного здания. Помещение выглядело нежилым и брошенным, и лишь в самом конце, прямо напротив двери, располагались два лифтовых проёма из сверкающего и блестящего металла, аккуратно утопленные в стене.

Неподалёку от них находилась полукруглая стойка из тёмно‑красного лакированного дерева, отполированная до блеска, плавно переходящая в стол, за которым сидела молодая симпатичная девушка. На вид ей не больше тридцати, в бежевом костюмчике, с заправленными в пучок русыми волосами и чуть приспущенными на нос небольшими очками в тонкой оправе. В мире, свободном от воздействия физических недугов реального тела, в них уже не было необходимости, но некоторые люди продолжали использовать их в качестве своеобразного украшения или в виде специальных устройств с линзами дополненной реальности. Такие очки могли стать настоящим подспорьем в любой работе и верным помощником в жизни. Вот и сейчас девушка держала в руках какой‑то документ и внимательно, очень деловито его изучала, время от времени перелистывая страницу и неодобрительно покачивая головой.

Она старательно не обращала на нас никакого внимания, хотя не могла не услышать звуки открывающейся двери и хлынувшего из‑за неё шума большого мегаполиса. Впрочем, я уверен, что она ещё загодя увидела подъезжающий автомобиль и выходящих из него людей, в коих наверняка узнала старых знакомых, но теперь демонстративно пылала к нам безразличием. По одному только мимолётному силуэту, мелькнувшему за дверями, она могла опознать почти всех сотрудников башни Стражей. Невероятно умная и красивая женщина, весьма редкое сочетание. Многие сотрудники долго и безуспешно пытались пригласить её на свидание, но она всем вежливо отказывала, говоря, что уже замужем за работой и если бы не её усилия, то в этой башне вообще бы никто не работал. Безусловно, она слегка преувеличила свою роль. Скорее она походила на обычного секретаря или работника приёмной, кто принимал заявки и жалобы от граждан, и по совместительству выступала куратором начинающих Наблюдателей, помогала им освоиться в башне и получить своё первое задание на долгом пути служению Системе. Изредка она выгоняла случайных прохожих, чудом обративших внимание на огромное здание в центре города и изящный вход из тонированного стекла, но случалось это всё реже.

Мы подошли к стойке с девушкой, и я негромко постучал по столешнице костяшками пальцев.

– Марина, привет! Добрая принцесса, скажи, как там дела в нашем королевстве?

Девушка оторвалась от изучения документа, посмотрела поверх очков и сначала поймала мою улыбку, а потом взволнованный взгляд Киры.

– «Феникс», ага, не прошло и года. – Марина отложила бумаги и скрестила перед собой ладони. – Всё шутишь? Совсем обнаглел, Стил? Спит до полудня, катается где‑то, а донимают меня!

– Началось. Прямо с порога… – со вздохом прошипела Кира и отвернулась в сторону.

Марина быстро перевела взгляд, полный ненависти, на мою напарницу, а затем снова вернулась ко мне и сурово спросила:

– Что там с Южной?

– Всё в порядке. Зачистили в лучших традициях, – ответил я и подмигнул ей. – Кстати, Марин, пошли туда пару Ищеек, пусть осмотрят всё… и пару хороших Техников со знанием психологии, а то мы там немного пошумели. Отступники попались совсем несговорчивые на этот раз, добровольно отключаться отказались.

– Ох уж эти ваши «лучшие традиции»! Стил, ты свои оправдания и шуточки оставь для начальства, хорошо? Хранитель будет чрезвычайно рад послушать, как вы работаете… – Девушка сделала загадочную паузу. – Ищеек я отправлю, но только после собрания, сейчас все уже на месте и ожидают только вас. Чипы сдадите потом, а то Плотников тоже на собрании. Мигом туда!

– Марин, последний вопрос: Икаров ещё здесь?

Девушка вдруг сделалась загадочной, посмотрела по сторонам, как будто пыталась обнаружить нежелательные уши, а потом приложила ладонь к губам и прошептала:

– Сергей Геннадьевич здесь, специально ждал тебя… – Марина осеклась и бросила мимолётный взгляд на Киру. – Вас. Хотел попрощаться. Он на восьмом этаже, у зала собрания. Только быстро!

– Спасибо, Марин! – с улыбкой ответил я и потянул Киру к лифтам.

– Ты только с ней такой шутливый? – прошептала напарница мне на ухо.

– Ревнуешь? – Я расплылся в дурацкой ухмылке.

Кира громко фыркнула в ответ и замотала головой.

– Боюсь за свою репутацию. Твоя подружка, я посмотрю, тоже осталась не в особом восторге.

Я посмотрел на Марину, чтобы найти на её лице опровержение коварных слов моей напарницы, но девушка вернулась к изучению различных документов, а её строгий и внимательный взгляд выражал уже полное безразличие к окружающему миру. Можно ошибочно подумать, что Марина – немного жестокий, надменный и чёрствый человек, но это не так. Несмотря на некоторую жёсткость, хлёсткие слова, взгляды и выражения, на причуды тараканов в её голове, а также чрезмерную увлечённость своей работой, она весьма добра и отзывчива, хотя и скрывает это под толстым слоем профессиональной этики. Пару раз мне удавалось встретить её после работы, и она казалась мне совершенно другой: более мягкой, разговорчивой и непринуждённой, изредка позволяющей себе скромную улыбку. Но стоило ей вернуться в башню, войти в эти негостеприимные двери и занять своё рабочее кресло, как разом каменели её сердце и душа. По неизвестной мне причине она сразу невзлюбила Киру и отчётливо испытывала к ней стойкую неприязнь. Каждый раз, когда мы возвращались в башню, она старательно делала вид, что не замечает мою напарницу, и обращалась только ко мне, а Кире доставались лишь презрительные и мимолётные взгляды. Марина хранила множество секретов, которые не спешила раскрывать, а я старался не лезть между молотом и наковальней сложных женских взаимоотношений.

Я и Кира подошли к дверям лифта и хотели нажать на кнопку вызова, но услышали, как на улице неожиданно раздался протяжный визг колёс. Штатная машина Стражей резко затормозила, развернулась к нам боком и остановилась у самого входа. Из неё выскочили двое и вытащили с заднего сидения что‑то очень большое, а потом на руках потащили к входу. Двери башни с натужным шипением отворились, и в пустой холл вбежали два напуганных и промокших насквозь Стража. К сожалению, я не помню их имён, но точно знаю, что оба – Ищейки с пятого этажа, с которыми мне довелось поработать уже довольно давно. В руках они несли кого‑то третьего: мужчину лет тридцати пяти в запачканной серой куртке.

Когда они приблизились к стойке, то я узнал бедолагу, ведь был с ним очень хорошо знаком. Дмитрий Сахаров – отличная Ищейка, хороший друг, верный Страж Системы и просто прекрасный человек. Много раз он помогал мне на заданиях, выслеживал Отступников и никогда не боялся смотреть в лицо опасности. Боже, что с ним случилось? Я кинулся к Ищейкам, поддержал тело и ужаснулся, взглянув на него. Сейчас уже мало что напоминало о том бравом человеке. Его голова безжизненно свисала с рук боевых товарищей, рот был слегка приоткрыт, а глаза заволокло непонятной белой пеленой. Всё лицо застыло в ужасной гримасе боли. Это было жуткое зрелище. Он весь побелел, а под кожей вокруг глаз вспучились вены, расходясь в разные стороны багровой паутиной.

– Что с ним случилось? – с досадой крикнул я.

– Нет времени, – отрезал один из Стражей и обратился к девушке за стойкой: – Марина, где Техники?

Девушка пулей вылетела из‑за стола.

– Я им уже сообщила, они ждут в техническом отделе на десятом этаже. Скорее несите его в лифт!

Марина метнулась к лифту и нажала кнопку вызова. Похоже, она давно знала о произошедшем, но упорно сохраняла спокойствие при разговоре с нами.

Двери лифта почти моментально распахнулись, демонстрируя просторную и светлую кабинку, покрытую коричневым пластиком и свободно вмещавшую до десяти человек. Мы втроём втащили туда Дмитрия, а Кира продолжала некоторое время стоять неподалёку и пребывать в смятении, но потом внезапно опомнилась и вслед за нами запрыгнула внутрь кабинки.

– Я помогу им, – крикнул я Марине. – Сообщи, что мы немного задержимся!

Девушка‑секретарь зло посмотрела в мою сторону, но промолчала. В это время Кира неуклюже вывернулась и нажала кнопку десятого этажа. Двери сомкнулись, скрывая неодобрительный взгляд Марины, и кабинка плавно дёрнулась, набирая высоту. Напарница стояла у входа и по‑детски удивлёнными глазами смотрела на безжизненное и застывшее в бесконечном мгновении страха лицо Дмитрия.

Лифт быстро набирал высоту, а циферблат над дверью послушно отсчитывал этажи: 2… 3… 4…

– Так что же всё‑таки случилось? Убийство? – не выдержал я.

– Скорее, самоубийство, – понуро ответил до этого молчавший Страж. – Дима проследил за Отступниками до их убежища, запросил помощь, но мы приехали уже слишком поздно… – Он печально вздохнул и опустил глаза. – Видимо, ему захотелось стать героем, справиться в одиночку, и он использовал перегрузку. Уж не знаю, где он её взял.

– Что он использовал? – не понял я.

Но в этот момент кабинка качнулась, остановилась, и двери открылись.

Перед входом неожиданно возник взволнованный пожилой Техник.

– Скорее, сюда, заносите в кабинет! – истошно заголосил человек в белом халате и с маленькой биркой на груди, прямо указывающей, что перед нами старший Техник Васильев.

Десятый этаж был всецело посвящён научно‑техническому персоналу башни Стражей: чистые и сияющие белизной стены, мягкий струящийся свет с потолка и толпы снующих людей в белоснежных халатах. Вообще, технические этажи служили больше исследовательским и терапевтическим целям и не подходили для серьёзного лечения. Сюда приходили новоиспечённые Стражи для первичного обследования, а также все служащие башни раз в год для планового тестирования работы Консоли и нейронных связей. Здесь даже не нашлось никаких средств для транспортировки неисправных Стражей, и всё это время Дмитрия пришлось нести на руках.

В указанный Техником кабинет мы ввалились вчетвером и уложили тело на кушетку. Кабинет оказался большим, просторным и очень светлым. Одна его половина была полностью заставлена стеллажами с какой‑то аппаратурой, а на другой размещалась широкая металлическая кушетка с ворохом подведённых к ней датчиков и всяких непонятных устройств.

Васильев внимательно осмотрел лицо Дмитрия, покрутил его голову своей рукой, расширил пальцами веки и заглянул в глаза, после чего разочарованно заохал. В это время в кабинет влетела ещё пара совсем молодых Техников – юноша и девушка. Они остановились у входа и вопросительно посмотрели на Васильева.

– Опять перегрузка, – печально заключил он, обращаясь к новоприбывшим помощникам. – Срочно нейронный стимулятор!

Техники рванули к стеллажам и начали энергично что‑то включать и настраивать. Васильев тем временем прикрепил специальные датчики на голову Дмитрия и нацепил два маленьких колпачка на пальцы его правой руки, как раз туда, где располагались контакты Консоли. Затем пожилой Техник прикоснулся к миниатюрной пластине рядом с кушеткой, и перед ним развернулось широкое полупрозрачное окно, напоминавшее обычную клавиатуру, только кнопок было намного больше. Техник замер над телом умирающего Стража, потом резко повернулся ко мне и сухо заявил:

– Вам здесь не место, Палач. Спасибо за помощь, но все Стражи должны немедленно покинуть кабинет.

Обе Ищейки, что привезли Дмитрия, встревожено, но послушно потянулись наружу. Кира тоже намеревалась выйти, но я схватил её за плечо и одёрнул.

– Это мой хороший знакомый, – очень серьёзным тоном сказал я. – Вы занимайтесь своим делом, Техник Васильев, а мы сами решим, где нам место!

Молодые Техники переглянулись, а Васильев некоторое время смотрел мне прямо в глаза, но затем молча повернулся к кушетке и кивнул своим помощникам.

– Не теряйте время, начинайте отслеживать его сигнал. Нужно установить связь с его мозгом, – сказал он и быстро стал перебирать по клавишам, витающей в воздухе клавиатуры.

– Сигнал очень слабый, местонахождение тела не удаётся определить напрямую, – отрапортовала молодая девушка в белом халате.

К сожалению, она была в другом конце кабинета, и я не мог прочесть её имя на бирке.

– Как и ожидалось. – Васильев нахмурил брови. – Хорошо, тогда начинайте перебор по капсулам…

– Сигнал начинает слабеть.

– Сколько?

– Всего тридцать микрооткликов в секунду и продолжает падать.

– Ищите быстрее!

Мы с Кирой стояли в сторонке и заворожено следили за работой Техников. Я иногда переводил взгляд на стеклянные глаза Дмитрия, пытаясь разглядеть в них хоть какие‑то изменения, но, увы, он всё так же безразлично смотрел сквозь белую пелену помутневших зрачков и, кажется, уже совсем не дышал. От этого мне становилось невыносимо грустно, и я снова переключался на мечущихся по кабинету Техников.

– Есть, нашёл! – воскликнул молодой парень. – Прямой отклик от капсулы 654‑408, сигнал слабый, но стабильный.

– Отлично! – Васильев озарился надеждой. – Внимание, даю разряд!

Его пальцы быстро заплясали по клавишам, а тело Дмитрия на мгновение потускнело, стало полупрозрачным, затем как‑то неестественно дёрнулось и вернулось к прежнему состоянию.

Васильев испытующе глянул на девушку‑Техника, но та помрачнела и сокрушённо покачала головой.

– Двадцать микрооткликов, мозг продолжает умирать, Виктор Степанович.

– Внимание даю новый разряд!

– Семнадцать…

– Разряд! Воронков, подключай спинальный сигнал, пустим часть разряда через спинной мозг.

Молодой Техник послушно метнулся к другому устройству и начал что‑то настраивать и нажимать на кнопки.

– Есть, Виктор Степанович!

– Новый разряд! Давай же, работай, проклятый мозг!

– Двенадцать микрооткликов, сигнал стал сбивчивый…

– Анна, может, успеем провести экстренный выброс из Системы, а там его подхватят?

Девушка в ответ мрачно посмотрела исподлобья на Васильева, а затем на экран прибора.

– Семь откликов, сигнал теряется… мы не сможем его вывести, Виктор Степанович, мозг почти умер. Нейронные связи слишком повреждены. Похоже, он сжёг его полностью.

Васильев опустил руки, и где‑то на минуту в кабинете повисла гробовая тишина, только приборы продолжали свою причудливую электронную трель. Потом старший Техник устало повернулся к нам и печально произнёс:

– Мне жаль вашего друга, Палач. Здесь уже ничего нельзя было сделать, он умудрился спалить себе мозг. Эх, это уже третий за месяц.

– Третий? Почему я не слышал об остальных? – ошеломлённо спросил я.

– Возможно, не каждый Страж ваш друг, – немного грубо, но совершенно беззлобно ответил Васильев и смахнул окно виртуальной клавиатуры перед собой.

Я слегка смутился подобному ответу, но не придал этому особого значения.

– А что за перегрузка, про которую все говорят? – расстроено полюбопытствовал я. И с тоской посмотрел в уже безжизненные глаза бывшего товарища по службе.

– Сигнал потерян, пациент скончался, – обречённо пролепетала девушка за спиной Васильева, невзначай перебивая меня.

– Пометьте, время смерти – одиннадцать часов и двадцать минут, – вполоборота ответил ей старший Техник. – А на ваш вопрос, Палач, я не вправе распространяться, спросите своё начальство.

Но тут Кира сделала шаг вперёд, угрожающе посмотрела на всех Техников и вступилась за меня:

– Прекратите играть в эти игры, Васильев. Никого выше нас нет, разве что Верховный Страж, но сомневаюсь, что его волнуют подобные вопросы.

– Вы хоть и Палачи, уважаемые Стражи, но у вас всё же есть Икаров.

– Нет… нет у нас больше Икарова, – Кира немного понизила тон и смущённо отступила. – И вы прекрасно это знаете.

Васильев посмотрел на растерявшихся молодых Техников, а потом как‑то грустно ухмыльнулся, когда вернул к нам своё внимание.

– Кот из дома – мыши в пляс, – тихо, себе под нос, пробурчал старший Техник. – Ладно, могу сказать лишь то, что знаю сам. Это какая‑то новая программная зараза, которую внедряют себе люди, чтобы разогнать свой мозг, перегрузить его, поэтому мы зовём её просто перегрузкой. А вообще, я слышал, что она больше известна под названием «Белый шум». Видимо, из‑за этого странного побочного действия в виде белёсого помутнения глаз. Очевидно, что ваш друг был слишком самоуверенным и храбрым Стражем, хотел справиться с врагами в одиночку, впрочем, как и все предыдущие. И, как все, он спалил себе мозги.

– Но зачем разгонять или, как вы сказали, перегружать себе мозг? – недоумевала Кира.

– Чтобы стать умнее и быстрее своего противника, как я понимаю. – Васильев всем видом выражал недоумение.

– Виктор Степанович, разрешите изъять чип? – спросил молодой Техник.

– Приступайте.

Я невольно поморщился и потащил напарницу к выходу из кабинета. Удалять чипы врагам – это одно, но смотреть на то, как режут руку твоему хорошему товарищу, что‑то совсем не хотелось.

* * *

Только я успел переступить порог и прикрыть за собой дверь, как нас с Кирой окликнул знакомый и хрипловатый голос. Мы одновременно повернулись на зов и рядом с лифтом увидели невысокую осунувшуюся фигуру теперь уже бывшего руководителя отдела Стражей. Про Сергея Геннадьевича Икарова можно сказать много хороших слов, вспомнить все его заслуги и награды, подчеркнуть то, какой он замечательный человек, чуткий руководитель и просто добрый наставник. Уверен, что этим утром именно такие пустые слова были высокопарно, но безразлично произнесены с высоких трибун зала совещаний. Громкие, однако неспособные утолить его боль эпитеты и благодарности срывались с уст бывших подчинённых, упражняющихся в лицемерном ораторском искусстве под нескончаемые овации остальных коллег. К отставке Икарова относились так, будто его уже нет в живых. Причём бравурные речи больше напоминали поминальную панихиду, а не благодарности человеку, отдавшему всю жизнь служению Системе и каждому, за кого он был в ответе. Но какие бы хвалебные оды ни слетали с их губ с застывшими в безразличии улыбками никто не знал его так, как я и Кира, никто не воздал ему столько же внимания и дружеского отношения в ответ на его великодушие. Поэтому мы ни капли не жалели, что не успели на начало совещания, и даже благодарны Отступникам, избавившим нас от выслушивания моральных экзекуций. Но, глядя в безмерно грустные глаза Икарова, мы читали в них всю скорбь об ушедших годах и о том, что он потерял в это мрачное утро.

На протяжении долгой и насыщенной жизни Сергей Геннадьевич прошёл тяжёлый и тернистый путь к своему вознесению на недосягаемую для многих высоту. Будучи ещё совсем ребёнком, под влиянием юношеского романтизма, желания искать и вляпываться во все подряд приключения и переделки, а также обладая невероятно глубоким чувством справедливости и подлинного гуманизма, он подался в первый почётный круг Стражей – в Наблюдатели. Впрочем, подобным порывам подвержены многие юноши и девушки в том возрасте, когда первый раз в своей осознанной и наполненной гормонами жизни они встречают несправедливость, видят все осколки разбитой гармонии родного мира.

В этом я и Сергей Геннадьевич очень похожи. Он тоже явственно ощущал, что это его долг и призвание, хотел защищать людей от обид и невзгод, хотел, чтобы они жили в мире и спокойствии. Он незабвенно горел этой идеей каждый день, самоотверженно и много работал, не жалея здоровья и сил, просился на дополнительные посты, не спал ночами и аккуратно вёл свой дневник, куда записывал все замеченные им нарушения порядка. Даже самые малейшие проступки не ускользали из‑под его пристального взгляда. Многим его коллегам не нравился такой ретивый и педантичный юноша, им он казался чрезмерно фанатичным и даже безумным. Почти все считали его закоренелым карьеристом и избегали его компании. Но Сергей не обижался, а только глубже погружался в работу, делая наш мир чуточку лучше.

Естественно, что на такого бойкого молодого человека скоро обратили внимание старшие Стражи и направили его энергию в новое русло. Следующие несколько лет он провёл в школе Стражей, получая желанное для многих звание Ищейки. Дальше вся жизнь Икарова походила на неистовый ураган, сметающий всех врагов и все преграды на своём пути: сотни раскрытых дел, десяток наград и благодарность за службу, полученная лично из рук Верховного Стража. Но всё это принесло немалое признание среди одних и страшную зависть среди других. После заслуженной аудиенции у Верховного Стража Икаров взошёл на последнюю ступень, на вершину той горы, о которой мог лишь мечтать много лет назад. К сожалению, Стражи четвёртого уровня не могут дальше продвигаться по службе и ему никогда не светила должность Палача. Но вместо этого было принято решение назначить его главой всего отдела расследований и спецопераций, причём даже Стражи третьего уровня оказались в его подчинении. Весь остаток жизни Икаров посвятил управлению своим отделом и воспитанию всего корпуса Ищеек. Раскрываемость Отступников под его руководством выросла многократно, а самого Сергея Геннадьевича мы с Кирой почитали как второго отца. Иногда возникало ощущение, что Сергей тоже видел себя в этой роли, заботясь о своём отделе и каждом сотруднике, как о своих детях.

Но время шло, Икаров старел, его разум разрушался под тяжестью прожитых лет, что негативно сказывалось на профессиональных навыках. Он всё больше погружался в свои мысли, а потоки нескончаемых дел стали чаще ускользать из‑под его увядающего внимания. Былой огонь, согревавший всё отделение, превратился в тлеющий уголёк, и мысли об этом постоянно терзали самого Икарова.

Вскоре над Системой нависла новая угроза – Кукловоды, с которыми безуспешно боролся весь отдел Ищеек долгое время, но ничего не мог поделать. Доверие к Сергею Геннадьевичу было окончательно подорвано. Наблюдая за беспомощными потугами своих верных защитников, Верховный Страж принял тяжёлое решение – снять с должности Икарова и отправить его на заслуженный отдых. Вместо него в эти сложные для Системы времена был назначен новый руководитель отдела Стражей, один из Хранителей – личной охраны Верховного Стража.

Вот так и закончился славный исторический путь одного отважного героя, всего лишь мечтавшего служить людям. Униженный и оскорблённый в лучших чувствах, Сергей Геннадьевич, не привыкший проигрывать, не смог сдержать уже старческих слёз, когда получил приказ об отставке. Самое печальное, что от него разом отвернулись все бывшие коллеги и воздыхатели, все те, кого он считал своими детьми, о ком заботился больше всего, и ради которых сделал многое. Но в нём больше не видели героя или наставника, будто и не было этих долгих лет и великих свершений. Прошлое растворилось, стоило только выключить свет. Меня и Киру Икаров любил больше всех, а мы старались, отвечали ему взаимностью, всегда поддерживали его и слушали. Похоже, что только ради нас он задержался в уже чуждом ему доме. Он хотел попрощаться и пожелать удачи в последний раз.

Икаров скромно стоял у дверей лифта, немного смущённо, как в первый раз, когда он только оказался в этих стенах, чтобы поделиться со всеми своими мечтами. Сейчас на нём неуклюже висел старый и протёртый годами кожаный плащ, под стать коричневым туфлям и небольшому кожаному чемоданчику в руках. Икаров крепко сжимал остатки своего прошлого, единственное, что связывало его с этим местом, а в другой руке держал широкополую старомодную шляпу, неловко прижимая её к груди. На его голове затейливо вились всклокоченные седые волосы, а на пожилом морщинистом лице блестели добрые, искренние, но такие печальные глаза.

Когда мы приблизились к нему, Икаров приветливо и тепло улыбнулся, как только могут улыбаться внукам их любимые дедушки.

– Здравствуй, Стил! – сказал он, и его губы чуть заметно задрожали. – И тебе, моя любимая Кирочка.

– Доброе утро, Сергей Геннадьевич, – негромко, но почти одновременно ответили мы.

Икаров почти незримо склонил голову в знак приветствия и мимолётом бросил взгляд на дверь кабинета, который мы покинули совсем недавно.

– Про Диму мне уже сообщили, очень жаль, талантливый он парень, шустрый. Подаёт большие надежды, как мне кажется…

– Он только что скончался, – печально пробормотал я.

Икаров понуро опустил голову.

– Я уж понял, Стил, по вашему виду понял. Я не сомневался, что так всё обернётся, после такого не выживают. Жаль, очень жаль. И ведь не первый уже на моей памяти. Что же они у меня… – Икаров внезапно замолчал, и его лицо исказила гримаса боли.

– С вами всё хорошо? – с тревогой спросил я. – Как вы себя чувствуете?

– Всё нормально, ребята, просто фантомные боли.

– Какие боли? – переспросила Кира.

Но Икаров только махнул рукой.

– Неважно… это уже неважно, Кирочка. Мне намного больнее за своих подопечных, которых я вынужден оставить вот так. – Сергей Геннадьевич снова посмотрел в сторону закрытого кабинета, откуда в этот же момент вышли молодые Техники и скрылись в светлых коридорах технического отдела. – Что же они себя не берегут‑то, а? Чем же ты думал, Дима? Обидно‑то как. Вот нет у них трепета за собственную жизнь, не заботятся о себе, совершенно стали оторваны от реальности. Думаю, что это моя вина, я должен был уследить, заметить что‑то, должен!

– Да ну, бросьте, при чём тут вы? – воскликнул я.

– При том! Возможно, я действительно потерял былую хватку, если юноши гибнут от такого под моим руководством. Это ужасная смерть, в ней нет ничего героического, она лишена всяческого смысла, понимаете? Ведь это даже не бой с ватагой Отступников. Стражи работают на износ, используют стимуляторы, разрушают собственный организм, свою жизнь – и ради чего?

– Ради веселья? – как‑то не к месту предположила Кира.

– Веселье… – хмуро повторил бывший начальник и огляделся.

Всюду сновали люди в белых халатах, взмыленные, встревоженные, ходили из кабинета в кабинет, что‑то оживлённо обсуждали, даже спорили. Жизнь вокруг текла своим чередом, и никто на нас не обращал никакого внимания, только одна очень молодая девушка на минуту остановилась около своего кабинета, погружённая в размышления, и посмотрела в нашу сторону. Взгляд её был очень пронзительным, но в то же время очень пустым и безжизненным, казалось, она вовсе не видит трёх человек перед собой, а смотрит куда‑то вдаль, сквозь нас, и думает о чём‑то своём. Какие мысли крутились в её голове? Возможно, она вспомнила своего дедушку, когда увидела Икарова, и ей невыносимо тоскливо захотелось его обнять, а может, её мысли и вовсе унеслись в такие тёмные и запутанные глубины сознания, где мы так любим скрываться время от времени. Девушка смотрела сквозь нас некоторое время, а потом внезапно погрустнела, отвернулась и зашла в кабинет, медленно закрыв за собой дверь.

Сергей Геннадьевич проводил её взглядом, потом повернулся к нам и мрачно покачал головой.

– Нет, Кирочка, не думаю, что дело тут в некоем веселье или чудачестве и даже не в юношеских причудах. – Икаров глубоко вздохнул. – Причина намного серьёзнее и глубже. Знаете, я всегда говорил, что молодёжь – это индикатор здоровья общества. Ведь дети – это цветы жизни, а по здоровью цветка можно судить о качестве почвы, на которой он вырос. То, что сейчас мы видим, – это даже не болезнь цветка, скорее, его просто срезали, оторвали от земли, и теперь он сохнет и умирает…

Сергей Геннадьевич вдруг встрепенулся, опомнился, стал очень взволнованным.

– Ой, что‑то мы тут заговорились совсем, вам же надо срочно бежать в главный совещательный зал, там же сегодня этот… – Икаров поморщился. – Заменитель мой. Стил, Кира, навестите меня как‑нибудь, чаю попьём и обсудим много интересных тем. Одно только прошу – не забывайте меня. Я же не смогу так… без вас, без них, без всего этого.

Икаров попытался улыбнуться и посмотрел вслед уходящим по коридору паре Техникам.

– Да что вы такое говорите, мы же… – запричитала Кира.

Но Икаров интенсивно и крайне эмоционально замотал головой и шляпой в своей руке.

– Нет‑нет, Кирочка, не нужно больше слов. Сегодня с меня достаточно комплиментов и обещаний, а то совсем разрыдаюсь. – Икаров поспешно нажал на кнопку лифта. – Давайте я вас немного провожу до зала совещаний, а потом уже пойду восвояси, а то меня здесь уже не очень‑то хотят видеть.

– Хорошо, – согласилась Кира. – А за приглашение спасибо, мы обязательно придём. Правда ведь, Стил?

– Да, конечно, сразу же, как сможем, обязательно навестим! Не расстраивайтесь вы так, Сергей Геннадьевич, вот увидите, опозорится ещё этот Хранитель. Эти прихвостни при троне ничего не смыслят в расследованиях. Вы подождите, вас ещё и назад попросят!

– Спасибо вам, ребятки. – Икаров улыбнулся. – Только из‑за вас я всё ещё здесь.

Двери лифта распахнулись, и мы с Кирой втиснулись внутрь, а Икаров немного замешкался, провожая взглядом очередных Техников, суетливо пробегающих мимо, ворчливо покачал головой и последовал за нами. Кира – главная по кнопочкам, нажала на ту, что соответствовала восьмому этажу, двери послушно закрылись, кабинка заметно дёрнулась и стала опускаться.

– Вот ведь поросята! – с досадой воскликнул Икаров.

– Кто? – непонимающе спросил я.

– Да Техники наши, усердно делают вид, что меня уже не существует, не успел даже за порог ступить. Ещё же вчера ко мне бегали в кабинет. Как же изменчива человеческая любовь…

– Не обращайте внимания, – попыталась приободрить его Кира. – Техники все такие, сами себе на уме, зануды, одним словом.

Лифт тем временем остановился на восьмом этаже, двери отворились, и мы дружно вышли наружу.

Нужно сказать, что башня Стражей – это почти целый город в миниатюре, со своей особенной жизнью, энергией, всеми возможными удобствами и услугами, которые мог предоставить мир снаружи. Здесь можно прожить целую жизнь, ни разу не покидая этих стен. Я думаю, что одержимый архитектор специально придумал её как самодостаточный форпост, с целью как можно больше разделить миры внутри и снаружи башни, тем самым отделяя жизнь простых людей и слой сложных механизмов, поддерживающих порядок и мирное существование всех обитателей Системы. В здании насчитывалось невероятное количество этажей, сколько точно – неизвестно даже мне, может, сотня или больше, ведь никто, кого я знаю, не были выше двадцать пятого этажа и даже не подозревали, что там могло происходить. Всё, что выше, было доступно только узкому кругу высокопоставленных лиц, таких как Хранители или Техники с допуском к ядру Системы. Палачи считались элитой Стражей, но всё же простыми солдатами, оружием в руках тех, кто восседал над нашими головами. Зато я прекрасно знал, что творится здесь, у подножия стеклянного исполина.

Первый этаж был пуст и мрачен, хотя его можно назвать местным обиталищем нашей Марины или даже жилищем, если вспомнить, сколько времени она отдаёт работе. Следующие три этажа похожи на типичные офисные помещения крупных компаний и не отличаются оригинальностью. Они полностью отданы Стражам низшего уровня – Наблюдателям. Там сплошное нагромождение столов, стационарных Консолей и просторных шкафов, а по узким проходам между рабочих мест снуёт огромное количество народа. Целыми днями на этих этажах стоит ужасный, просто невыносимый гвалт. Наблюдатели приходят и уходят, сдают отчёты, о чём‑то отчаянно спорят, иногда доходит даже до потасовок и драк, что немудрено, учитывая возраст неопытных сотрудников, а также их отчаянное рвение выслужиться и подняться по карьерной лестнице.

Я не очень любил эти помещения и не мог там долго находиться, а вот выше обстановка менялась кардинально. На пятом, шестом и седьмом этажах располагались кабинеты Ищеек: просторные проходы, небольшие, но уютные кабинеты за закрытыми дверями, тишина и рабочая атмосфера. Здесь Стражи четвёртого уровня вели свои расследования и распутывали целый клубок хитросплетений, что уготовили для нас Отступники всех видов.

Восьмой и девятый отданы под многочисленные совещательные залы и кафедры для выступлений, а на следующих шести этажах расположились разнообразные технические, инженерные и исследовательские отделы, возглавляемые Техниками различных направлений. Эти пятнадцать этажей и есть основное рабочее ядро нашей службы, куда пускали почти всех, за исключением Наблюдателей, которым разрешалось посещать только свои рабочие пенаты.

Сейчас же на восьмом этаже перед нами предстал небольшой зал с несколькими экстравагантными красными диванчиками у стен. Справа и слева от нас две двери вели в разные лекционные и совещательные комнаты, а прямо по курсу большая двухстворчатая дверь скрывала за собой главный зал для собраний. С потолка разливался ровный и приятный свет, утопая в зеленоватом оттенке местных стен. По замыслу создателей, всё это должно создавать такую умиротворяющую атмосферу, чтобы расслабить человека перед докладом или выступлением, но я что‑то весьма сомневался в таком подходе, потому что на меня такая пёстрая комната начинала нагонять тревогу. Хотя, возможно, это из‑за пары десятков Ищеек, чьи внимательные взгляды устремились прямо на нас. Ищейки стояли у входа в главный зал и что‑то неторопливо обсуждали, когда мы вышли из лифта, но сразу переключили своё внимание. Похоже, нас уже успели невзлюбить за тяготы долгого ожидания, ведь совещание откладывалось только из‑за нашего отсутствия. Увидев нас, они замолчали, укоризненно бросая тяжёлые взгляды, а затем, не сговариваясь, потянулись внутрь главного зала.

Я сделал вид, что мне безразлично такое внимание, и с тревогой обратился к бывшему начальнику, который всё ещё источал крайнее смятение.

– Сергей Геннадьевич, с вами всё хорошо?

– Да куда там, – расплывчато промямлил он и шутливо перевёл тему: – Это всё неважно. Зато смотрите, чего дали!

Икаров поставил чемоданчик на пол и осторожно извлёк из кармана плаща маленькую коробочку, покрытую фиолетовым бархатом. Затем открыл её и продемонстрировал нам круглый золотистый орден «За заслуги перед Системой».

– Ого! – воскликнула Кира. – Какой красивый!

– Поздравляем, – с улыбкой подтвердил я. – Вы заслужили!

– Да, похоже, это единственное, что я заслужил. – Икаров снова помрачнел и грустно посмотрел на орден, а затем захлопнул коробку и поспешно убрал её обратно.

Сергей Геннадьевич снова поднял чемодан и пронзительно посмотрел на Киру, а затем на меня.

– Ещё раз спасибо, ребятки. Я знаю, что вы волнуетесь за меня, – произнёс Икаров спустя пару секунд раздумий. – Но знайте, я не расстраиваюсь из‑за своей отставки. Наоборот, я рад и горд, что прожил долгую жизнь в стенах этого здания. Я многое успел повидать и пережить. Ведь я был счастлив, выполняя свою работу, а это главное. Неважно, чем мне в итоге отплатили за мою верную службу или как отнеслись, мне не о чем жалеть, а всё остальное на совести других людей. Да, я буду скучать по вам, по этому месту и своей работе, но я справлюсь… как всегда справлялся.

Я ничего не ответил, да и не мог на это возразить. Он, безусловно, прав и всегда был. Наверное, только в нашем возрасте тяжело мириться с несправедливостью. Мы всегда стараемся дать сдачи, возмущаемся, обижаемся и кричим в ответ, но с возрастом приходит иное понимание: осознание важности только своих поступков, действий и слов. Каждый сам отвечает за свою жизнь, брошенные на ветер слова, судьбу или счастье, сам куёт свою мечту, и никто не вправе нам мешать на этом пути, тем более когда мы честно это заслужили, отдав сполна свой долг перед обществом. Поэтому я прикусил губу и с согласием кивнул в ответ, а Кира в поддержку погладила Сергея Геннадьевича по плечу.

– Ну ладно, ребята, будем прощаться. Вам нужно спешить, а то с Хранителем шутки плохи, – сказал Икаров и язвительно продолжил: – Ещё и вас заменят… эти могут.

– Чем теперь думаете заняться, Сергей Геннадьевич? – поинтересовался я. – Времени‑то теперь свободного о‑го‑го сколько будет!

– Честно сказать, даже не знаю. – Икаров сделал робкую попытку улыбнуться, но глаза выдавали всю гамму чувств. – Придумаю что‑нибудь, не волнуйтесь. До этого у меня было одно занятие в жизни, единственный смысл. Я никогда не разменивал те крохи свободного времени, что у меня оставались, на бесполезные занятия. А теперь, похоже, придётся искать хобби. Может, начну что‑нибудь коллекционировать, например… бесполезные медали.

Бывший глава отдела Стражей совсем помрачнел и даже опустил руку со шляпой, которую он всё это время держал у груди. В этот же момент распахнулись двери второго лифта, и оттуда вышло два человека. Это был тот самый отряд Палачей, кого мы так страстно недолюбливали. Почему? По многим причинам. Крайне одиозные личности, красноречиво озаглавившие свой отряд «Харон», просто сложив первые буквы собственных имён. Первого звали Харви: высокий и грузный тип, широкоплечий и статный, он говорил глубоким басом и вообще производил весьма пугающее впечатление. Такой мог убить одним ударом, даже не используя огнестрельного оружия. Второй – Рон, вполне обычный парень, немного наглый, в меру дерзкий, чем‑то напоминал меня, но скорее по росту и внешнему облику.

Видимо, наш негатив исходил из их отношения ко всему: к жизни, смерти, людям. Не зря они назвали себя в честь того, кто по мифам и преданиям переправлял души в загробный мир. Вот и они считали себя этакими проводниками: отключали хладнокровно, с улыбкой на лице, считая своё равнодушие и цинизм большим достижением. Безусловно, в школе Стражей нас учили тому, что Палач должен быть хладнокровным вершителем правосудия, но их отношение я считал совсем уж ненормальным. Не лучшим образом они относились и к живым: вечное их надменное отношение ко всем, в том числе к сослуживцам, постоянные издёвки и подтрунивания, повелительный и приказной тон, пренебрежительное обращение к Наблюдателям стали их визитной карточкой. Стражи низших уровней боялись и сторонились общества Харви и Рона, но их это только заводило.

Но, несмотря на их дурной нрав и массовую к ним неприязнь, нужно отдать должное: какие‑то принципы и следы своеобразной чести у них всё ещё оставались. Когда все служащие башни поспешили последовать словам известной поговорки: «С глаз долой – из сердца вон» – и перестали замечать Икарова, то эти двое из отряда «Харон», когда покинули лифт и заметили Сергея Геннадьевича, учтиво кивнули ему головой и пожелали хорошего дня. Это было немного неожиданно и выглядело искренним. На миг я даже поверил, что в них что‑то есть, помимо бесконечного злорадства, но постарался как можно скорее прогнать эти мысли прочь. Нам же с Кирой досталось от них только пара ехидных ухмылок, после чего они также проследовали в зал, не проронив больше ни единого слова.

– Им бы гонора поменьше, были бы неплохие ребята, – с теплотой сказал Икаров.

– Ой, сомневаюсь, – засмеялась Кира.

В этот момент дверь слева от нас со скрипом открылась, и в неё вошёл высокий беловолосый и очень статный на вид мужчина средних лет. Он посмотрел на нас, а его глаза приобрели характерный, острый и внимательный прищур, от взгляда его веяло расчётливой строгостью, но он не выглядел злым, скорее деловитым. Губы оказались неестественно поджаты, что выдавало глубокую задумчивость, его явно отягощали внезапно нахлынувшие проблемы. Но в целом внешний вид был весьма специфическим. Чёрные лакированные ботинки сияли напыщенной важностью своего хозяина, а серые трубчатые брюки, гладко выглаженные, чистые, идеально подогнанные под рост мужчины, ещё больше подчёркивали в нём важную шишку, офисного обитателя, никогда не покидавшего своё логово и не любившего марать руки по пустякам. В брюки заправлялась лощёная серо‑зелёная рубашка, аккуратно застёгнутая на все пуговицы, а поверх неё виднелись крепко натянутые подтяжки, удерживающие штаны, но зачем они нужны, не смог бы ответить даже сам хозяин. Возможно, это всего лишь вычурный элемент униформы, ведь даже без них брюки сидели как влитые. Через руку мужчины был перекинут длинный плащ, который он вряд ли когда‑нибудь надевал, скорее тот также числился ещё одним элементом профессиональной формы. Но всё это производило странный магический эффект: его уверенность, глубокий и проникновенный взгляд внушали неизменный трепет каждому, кто оказывался перед ним. Со всей этой тёмной и тоскливой гаммой в одежде сильно контрастировали волосы сияюще‑белого цвета, чуть удлинённые, но не скрывающие этого внимательного прищура, направленного сейчас прямо в мою сторону. Эта таинственная причуда в изменении цвета волос – главная отличительная черта Стражей второго уровня – Хранителей.

Да, это был он, наш новый начальник, повелитель и господин. Изредка Хранителей ещё величали высшими Стражами – элитная когорта воинов, а также личная охрана Верховного Стража. Их всего трое, но их считают лучшими воинами. Смелые и бесстрашные, умные и сильные, прекрасно владеющие любым холодным оружием, способные выстоять в одиночку против целой армии и остаться в живых, а уж в точности владения огнестрельным оружием им вообще нет равных. Возможно, это всего‑навсего местные городские байки, глупые легенды, призванные внушать страх и трепет перед ними, но проверить истинность этих слов никто не решался. Высшие Стражи редко покидали верхние этажи башни, несли там круглосуточную охрану Верховного Стража и всех секретов, что хранила эта цитадель порядка.

Покинуть свой пост и спуститься они могли только в экстренных случаях, который, по всей видимости, настал, если Верховный Страж решил отправить одного из них руководить нашим отделом. К слову, о нём. В отличие от Хранителей, кого хоть раз в жизни мог лицезреть каждый, Верховного Стража первого и самого высокого уровня не видел никто из тех, кого я знаю. С ним имела право разговаривать только его личная охрана: три человека из всей Системы. Он вёл жизнь затворника на самом верху башни. Оттуда он следил за Системой, руководил по мере сил и возможностей, корректировал курс наших действий, но иногда нам казалось, что вся его активная деятельность началась и сразу закончилась после написания свода законов Системы. Некоторые предполагали, что это вовсе обычный дряхлый старикашка, чью жизнь насильно поддерживают много лет. Ведь если верить слухам, то Верховный Страж ни разу не сменялся за всё время существования Системы, а это уже несколько поколений людей. Другие, наоборот, склонны впадать в конспирологию, строить теории заговора, высказывать догадки о лживой натуре самих Хранителей и что они де‑факто правят Системой от имени давно умершего Верховного Стража. Но, увы, проверить это также никто не мог.

К сожалению, Хранитель, что вышел к нам, мало походил на героев местных легенд, скорее на типичного клерка из местной коллекции офисного планктона. Трудно поверить, что человек с такой кричащей аристократичной внешностью мог хоть как‑то соответствовать закреплённому за ним имиджу. Но всё же, стоит признать, его строгий и холодный взгляд пробирал до самых костей.

В помещении повисла неловкая тишина, пока Хранитель стоял на выходе из боковой комнаты и внимательно изучал трёх человек, замерших в страхе у лифта.

– Икаров, – сухо начал он. – Почему вы ещё здесь? Вам велено покинуть это здание ещё час назад. Здесь могут находиться только сотрудники службы Стражей. Ваш статус аннулирован.

Меня поразило, как были произнесены эти слова. В его голосе не чувствовалось ни грамма сарказма, злости или надменности – обычный спокойный тон, немного дипломатичный и отстранённый. Его речь текла плавно и размеренно. Слова показались мне слегка оскорбительными, но он произносил их с таким хладнокровием, всем своим видом говоря: «Извините, но это правило». Я хотел обидеться на его резкий тон, честно хотел, но не смог.

– Я уже ухожу, господин Страж, только попрощаюсь с ребятами, – покорно ответил Икаров.

Хранитель молча перевёл взгляд на нас.

– А, «Феникс», наконец‑то! Быстро в зал! Мы и так уже на порядок отстали от графика, – скомандовал высший Страж, затем перехватил свой плащ и быстро прошёл в центральные двери.

Мы были готовы ко всему в это странное утро: крику, ругани и язвительным выражениям, даже к долгому брюзжанию за наше опоздание, а в итоге Хранитель оказался совсем не таким, как мы себе представляли. Приятный баритон и назидательные, но эмоционально участливые слова, как у доброго, но строгого учителя, сильно контрастировали с нашими предубеждениями.

– Ладно, ребятки, бегите, а я пойду к выходу. До встречи, Стил, – почти прошептал Икаров и обнял меня, а затем Киру. – До встречи, Кирочка!

– До встречи, Сергей Геннадьевич!

– Берегите себя, – грустно добавила напарница.

После чего бывший начальник аккуратно надел на себя шляпу, взял в другую руку сумку и нажал на кнопку вызова лифта, а мы быстрым шагом двинулись к двустворчатым дверям.

* * *

Главный совещательный зал был весьма большим и просторным, с ярким освещением и отличной акустикой. Стены были покрашены в приятный кремовый оттенок, а одну из них, правую от входа, заменял стеклянный фасад здания, откуда пробивался тусклый свет пасмурного дня. Город за окном бурно кипел жизнью, даже не подозревая о том, что сейчас происходит за зеркальной стеной грозной башни в самом его центре. На другом конце помещения виднелась небольшая возвышенность, где находился обычный письменный стол, стул, а с правой стороны – кафедра для выступлений. Несмотря на торжество технологий, по центру своеобразной сцены располагалась обычная белая доска с кучей прикреплённых на неё фотографий, документов, непонятных схем и рисунков. Вокруг места для выступлений полукругом расставили ряды кресел, уходившие волнами по всему помещению, из которых занятыми оказались не больше половины. Хотя этот зал никогда не видел слушателей больше, ведь контингент служащих, допускаемый на этот этаж, был сильно ограничен. По моим наблюдениям, здесь собрался весь отдел Ищеек, значительно потерявший со смертью Дмитрия, отряды Палачей и большая часть руководящего состава Техников. Подобный разношёрстный состав участников и назначение самого Хранителя не сулили ничего хорошего.

Когда мы вошли в зал, все стояли около своих мест, приветствуя проследовавшего перед нами Хранителя, который уже занял своё место за кафедрой и теперь осматривал присутствующих.

– Замечательно, наконец‑то все в сборе, можно начинать, – очень спокойно произнёс он со сцены, а затем обратился к нам: – «Феникс», займите ваше место.

При этом его слова прозвучали неожиданно громко, раскатами грома расходясь по всему залу. Это чудесная особенность местной трибуны, придуманная одним из Техников башни уже очень давно. Голоса всех, кто ступал на эту сцену, автоматически усиливались, создавая эффект работающего микрофона. Поначалу это немного пугало, но в нашем мире ко всему привыкаешь слишком быстро.

Хранитель требовательно, но вежливо указал на свободные места в первом ряду, любезно оставленные лично для нас. Мы прошли по дорожке между кресел и встали около своих мест, как раз рядом с Харви и Роном. Высоченный Харви посмотрел на меня сверху вниз и жеманно оскалился.

– Отлично! – воскликнул Хранитель. – И раз уж мы всё равно стоим, давайте почтим память нашего сослуживца Дмитрия Сахарова, погибшего сегодня по собственной глупости и неосмотрительности. Пусть это послужит нам всем хорошим уроком. Прошу минуту молчания…

От подобной бестактности я даже подпрыгнул на месте и поймал пару смущённых взглядов от других коллег, но все предпочли промолчать и сделали вид, что ничего не заметили.

– Хорошо, спасибо, присаживайтесь. Давайте для начала познакомимся со всеми. Зовите меня Вергилий, и в ближайшее время именно я буду вашим проводником через весь тот ад, что творится в нашей Системе. Вы прекрасно знаете, кто я и почему здесь нахожусь, а также должны осознавать, что это приведёт к коренным изменениям в вашей работе и ситуации в целом. Я был назначен на эту должность не просто так. Хранителям поручают вмешиваться в дела рядовых Стражей только в самый критический и важный момент. И он наступил!

Вергилий сделал долгую паузу и медленно обвёл взглядом всю аудиторию. В присутствии высшего Стража некоторые боялись даже дышать.

– В Систему пришли тяжёлые времена, – продолжил он, – она стонет, умирает под натиском многочисленных врагов. Они хитры, коварны и многочисленны. Наша служба уже не справляется с таким напором проблем, что смертельно опасно для нас всех, и с этим нужно что‑то делать. Иначе… иначе всё, за что мы боролись и ради чего жили, всё, что построили и любили, будет разрушено, а крохотные остатки человечества снова окунутся в хаос, который непременно приведёт к их окончательному истреблению. Мы не должны этого допустить, и поэтому я здесь. Только осознавая всю важность возложенной на меня миссии и всю глубину проблем, я согласился лично возглавить отдел Стражей и сделаю всё, что от меня потребуется, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Сейчас я повторю то, что уже говорил сегодня утром. Икаров – хороший человек и, безусловно, был отличным руководителем. Мы не жалеем, что назначили его когда‑то на эту должность, и, говоря «мы», я выступаю от лица всех Хранителей и Верховного Стража. Икаров честью и правдой служил нашей Системе долгое время, но само это время безжалостно ко всем. Оно бросило вызов, с которым он не смог справиться, но, несмотря на это, Икаров останется в нашей памяти великим человеком.

«Не такой уж он и гад», – подумал я.

– Итак, мы столкнулись с серьёзной проблемой, и даже не с одной. Чтобы победить врага, его нужно познать, найти слабости, отрезать голову и испепелить тело. На данный момент известны две ключевые угрозы: Призраки и Кукловоды. Для начала попробуем резюмировать всё, что мы знаем о них, чтобы все присутствующие могли чётко и всесторонне оценить масштаб нависшей опасности. Плотников, прошу вас! – Вергилий кивнул кому‑то в зал, а сам уселся за стоящий на сцене стол.

Из задних рядов поднялся очень молодой Техник в белом халате с взъерошенными волосами и испуганным взглядом. В руках он сжимал увесистую кипу документов и торопливо пробирался к сцене. Добравшись до кафедры, он водрузил на неё бумаги и начал суетливо их перебирать.

– З‑здравствуйте, многие меня, наверное, знают, я Константин Плотников, старший Техник отдела исследований и разработок, а также руководитель отдела чипования. П‑простите, я немного волнуюсь, не привык вот так… – Последнее обращение он направил в сторону Хранителя, при этом его голос сильно дрожал, но звучал также громогласно.

В зале кто‑то насмешливо фыркнул.

– Продолжайте, Константин, – безразлично настаивал Вергилий.

– Хорошо, хочу поделиться с вами всем, что удалось собрать нашим отделом за это время. Начнём с… – Он отчаянно зашуршал бумагами. – С Призраков. С ними всё намного проще, это просто люди, потерявшие связь с Системой, ставшие изгоями общества, добровольно обрёкшие себя на такое вот… довольно жалкое существование. Каждый из них однажды преступил закон и должен был понести заслуженное наказание, но им удалось уйти от системы правосудия, сбежать от Палачей и затем удалить свой чип.

– А это возможно? – уточнил Хранитель.

– Оказалось, что в‑возможно. Без специального оборудования это тяжело сделать, но при наличии нужных знаний… В любом случае, удалив чипы, они потеряли свои маячки в нашем мире, теперь это просто сгустки мыслительной энергии, затерянной в бесконечном потоке данных. У них нет прав, они ничего не могут сделать без чипа Консоли. Их виртуальный образ моментально разрушится после смертельного воздействия на него и после гибели мозга. Извлечение чипа – это очень… очень опасное и рискованное занятие, к тому же необычайно сложное. Как я и сказал, на это нужны недюжинные умственные и технические способности. Нам удалось поймать и завербовать одного взломщика, обладающего такими навыками, и склонить к сотрудничеству. Теперь он сдаёт нам Отступников, обратившихся к нему за помощью и желающих скрыться от правосудия, но, к сожалению, этого слишком мало. Существует большая вероятность, что таких специалистов несколько, и выявить остальных пока не удалось.

– Хм, это довольно интересно, – задумчиво изрёк Вергилий. – Константин, передайте мне потом информацию по этому, как вы выразились, специалисту.

– Д‑да, конечно! Вот, у меня с собой. – Плотников быстро выудил один листок из кучи и протянул его.

Хранитель положил его перед собой, изучил беглым взглядом и постучал по нему пальцами, привлекая внимание Константина.

– Так вы говорите, что этот… – Вергилий посмотрел в листок. – Максим Ветров теперь работает на нас? Вы доверяете этому Отступнику?

– П‑приходится. – Плотников развёл руками. – Он нам сильно помог в последнее время, активно сотрудничал и не давал поводов усомниться в себе. К тому же мы следим за ним. Не думаю, что он предаст нас.

– Пусть только попробует, – сквозь зубы процедил Рон рядом со мной, но так, чтобы все услышали.

Вергилий сделал вид, что не заметил этого высказывания.

– Хорошо, Константин, я вас отвлёк, продолжайте.

– Так вот, мы считаем, что подобных специалистов несколько, и из‑за них численность Призраков значительно выросла за последнее время. Но один вопрос остаётся загадкой: где вся эта масса может прятаться? В Системе не так много мест, где можно остаться незамеченным, но наши поиски не привели к ощутимым результатам, а все пойманные живьём Призраки отказались что‑либо говорить. Поэтому нужно найти убежище Призраков и срочно! Если раньше они старались вести себя как можно тише, прятались, то сейчас заметно поменяли тактику. Мы предполагаем, что у них появился лидер и налицо все признаки строгой самоорганизации. В последнее время всё чаще проводятся спланированные атаки на ключевые пункты и узлы Системы, также есть подозрение о подготовке массовой диверсии.

– Диверсии? – Хранитель оживился и уселся поудобнее.

– Да, но мы не знаем какой. Не так давно, буквально на прошлой неделе, была предпринята попытка прорваться в «Центр техобслуживания и чипования населения» на улице Каскадной. Как нам удалось выяснить, их целью были так называемые ноль‑чипы, то есть пустые чипы, подготовленные для установки людям. Зачем Призракам то, от чего они так яростно хотели избавиться, не совсем понятно. Авторизовать их они всё равно не смогут, для этого им придётся прорваться к нам в башню…

Плотников осёкся и испуганно посмотрел на слушателей, как будто сказал что‑то лишнее. По залу пронёсся взволнованный ропот.

– Но, как сказал Константин, это глупо и странно, они явно преследуют какие‑то иные цели, – холодно успокоил всех Хранитель. – К тому же это настоящее сумасшествие – нападать на башню. Неважно, сколько их, – дальше первого этажа они никогда не пройдут, это чистое самоубийство. А мы знаем точно, хоть они и Отступники, но явно не дураки… Плотников, продолжайте!

– Д‑да, спасибо. Как я и сказал, их целью были ноль‑чипы, но, к несчастью для Отступников, в тот день там случайно оказался Палач Зет для диагностики своей Консоли. Обычно мы не обслуживаем Стражей в гражданских центрах, поэтому Отступники явно не ожидали встретить такую преграду на своём пути. Атаку удалось отбить. Но будьте уверены: они вернутся за тем, что им нужно. Сейчас они ещё испытывают трудности с организацией и ресурсами, и это наш шанс как можно скорее найти их убежище и нанести удар, пока их банда окончательно не окрепла и не превратилась в грозную силу. У нас катастрофически не хватает людей и возможностей защитить все стратегически важные объекты. Стражей слишком мало, мы не готовы к масштабным нападениям, и они это скоро поймут. Всё, что мы можем, – это немного усилить охрану, привлекая для этого Наблюдателей. Некоторым пришлось даже выдать оружие, что немыслимо по нашим меркам, но обстоятельства кричат об опасности. В‑вот, это что касается Призраков…

– Резюмирую, – начал с места Хранитель. – На текущий момент над Системой нависла самая серьёзная угроза за всё время нашего существования. Перед нами организованная банда из самых отчаянных головорезов и бандитов, кому удалось избежать наказания. Они осознанно отсекли себя от общества, и теперь они никто, лишний информационный мусор, который следует немедленно убрать, пока он не пожрал собой всё, что мы знаем. Также мы уверены, что последуют новые атаки на наши центры, нужно быть готовыми. Сделайте всё, чтобы оградить людей от такого потрясения, найдите Отступников прежде, чем они нанесут новый удар! Переворошите все подвалы, закоулки, переверните весь город вверх дном – что угодно, но Призраки должны быть уничтожены как можно скорее! «Харон»?

– Да, господин Хранитель? – отозвались хором двое рядом со мной.

– Возьмите это дело под свой личный контроль, используйте любые ресурсы башни, а также в вашем распоряжении весь штат Ищеек и Наблюдателей. Результат должен быть в ближайшее время!

– Есть! – проревел Харви.

– Отлично, – удовлетворённо ответил Вергилий. – Плотников, что у нас дальше?

Юноша встрепенулся, облизал высохшие после доклада губы и нервно начал перебирать гору документов, при этом неразборчиво бормоча что‑то себе под нос. Спустя некоторое время он просветлел, аккуратно подровнял перед собой стопку бумаг и демонстративно закряхтел, привлекая внимание.

– Вторая проблема не менее серьёзная, а может, даже более. К тому же весьма загадочная и таинственная. Весь наш технический отдел теряется в догадках о природе этого явления…

– Плотников, ближе к делу! – грубо прервал его Вергилий.

– Д‑да, простите, конечно же, я говорю о Кукловодах.

В зале прокатился новый гул оживления, а некоторые присутствующие энергично закивали головами и стали перешёптываться.

– Уверен, вы уже немало о них наслышаны, – перекрикивая, продолжил Плотников. – И каждый, разумеется, имеет свою точку зрения на это явление: от научной до совсем уж абсурдной и мистической. Но попробуем отбросить все предрассудки и начнём оценивать всё здраво. Как сказал господин Хранитель, чтобы побороть врага, нужно знать его в лицо, но для этого мы должны ответить себе на множество вопросов. Что их породило, кто они на самом деле? Попробуем разобраться вместе. Так что же мы знаем о Кукловодах?

Зал окутала тишина, в которой я смог услышать, как поскрипывает стул под Хранителем. Все неуверенно посматривали друг на друга, но никто не решился ответить, и тогда Константин снова заговорил:

– Почему мы их так прозвали? Хорошо, давайте я попробую рассказать, как всё начиналось, может, не все в курсе происходящего. Где‑то пару месяцев назад в центре города мы поймали и отключили одного мужчину средних лет за то, что он пытался проникнуть в центр коррекции образа. Его заметил местный Техник, задержавшийся на рабочем месте. Он пытался остановить нарушителя, за что был жестоко убит. Хорошо, что он успел включить тревогу, как только заметил что‑то неладное. До того как Отступник успел скрыться, на место прибыл наш Палач и отключил его. По‑моему, это снова были вы, «Зета»?

Плотников посмотрел куда‑то в угол зала и замолчал. Только сейчас я заметил, что там, с самого края, сидел угрюмый мужчина с печально опущенной головой. Его лицо было начисто лишено эмоций и источало некое подавленное безразличие, зато эту обитель скорби обрамляла густая и аккуратно обстриженная борода. Я не знал, сколько ему лет, и всегда боялся спросить, но проступившая седина в волосах и бороде выдавала в нём умудрённого годами Стража. Это был третий и последний отряд Палачей, а точнее, он состоял всего из одного человека: мрачного, неразговорчивого и немного странного. Его имя тоже было вполне необычное и происходило от названия отряда – Зет. Он сидел тихо, уставившись в пол, и не обращал ни на кого внимания, неторопливо теребя уголок своей потёртой куртки.

Плотников смутился, что его вопрос проигнорировали, недовольно поморщился и продолжил:

– В общем, чип был извлечён и доставлен к нам на анализ. Но вот что интересно…

Плотников снова замолк, подошёл к доске и ткнул рукой в одну из фотографий, где был изображён молодой мужчина весьма приятной внешности и с очень доброй улыбкой.

– З‑знакомьтесь, Меренский Павел Иванович – примерный отец и семьянин, а ещё лучший сотрудник в фирме «Роялти»! У него двое детей, красавица‑жена, высокий и стабильный заработок – просто невероятно счастливый и удачливый человек. Б‑был… В его жизни было всё, о чём мог мечтать любой нормальный житель нашего города. По отзывам знакомых, он был невероятно добрым и отзывчивым человеком, отличным собеседником с прекрасным чувством юмора. За всю свою жизнь он не дал ни единого повода сомневаться в своей безупречной репутации. Вероятно, он даже дорогу переходил только на зелёный свет. Невероятно, не правда ли? Святой человек… Зачем я всё это рассказываю? Чтобы вы поняли, кем он был, и смогли составить для себя определённый личностный портрет, а потом сопоставить с тем, что я говорил ранее.

Плотников выдержал небольшую паузу.

– Два месяца назад Меренский, дождавшись темноты, взломал дверь центра коррекции образа, украл дорогостоящее оборудование, но не успел с ним покинуть помещение, как оказался застигнут врасплох одним из сотрудников. Меренский, до этого не обижавший даже навозных мух, достал нож и нанёс около пятнадцати колотых ранений пострадавшему в живот и после чего перерезал ему горло. А дальше спокойно попытался покинуть помещение, где и был настигнут прибывшим на место Палачом. Попытка оказать сопротивление привела к отключению Отступника. Какой мы можем сделать вывод из всего этого? Как может взрослый человек так резко измениться, если на то не было никаких предпосылок? Надо признать, что это несколько озадачило весь наш отдел. Но так бы всё и закончилось на удивлённых перешёптываниях среди Техников, если бы этот случай оказался единственным. Неделей позже некто Привалов, – Плотников ткнул пальцем в фотографию другого молодого мужчины, – забил до смерти одного из наших Наблюдателей, жестоко, причём стальной арматурой. На том парне живого места не осталось, а ему всего‑то стукнуло девятнадцать лет, только‑только заступил на своё первое дежурство. Через день Привалов убил ещё одного Наблюдателя, почерк тот же, но в этот раз ему не удалось уйти, он был задержан и отключён. Анализ его чипа вновь привёл в замешательство весь наш отдел и заставил вспомнить о случае с Меренским, который уже успели назвать исключительным. Привалов оказался не менее законопослушным и верным гражданином нашего общества. До того момента. Работа, семья, отличные рекомендации, отсутствие каких‑либо нарушений и подозрений – всё, как всегда, пока в один момент они просто не сходят с ума…

– А что на это говорили их семьи? – перебил кто‑то с задних рядов.

– Хороший вопрос. П‑правильный. Семьи также пребывали в полном недоумении и отчаянии, обвиняли нас в подлоге и в клевете, отказывались верить в случившееся, говорили, что их мужья, братья и отцы, самые лучшие на свете, и прочее, и прочее. Ничего конкретного и внятного они сообщить не смогли, скорее, ещё больше вгоняли нас в ступор и непонимание. Кроме одного случая, который натолкнул нас на интересные размышления.

Плотников закашлялся: от длинного монолога его горло изрядно высохло. Он перевёл дыхание, вернулся к кафедре, достал откуда‑то из‑под неё стакан с водой, сделал пару глотков и вновь обратился к залу:

– Некоторое время спустя произошло дерзкое нападение на грузовик, перевозивший ценное и сложное техническое оборудование для нашей башни, вы должны помнить тот случай. Два человека в масках вытащили водителя из кабины, пока машина стояла на светофоре, а затем на глазах у всех жестоко зарезали его ножами и угнали грузовик. В соседнем районе автомобиль был успешно перехвачен, один из нападавших отключён, второму удалось скрыться, и, к слову говоря, он не найден до сих пор. Но Отступник поведал нам много нового. Точнее, не совсем он. Его чип тщательно изучили, но, увы, биография снова оказалась безупречной – ни единой зацепки. Зато при допросе его жена раскрыла интересные сведения. Оказывается, она заметила, как её муж связался с каким‑то странным человеком, стал часто и надолго уходить из дома, начал с холодом к ней относиться. И однажды на свой закономерный вопрос о том, что происходит, получила странный ответ. Он накричал на неё, сказал, что он не её муж, а его уже давно нет в живых, а потом, испугавшись своих же слов, начал угрожать ей убийством, если она проговорится об этом Стражам. После этого разговора он ушёл из дома и больше не возвращался, а через три дня вместе с неизвестным подельником он совершает нападение на грузовик.

Плотников сделал небольшую паузу, чтобы сидящие в зале переварили услышанное, и спросил:

– Как вы думаете, о чём этот случай может свидетельствовать?

Аудитория загудела, перешёптываясь между собой.

– Может, они сошли с ума? – робко спросил кто‑то.

– Они заболели…

– Я думаю, это сговор, или их обманули…

Люди наперебой предлагали различные варианты. Над одними смеялись, другие серьёзно обсуждали, третьи принимали с явным скепсисом. Вергилий не вмешивался в ход дискуссии, только задумчиво и встревожено потирал пальцами подбородок, всматриваясь в фотографии на доске.

Это продолжалось до тех пор, пока Кира не сделала смелое предположение:

– Одержимые?

– Правильно! – обрадовался Плотников, показывая рукой на мою напарницу. – Она права! Впрочем, вы все правы. Мы выдвигали в точности такие же теории, отсекали лишние и добавляли другие с появлением новых данных. Теперь вы каждый день используете термин «Кукловоды», принятый в нашем отделе, но не удосужились даже задуматься, откуда он появился. Ведь на то были свои причины. Одержимые? Да. Больные? Возможно. Мы не смогли до конца понять причины их «одержимости». Единственное, на чём наш отдел сошёлся во мнении, что на момент совершения преступлений эти люди уже не были самими собой.

– Поясните, – Вергилий снова внимательно прищурился.

– Это с‑сложно объяснить, господин Хранитель. С каждым днём число обнаруженных Кукловодов только растёт, вместе с тем появляется всё больше материалов для исследований. Мы постепенно отсекали вариант за вариантом, пока не остался только один. – Плотников почесал в затылке. – Личности этих людей похищают: их виртуальный образ, жизнь, их тело теперь находятся под контролем других людей. Вы можете спросить: «Как это возможно, как можно полностью подчинить себе человека?» Это интересный вопрос, который мы тоже себе задавали. Мы думаем, что злоумышленники нашли способ перехватывать сигнал, идущий от мозга человека к его виртуальному образу, чтобы потом подменять его своим. Они полностью замещают сознание жертвы на своё. Что при этом происходит с вытесненным разумом, мы не знаем, возможно, он просто погибает или на время отключается, а может, полностью выбрасывается из Системы, нам не удалось это выяснить. К сожалению, связи с внешним миром до сих пор нет.

Зал взбудоражено загудел.

– Разве это возможно? – холодно спросил Хранитель.

– Н‑наверное, – растерянно ответил Плотников. – Это единственное разумное объяснение, которое нам удалось вывести из всех имеющихся фактов. Нам неизвестно как они это делают. Может, где‑то в Системе у них есть целый комплекс по перехвату сигналов, а значит, это огромная дыра в безопасности, угрожающая всем нам. Но для этого им бы понадобилось оборудование, по мощности не уступающее нашему. Если это так, то каждый из нас может стать жертвой Кукловода в любой момент, может быть, даже здесь и сейчас…

– Плотников, я попросил бы вас не делать поспешных выводов и не вносить разлад, сейчас он нужен меньше всего, – строго прервал его Хранитель.

– П‑простите, подобные мысли не дают мне покоя, но такая угроза действительно существует. Если им удастся проникнуть в персонал башни, последствия могут быть катастрофическими.

– И всё же это только предположения, держите их пока при себе. Это же касается всех присутствующих. Ничего из сказанного здесь не должно выйти за пределы этих стен. Надеюсь, это всем понятно?

Зал замер в молчаливом беспокойстве и ничего не ответил. Не дождавшись реакции, Вергилий снова обратился к выступающему:

– Плотников, почему от действий Кукловодов страдают только законопослушные и хорошие люди?

– Я н‑не сказал, что страдают только хорошие люди. Нам достоверно неизвестно, сколько сейчас образов людей захвачено злоумышленниками. Дело в том, что на контрасте поведения примерных граждан легко отличить и отследить изменения их личности. Скорее всего, Кукловоды захватывают всех без разбора, или до кого удаётся дотянуться их машинам. На хаотичных и менее порядочных элементах изменения будут не так заметны. Из всего этого очевидно, что группировка Отступников, которая занимается похищением чужих образов, очень хорошо организована, обеспечена, оснащена первоклассной техникой и технологиями, а также в ней есть отличные программисты. Как думаете, такая сложная организация может быть без сильного лидера? П‑правильно, не может. А посему…

Плотников с довольным видом вновь подошёл к доске и указал на одну из самых больших фотографий, сделанную на камеру наружного наблюдения. На ней запечатлён мужчина в длинном чёрном плаще и натянутом на глаза капюшоне, из‑за чего его лицо оказалось полностью скрыто от вездесущего ока.

– Знакомьтесь, наш таинственный незнакомец, ключевая фигура во всём этом деле. Его личность до сих пор не удалось установить, но мы ведём активную работу в этом направлении. Его удалось заметить или опознать во многих местах, где случались нападения Кукловодов. Он редко самолично участвует в преступлениях, в основном держится в тени, но всегда координирует и следит. Мы уверены в этом. Он постоянно попадает под объективы наших камер и на глаза очевидцев, будто хочет быть замеченным, но его лицо всегда скрыто под капюшоном. Судя по описанию, именно он был тем странным знакомым, что увёл из семьи законопослушного мужа, позже напавшего на грузовик. Существует вероятность, что именно он выбирает будущих жертв похищения образов и лично причастен к появлению новых Кукловодов. Присмотритесь к нему, это цель номер один, наш таинственный дирижёр! Мы назвали его Кукольник. До выяснения личности Отступника это прозвище будет его идентификатором. В‑вот…

Плотников замолчал, всем своим видом давая понять, что закончил выступление, и теперь стоял с невинным лицом, перебирая бумажки за кафедрой.

– «Феникс»? – внезапно окликнул нас Вергилий.

Я в это время задумался над словами Плотникова и не заметил слов Хранителя, но Кира со всей силы ударила меня в бок локтем, и я вскочил как ошпаренный.

– Да, я здесь! – вскрикнул я от неожиданности.

– «Феникс», насколько я знаю, вы были на задании сегодня утром, на Южной улице, не так ли?

– Так точно, господин Хранитель!

– Расскажите всем, я думаю, это будет интересно.

Я почувствовал, как мигом пересохло в горле, и появилась лёгкая нервозность. Я же Страж, более того, я Палач, моё призвание быть сильным, стойким и непоколебимым. Я видел боль и страх, навсегда застывший в остекленевших глазах Отступников, видел муки раскаяния и бессильную злобу умирающих от моих рук людей. Каждый день я смотрю в глаза смерти, бесстрашно, спокойно, и вижу лишь отражение себя самого, свою душу, застывшую в объятиях бесчувственного льда. Но сейчас я впервые почувствовал себя не в своей тарелке, будто чужим. Сотня пытливых глаз неумолимо сверлила мне затылок, а люди, застывшие в ожидании, породили настолько гнетущую тишину, что она сдавила мне грудь, я задыхался. Нас учили быть незаметными и тихими, смертоносным мечом, что разит из темноты. Это путь одиночества и саморазрушения во имя всеобщего блага, это единственный смысл наших жизней и возможное их течение. Всеобщее внимание, внезапный свет, пролившийся над моей головой, обжигают и причиняют боль, это смертоносный яд, ускоряющий саморазрушение.

Я заставил себя собраться, мысли в голове смешивались, растекались, сливаясь в тяжёлый и неприятный шум в ушах. Кира почувствовала эту неловкую паузу и незаметно пнула меня по ноге.

– По прибытии на улицу Южную в доме номер двадцать семь было обнаружено четверо Отступников, – начал я, придавая своему голосу как можно больше уверенности. – Мы оценили степень опасности, и, учитывая вооружённое сопротивление, отключили Отступников от Системы, а чипы изъяли.

– Вы уже сдали чипы? – поинтересовался Хранитель.

– Нет, ещё не успели.

– Тогда сдайте их сейчас. Плотников, у вас считывающее устройство с собой?

Старший Техник, увлечённый своими записями, встревоженно поднял голову.

– А? Да‑да, конечно, оно у меня всегда с собой, – ответил он и похлопал по небольшому продолговатому предмету у себя на поясе.

Я достал свой трофейный чип, затем забрал такой же у Киры и передал их Плотникову.

– Учитывая, что Отступников было четверо, а чипа всего два, то самое интересное вы забыли упомянуть? – хитро и внимательно взглянув, спросил меня Хранитель.

– Ах да, простите, забыл сказать, что двое из отключённых оказались Призраками.

– Вот это как раз интересно! Плотников, развейте мои сомнения?

Техник возился с чипами, попеременно вставляя их в устройство, а потом что‑то внимательно изучал в появившемся окне Консоли.

– С‑сейчас… сейчас, секундочку… ага, вот. Так мы и думали – похоже, снова Кукловоды. По крайней мере, у одного из отключённых отличная биография. Это точно они. Другие Техники подтвердят, я уверен.

– Хм, Призраки и Кукловоды, так я и думал, это очень настораживает, – задумался Вергилий.

– Вероятно, у них была запланированная встреча, – констатировал я. – Что конкретно они обсуждали, нам не удалось выяснить, но один из них пригрозил нам скорой смертью. Похоже на заговор…

Хранитель озадаченно хмыкнул.

– Плотников, а ведь это не в первый раз?

– Да, господин Хранитель, похожие встречи между Призраками и Кукловодами были замечены уже неоднократно.

– Хм, возможно, «Феникс» прав, они действительно что‑то замышляют. Если две главные угрозы Системы объединятся… Нужно срочно выяснить, что они затевают! «Феникс», это будет вашей задачей. Помогите нашим Ищейкам, выясните, что замышляют Кукловоды, где прячутся и кто этот загадочный Кукольник, в общем, всё, что поможет их остановить. В вашем распоряжении также все ресурсы Стражей.

– Принято, господин Хранитель!

– Сядьте вы уже, наконец, на место. И ещё, что у вас за внешний вид? Побрейтесь немедленно и, вообще, приведите себя в порядок. Не позорьте гордое имя Стража. Вы же Палач, вы должны внушать страх и уважение людям.

Позади меня раздалось довольное похрюкивание Харви, которого это изрядно насмешило. Я пристыжено и молча согласился с этим и поспешил занять своё место.

Харви нагнулся к моему уху и прошептал:

– Как всегда, девчонкам самые интересные задания!

Я повернулся к нему, поймал его победный оскал и издевательски вздохнул:

– Ага, даже я вам завидую.

Харви злобно и надменно посмотрел на меня, но промолчал. Собрание между тем продолжилось. Плотников ушёл на своё место и его сменил какой‑то пожилой Техник в белом халате, который долго и обстоятельно рассказывал о психологии Отступников и о том, как с ними бороться, но я уже не слушал, моё внимание вновь было приковано к Зету. Он всё также безучастно сидел в одной позе и нервно теребил уголок своей куртки. Его совсем не интересовало то, что происходит на собрании, и всем своим видом он показывал, как мечтает поскорее сбежать из этого зала. Я мог понять его чувства. Среди сослуживцев ходило множество всевозможных слухов и баек об отряде «Зета» и о нём самом. История его жизни постоянно обрастала всё новыми и более экзотическими подробностями, и уже невозможно понять, где заканчивается правда и начинается вымысел. При этом самого Зета никто не решался спросить.

Мне тоже известно немногое: всё те же истории, переходящие из уст в уста. Изначально в отряде «Зета» состояло два брата, слишком рано познавших боль утраты. Их родители погибли от рук Отступников, когда они были ещё детьми, и сирот решили отдать на попечение школы Стражей. Для них это было лучшее место. Братья хотели найти и покарать убийц, жаждали мести и справедливости, жили одной мечтой – стать однажды Палачами и найти тех негодяев, кто разрушил их жизни. Иногда злость – это лучшая мотивация, особенно когда она направлена в нужное русло. Они стали лучшими учениками, всегда поддерживали друг друга, в совершенстве овладели искусством боя и вскоре добились того, чего желали больше всего на свете. Они стали Палачами. Но, как и все Стражи третьего уровня, они должны были пройти процедуру Отречения, стать людьми иного качества, забыть все чувства и эмоции, отринуть все тяготящие их связи прошлого и жить только одним – служением людям и Системе. Им пришлось пойти на этот шаг. В результате они забыли своё прошлое и своих родителей, хотя, скорее, не их самих, а ту боль, что стала единственным смыслом жизни двух братьев. После этого они знали и помнили только одно: они верные защитники Системы и всем сердцем желают порядка и справедливости в нашем лучшем мире, но теперь забыли почему. Красивая сказка, но не со счастливым концом.

Братьев назначили в один отряд, который они назвали «Зета». Один из них стал Зет‑старший, а другой Зет‑младший. Странное название, но, возможно, в нём заложен некий потаённый смысл. Они провели множество успешных операций, считались одними из лучших Палачей, гордостью нашей службы, пока однажды не произошла трагическая случайность. Много слухов и домыслов ходят о том, что случилось на самом деле, но неизменно лишь одно: младший из братьев «Зета» был убит, причём пал он не от рук Отступника, а самого Хранителя. Кто виноват и что случилось в тот день между Палачом и Хранителем, никто не знает до сих пор. Сам Зет‑старший после этого стал нелюдим, угрюм и немногословен. Он избегал общения и компаний, постоянно отказывался от предложений взять другого напарника, предпочитая с тех событий работать в одиночестве. Но самое главное, после смерти своего брата Зет возненавидел всех Хранителей и испытывал к ним глубочайшее презрение. Теперь, когда объект его ненависти так близко и поставлен командовать им, я понимал всю гамму чувств Зета и его нежелание находиться с Вергилием в одном помещении, но пойти против долга он не мог. Глубоко в сердце он, вероятно, мечтал отомстить за смерть последнего близкого человека, только я не знал, причастен ли к этому Вергилий. Несмотря на всю скрытую, но бурлящую внутри него ненависть, Зет всё равно пришёл на собрание и продолжал стойко терпеть присутствие рядом с собой Хранителя и, возможно, убийцы своего брата. Вергилий, похоже, сам прекрасно осведомлён об этой ситуации и старался не беспокоить этот тлеющий уголёк.

Собрание между тем всё тянулось и тянулось, время давно уже перешагнуло полдень, и я начал изрядно скучать. Всё самое интересное я узнал, с новым начальством успел познакомиться и получить выговор, а остальное меня мало волновало. Ещё несколько раз выходили разные докладчики, рассказывали об Отступниках, а то и вовсе говорили на отстранённые темы. Но только настал момент, когда я подумал, что смерть – это не такая уж пугающая перспектива, как Хранитель объявил о завершении собрания и велел всем срочно приступать к намеченной работе. Мы с Кирой радостно вскочили и понеслись к выходу из зала. Нужно было посетить душ, привести себя в порядок и приступать к дежурству.

* * *

Мужские душевые располагались на двадцатом этаже башни, а женские этажом выше. Когда мы зашли с Кирой в лифт, то успели перекинуться парой встревоженных фраз о текущей ситуации в Системе прежде, чем я покинул кабинку лифта вместе с другими Стражами, а она поехала дальше. Мы договорились встретиться через сорок минут на первом этаже, мне нужно было немного успокоиться и привести мысли в порядок после этого совещания.

Я зашёл в раздевалки: огромные, просторные, с длинными рядами железных шкафчиков для личных вещей. Душевые обычно пустуют в разгар рабочего дня, но из‑за собрания в башне задержалось множество Стражей, даже Наблюдатели постоянно рыскали рядом с Ищейками, пытаясь выведать, что же мы так долго обсуждали. В раздевалках из‑за такого количества народа стоял гул, как на рыночной площади. Меня это немного смущало, но я прошёл в другой конец помещения, выбрал свободный шкафчик, куда сложил все вещи, взял оттуда пушистое полотенце и гигиенический набор, любезно приготовленные для каждого, и поспешил в душевые. Они были чистыми, светлыми, с белоснежными стенами и небольшими уютными кабинками. Здесь впервые за всё утро я почувствовал себя живым. Как же приятно, наконец, окунуться в ласковое водяное покрывало, побриться и открыться новому дню.

Вдоволь понежив себя под струями тёплой воды, я обтёрся полотенцем и одухотворённо направился в раздевалки. По пути я заметил небольшую кучку людей, собравшихся у одного из шкафчиков и что‑то возбуждённо обсуждающих. Я решил подойти поближе.

– О, Стил, привет! – выкрикнул человек, окружённый этой толпой, когда заметил моё приближение – Смотри, что нашёл, такой же, как у тебя, только сломанный. Видимо, нашему белоголовому не разрешают играться с настоящим оружием!

Мужчина весело расхохотался. Если я правильно помню, то это одна из Ищеек, я видел его на собрании, но почти не знал в жизни. Сейчас он стоял у открытого шкафчика и задорно демонстрировал всем эфес, очень похожий на тот, что у моего меча, только в этом отсутствовал клинок. Мужчина шутил, смеялся и размахивал им перед лицом своих товарищей.

– Вась, ты бы это, завязывал, – сказал один из окруживших его сослуживцев. – Ты прекрасно знаешь, что это. Положи, где взял. Не к добру это. Сейчас вернётся Хранитель из душевой, узнает, что ты залез в его шкафчик, и… мало не покажется. Точно говорю.

– Да, да, Вась, не стоит, – вторили остальные.

– Да ладно вам, мужики, вы чего? Нашли, кого бояться, индюка надутого. Что он мне может сделать? Рукояткой по голове настучит?

Мужчина вновь зашёлся задорным смехом.

– Вася, ты совсем дурной? – нервно спросил его коллега, постоянно озираясь. – Это же меч Хранителя со встроенным механизмом Создания, положи немедленно.

– Чего? – удивился он и с изумлением посмотрел на эфес меча в своей руке.

– Ты что, про меч Хранителя никогда не слышал? Он создан только наполовину. Клинок появляется по желанию обладателя меча.

– Кру‑у‑уто, – протянул несмышлёный воришка и стал им размахивать уже с деловитой хваткой. – А как его включить?

Кто‑то из собравшихся повернулся ко мне и жалобно проговорил:

– Стил, останови его, пока он всех на дно не утащил.

Я согласился и протиснулся между людей.

– Его нельзя включить, точнее, это может сделать только хозяин меча, – ответил я на вопрос горе‑Ищейки и протянул к нему руку: – Василий, отдай его, пока никто не пострадал.

– Да кто же пострадает, если его включить нельзя? – расстроенно отозвался Василий.

– Не от него, – недвусмысленно ответил я и ещё требовательнее посмотрел на виновника этого представления.

– Ой, да ну вас, – обиделся Василий, затем отдал меч Хранителя и поковылял вглубь раздевалки.

Я провёл пальцами по великолепному оружию.

– Этот получше твоего будет, да, Стил? – спросил один из присутствующих.

Рукоять этого меча действительно очень похожа на мою: тот же цвет и размер, та же форма. Хранители тоже оказались поклонниками старинного оружия, или мы посещали один и тот же музей. Кира была права: меня всегда восхищало их оружие. Такое простое и элегантное, а исчезающий клинок позволял легко спрятать меч от окружающих и избавить себя от ношения громоздких ножен. Увидеть воочию и пощупать такой шедевр человеческой мысли – это моя давняя мечта.

– Сти‑и‑ил, Хранитель вот‑вот вернётся, – взмолился кто‑то рядом со мной.

– А ведь только подумать, – немного обиженно пробубнил я, продолжая вертеть в руках рукоять меча, – нам строго запретили использовать Создание, ругают, наказывают за каждый патрон, за каждую созданную мелочь. Говорят, что Система больна, нужно быть осторожнее. А тут целое оружие, плюющее на все запреты.

– У‑у‑у, похоже, это заразно, пойду я от греха подальше, – сказал испуганный мужчина и поспешил ретироваться, уводя за собой ещё пару человек.

Может, это действительно заразно, или внезапно проснувшаяся зависть не давала мне выпустить из рук долгожданное сокровище.

– Если подумать, зачем им такое оружие? Ведь они даже из башни не выходят, в боях не участвуют и не рискуют жизнью, как мы, – расстроенно причитал я, наивно полагая, что меня поддержат. Но в глазах невольных свидетелей моих низменных пороков застыл только страх.

На границе собственной интуиции со здравым смыслом я почувствовал дуновение отрезвляющего прохладного ветра, возвращающего меня в жестокую реальность. Внезапно повисшая вокруг тишина не предвещала ничего хорошего. Я не видел, но ясно ощущал тяжёлую поступь Вергилия за своей спиной.

– Гордыня, Страж, – это ужасная черта характера. А гордыня, основанная на унижении других, страшнее всего. Вы не пропустите меня к шкафчику?

Его голос ударами колокола отозвался в моей голове. С большим усилием я повернулся на одеревеневших ногах и увидел Хранителя с полотенцем, обёрнутым вокруг пояса, и с причудливо взъерошенными волосами. Он стоял рядом со мной и с тяжёлым осуждением смотрел на всех вокруг. Нет, он вовсе не ругался и не кричал, а в его голосе я не нашёл даже тени возмущения или злости, только чуть заметная снисходительная улыбка на его лице, но она пугала сильнее злого взгляда. Люди позади меня застыли в немом молчании и боялись даже пошевелиться, а я отступил от шкафчика, пропуская Вергилия.

– И моё оружие, будьте добры.

Я протянул рукоять и сделал ещё один шаг в сторону.

– Кто взломал мой ящик? – с привычным для него хладнокровием спросил Вергилий и почему‑то сразу обратился к собравшейся толпе.

Люди вокруг со страхом посмотрели на таинственное оружие в руках Хранителя и немного отступили.

– Я не… – начал отвечать я.

Но Вергилий меня сразу прервал.

– Не надо, Страж, я знаю, – отрезал он, а затем снова обратился к остальным: – Так кто это сделал?

– Он сказал, что было открыто, – пропищал кто‑то позади группы людей.

Вергилий расстроено покачал головой и повертел эфес в своих руках.

– Эх вы! Вам бы только возмущаться и обвинять других, а сами совершенно неспособны взглянуть в свои глаза. Клевета, зависть, мелкая подлость и гордыня, как глубоко вы ещё готовы пасть? А, Стражи? Посмотрите на себя, в кого вы превратились?! Система стонет под гнётом Отступников, а где её защитники? Они воруют из чужих ящиков и ведут себя как дети. Больно на это смотреть. Вы считаете, что достойны большего? Достойны вот этого?

Хранитель взял за один конец рукоять своего меча и демонстративно показал всем.

– Это оружие – символ Хранителей, символ тех, кто никогда не падёт, кто вынужден быть примером для всех остальных. Этот меч должен внушать страх нашим врагам и вселять надежду тем, кого призван защищать. Если запятнать этот символ, если хотя бы раз позволить себе предать светлый образ Стража, то что останется от нашей Системы? Так вы считаете, что достойны такого? – уже без тени улыбки и настойчиво потребовал ответа Вергилий и посмотрел на меня.

– Я… – сдавленно прохрипел я, но проглотил все прочие слова.

– Я знаю вас, Палач, и видел ваш меч. Рад, что вы тоже любитель древнего оружия. Наверняка вы мечтаете когда‑нибудь стать Хранителем и носить подобный меч. Что же, давайте проверим, насколько вы достойны подобной чести? Я готов преподать вам небольшой урок и проверить ваши способности. Жду вас через двадцать минут в зале для спарринга, – настоятельно потребовал Вергилий, а затем обратился к толпе: – А что касается всех остальных, то виновника этих событий жду у себя в кабинете через пару часов, иначе отвечать придётся всем вам!

Хранитель безучастно отвернулся к своему шкафчику и начал сгребать оттуда вещи. Судя по его тону, моего желания никто не спрашивал. Я сумел только кивнуть в ответ, но Вергилий этого не заметил. Словно робот с застывшим выражением лица, я повернулся на месте, где встретился с десятком растерянных людей и медленно направился к своему шкафчику. В раздевалке образовалась гнетущая, но очень оживлённая тишина. Люди метались между рядами, что‑то нашёптывали друг другу, повышая количество удивлённых лиц. Я чувствовал, что нахожусь в эпицентре зарождающейся бури, из которой волнами расходились людские пересуды. Вокруг меня ярко вспыхивали всё новые звёзды одобрительных, а иногда и осуждающих взглядов. Я поспешил пригладить мокрые волосы, побыстрее оделся и, схватив свои вещи, выскочил из раздевалки.

Только у лифта тиски всеобщего внимания ослабили свой хват, и я смог вдохнуть немного спокойствия. Когда я оглянулся, мне показалось, что кто‑то наблюдает за мной из‑за двери раздевалки, но она быстро захлопнулась, оставляя меня наедине с самим собой. Сложно винить людей в том, что их взбудоражило грядущее событие, ведь не каждый день выпадает возможность лицезреть битву между Палачом и Хранителем. Тем более в последний раз такое столкновение закончилось гибелью Зета‑младшего. Не будь я участник этих событий, тоже радовался бы как ребёнок, но сейчас мне хотелось провалиться как можно глубже под землю и никогда не вылезать обратно. На меня вдруг нахлынуло такое огорчение после всех сумасбродств сегодняшнего дня. Ну почему я не держал рот закрытым?! Хотелось как можно сильнее ударить по двери лифта, очень хотелось! Я даже успел сжать кулаки, но двери виновато распахнулись, и я вошёл в тренировочный зал на двадцать втором этаже.

В это время здесь было темно и пусто. Я первый, кто пришёл сюда, и был счастлив, что мне выдалась минутка побыть одному и собраться с мыслями в полной тишине. Тренировочный зал занимал весь этаж, а двери лифта выходили прямиком в просторное помещение, от чего оно казалось ещё больше и мрачнее. Здесь не было никаких стен или перегородок, лишь один большой зал с вкраплениями несущих колонн, и только в левом дальнем углу пристроилась небольшая комнатка с тесной раздевалкой. Окна в помещении были закрыты, поэтому тут царили вечный полумрак и постоянный спутник всех гимнастических и тренировочных залов – этакий терпкий аромат, настоянный на поте, машинном масле и тёртой резине. Я щёлкнул выключателем у входа – и этаж озарился ярким светом, освещая целый арсенал спортивного инвентаря: десятки различных чудаковатых тренажёров, разнообразных манекенов для оттачивания рукопашного боя и с применением холодного оружия. Центр зала венчала огромная импровизированная арена, вымощенная из мягких прорезиненных матов приятного голубого цвета и без всякого ограждения. С грустью я посмотрел на место своего будущего ристалища, но озаряя свои мысли мимолётной надеждой, что без постоянной боевой практики Вергилий мог потерять хватку и мой позор будет не так предсказуем. Пусть он Хранитель, лучший боец на свете, но как давно он брал в руки оружие и использовал его по назначению? Разве может он сравниться с Палачом, с тем, кто каждый день встречает смерть с распростёртыми объятиями?

С этими мыслями я зашёл в узкую и тесную раздевалку, прикрыл за собой дверь, потом достал с полки комплект специальной формы и спешно переоделся. Просторная, скорее, даже безразмерная, что немного сковывало движения, форма применялась в основном при тренировках рукопашного боя и была сделана из приятной льняной ткани светло‑кремового оттенка. Закончив разглаживать несуществующие складки, я решил больше не откладывать неизбежное и вышел наружу, но тут же встал как вкопанный. Пока я переодевался и собирался с духом, в зале собралась целая толпа: люди громко общались, смеялись и всё продолжали прибывать. Странно, что я ничего не услышал из раздевалки. К чему было устраивать подобное шоу? Я надеялся на частный урок послушания и вовсе не желал кормить всеобщее любопытство.

Я осмотрел зал в поисках Хранителя и заметил Киру, которая пробивалась через толщу людей и спешила ко мне навстречу. На её лице застыли такие радостно‑восторженные эмоции, что я поначалу испугался.

– Ой, Кира, прости, я совсем забыл, что назначил встречу в холле башни. Тут такое случилось, ты не представляешь! Не знаю даже, как это объяснить, – оправдывался я, встречая свою напарницу.

Кира подошла ближе и оглядела меня с ног до головы.

– Да ничего, Стил, я уже в курсе. Только я успела выйти из душа, как узнала интересные новости. Ну ты даёшь! Что ни день, то приключения. Такое я точно не могу пропустить. – Кира задорно рассмеялась, потом в шутку сделала серьёзное лицо и низким голосом проговорила: – Палач и Хранитель, сражение века, кто же победит?! В левом углу ринга мастер элегантного оружия…

– Не смешно, – обиженно прервал я напарницу. – Вообще не смешно, Кира, он же может меня убить.

– А, по‑моему, смешно! И не говори глупостей, никто никого не убьёт. Вот держи, я захватила с собой из машины!

Только после её слов я заметил, что всё это время она держала в руках мой меч.

– Зачем он? Разве не…

– В каком смысле «зачем»? Ты его своей харизмой решил побеждать?

– Но это же тренировочный бой!

Кира нахмурилась и обижено поджала губы, затем с силой всучила мне меч, больно ткнув ножнами в грудь.

– Я не удивлена, что ты в это вляпался.

Я взял в руки свой меч, покрутил его в воздухе, вытащил наполовину из ножен и посмотрел на своё отражение в клинке.

– Иногда я не умею держать язык за зубами, только и всего.

– Иногда. – Кира усмехнулась, а потом всё‑таки потрепала меня по плечу. – Не обижайся, ты ещё покажешь этому зазнайке всю силу Палачей, я уверена! И, вообще, классный у тебя прикид, тебе идёт.

Она снова хихикнула, прикрыв рот рукой.

– Ладно тебе издеваться, хохотушка. – Я попытался приободрить себя. – Кстати, а где мой новоявленный оппонент? Неужели струсил?

На этих словах двери лифта распахнулись, и в зал вальяжно вошёл Вергилий, ведя за собой свиту из гудящих и взволнованных зрителей. Уверенно чеканя шаг, он будто плыл сквозь расступающуюся перед ним толпу, мимолётно разбрасывая по сторонам целеустремлённые взгляды. Я ожидал, что он последует моему примеру и посетит сначала раздевалки, но Вергилий повесил свой плащ на один из тренажёров и направился прямиком на арену.

– Иди, – шепнула мне на ухо Кира и легонько подтолкнула в спину.

Хранитель остановился рядом с матами, устилающими арену, снял свои лакированные ботинки и поставил рядом, оставшись в одних чёрных носках, а затем взошёл на место будущего ристалища. Он расстегнул и закатал рукава рубашки, потом провёл большими пальцами под ремнями подтяжек, оттягивая их в сторону и со шлепком возвращая на место. Когда он завершил свой странный ритуал, я заметил, что на его правом запястье отсутствует отличительный знак Стражей: ни полосок, ни каких‑либо символов, выделяющих его среди обычных людей. Кроме меча, светлых волос и бесконечной глубины самомнения, конечно же. Хранители отличаются от прочих Стражей, их считают иной, более высокой кастой, тайным оружием, что прячут до тёмных времён. Они не участвуют в обычной жизни башни и города, они затворники, привыкшие взирать на мир с огромной высоты. Чтобы подчеркнуть это различие и отрешение, им удаляют метки с запястья, и теперь я лично убедился в правдивости этих историй.

Следом за Вергилием я взобрался на арену и немного помялся на матах. В отличие от Хранителя, я очутился босиком, и ноги сильно утопали в излишне мягкой и неприятной на ощупь поверхности, где, оказалось, нелегко удержать равновесие. Я неуклюже подошёл к своему сопернику и промычал вполголоса:

– Может, лучше, если бой пройдёт за закрытыми дверями?

– Вы не очень стремились избавиться от публики, когда тешили свою гордыню, поэтому и ответ вам придётся держать при всех, – негромко ответил Хранитель.

К моему счастью, его слова утонули в общем шуме. Выбора у меня не осталось, я почтительно склонил перед ним голову и отошёл на исходную позицию. Толпа вокруг нас образовала плотное кольцо и внимательно наблюдала за обоими противниками. Краем глаза я заметил, как через строй людей протиснулись Харви и Рон, сияя на весь зал злорадными ухмылками. Я до последнего надеялся, что два этих ходячих недоразумения не узнают о происходящем.

– Смотри‑ка, сейчас кого‑то накажут, – заверещал Рон.

– Да, девчонок бить нехорошо, – поддержал Харви.

Хранитель бросил на них суровый взгляд, и те разом замолкли.

– Приступим! – громко сказал Вергилий.

И голоса в зале моментально стихли, уступая место зловещей тишине.

– Мы не будем использовать тренировочные мечи? – осторожно и тихо спросил я, но голос зазвенел в голодной тишине.

Рон от моего вопроса радостно хрюкнул, еле сдерживая смех, от чего мне стало совсем неловко.

– Зачем? – недоумевал Хранитель. – Воин должен видеть реальную опасность в бою, чувствовать сталь, направленную на него, ощущать дыхание смерти в каждом выпаде противника, только тогда раскрывается его истинное умение. Вы ведь этого хотели? Доказать своё умение? Показать, что вы достойны большего? Не скрою, что бой между Стражами высокого уровня может закончиться плачевно для одного из нас, но ведь для того мы живём, чтобы отдать жизнь в сражении за наше будущее. Обнажите ваше оружие, Палач!

С тяжким грузом на сердце я вытянул меч из ножен и отбросил их в сторону. Хранитель также снял с пояса рукоять своего меча и провёл двумя пальцами по небольшой пластине на её поверхности. Воздух около его рук всколыхнулся, в нём вспыхнуло яркими звёздочками и заблестело небольшое облако из множества маленьких металлических частичек. Они витали вокруг рукояти, закручиваясь в спираль, а затем моментально собрались в длинный и блестящий клинок. Теперь меч Хранителя стал полной копией моего.

– Мне нравится твой выбор, Палач, – с некой долей одобрения сказал Вергилий, внезапно перейдя на ты. – Это хорошее оружие, древнее и величественное, его использовали когда‑то могучие и бесстрашные воины, считавшие меч продолжением своей души. Тебя ведь зовут Стил? Насколько я знаю, это сокращение от слова «стилет»? Великолепно, Стил – хорошее имя, я вижу, что философия холодного оружия у тебя в крови. Если не ошибаюсь, это название тайного грациозного оружия, которым скрытно разили своих врагов. Уверен, это будет интересный бой. А теперь нападай!

Зрители вокруг нас стояли неподвижно и с интересом наблюдали за растянувшейся прелюдией, только Рон всё время оглядывался на других, пытаясь найти поддержку своему ехидному настрою.

Хранитель встал в боевую стойку, немного выставив вперёд оружие, напрягся и внимательно прищурил глаза. Зал затаил дыхание.

«Ну что же, приступим», – подумал я и удобнее схватил свой меч.

Я помялся немного на месте, привыкая к очень мягкому мату под ногами, попытался нащупать более удобную и устойчивую позицию, и…

…Рывок, рассекающий взмах снизу, звон металла, натужный визг встретившихся лезвий. Хранитель одной рукой с лёгкостью парировал удар. Он подставил свой меч навстречу моему и теперь со скрежетом уводил мои руки в сторону. Затем быстрый удар свободной рукой мне в лицо. Я отшатнулся назад, выходя из клина, и чуть не вскрикнул от неожиданности. Лицо горело от боли, жгучий поток волнами расходился от разбитого носа. Я схватился за лицо и с ужасом посмотрел на Вергилия – его взгляд был очень осуждающим. Я почувствовал, как ладонь наполнилась кровью из разбитого носа, она стекала по локтю, окрашивая рукав формы в багровый цвет. Я убрал руку от лица, и народ в зале ахнул, кровь небольшим ручейком устремилась по губам, подбородку, а затем каплями усеяла белоснежную форму. Она быстро порастала красными пятнами и становилась всё более жуткой. Только отряд «Харон» продолжал наслаждаться происходящим, тихо, но радостно улюлюкая и надсмехаясь надо мной.

– Что это было, Страж? – возмутился Хранитель. – Я тебе чётко сказал: нападай! Ну же!

После этих слов он снова встал в боевую стойку. Я посмотрел вокруг, встретился взглядом с напуганной Кирой, и почему‑то мне стало очень стыдно. Утопая в жуткой боли от разбитого носа, я неосознанно смахнул рукавом кровь с лица, дополняя разводами и до того жуткий холст с картиной моего падения, потом двумя руками покрепче схватил свой меч и ринулся вперёд. Взмах, удар – Вергилий ловко блокировал мой выпад. Отскок в сторону, удар, второй, мечи звонко стенали от яростных столкновений. Я хотел провести рубящий удар слева, но Хранитель так быстро метнулся в сторону, что я не успел даже заметить его движение, будто тенью он ускользнул от моего удара. Враг внезапно оказался справа позади меня и приставил к моей шее холодную сталь клинка, который острой кромкой больно врезался в кожу.

– Ты убит, Страж! – Голос его стал совсем недружелюбным. – Это всё, на что ты способен? Где же весь твой боевой опыт? Давай же, нападай, я всё ещё жду, когда ты перестанешь валять дурака и начнёшь сражаться так, как положено Стражу твоего уровня.

Хранитель убрал клинок от моей шеи и прошёл на исходную, где изящно взмахнул своим оружием в воздухе, снова вставая в стойку, а затем издевательски поманил рукой. К тому времени я уже весь оказался испачкан в крови и представлял собой довольно жалкое зрелище. Я вновь бесполезно попытался смахнуть кровь со своего лица и сжал рукоять меча с новой силой. Злость и ярость начинали заполнять моё сердце, они застилали глаза и туманили разум. Я метнулся в бок, занося свой меч, затем удар, ещё один, но Хранитель каждый раз с лёгкостью парировал их. Он двигался так быстро, исчезал перед глазами, буквально таял в воздухе и появлялся с другой стороны. Как такое возможно? Разве может человек двигаться с такой скоростью и изяществом? Нет, человек не может. Даже взгляд не успевает ловить момент его движения.

– Убит! Ты умер, Страж… и опять! – повторял он раз за разом, нанося мне лёгкие порезы по всему телу и вспарывая форму.

Его голос становился всё злее и жёстче, исчезли последние нотки деликатности, потускнел радужный образ неумелого клерка из высоких кабинетов, голос стал ниже, свирепее, теперь передо мной стоял настоящий воин, беспощадный и хладнокровный. А я продолжал раз за разом с яростью бросаться в атаку, кричал, рубил что было силы, пытался маневрировать на мягком полу, но каждый раз Вергилий с лёгкостью отражал все удары, уходил от них ещё до того, как я успевал занести меч. Моя выносливость быстро иссякла, и я ринулся из последних сил, пытаясь проткнуть его в своей самой глупой и бессмысленной атаке. Хранитель ушёл от удара, схватил мою вытянутую руку и сильно вывернул её. Я закричал от жуткой боли и выронил свой меч. Вергилий решил не тратить времени зря и со всей силой ударил мне под дых. Я уже не мог кричать, лишь сдавленный хрип вырвался из моей груди, мир поплыл в глазах, ноги перестали слушаться, а в голове помутилось. Хранитель не испытывал жалости, он не выпустил из своей железной хватки поражённого противника и закончил свой приём прямым ударом в уже разбитое лицо, одновременно отпуская мою руку. Немного попятившись, я рухнул на маты, поверженный и униженный, истекающий кровью и собственной гордостью. Всё лицо горело, но сознание уже отказывалось воспринимать реальность, в глазах окончательно потемнело, а звук встревоженной толпы уносился куда‑то вдаль. Голос Вергилия стал каким‑то глухим и неестественным.

– Ты убит! И снова, и снова, и снова! Ты жалок, Страж! Гордыню нужно вырывать из заражённого сердца, жестоко и решительно, надеюсь, ты понимаешь это?

Он говорил очень громко и устрашающе. Голос его совсем изменился, он громогласно звучал под сводами зала и нагонял немало трепета на всех присутствующих.

– Надеюсь, ты не будешь держать на меня зла, – продолжил он, обращаясь ко мне. – Это всё во имя твоего блага. Когда‑нибудь ты это поймёшь. Безусловно, сейчас ты очень зол на меня, я чувствую, как ярость кипит в твоих венах. Тебе хочется разорвать мне глотку, вцепиться в неё зубами, как обезумевшему псу. Ты потерял связь с реальностью, в этом твоя проблема, Стил. Злиться тебе стоит исключительно на себя самого. Ты забыл, где твой враг! – грозно отрезал Вергилий, а затем обратился ко всем присутствующим: – Вы все забыли! Стражи, позорящие своё светлое имя. Ваш враг не здесь, не перед вами, он где‑то там, скрывается в переулках Системы и ждёт, когда мы перегрызём друг другу глотки. А ещё главный враг внутри вас, сжирает последние крохи того, что можно назвать человеком. Вы тонете в собственном самолюбовании, считаете себя лучше других, вам не нужны правила и законы. Вы лучше их, выше их. Посмотрите, к чему приводит непослушание закону, к чему приводит ваша безмерная гордыня, желание быть выше остальных, посмотрите на вашего сослуживца Дмитрия, где он теперь? Он знал, что эта программа опасна, что она спалит ему мозги, но ему хотелось нам что‑то доказать или, может, самому себе показать, чего он стоит! Это его погубило, погубит и вас! Запомните: Отступниками не рождаются.

Пелена поражения, укутавшая мой разум, начала рассеиваться. Постепенно ко мне возвращались зрение и слух, дыхание восстанавливалось, но тело продолжало ныть и ломать от боли. Я попытался подняться, но тут же рухнул обратно. Зал замер в немом страхе перед грозными речами Хранителя. Десятки глаз разом потухли и прятались от гнева высшего Стража, даже Харви с Роном перестали демонстрировать свой нрав и покорно притихли с растерянным видом, изредка посматривая на моё истерзанное тело, лежащее на матах. Вергилий снова осмотрел своих подопечных, затем деактивировал меч и пристегнул эфес к поясу.

– Ты посмотри, мою любимую рубашку кровью испачкал, эх… – Хранитель резко сменил тон, он стал намного спокойнее и мягче. – В чём твоя ошибка, Стил, ты понимаешь? Страх, злость, неуверенность – ты впустил их в свой разум, ты дал поработить себя, уничтожить, подчинился их воле. Как только ты это сделал – ты проиграл. Это действия не Стража, а глупого юнца. Ты забыл, чему учили в школе Стражей? Что там говорили на этот счёт? Давай же, вспомни?!

– Эмоции убивают разум, – прошипел я сквозь зубы, пытаясь подняться.

– Что? Я не слышу!

– Эмоции убивают разум! – громче повторил я, упираясь руками в маты.

– Верно, а разум – это основа нашего мира, его суть, более того, мы сами лишь сгусток мыслей в общем потоке жизни. Ты и есть этот разум, а эмоции прежде всего убивают тебя самого!

С лица Вергилия окончательно спала маска негодования, он подошёл ко мне, протянул руку и помог подняться на ноги.

– Ты сейчас думаешь, что я намного сильнее тебя? Искуснее? Вовсе нет. Мы вышли из одной школы, обивали пороги одних и тех же учителей. Твоя проблема, Стил, да и не только твоя – вы забываете всё, чему вас учили. Пропускаете теорию мимо ушей, считая это напрасной тратой времени. Разница между нами только в этом. Давай, напомни нам о трёх правилах Палача, о его законах жизни, твоём собственном кодексе, вспомни, чему тебя учили.

Вергилий требовательно уставился на меня, иногда поглядывая на реакцию остальных Палачей в зале, включая Киру. Я прекрасно помнил о том, что спрашивал Хранитель, но он прав: я не придавал этому особого значения. Легко мнить себя лучшим, греться в лучах собственной звезды, когда всё у тебя получается, а противники – сплошь неумелые дети, умирающие с каждым движением и взмахом. В такой момент легко взрастить в себе чувство превосходства, потерять бдительность, пока не столкнёшься с противником сильнее себя. Тогда жизнь расставит всё на свои места.

– Первое правило? – потребовал Вергилий.

– Будь холоден как сталь – и ты станешь подобен ей, разящим как клинок, крепким как закалённый металл! – отчеканил я.

– Правильно, повторю ещё раз: эмоции разрушают разум и приводят к необдуманным поступкам. Второе правило?

– Мысли быстрее врага своего и будешь всегда на шаг впереди.

– Верно! И то, и другое раз за разом повторяют одну простую истину. В нашем мире как нигде верно высказывание, что мысль материальна. Система – это клубок из людских мыслей, тесно сплетённых между собой. Чем быстрее работает твой разум и лучше предугадывает действия врага, тем сильнее ты становишься. Именно это пытался сделать Дмитрий, стать умнее одним махом, но, увы, так не бывает. Третье правило?

– Уважай врага своего, – печально выдохнул я и добавил: – Всегда.

– О, вот мы и добрались до исходной позиции! Нужно всегда уважать своего противника. Недооценивая его, ты загоняешь себя в ловушку, расслабляешься, теряешь концентрацию и тебя легко выбить из равновесия. Переоценивая его, ты, наоборот, теряешь самообладание, выпускаешь на волю страх, что сковывает твои движения. В этом случае тоже можно забыть о победе. Всегда воспринимай противника как равного, кого при должном усердии ты всегда сможешь победить. Хоть на миг потеряешь самообладание в тяжёлом бою – и ты труп! А теперь… – Хранитель поддел ногой мой меч, лежащий на матах, и бросил его в мои руки, а следом сорвал с пояса свой и снова активировал его. – А теперь, Страж, нападай!

Я поймал в полёте своё оружие, размял немного шею, руки и потоптался на месте. Тело всё ещё ныло от боли, но кровь перестала течь, и разум достаточно прояснился.

– Быть холодным как сталь, – прошептал я одними губами и сделал глубокий выдох.

Страх постепенно отступал, забирая с собой нахлынувшее отчаяние. Передо мной стоял уже не Хранитель или непобедимый воин, а скорее обычный человек с холодным оружием, я смотрел на него, как в своё отражение. Рывок, снова хлёсткий рассекающий удар снизу, лязг металла и отскок в сторону. Новый удар – и я метнулся в другую сторону, пролетел над поверхностью мата, удивляясь собственной скорости и изворотливости после стольких ран. Взмах из неудобного положения – и Хранитель успевает вывернуть руку и парировать мой удар всего за долю секунды до того, как тот рассечёт его грудь. Его меч дрогнул, Вергилий отпрыгнул назад, но не проронил ни слова, одарив меня лишь довольной ухмылкой. Он развернулся и сменил боевую стойку, тоже обхватывая рукоять двумя руками. Потом резко сорвался с места, да так быстро, что я успел заметить только тёмный всполох, витающий в воздухе, размазанный силуэт на том месте, где только что был человек. В решающий момент я среагировал и отбил удар, пришедший откуда‑то сбоку, но не устоял на ногах и повалился на маты. Вергилий моментально подскочил и сделал попытку пригвоздить меня к полу, но я перекатился в сторону, и его меч воткнулся в маты. Неужели он и правда готов пронзить меня насквозь? Я вскочил, попытался ударить противника, пока тот вытаскивал клинок, но Вергилий успел среагировать и уйти из‑под удара.

Мы кружили по арене в неистовом танце теней, зрители не могли уследить за нашими движениями и довольствовались блеском и звоном мечей, окутанным нечёткими силуэтами. Мы наносили десятки ударов, изворачивались, скользили по всей арене, клинки смыкались, стонали, искрили от быстрых и сильных ударов, всё это сливалось в красивую, но холодную песню смерти. После очередного отскока я с криком махнул мечом и кончиком лезвия смог дотянуться до щеки Вергилия, оставляя на ней ощутимый разрез. От неожиданности он вскрикнул, прижал ладонь к ране и отступил. Весь зал хором ахнул. Хранитель посмотрел на ладонь, на которой остались следы крови, вытащил из кармана брюк небольшой носовой платок и прижал к щеке.

– Достаточно! – сказал он, деактивируя свой меч. – Не хватало нам ещё поубивать друг друга. Вижу, ты, наконец, усвоил этот урок. Что же, я вполне доволен, как ты показал себя в конце боя. Пусть наши раны напоминают тебе о важности моих слов.

Я кивнул и почувствовал, как напряжение спадает с тела, проходит азарт битвы, но вместе с тем пришла сильная усталость, ноги подкосились, и я чуть снова не очутился на матах. В это время ко мне подскочила взволнованная Кира и поддержала, чтобы я не упал. Обессиленный, я разжал трясущиеся руки, и меч упал к моим ногам.

– Кира? Вас ведь так зовут? – любезно спросил Вергилий мою напарницу, подходя ближе. – Помогите напарнику добраться до технического отдела, а после принимайтесь за работу. У вас ещё много дел, помните? Нет ничего важнее Системы, этот бой не причина откладывать выполнение долга.

– Хорошо, господин Хранитель, – кивнула Кира, после чего потащила меня к выходу.

– Концерт окончен, все расходимся по своим рабочим местам, живо! – громко скомандовал Вергилий.

Люди потянулись к лифту. Мы шли не очень быстро, Кира пыталась меня поддерживать, но мои ноги совсем не слушались, сильное перенапряжение давало о себе знать. Нас обгоняли, хлопали по моему плечу, приветливо улыбались, и, вообще, на душе стало как‑то тепло и спокойно. На полпути к лифту меня окликнул Вергилий:

– Стил, подожди!

Мы резко остановились и повернулись на зов. Хранитель разглядывал свой платок с капельками крови, затем поднял голову и бросил какой‑то предмет в нашу сторону.

– Держи, ты это заслужил! – крикнул Вергилий вдогонку.

Я машинально поймал предмет и, только когда опустил глаза, понял, что держу в своих руках рукоять от меча Хранителя.

– Но… – Я опешил и не знал, что ответить.

– Отличный бой, что ни говори. Если будешь также стараться, то, уверен, ты сможешь стать настоящим Хранителем. Я снял блокировку меча, попробуй, активируй его.

Трепеща от волнения и распирающего ликования, я провёл пальцами по металлической пластине на рукояти, после чего клинок вновь пронзил воздух, приводя меня в неописуемый восторг.

– Всё, теперь он твой и только твой, Стил. Береги его и будь действительно достоин! – с гордостью сказал Вергилий и позволил себе небольшую улыбку.

Хранитель вновь прижал платок к щеке, другой рукой снял плащ с тренажёра, а затем подобрал мой бывший меч, который мы бросили на полу после боя. Что сказать, я был крайне доволен таким обменом. Я полюбовался своим новым мечом, затем снова провёл пальцами по пластине, и клинок, немного задрожав, рассеялся на облако блестящих металлических льдинок.

– А я не понял, кто победил‑то? – возмущённо проревел на весь зал опомнившийся Харви, когда почти все покинули помещение.

* * *

Кира повела меня к Техникам и всю дорогу шутила о том, как Хранитель испугался продолжить бой и струсил после первой же раны. Мне нравилось её задорное настроение, это помогло хотя бы немного отвлечься от боли в голове и во всём теле, но сил радоваться такой победе и ценному подарку уже не осталось. Я пытался криво улыбаться, поддержать её эмоции, но это давалось мне с большим трудом. Когда мы вернулись на десятый этаж, нас уже встречало несколько Техников с неподдельным восторгом в глазах. Они улыбались, приветствовали и помогли Кире отвести меня в нужный кабинет. Раньше за ними не наблюдалось подобной заботы о раненых Стражах, скорее, эту обязанность они воспринимали как неприятное дополнение к основной работе. Иногда новости и слухи в нашей башне распространяются слишком быстро.

Услужливый Техник долго корпел надо мной: заживлял раны, восстанавливал мышечный тонус, корректировал образ, убирая отёки и ушибы. К счастью, в нашем мире возможно всё. Через полчаса моё тело было приведено в отличное состояние, меня отчистили от крови, и я стал выглядеть ещё лучше, чем с утра. Кира тем временем принесла мои вещи из раздевалки. Но внешний образ в Системе не более чем обман, иллюзия, призванная показать мнимое благополучие, красивая вывеска, за которой скрывается изуродованное и больное нутро. Я выглядел, как прежде, но разум невозможно обмануть. Он видел удары и чувствовал боль, он знает, что, несмотря на убранные шрамы, боль остаётся внутри и будет отдаваться по всему телу при каждом шаге, а лицо, внешне свежее и чистое, внутри пылает страшным огнём и мечтает окунуться в огромный чан со льдом. Всё‑таки здорово он мне врезал и, похоже, поделом. Странно, но я не чувствовал ненависти к Вергилию, ни злобы, ни желания мстить – ничего. Больше всего я ощущал невероятную лёгкость в душе, даже радость. Возможно, это от того, что всё утреннее сумасбродство, наконец, закончилось, а может, от того, что мне всё‑таки удалось ранить Хранителя, выстоять в этом неравном бою.

Время стремительно приближалось к вечеру. Мы спустились на первый этаж и пожелали удачного дня Марине, проводившей меня странным оценивающим взглядом, потом вышли на промозглую улицу и быстро запрыгнули в свой автомобиль. Большая часть транспорта у башни уже успела разъехаться по своим делам, включая машину «Харона». Ещё одна радость на мою больную голову, встречаться с ними совсем не хотелось.

– Ну что, герой, куда поедем? Есть мысли? – спросила Кира.

В животе начинал набирать мощь настоящий ураган, он журчал, переливался и требовал дозаправки. Сегодня мне так и не удалось поесть, поэтому к вечеру я ужасно проголодался.

– Поехали в «Мистерию», как обычно. Нужно основательно подкрепиться, а то я сейчас помру с голода, – ответил я и скорчил жалобную гримасу.

Кира охотно согласилась с такими вескими доводами, вырулила на дорогу и вдавила педаль газа. Я посмотрел в зеркало заднего вида, помял пальцами лицо, потрогал челюсть, покрутил головой и с удивлением хмыкнул: на мне не осталось никаких следов былого сражения. Жалко, что боль так легко не уходит, как её внешние проявления. Как сказал Вергилий, в нашем мире мысль материальна. Вся наша жизнь – одна большая затянувшаяся мысль, пронесённая стрелой сквозь века, что растворится в потоке времён.

– А всё‑таки неплохо он тебя отделал, – ухмыльнулась Кира.

– Это точно. Мой тебе совет, Кир: никогда не обсуждай людей за их спиной, иначе они могут оказаться за твоей! – Я попытался улыбнуться, но жгучая боль вновь пронзила скулы, и я поспешил отвернуться к окну, чтобы скрыть своё перекошенное лицо.

Чтобы отвлечься, я всю дорогу рассматривал и крутил в руках эфес подаренного меча. Выглядел он необычно, будто игрушка, от которой отломали клинок. Кира тоже изредка, но с интересом косилась на рукоять, пока любопытство не взяло над ней верх. Она удивлялась поступку Хранителя, шутила, что я наконец перестану везде терять и забывать своё оружие.

– Знаешь, а ведь это большая честь, – с подозрением сказала она. – Только немного странно.

– Что странно?

– Да всё это. Хранитель так легко отдал своё оружие, хотя его выдают только по рангу.

– Не отдал, а обменял, – шутливо уточнил я.

Но Кира всё ещё выглядела встревоженной.

– Всё равно. Это не пройдёт для него бесследно и для тебя тоже. Палач с оружием Хранителя… другие Стражи могут не разделить твоего восторга.

– Может, меня тоже готовят в Хранители? – с улыбкой спросил я.

В ответ Кира скорчила такую обидную гримасу, будто услышала самую большую глупость на свете.

– Тогда на что ты намекаешь? – Улыбка плавно сползла с моего лица.

– Ни на что, просто держи ухо востро. – Киру немного смутил разговор, и она поспешила сменить тему: – Вот и кафе, почти приехали!

Небольшое, но уютное кафе «Мистерия» находилось на самой окраине центральной части города, на небольшой улочке с чудесным названием – Бульвар Мира. Это была тихая, спокойная, хорошо ухоженная улица с редкими вкраплениями домов. В больших пространствах между зданиями удавалось разглядеть родную спальную часть города и трассу, ведущую к ней. Само кафе было невысокое, одноэтажное, с красивым разукрашенным фасадом и большой оборудованной площадкой перед входом, где располагалось множество столов под брезентовыми навесами. В самом здании находились только кухня и служебные помещения, а пробовать местные блюда предполагалось на свежем воздухе. Из‑за поломки погодного модуля и непрекращающегося дождя популярность данного заведения значительно упала. Если раньше люди любили посидеть семьями за небольшими столиками, полюбоваться силуэтом спальной части города или просто побыть в тишине и отдохнуть от бешеного ритма жизни, то теперь только отдельные храбрецы отважились есть на промозглом и сыром воздухе, под постоянный и надоедливый шорох дождя над головой. Однако местная изысканная кухня способна искупить многое. Мы с Кирой любили это место. Здесь мы отдыхали от работы, проводили время за разговорами и уже привыкли заезжать сюда на обед. Заведением владела немолодая, но крайне добродушная женщина. Хозяйка любила сама всем заправлять в своём кафе: готовить, убирать или принимать заказы. Нам казалось, что в своей работе она находила какой‑то высший смысл, идею, ради которой выкладывалась по полной, и это делало её по‑настоящему счастливой. Было в этом что‑то знакомое от службы Стражем.

Когда мы подъехали к кафе, народу осталось очень мало, почти все столики пустовали, только несколько из них были заняты скучающими посетителями. Обеими руками они обнимали чашки с горячими напитками и отрешённо смотрели куда‑то вдаль. Я прицепил своё новое боевое приобретение к поясу, застегнул куртку и спрятал под ней меч, затем мы переглянулись с Кирой и одновременно вышли под нещадные потоки дождя. Наше место, как всегда, оказалось свободным, ведь хозяйка уже привыкла видеть нас каждый день и никому не позволяла садиться за наш привычный крайний столик. Мы заняли свои места и стали терпеливо ждать. Дождь тоскливо выбивал такт, тихо шурша по брезенту над головой, стекал с него и задорно падал на землю. Всё это успокаивало, позволяло забыться и на время уйти в себя.

– Рада вас видеть, чего изволите на этот раз?

Хозяйка возникла так неожиданно, что я вздрогнул, возвращаясь из полёта по миру фантазий.

Она стояла, расплываясь в широкой и естественной улыбке, и терпеливо ждала в услужливой позе.

– Здравствуйте, мы в этот раз очень голодны, что у вас сегодня особо вкусно? – спросила Кира.

– О, вы же знаете, у меня всё очень вкусное, по‑другому не бывает. – Женщина хихикнула. – Но вот картошечка с грибочками в этот раз получилась действительно замечательной, будете?

– Да, давайте, и кофе, пожалуйста. Стил, а ты что будешь?

– Мне то же самое.

– Хорошо, я мигом! – Женщина бросила игривый взгляд и скрылась из вида в здании кафе.

– Хорошая женщина, – заметила Кира, смотря ей вслед.

Есть хотелось просто безумно, поэтому как только хозяйка вернулась с двумя огромными порциями картофеля, мы тут же свирепо набросились на него с ложками наперевес. Через несколько минут мы уже сидели сытые, довольные и грели руки о горячие чашки с тёмно‑бурым кофе.

– Скажи, Стил, как тебе наш новый начальник после всего произошедшего? – спросила Кира и немного отхлебнула из чашки.

– Да как тебе сказать, – немного смутился я. – Хороший человек, наверное.

С этими словами я снова потрогал больное лицо.

– Да уж, – засмеялась Кира.

– Кир, ты мне лучше скажи, что ты думаешь об его словах о Дмитрии и обо мне? Может, мы действительно ужасные Стражи? Ведь в чём‑то он прав. Даже Сергей Геннадьевич с утра нам пытался сказать что‑то похожее, помнишь?

– Ты про его тираду о гордыне? Да уж, это было вызывающе громко и жутко. Не знаю, что и сказать. Не думаю, что стоит придавать столько значения всем этим словам о гордыне, эмоциях или о чём он там ещё говорил. Он слишком всё усложняет, драматизирует, ему по профессии положено быть вечно недовольным. Мы просто ещё дети, понимаешь? Точнее, вы все дети, а я нет, я взрослая и самодостаточная. – Кира рассмеялась. – Да, я знаю, что Дмитрию было уже за тридцать, но что значит этот возраст в нашем мире? Всё ещё ребёнок по местным меркам. Увеличивая срок жизни, мы увеличиваем порог взросления, люди тонут в этом… как его? Инфантилизме, во! Они не хотят взрослеть. А зачем? Им комфортно, им ничего не угрожает, они защищены от всех невзгод и страстей, вот и ведут себя как дети.

– Что, и я тоже? – спросил я с ноткой обиды.

– Ты тем более, дурачок. – Кира подмигнула, показывая всем своим видом, что не хотела обидеть. – Да все мужчины – сплошь сильно выросшие мальчишки, которые не наигрались в войну. В вас ещё сохранились это бездумное любопытство и тяга к опасностям, вот и подключаете себе всё подряд, головешки свои неразумные сжигаете.

Кира постучала кулаком себе по макушке.

– И почему мы, по‑твоему, не хотим взрослеть?

– А зачем? Ну правда, Стил, зачем вам взрослеть? Все люди сейчас окружены заботой, спокойствием, их ничего не тревожит и ничто им не угрожает, им незачем браться за ум.

– То есть ты считаешь, что вся беда только в этом инфантилизме?

– Конечно! Тот же Дмитрий, вот кто он? Такое же несмышлёное дитя, которому хочется резвиться. Ты уж извини, что я так о твоём друге, но сам посуди. Чем дети заняты всё время, что им нужно? Самоутверждаться им нужно, а ещё развлекаться – и всё это невзирая на опасность. Вергилий уповал на то, что мы перестали следовать каким‑либо нормам и правилам, да так и есть – непослушные, невоспитанные дети! Дмитрию захотелось почувствовать себя героем, и он принял заведомо смертельную программу. Он не думал о последствиях, ребёнок никогда о них не думает, за него должны думать родители.

Наступила неловкая пауза, в ходе которой я пытался размышлять над словами напарницы.

– Знаешь, Кир, мне кажется, ты не совсем права. Ты слишком всё упрощаешь, даже Икаров говорил о чём‑то другом.

– Вам лишь бы всё усложнять. – Кира развела руками.

Я не стал обострять спор и сделал вид, что осматриваюсь. Площадка перед кафе почти пустовала, только несколько столиков облюбовали местные жители. Неподалёку от нас пожилой мужчина читал свежие новости из утренней газеты. Ох уж эти любители старины, уже давно вся жизнь протекает через Консоль: свежие новости, сводка погоды, расписание транспорта и многое другое, и только люди преклонного возраста всё ещё предпочитают «живые» вещи. Скоро это всё должно кануть в лету, ведь архаизмы привязаны к людям и постепенно уходят вместе с ними. В другой части площадки сидела молодая пара, они пили крепкий кофе, бурно обсуждали местные сплетни и совершенно не замечали никого вокруг. По соседству с ними примостился сурового вида мужчина в строгом деловом костюме, нахмурив лоб, он о чём‑то усиленно думал. Может, о том, как ему поднять резко упавший спрос на акции, или о том, как обогнать своего сослуживца в погоне за видное место в совете директоров, а может, ему просто не нравился местный кофе. Все такие разные, неужели они все не способны взрослеть? Может, это наша вина? Нет, здесь что‑то иное, Кира ошибается. Люди изменились, и это очевидно, но вот почему? Пока я раздумывал, случайно посмотрел на одно из зданий неподалёку. Кто‑то на его торце при помощи баллончика с краской вывел странную надпись огромными красными буквами: «Верните Марию!». Я недоумённо хмыкнул и указал взглядом напарнице на свою находку.

– Что ещё за Мария? – спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Кира. – По всему городу встречаются эти надписи. Я слышала, что пытались отловить тех, кто портит стены, но пока поиски ни к чему не привели. К тому же, сам понимаешь, сейчас есть дела гораздо важнее, и никто не будет отвлекать Ищеек на всякие пустяки. Хотя вандализм – это серьёзное преступление.

– Призраки?

– Может, они, а может, простые хулиганы, кто их знает?

– Так, а что за Мария, почему они так стремятся её вернуть? Это ведь неспроста. Возможно, она была важным человеком среди Отступников, может, даже лидером.

– Ни разу не слышала это имя. Надо будет проверить, вдруг эта Мария проходила по одному из дел. Хотя если проходила, то значит, давно отключена, что же они требуют вернуть? Вандалы, одним словом: этим лишь бы покричать, заявить о себе. Ну что, Стил, наелись? Тогда пошли, пора на боевое дежурство.

– Ага, пошли, – согласился я и крикнул в сторону здания кафе: – Хозяйка, счёт!

Я взмахнул рукой, чтобы привлечь к себе внимание и нечаянно задел чашку рядом с собой. Та соскользнула со стола, упала на землю и звонко разбилась на несколько кусочков. Хозяйка моментально подскочила к нашему столику, всё с той же задушевной улыбкой.

– Ой, извините, пожалуйста, я случайно, внесите это в счёт, – затараторил я.

– Да ничего, ничего, – добродушно ответила женщина и принялась собирать осколки.

– Позвольте вам помочь?

Я наклонился, чтобы собрать остатки разбитой чашки и случайно задрал правый рукав куртки, тем самым оголив своё запястье.

– Ой нет, не стоит, вы лучше… – Женщина оборвалась на полуслове.

С ужасом в глазах она смотрела на знак из трёх полосок на моей руке, потом отскочила назад как ошпаренная и уселась прямо на землю. Вся предыдущая жизнь пронеслась перед её глазами, все наши встречи и разговоры, все её слова и действия. С каждым витком таких событий её лицо бледнело всё больше. До этого момента она даже не подозревала, кто ходит к ней на обед. Хозяйка также быстро вскочила на ноги, её губы неестественно затряслись, и она затараторила:

– Да что же вы, да почему же, да что же вы не сказали… ой. Извините меня, господин Страж, это я виновата. – Женщина готова была расплакаться, хотя ещё мгновение назад её лицо озаряла безмятежная улыбка.

– Бросьте, вы ни в чём не виноваты, с чего вы взяли? Давайте мы лучше оплатим счёт и пойдём?

– Нет‑нет, не нужно, что вы! Всё за счёт заведения, мы всегда рады Стражам, заходите в любое время, – запинаясь, произнесла женщина и замахала руками.

– Нет, мы всё‑таки хотим заплатить, и чашку включите тоже.

– Мы настаиваем! – добавила Кира.

– Конечно‑конечно, как вам будет угодно. – Женщина испуганно протянула небольшую белую коробочку с железной пластиной на ней.

Я провёл двумя пальцами по её поверхности, после чего открылось небольшое полупрозрачное окно, где мне предложили подтвердить перевод денежных средств. После выбора утвердительного ответа окно спешно растворилось в воздухе.

– Пожалуй, мы пойдём, спасибо за всё, – кивнула женщине Кира. Но та смогла только молчаливо моргнуть в ответ.

Под пристальными взглядами остальных посетителей мы поспешили как можно скорее скрыться в своём автомобиле. Хозяйка продолжала со страхом смотреть нам вслед, сжимая у груди ту белую коробочку, и боялась пошевелиться. Что её так напугало?

– Что её так напугало? – повторил я свои мысли вслух уже после того, как машина тронулась с места.

– Твой знак на руке, очевидно же, – ответила Кира и сокрушённо покачала головой. – Только обидно, что теперь про это кафе нам с тобой придётся забыть. Эх, а я так его любила…

– Это я понял. Но почему? Почему её так напугало то, что я Страж? Может, она узнала знак Палача? Но откуда простая кухарка может знать тонкости наших обозначений?

– Параноик во мне ответил бы, что ей есть, что скрывать, вот и боится.

– Судя по нашему опыту, только хорошие люди и боятся всего, а Отступники обычно беспринципны. Хм, Кир, честное слово, не понимаю. Я‑то думал, что люди должны радоваться, ведь мы их защищаем, охраняем их покой, ограждаем от всего плохого, мы же тоже хорошие! Ведь так, Кир, скажи?

– Хорошие? – усмехнулась напарница. – Я ведь и говорю, ты всё ещё ребёнок. Хорошие, плохие – это ведь только у детей так. Только у них мир делится на чёрное и белое, на такие узкие понятия, как добро и зло. Ну да, мы хорошие… наверное. Но для кого? Всё относительно, Стил, пойми. Для маленького мальчика, что кровожадно жаждет мира во всём мире, ты, безусловно, герой, и мальчик стремится быть похожим на тебя. Для Отступника ты заклятый враг и злодей, ты ведь хочешь его остановить. А для неё, для этой простой кухарки, всё сложно: она уже не ребёнок, но она и не Отступник, для неё всё не так очевидно. Возможно, в душе она боится перейти тебе дорогу, стать для тебя врагом, целью, боится сделать что‑то не то. Вот поэтому мы скрываемся, ведём, так сказать, незримый бой. А то всё у тебя слишком просто. Вот скажи, от чего ты её защищаешь? А? От всего плохого, от негатива в жизни? Но разве ты сам не несёшь этот негатив во время борьбы с Отступниками? Ох уж этот извечный спор о добре с кулаками.

– Какой спор?

– Ну, о том, когда добро убивает зло, то может ли оно считаться добром? Вот для неё, возможно, ты такое же зло, которого она боится.

– Но мы же их защищаем!

– А ещё мы их убиваем, Стил.

* * *

Несколько часов мы просто колесили по городу, скучали и молча смотрели по сторонам, каждый думая о чём‑то своём. После случая в кафе меня всё не покидало это странное и неприятное чувство. Может быть, иным людям нравится, когда их боятся, преклоняются, но мне это приносило жуткий дискомфорт. Всю жизнь я хотел помогать людям, быть нужным им, защищать от опасностей и быть полезным для общества. Я мечтал, что на меня будут смотреть с уважением и благодарностью, а не со страхом, что я буду желанным гостем и дорогим другом. Но во что я превратился? Все мы? В монстров? Но почему? Из защитников Системы мы вдруг стали изгоями. Не понимаю. Мы оберегаем их от всех невзгод, от страшного воздействия разрушительных негативных эмоций, мы устраняем все преграды на пути к счастливой и спокойной жизни. Но всё, чего мы добились, – это животный страх перед своими же защитниками, стражами людских душ. Может, это справедливая плата за нашу работу? Может, для того, чтобы другие жили счастливо, кто‑то всё равно должен страдать, быть гонимым и презираемым, нести муки и наказания за всех людей? Но всё равно этот взгляд, эти наполненные страхом глаза пожилой хозяйки кафе не покидали меня, они терзали мою душу и не давали покоя. Чего же она так испугалась? Вдруг Кира права, и эта женщина – пособник Отступников, укрывающая их у себя на кухне? Нет‑нет, такие мысли нужно гнать прочь! Как всегда, причина скрыта за вуалью простых и очевидных ответов – жаль, Кира не понимает этого.

Машина медленно катилась по дороге, наворачивая круги по всему городу, а я сидел в кресле пассажира, прислонившись к окну и погружённый в свои размышления, разглядывал проплывающих мимо прохожих. Ручейки дождя весело стекали по стеклу, искажая и преломляя весь мир кривых зеркал. К тому моменту мы сами не знали, что ищем и куда направляемся.

– Что теперь? Куда нам ещё поехать? – прочитала мои мысли Кира. – По‑моему, мы бесцельно тратим время.

– Нам велели искать Кукловодов, – развёл я руками. – Вот мы и ищем. Может, это не наши обязанности, но заданий‑то всё равно не дают, поэтому пока просто патрулируем.

– Угу… о, кстати, смотри!

Кира резко затормозила, свернула на обочину и остановилась. Она протянула ко мне руку и указала куда‑то в окно. В десяти шагах от нас на тротуаре стоял мужчина преклонных лет. Даже по меркам этого района он был одет очень бедно: изрядно поношенные ботинки, потёртый и замусоленный плащ из недорогих материалов. На сильно полысевшей голове сияла огромная проплешина, по которой неумолимо колотили капли дождя. Мужчина казался очень грустным, замкнутым и разочарованным в жизни, он стоял неподвижно, с чуть наклонённой головой и пустым взглядом, направленным куда‑то в землю. Но больше всего нас привлекло нечто другое. В руках мужчина держал большой кусок грязного картона с корявой, но уже такой знакомой фразой: «Верните Марию!».

Я переглянулся с Кирой.

– Это уже интере‑есно, – произнёс я протяжно.

– Опять эта Мария! Надо всё‑таки узнать, кто она такая. Может, этого старичка потрясём?

– Да, можно. А вообще, зря он это затеял. Если его увидят Наблюдатели, то для него это всё может очень печально закончиться. Хотя, по моему мнению, он ничего страшного не совершает.

– Это ещё стоит изучить, кто он и что он, но если следовать Основному закону, то он негативно влияет на людей вокруг, – неуверенно ответила Кира.

Я вновь посмотрел на старика, но тот продолжал неподвижно стоять на месте. Проходящие мимо люди, похоже, не замечали его одинокий пикет. Кто‑то из них бежал под дождём, пытаясь как можно скорее укрыться от вездесущей и надоедливой мороси, кто‑то, наоборот, прогуливался медленным шагом и общался с приятелем через открытое перед ним окно Консоли, но все они аккуратно огибали нарушителя и невозмутимо продолжали двигаться дальше. Никому одинокий мужчина на улице с немым криком о помощи оказался не интересен, как будто этот бедный старик уже стал частью общества и мира вокруг, их неотделимой частью. Люди воспринимали его как должное и даже не задумывались над его судьбой, жизнью, он превратился в невидимку для их чёрствых глаз, продолжением их самих, ненужное дитя, выплеснутое на улицу.

Внезапно перед нами развернулось окно от Консоли автомобиля, и зазвучал привычный металлический голос связиста, от которого Кира чуть заметно вздрогнула.

– Отряд «Феникс», это Башня. Приём.

– Ну вот, помяни чёрта… – прошипела Кира и нажала на кнопку ответа: – «Феникс» на связи!

– «Феникс», поступила информация от Наблюдателя на улице Строителей. Около дома номер двенадцать пожилой мужчина распространяет негатив и пугает народ. В связи с уже неоднократным нарушением Основного закона Системы и тяжестью его вины Отступник приговорён к отключению. По нашим данным, вы находитесь в этом районе, вам необходимо незамедлительно прибыть на место и устранить угрозу. Как поняли? Приём.

– Вас поняли, Башня, выполняем. Конец связи, – со вздохом ответила напарница и закрыла окно Консоли.

Всё время, пока шёл инструктаж, нам показывали карту города с отмеченной на ней красной точкой – местом смертельного рандеву. Только в этот раз точка совпадала с нашим текущим местоположением. Я посмотрел в окно, и моё опасение подтвердилось. За спиной мужчины с самодельным транспарантом на стене дома виднелась табличка: «улица Строителей 12». Я недоумённо посмотрел на напарницу.

– Ага, похоже, это он, – прочитала мои мысли Кира. – Эх, а я предупреждала. Интересно, что он такого ужасного совершает или совершил? Оператор сказал, что нарушение уже не первое.

– «Источает негатив и пугает народ», – передразнил я связиста. – Люди в ужасе так и разбегаются. Но что поделать, наша обязанность – исполнять приказы…

Не успел я договорить, как рядом с автомобилем неожиданно появился незнакомый силуэт и постучал костяшками пальцев по стеклу рядом со мной. Я опустил окно, и в него заглянул молодой улыбчивый парень в непромокаемом плаще и натянутым на голову капюшоном.

– О, вы уже здесь! – весело воскликнул парень.

– Кто ты? – строго спросил я.

– Ой, простите, господин Страж, забыл представиться. Я Наблюдатель, Витя… то есть Виктор Пахомов!

Парень протянул руку в окно и хотел поздороваться, но, встретив мой хмурый взгляд, с неловкой миной убрал её обратно.

– Я не ожидал, что вы так быстро приедете. – Улыбка сошла с его лица. – Вот он, этот гад, Отступник. Это я его обнаружил, ага, и сразу сообщил в башню. Не первый день здесь ошивается.

С этими словами Витя указал на знакомого нам пожилого мужчину.

– Вы его что, прямо сейчас казните? – Парень всё никак не мог угомониться и с интересом продолжать тараторить.

– Послушай, наглец, сколько тебе лет? – строго спросил я.

Но тот уже насупился и замолчал.

– Шестнадцать? Восемнадцать? Тот человек тебе в дедушки годится, будь повежливее, это вовсе не игрушки. Кто вообще дал тебе право вот так распоряжаться чужими жизнями, а? Что ты передал в башню?

Парень помрачнел и отстранился от окна.

А я заговорил громче и отчётливее:

– Ведь ты же мог запросить Ищейку, попросить разобраться в ситуации. Мог? Но не сделал. Вещи в нашем мире далеки от категоричных оценок и однозначных выводов. Люди очень многогранны, и их нельзя оценить с первого взгляда. Для тебя это всего лишь жестокая игра, в которой ты удовлетворяешь свои амбиции. Нет, тебе не нужна Ищейка, тебе нужна запись в журнале об очередном раскрытом Отступнике. Тебе самому не терпится стать Ищейкой, и за это ты готов приговорить кого угодно. Вот что сделал этот старик?

– Он распространяет негатив и пугает народ, – надрывно и с ноткой обиды прокричал Витя.

– Ах вот кто автор этих строк! – возмущённо ответил я.

А Кира неодобрительно покачала головой и цокнула языком.

– Ну что, поздравляю, парень, ты хорошо выучил Основной закон. Можешь быть доволен, – с напором продолжил я.

– Но он Отступник, – с досадой пробубнил парень и печально понурил голову.

– Эх… ты только что приговорил к отключению пожилого человека и даже не попытался разобраться. Да что там говорить, ты даже имени его не узнал. Так кто из нас палач, парень?

Витя долго и натужно пыхтел, подбирая нужные слова, а потом круто развернулся на месте и быстрым шагом отправился вниз по улице. Несмотря на то, что Наблюдатель покинул нас, давящее напряжение осталось витать рядом со мной, отягощая и без того сырой и прохладный воздух. За открытым окном угрюмо шелестел по асфальту дождь и отчётливо слышался запах смерти.

– Зачем ты его так? – осторожно спросила Кира. – Он ведь прав и действовал согласно Основному закону.

– Прав, – нехотя согласился я. – Но пусть научится уважению к людям, он служит в первую очередь ради них, а не себя. Люди не игрушки и не ступени для личного возвышения. Ты сама говорила, что мир не делится на чёрное и белое, а он пока этого не понимает. Наблюдателям дали слишком много власти над людскими судьбами. Низшее звено, а крутят весь механизм.

Я поморщился и поднял боковое окно, после чего мы ещё долго сидели и смотрели на неподвижную старческую фигуру, которой пришло время завершить свой личный путь к счастью. По стеклу струились ручейки дождя, размывая и искривляя образ одинокого человека с картонкой. Небо оплакивало ещё одного нового посетителя, не дожившего до незримого и такого далёкого светлого будущего. Небо готово принять его в своё щедрое лоно.

– Сти‑и‑ил? – протяжно позвала Кира, не отрывая взгляд от старика. – А ты смог бы отключить меня?

– Что?! Ты с ума сошла?

– Мы ведь теперь обязаны его отключить?

– Ну да, приговор уже вынесен, мы обязаны его исполнить. Только при чём тут это?

– А если бы на меня пришёл такой приказ, ты бы его выполнил? – задумчиво произнесла Кира.

– Нет, наверное, не смог бы, – после некоторых раздумий ответил я.

– А почему? Чем я лучше того старика? Почему его ты отключишь без раздумий только потому, что так приказали. А меня нет?

– Так ты же моя напарница… друг.

– Друг, значит? Как это лицемерно, Стил. Вся разница между нами только в том, что я тебе знакома, а он нет. Получается, все, кто тебе не друг, уже и не люди вовсе? Они ценятся намного меньше только по этому критерию? Так ведь?

– Да нет, почему же, он ещё и Отступник.

– Ну вот, уже и Отступник. Только сам распинался перед тем парнем за то, что он наделал скоропостижных выводов, и на тебе, приехали.

– Так, а что прикажешь делать?

– А вот иди и познакомься с ним, стань другом, что же ты? Вот видишь, ты такой же, как тот мальчишка. Одни люди для вас дороже других только по факту знакомства, а все остальные сразу становятся никем, пустым местом и ничего для вас не значат. Тот Наблюдатель не ощущает важность человеческой жизни, ты прав в этом, но все люди такие. Да ты посмотри на них… – Кира вновь указала на одинокого старика и молодую парочку, проходящую рядом с ним. – Им же всем откровенно плевать на него! Их заботят только жизнь и здоровье друг друга, а на человека с улицы они не обратят внимания, даже если он будет умирать в луже собственной крови прямо у них на глазах. А знаешь, в чём секрет? Человеку никто не нужен и не важен, кроме него самого. Он эгоист. Мы все эгоисты до самых костей. Если уж говорить начистоту, то и до знакомых человеку нет никакого дела. Он боится потерять только часть себя, свою личную эмоциональную собственность, свой устоявшийся мирок, вещи, к которым он привык. Когда кто‑то входит в его жизнь, то становится всего лишь ещё одной вещью, социальной игрушкой, за которой хочешь не хочешь, но приходится следить, оберегать, только бы не сделать себе больно от её потери. Именно себе. А такие люди, как этот несчастный старик, для них просто ненужная вещь, которой не нашлось применения.

– Ого, какая ты циничная, – удивился я. – Я не знал тебя с такой стороны.

– Я просто честна с собой и с другими. Может, Отречение виновато в этом, а может, весь мир.

– Хорошо, тогда я отвечу на твой вопрос по‑иному и, возможно, несколько витиевато. Человек – существо многогранное, и вписать его в схему из нескольких переменных не получится. В каждом явлении, в каждой ситуации и жизненном выборе встречается и пересекается множество факторов: от моральных и нравственных, до законов общества, в котором мы живём. Только подставив все переменные в уравнение в определённый момент времени, можно объяснить тот или иной поступок. Не нужно загадывать заранее и не стоит спрашивать меня сейчас о гипотетических моральных выборах в возможном будущем. Это к вопросу, выполню ли я приказ о твоём отключении. Если случится подобное, тогда и посмотрим, всё равно смоделировать в уме такое не получится.

– Станешь тут циничной… – буркнула в ответ напарница.

– Ладно, сиди тут, я сам разберусь с этим человеком. Я быстро…

Я шутливо толкнул в плечо надувшуюся от непонятной обиды Киру и вышел из автомобиля, осторожно захлопнув за собой дверцу. Я осмотрел улицу на предмет нежелательных свидетелей и быстрым шагом приблизился к старику, затем схватил его за рукав и негромко сказал ему на ухо:

– Служба Стражей! Очень прошу вас не оказывать сопротивление и проследовать со мной.

Пожилой мужчина ничего не ответил и никак не отреагировал на мои слова. Тогда я с силой потащил его в тесный переулок между домами, где никто не сможет нас увидеть. Переулок хитро петлял, складываясь в запутанный и тесный лабиринт, а дома жались друг к другу и удобно защищали нас от взоров всего остального мира. Мужчина послушно и с полным безразличием следовал за мной, продолжая сжимать промокшую картонку в своих руках. Я выбрал место под каким‑то навесом, прикреплённого к стене дома, где бы мы могли спрятаться от дождя, и подтолкнул туда своего пленника. Потом выдрал из его рук импровизированный транспарант, порвал на клочки и отбросил в сторону. Мужчина с печальным взглядом проследил за своей единственной драгоценностью, но упорно продолжил молчать.

Я тряхнул его за плечо.

– Гражданин, как вас зовут?

Он продолжал изображать немую статую, сильно сутулился и удручённо смотрел себе под ноги. Судя по его внешнему виду, по грязной и неопрятной одежде, старому плащу, насквозь пропитанному тёмными грязными пятнами, он долгое время жил на улице, возможно, даже в этом переулке. На самом деле мужчина не был настолько стар, как нам показалось сначала, просто под толстым слоем уличной грязи, вековой небритости и вселенской горечи сложно разглядеть человека, стремившегося жить.

– Вы меня слышите? – Я снова тряхнул его, пытаясь привести в чувство. – Вы можете говорить? Вы меня вообще понимаете?

В ответ снова была тишина. Я раздражённо выдохнул, взял его за руку и провёл пальцами по запястью. Открылось небольшое окно Консоли со всей информацией о владельце чипа.

– Так. Виктор Степанович… ага. Виктор Степанович, вы меня слышите?

Надо же, ещё один Виктор. Этот Наблюдатель умудрился приговорить своего тёзку, как интересно. Я просмотрел всю информацию об этом человеке и не нашёл в ней ничего интересного: особых нарушений нет, кроме подобных акций, долгов нет, наблюдение не устанавливалось. Хм, тогда что его сподвигло пойти на это? Может, он Кукловод? Нет, вряд ли, не похоже на них. Тогда что?

– Виктор Степанович, ответьте, пожалуйста, на вопрос. Кто такая Мария? – сказал я и указал на разорванный плакат в стороне.

Мужчина оживился и посмотрел в мои глаза.

– Вы ведь понимаете, что я говорю? – продолжал я. – Я же вижу! Всем будет лучше, если вы расскажете, кто такая Мария, которую вы так усердно требуете вернуть. Слышите? Кто такая Мария?

Я схватил его за плечи и начал трясти. Но он продолжал смотреть на меня, его глаза увлажнились, задрожали, он готов был заплакать.

– Ох, похоже, это бесполезно. Ладно, нужно с этим заканчивать. Виктор Степанович, простите, но я должен выполнить свой долг. Вы нарушили Основной закон Системы и приговорены к отключению. Мне очень жаль…

Меня уже начинало пугать его постоянное молчание и полное безразличие ко всему происходящему. Я снял с пояса рукоять меча, немного подумал и приставил к его телу где‑то в районе живота.

– Мне очень жаль… – снова выдохнул я и провёл пальцами по контактной пластине.

Воздух у небольшой круглой гарды печально вздрогнул, засверкал частичками металла, а затем они слились в протяжном вое, вонзаясь в тело пожилого человека. Они собирались внутри него в тонкий и невероятно острый клинок, разрывали плоть и пронзали все внутренности. Мужчина издал истошный хрип, широко открыл рот и запрокинул голову. Он схватился руками за мои плечи, сильно сдавил их, пытаясь заглушить боль внутри себя, этот адский огонь, который разжигали сейчас тысячи маленьких частичек, рвущих всё на куски.

Только в этот момент я понял, что неправильно поступил. Зачем я принёс столько страданий этому человеку? За что я наказал его такой невыносимой болью? Нужно было отключить его быстро, приставить рукоять меча к голове и пронзить её. Но я не смог. Он не был для меня врагом, и я не испытывал жажды справедливой кары, но поступил с ним, как с любым Отступником: хладнокровно и жестоко. Я почувствовал что‑то, впервые за долгое время. Опустошение. Где‑то глубоко внутри меня что‑то всколыхнулось, закричало, взмолилось и больно кольнуло в сердце. Я вспомнил наш разговор с Кирой, каждое сказанное слово с новой силой вонзилось в мой разум. Возможно, он не заслужил такую участь и его ещё можно было спасти, узнать получше, выслушать, понять и помочь. Он не был убийцей, грабителем или мошенником, он не был Отступником, он всего лишь хотел что‑то сказать этому миру, поведать о своём горе, достучаться до всех людей, которые уже разучились видеть жизнь вокруг себя и потеряли связь с реальностью. Кажется, я начал понимать, какие думы терзали Икарова, но, к сожалению, Отречение, кодекс Стражей и годы тренировок не позволили вырасти этому ростку сомнения. Неуловимый лёгкий бриз всколыхнул отдельные струнки в моей душе, а затем привычно развеялся под гнётом установленных правил и норм.

Мужчина беззвучно смотрел в хмурое и ненастное небо, продолжая цепляться за меня руками. На его глазах появились первые капельки разочарования, и небольшая слезинка скромно побежала по морщинистой щеке. Я провёл пальцами по рукояти, клинок задрожал и растворился, унося с собой потоки несправедливой боли. Мужчина начал оседать на землю, но я придержал его и усадил спиной к стене дома. Он недоумённо посмотрел на меня, потом на свой живот, где быстро росло огромное багровое пятно. Он дотронулся до раны, осмотрел свою окровавленную ладонь, затем снова перевёл взгляд на меня. Дрожащими пальцами он расстегнул несколько верхних пуговиц плаща, запустил под него руку и вытащил из внутреннего кармана небольшую белую вещицу квадратной формы, и потом протянул её мне.

Я осторожно взял её в руки и понял, что это старая фотография с технологией моментальной проявки. Подобные устройства использовались на заре зарождения Системы как нелепое заигрывание с ушедшей реальностью и далёким прошлым. Некоторые люди всё ещё хранили их как раритеты, консервативные чудаки, верящие в особый магический дух старых вещей и постоянно ворчащие, что нынче всё стало слишком виртуальным и ненастоящим. В нашем мире подобные заявления звучали особенно забавно. На самой фотографии оказалось изображение милой и жизнерадостной девочки на фоне природы. Ей было около десяти лет, не больше. На девочке надето затейливое светлое платье с розовым отливом, на голове две длинные косички с завязанными голубыми бантиками, а на ногах длинные чулочки. Она задорно улыбалась и разводила руки в стороны. Фотография выглядела очень старой, потёртой, её часто не выпускали из рук, при этом часть изображения совсем поблекла, но внизу виднелась отчётливая надпись: «Алиса».

– Кто это? – спросил я.

Мужчина что‑то прошептал одними губами, но я не смог разобрать. Я присел на корточки рядом с ним и придвинулся поближе.

– Виктор, кто это? – настойчиво спросил я, показывая фотографию.

– В‑в‑верните Марию… – сухим и хрипучим голосом ответил он.

– Марию? Это Мария? – указал я пальцем на фото.

Виктор лишь слегка покачал головой. Потом схватил меня за воротник, сильно сжал руку и притянул к себе, одновременно отрываясь спиной от стены.

– Найдите мою дочь, умоляю… – прохрипел он.

– Так это ваша дочь? Мария? А почему тут написано «Алиса»?

– Она с Марией… верните её… найдите мою дочь… прошу!

– Ваша дочь у Марии? Ничего не понимаю. Кто она такая? Виктор?.. Виктор?!

Мужчина не ответил. Его хватка ослабла, он выпустил из рук ворот моей куртки, захрипел, тяжело выдыхая воздух, и его тело обмякло, вновь прислонившись к стене. Только одинокая слезинка снова спешила повторить свой путь, в последний раз стекая по родной морщинистой щеке и навсегда покидая тепло и уют своего прежнего хозяина.

* * *

Остаток рабочего дня мы провели в бесполезных скитаниях по всему городу. Кира наматывала круги по разным районам, пару раз заезжала в какие‑то пустые дворы, огибала ветхие строения и вновь выбиралась на дорогу. После моего возвращения из переулка с чипом того бедолаги мы почти не общались. Кира дежурно спросила, было ли что‑то подозрительное в том человеке, но я отрицательно покачал головой. Тогда она замолчала и больше не стала ничего выяснять. Кто знает, что кружило в её голове, какие мысли, чувства, эмоции, она привыкла скрывать их, как нас учили в школе Стражей. Новому витку нашего спора она предпочла тихо и натужно вздыхать время от времени, разряжая скопившийся негатив.

Я так и не решился рассказать ей о фотографии, которую мне передал человек в переулке, она бы вызвала слишком много вопросов, а мне хотелось посидеть в тишине и подумать. Правильно ли я поступаю, скрывая подобное от напарницы? Это же улика? Да, улика, только о ней никто не знает, кроме меня. При этом я продолжал ощущать в себе непонятное чувство. Оно клокотало, раздирало меня изнутри и пыталось вырваться наружу, но оказалось запрятано так глубоко, что до меня доносилось лишь лёгкое, но неприятное беспокойство. Что это? Я не знаю это чувство, точнее, не могу вспомнить. Я выполнил задание и должен быть спокоен, это был приказ. Но это мерзкое жгучее ощущение в глубине сознания, оно разъедало меня, медленно, но настойчиво. Словно лёгкий зуд от укуса комара, его хочется чесать и чесать, пока не сдерёшь всю кожу. Я сохранил это фото, спрятал во внутреннем кармане куртки, иногда прижимая руку к груди, чтобы проверить, ощутить его присутствие. Кира, безусловно, заметила мои странные движения, но не стала ничего спрашивать. Нужно разузнать хоть что‑то об Алисе и Марии: кто они и почему из‑за них такой шорох поднялся в городе. Как же мне хотелось избавиться от этого зуда внутри, он не давал мне покоя. Я чувствовал, что должен найти пропавшую девочку, только это способно его унять.

В это время на город надвигалась ночь. Стало совсем темно, небо почернело, приобретая грозный клубящийся вид, а ненастье начало усиливаться. Капли дождя из мелкого убаюкивающего шороха превратились в сильный ливень, с грохотом стучащий по крыше автомобиля. На улице зажглись каскады цветных огней, вывесок и фигурных подсветок, город окунулся в красивый сказочный мир, вздохнул переливами огней и возвестил о начале новой жизни.

Мы возвращались домой в спальную часть города. Машина размеренно и вальяжно катилась по улочкам, и я успевал наслаждаться пиршеством цветных огней, что дарил центр с его нескончаемыми магазинами и роскошными заведениями. Люди менялись, надевали другие маски, вели свою особую ночную жизнь. Здесь рождались иные интересы, иной характер, это были совсем другие люди. Они спешили выбраться из своих дорогих авто, бежали в клубы, рестораны, развлекательные заведения. Забавно видеть, как скромные офисные клерки в один миг превращались в одно сплошное разнузданное и чрезмерно раздутое эго, стремившееся показать себя во всей красе. К чему было это лицемерие и двойная жизнь? Возможно, они сбегали от повседневности, или им не хватало контрастов в жизни, а может, только так они чувствовали себя по‑настоящему живыми.

Кира покинула шумный и оживлённый вечеринками центр города и выехала на трассу, ведущую в спальную часть города. На нас хлынула непроглядная тьма и с непривычки ударила по глазам после недавнего купания в обилии света. На трассе было плохое освещение, а далеко отстоящие друг от друга осветительные столбы неохотно разгоняли густой полумрак. В такую погоду даже фары автомобиля не справлялись с неистовым натиском темноты. К тому же бесконечные потоки воды, обрушивающиеся с небес, ещё сильнее затрудняли обзор. Очистители на лобовом стекле работали в полную силу, но не могли справиться с такой нагрузкой.

– Да‑а, ну и погодка. – Единственное, что произнесла Кира после вечности в натянутом как струна безмолвии.

Мы въезжали в спальную часть города, окунались в совсем другую, размеренную и куда как более осмысленную жизнь. Здесь не мерили маски, не тягались амбициями и не пытались выставить своё эго на показ. Здесь всегда было спокойно и по‑домашнему уютно. Тихие улочки утопали в блеклом свете старых фонарей, в домах ярко горели окна, а за ними мелькали усталые тени жильцов. Весь мир вокруг нас погружался в теплоту домашнего очага, вечернего отдыха за чашечкой горячего чая и сладкую дремоту после долгого и трудного рабочего дня. Кругом царил полумрак, лениво разгоняемый редкими фонарями и светом от ближайших домов. Улицы здесь довольно узкие, дома стояли очень близко и тесно прижимались друг к другу, пытаясь согреться под капризным ненастьем.

Сейчас людей на тротуарах почти не осталось, все давно сидели по домам в компании со своими любимыми шоу, общались с семьями, мечтали, строили новые планы или вовсе предавались сладким грёзам перед подвигами нового дня. Только редкие компании молодых людей прохаживались по улице, смеялись, резвились, молодая кровь бурлила в их жилах и не давала отправиться по домам.

Кира жила неподалёку от трассы, ведущей к центральной части города, поэтому в первую очередь мы всегда заезжали к ней. Она отправлялась домой, а я пересаживался на нелюбимое место водителя и продолжал свой путь, в свою маленькую, но такую привычную конуру. Я жил немного дальше, в глубине спальных районов, в более захолустном и спокойном месте, поодаль от города ярких красок.

Вот и сейчас, как обычно, мы выехали на Заводскую улицу и направились к дому номер два, где жила Кира. Почему улица называлась Заводской, я не знал. Возможно, на заре строительства Системы здесь предполагалось возводить промышленный район, но что‑то пошло не так. Квартира Киры располагалась в красивом и ухоженном пятиэтажном доме и была намного роскошнее моей: несколько комнат, огромная ванная и отдельная кухня, что было вполне закономерно. Дом стоял на окраине спальной части и всеми силами пытался выглядеть лучше перед лицом своих старших братьев из центра города. Здания здесь всегда отличались красивым и ухоженным видом, за ними усердно следили и украшали. Ведь обеспеченный человек из центра, если соизволит обратить свой взор на юг, должен видеть не разбитую и нагнетающую депрессию застройку, а симпатичную и лицемерную вуаль. Он должен верить, что даже там все люди живут хорошо, не страдают и не бедствуют, чтобы совесть его продолжала спать крепким сном и не тревожить своего хозяина. Всё, что окружает этих людей, должно быть прекрасно. Именно поэтому в древности самые приближённые к господину рабы всегда хорошо одевались, были чисты и внешне привлекательны, а что творилось за пределами внутреннего окружения, за границей поля зрения, мало кого волновало.

Кира подъехала к дому номер два, остановилась и всмотрелась сквозь лобовое стекло.

– Ты посмотри, какой сегодня зарядил! Никогда такого не было. Эх, видимо, дела идут всё хуже и хуже. Вот, чем надо заниматься: латать Систему, а не ловить Призраков. Ладно, Стил, побегу я, устала очень. До завтра! И очень прошу: не проспи опять, не хочу снова видеть твою наглую сопящую мордаху.

– Хорошо, хорошо, – мягко ответил я. – До завтра!

Я помахал на прощание рукой прямо перед её лицом. Кира криво улыбнулась и с неохотой начала выбираться в дождливый вечер. Но только она вылезла на улицу, как раздался щелчок, открылась Консоль автомобиля, и зазвучал уже ненавистный нам голос.

– Отряд «Феникс», это Башня. Приём.

– Ну что ещё там?! – Кира с досадой плюхнулась обратно на место. – Сколько можно?! Я спать хочу!

Я с пониманием посмотрел на напарницу, по её примеру наигранно закатил глаза и нажал на кнопку ответа.

– Почти живой отряд «Феникс» на связи. Что случилось? – ответил я и скорчил гримасу.

– «Феникс», вам новое задание… последнее, – неловко добавил голос. – Поступил приказ отключить Отступника по адресу: улица Возрождения, дом девять, квартира шестьдесят один. Отступник – Дмитрий Иванович Шолохов, возраст – семьдесят два года, приговор привести в исполнение немедленно. Как поняли? Приём.

– Вас поняли. Конец связи, – безрадостно ответил я и отмахнулся от парящего экрана.

Окно Консоли дрогнуло и исчезло, оставив нас наедине с тишиной и монотонным шипением дождя на улице. Мы переглянулись.

– Они издеваются, что ли? Что сегодня за день‑то такой?! Семьдесят два года? – возмущённо взмолилась Кира. – Сегодня что, все старики в городе взбунтовались?

– Ага, причём так срочно. На ночь глядя, ай‑ай. Ещё один смертельно опасный враг общества. Герои должны устремиться в ночь, дабы зловещий Отступник не успел огреть кого‑нибудь тапком по голове до завтрашнего утра.

Кира не разделяла моего шутливого настроения, она сидела рядом и смотрела на меня с таким жалостливым видом, что сердце начинало сжиматься от боли.

– Ладно, Кир, иди домой, отдыхай. Уж со стариком я как‑нибудь один справлюсь. Опыт у меня уже есть.

– Точно справишься?

– Да иди уже, – ответил я и мягко толкнул её в бок. – Улица Возрождения всё равно недалеко от моего дома, сделаю небольшой крюк, там дел‑то на пять минут.

– Спасибо, Стил. Честно, спасибо!

Кира выскочила из автомобиля и побежала к дому, неуклюже прикрывая голову руками, а я пересел на место водителя, захлопнул за ней дверцу и выехал на дорогу.

На самом деле крюк до улицы Возрождения был совсем не маленьким, искомая цель находилась в совершенно другом районе, и всё время в пути я провёл в некотором смятении и расстройстве. День выдался на редкость пакостным. Я был изнеможён до предела, и больше всего мне хотелось упасть на свой диван и уснуть крепким сном. Нужно потерпеть ещё немного. Сейчас заеду к этому несчастному, раз‑два – и здравствуй, постель, здравствуй, Тьма! Тьфу, точно же, Тьма, я уже забыл о ней. Теперь и сон сразу пропал.

Я встряхнулся, взбодрился и как раз завернул на нужную улицу. Через пару минут я остановился у нужного адреса. Надо мной нависал стандартный пятиэтажный дом из старого, почерневшего от сырости кирпича. Во дворе царила непроглядная тьма, все фонари оказались выключены или сломаны, а свет горел только в нескольких окнах. Я примерно прикинул, где должна находиться шестьдесят первая квартира, и сразу припарковался около последнего четвёртого подъезда.

Дождь беспрестанно заливал лобовое стекло, и сквозь него становилось всё труднее разглядеть, что находится впереди. Свет фар выхватывал лишь старый полуразрушенный вход, покосившийся от времени козырёк подъезда и две увядшие клумбы по обеим сторонам. Когда‑то здесь было очень красиво и ухоженно, люди следили за цветами, вон там стояли лавочки, где проводили досуг местные жители, обсуждали свежие новости и сплетни, жизнь цвела и светила в будущее. Но всё закончилось с приходом дождей, они смыли все надежды и мечты, подрезали многим крылья и желание к чему‑то стремиться, они отняли у людей желание жить. Некогда красивый, ухоженный подъезд совсем потускнел, накренился и пал жертвой человеческого безразличия.

Всё, что нас окружает, весь мир – это отражение нас самих, проекция наших душ и мыслей. Достаточно пройти по обычной улице где‑нибудь в глубинке города, заглянуть в ближайшие дома, посмотреть на лужайки около них, чтобы понять, что представляют собой жильцы, обитающие здесь. Разруха начинается не с клумб, а в сознании людей. Здесь, в выдуманном мире, состоящем из полёта мыслей, даже лёгкое дуновение отчаяния способно породить разрушительную бурю.

Я выключил фары и заглушил двигатель, а затем подался вперёд к лобовому стеклу и попытаться разглядеть здание. В этой части дома оказалось особенно темно: в окнах не было ни света, ни любых других признаков жизни. Отступник, скорее всего, уже спал или вовсе отсутствовал. Меня больно кольнула мысль и острое желание, чтобы его не нашлось дома, иначе придётся вытаскивать из кровати старого человека и говорить ему об отключении. От этого почему‑то стало совсем не по себе.

Неожиданно перед глазами возникла яркая вспышка, ослепила на время, а затем надо мной пронёсся оглушительный раскат грома. Давно я не видел грозы, погодный модуль продолжает разваливаться прямо на глазах, а дела в Системе идут всё хуже и хуже. Этот день просто не мог закончиться хорошо. Я выбрался из автомобиля, захлопнул дверцу и посмотрел на небо. Дождь неумолимо хлестал по лицу тяжёлыми каплями, и мой нос отозвался сдавленной болью, напоминая о позорном дне на ринге.

Снова яркая вспышка. Огромная сияющая голубая змея промчалась по небу, освещая чёрные и вздыбленные тучи над головой, пронзая их и уходя куда‑то вдаль. В призрачной вспышке тёмный двор и здание передо мной казались совсем уж зловещими. Я поёжился от нахлынувших мыслей и поспешил зайти внутрь. Когда дверь подъезда со скрипом захлопнулась за моей спиной, скрывая бушующее небо и заглушая шипящий звук дождя да грозные раскаты грома, из темноты ударил резкий и неприятный запах плесневелой сырости. Я поморщился и начал подниматься, ощупывая ногами каждую ступень. Лишь редкие вспышки молний, пробивающиеся сквозь грязные окна подъезда, помогали не утонуть в вязкой темноте.

– Так, тут где‑то был фонарик, – шёпотом сказал я себе и открыл Консоль. – Эй, какого чёрта?!

Раз за разом я нажимал на пункт в меню Консоли под названием «Покупки», но мне постоянно выдавалось предупреждение: «Создание временно запрещено, попробуйте позже».

– Просто великолепно! – воскликнул я в более грубой форме. Но мне ответило только эхо из тёмного пролёта этажей.

Само окно Консоли, плывущее передо мной, излучало приятное и чуть заметное оранжевое свечение. Его вполне хватало, чтобы окончательно не разбить себе многострадальный нос, поэтому я решил использовать его в качестве источника света. Всё лучше, чем ничего. Таким образом мне пришлось взбираться на самый верхний пятый этаж, прежде чем передо мной возникла дверь с цифрой «61». Мне сегодня везёт, кругом одни совпадения: снова последний этаж, главное, опять не оказаться соседом, живущим на крыше.

Я подошёл к входу, протянул руку и обнаружил, что дверь немного приоткрыта. Это меня серьёзно насторожило. Я выбрал в Консоли раздел с амуницией и нажал на пункт с названием своего пистолета. Хорошо, хоть создание оружия они не заблокировали. Какое благородство с их стороны! Мгновение спустя окно Консоли исчезло, а в руку мне упал мой тяжёлый и родной пистолет. Я выдохнул, морально готовясь ко всему, и толкнул дверь. Она протяжно и противно скрипнула, выпуская мне навстречу затхлый и едкий запах старого помещения и очередную порцию кромешной тьмы. Перешагнув через порог, я осторожно прикрыл за собой дверь. Я ничего не мог разглядеть перед собой, а из звуков до меня доносился только сбивчивый шелест собственного дыхания, но снова включать Консоль я не решился.

Новая вспышка сверкнула за окном, и на миг позволила мне оценить окружение. Я оказался в однокомнатной квартире с весьма необычным строением. Сразу перед входом была стена, разделяющая всё пространство на две части: левую – самую большую, где располагалась жилая комната, и правую – маленькую кухню. Снова вспышка – и после неё я заметил тёмную фигуру у окна на кухне. Мне стало немного жутко от всей ситуации, она очень напоминала затёртую сцену из какого‑нибудь второсортного ужастика, только вот ужас в этот раз был настоящим. Я навёл свой пистолет на тень и сделал шаг вперёд.

– Я вас ждал, Страж, – раздался голос с кухни.

– Служба Стражей, не двигаться, поднимите руки вверх, назовите себя! – громко отчеканил я.

– Проходите, присаживайтесь, будьте как дома. – Голос человека был очень добрым, мягким и спокойным.

– Кто вы? Назовитесь! – я сделал ещё один шаг вперёд, не опуская оружие.

– Я Шолохов Дмитрий Иванович, вы ведь по мою душу пришли, верно?

Мужчина отошёл от окна и сел за кухонный стол у стены.

– Здесь ещё кто‑нибудь есть? – грозно спросил я.

– Да нет здесь никого. А где ваш напарник?

– А он вам нужен? – озадаченно переспросил я.

Откуда он знает про напарника? Странно это всё.

– Да нет, не нужен. Значит, вдвоём будем. Вы присаживайтесь, в ногах правды нет, – вежливо повторил мужчина своё приглашение.

На кухне раздался странный шелест, а затем звук вспыхнувшей спички. Тёмная фигура зажгла небольшую свечку, стоявшую на столе, и кухню наполнил тусклый дрожащий свет от крохотного огонька. Я осторожно подошёл к своей цели и, когда убедился, что опасности нет, засунул пистолет за пояс и сел напротив Шолохова.

– Включите свет, – потребовал я.

– Я не могу этого сделать, молодой человек, его давно уже отключили за неуплату.

За окном громко хлестал дождь, бился о стекло раненой птицей, стекал по карнизу и продолжал свой полёт. Время от времени сверкали молнии, немного разгоняя неуютный полумрак, следом проносился грозный рёв грома и снова стихал, оставляя меня наедине с Отступником. Между нами тускло горела единственная свеча, поставленная в стеклянный стакан, но она плохо справлялась. Её слабого сияния хватало, чтобы в очертаниях разглядеть маленькую кухню, по‑домашнему уютную и с очень бедной обстановкой, а также смуглое морщинистое лицо старика, с налётом грусти смотрящего в мои глаза. Его щёки обвисли, волосы поседели, но продолжали крепко держаться на голове. Несмотря на плохо скрываемую печаль, его взгляд казался очень цепким, внимательным и напряжённым, но каким‑то пустым, вмещающим столько безразличия, что в его бездонной темноте отражался только дрожащий огонёк свечи. Шолохов обладал крепким и статным телосложением для своих лет, вероятно, он активно занимался собой в молодые годы. Он сидел гордо, выпрямив спину и скрестив перед собой ладони на столе, отрешённо поглядывал на источник света, периодически поджимая губы. Пока я разглядывал свою цель, позади меня, у входа, что‑то тихонько шваркнуло. Я вскочил, выдернул из‑за пояса пистолет и направил его в темноту.

– Вы же сказали, что дома никого нет! – осуждающе возмутился я.

– Да успокойтесь вы, – испугался старик. – Уберите оружие. Дома действительно никого, кроме нас, нет. Барсик не считается.

– Барсик?

Из темноты появилось два зелёных огонька, они медленно приближались, а я продолжал держать их на мушке, отслеживая каждое движение. Вот уже рядом со мной показалось что‑то не очень большое, тёмное и мохнатое, подобралось к моим ногам, село рядом, посмотрело на меня вопросительным взглядом и сказало своё твёрдое «Мяу!».

– У вас есть домашняя программа? – поразился я.

– Фи, программа, – ответил старик и сморщился. – Это мой кот, Барсик. Правда, он хороший?

– Мяу, – глубокомысленно подтвердил кот.

– Ну, наверное. – Я немного растерялся, убрал пистолет обратно за пояс и сел на табуретку.

Кот ещё раз требовательно мяукнул и, не дождавшись того, о чём просил, развернулся, дошёл до старика и запрыгнул к нему на колени.

– Их же давно запретили? Они несут слишком большую нагрузку на Систему из‑за сложного механизма эмуляции поведения? – я пристально наблюдал за мохнатым попрошайкой, а он за мной.

– Некоторым разрешали, – пожал плечами Шолохов. – У меня были большие заслуги перед Системой… в своё время. Думаю, я заслужил хотя бы его, – сказал он. И погладил кота, на что тот довольно мяукнул.

– Заслуги? Какие? – заинтересовался я.

Шолохов встрепенулся и опустил взгляд на огонёк свечи.

– Ладно, давайте заканчивать. Делайте то, зачем пришли. Только у меня будет маленькая просьба. Я вижу, вы неплохой человек, Страж, позаботьтесь, пожалуйста, о моём Барсике, очень прошу. Он хороший, добрый, воспитанный, вот увидите!

С этими словами он поцеловал кота в загривок и снял с колен. Я смотрел на это с некоторым недоумением и явно ощущал что‑то неладное.

– Дмитрий Иванович, можно сначала вопрос? Что вы натворили?

– Вот те раз! – удивился Шолохов. – С каких это пор Палачей интересуют детали? Вы должны выполнять приказ, и всё.

– Так, это уже интереснее, тогда у меня сначала будет другой вопрос. Вы изначально знали, кто я, потом спросили о напарнике, назвали Палачом, что происходит? Откуда вы столько знаете о нас?

– Я многое знаю о тебе и твоей службе. За всю свою жизнь я научился видеть и определять Стражей на расстоянии. Твоя походка, движения, неуловимый запах смерти, следующий за тобой по пятам, – всё это выдаёт в тебе профессионала особого уровня.

Тут на меня внезапно снизошло озарение.

– Подождите‑ка, дайте вашу руку!

Я схватил его за запястье, провёл пальцами по месту вживления чипа и всмотрелся в открывшееся окно, но старик быстро одёрнул руку.

– Хватит! – раздражённо воскликнул Шолохов.

– Да у вас провал в биографии длиною в жизнь, ничего нет, вообще ничего! Вы ведь Страж, да? Бывший Страж? Вот откуда вы всё знаете.

– Был когда‑то. – Старик сдался и чуть заметно кивнул. – Когда был таким же юным и безрассудным, как ты.

– Ого! Так что же вы всё‑таки натворили? За что вас следует отключить?

– Эх, Страж, лучше бы ты не задавал лишних вопросов, а делал своё дело, как тебе и положено. Не думал я, что с тобой будет столько проблем, я надеялся на быстрое решение.

– Подождите! – Я вскочил как ужаленный. – Что вы хотите этим сказать? Какое быстрое решение? Что вы сделали?

– Это неважно, заканчивай с вопросами! Всё, что я сделал, было осознанно, и хочу получить за это наказание.

– Осознанно? Вот как. – Я обратно уселся за стол и с некоторым разочарованием посмотрел на Шолохова. – Так вы сами захотели отключения? Похоже, вам нужна помощь Техника, а не Палача. Я, конечно, понимаю, что лучшее средство от головы – это топор, но не до такой же степени? Давайте я позвоню Техникам, и вам помогут.

Старик грозно вскочил с места и с досадой ударил кулаком по столу.

– Не нужно никому звонить! Вы получили задание, Палач, так имейте же честь и выполните его, – громко сказал Шолохов. А потом вернулся на место, с тяжестью выдохнул и стал говорить тихо, отвернувшись в сторону: – Теперь вам некуда деваться, вы должны отключить меня и доставить мой чип в башню. Не нужно меня лечить или лезть в душу. Всё, о чём я прошу, – это дать мне спокойно умереть… пожалуйста.

– Но… Но почему? Я не понимаю, – не унимался я. – Почему вы так жаждете отключения? У меня это совсем не укладывается в голове. Ладно, ещё молодые люди совершают глупости, они наивные, порывистые, но вы?! Доживите свой век спокойно, зачем вам всё это? Прячетесь здесь в кромешной темноте, как загнанный зверь, совсем обезумели. Скажите, почему вы перестали платить за свет? У вас денег нет? Разве вам не делают выплаты? Дмитрий Иванович, в вашем возрасте надо жить и радоваться каждому новому дню, а не приближать смерть всеми способами.

Шолохов ничего не ответил, только ниже опустил голову, закрыл глаза и начал глубоко дышать. За окном в это время снова сверкнула молния, и стёкла затряслись от грохота. Наблюдая за начинающейся бурей, я ушёл в собственные мысли, борясь, но сдаваясь под давлением внутренней боли.

– А знаете что? – сказал я, очнувшись от размышлений. – Всё, хватит с меня на сегодня странных событий и смертей. Считайте, что вам не повезло со мной или, наоборот, повезло, это как посмотреть. Возможно, я пожалею об этом импульсивном решении, но поймите меня правильно, я должен разобраться, что с вами случилось, должен понять. Я чувствую, что‑то изменилось в Системе за последнее время, и вы мне поможете понять, что именно. Сделаете это – и тогда я выполню вашу просьбу, обещаю.

– Вы не можете так поступить, Страж, вы связаны обязательствами, вы должны выполнить задание, – пробубнил старик.

– Да, вы правы, должен, и я его выполню.

Шолохов с недоумением уставился на меня, но я в ответ улыбнулся, встал и вышел в прихожую. Там я открыл Консоль, выбрал пункт «Звонок» и нашёл в списке человека по имени Макс. Рядом с его именем красовалось две кнопки: «Видеозвонок» и «Личный вызов». После выбора второго варианта Консоль свернулась, воздух всколыхнулся, и в нём появилась телефонная трубка необычной формы, в виде гладкой дуги из глянцевого пластика. Она упала мне прямо в руку, и после продолжительных гудков человек на том конце всё‑таки ответил:

– Стил, ты с ума сошёл? Я просил мне не звонить! – ответил встревоженный голос.

– И тебе привет, Макс! У меня нашлось применение твоим талантам, быстрее приезжай на улицу Возрождения девять…

– Какое ещё Возрождение? Ты чего? Ночь на дворе, за мной могут наблюдать ваши верные псы, ты забыл? Они вечно околачиваются у моего дома.

– Макс! Быстро взял такси, свои инструменты и приехал на улицу Возрождения, дом девять! Чтобы через двадцать минут был здесь, для тебя есть работа по профилю. Не забывай, кому ты обязан жизнью.

– Да‑да, Стил, ты же не позволишь мне забыть об этом до конца этой самой жизни. Куда конкретно приезжать?

– Квартира шестьдесят один.

– Ох, сейчас буду…

Макс отключился, и трубка в моей руке поспешила растаять в воздухе. Я вернулся на кухню. Дмитрий всё ещё сидел за столом, погружённый в молчаливую меланхолию, смотрел на дрожащий огонёк и медитативно поглаживал своего кота, который снова забрался ему на колени.

– Сейчас приедет мой друг, он поможет, – неловко сказал я, усаживаясь на табурет.

– Может, тогда чаю, пока ждём? – с долей смирения спросил старик, оторвавшись от свечи.

– Не откажусь.

Мурлычущий кот во второй раз был спущен на землю, от чего он обиженно мяукнул и побрёл восвояси. Шолохов, шаркая ногами, подошёл к плите, чиркнул спичкой и поставил на горелку ковшик с водой.

– Извините, – сказал он. – Чайник у меня только электрический.

Старик достал из навесного шкафчика старое засохшее печенье, высыпал его на стол, сделал нам по бокалу крепкого чая и вернулся на своё место.

– Этот ваш Макс, он ведь взломщик? – спросил старик, делая из чашки глоток.

– Как вы узнали?

– Бросьте, Страж, сколько можно удивляться? Я полжизни отдал служению Системе и не такого повидал. Я понимаю, что вы хотите сделать. Не боитесь? Если об этом узнают, вас отключат.

– Не узнают, не должны. Макс – наш штатный взломщик, мы часто прибегаем к его помощи по долгу службы. Тем более он многим мне обязан.

– И давно Стражи начали сотрудничать с Отступниками? – спросил Шолохов, посмотрев осуждающе и очень пронзительно.

– Нет, то есть там не всё так просто, – с некоторым замешательством ответил я и отвернулся в сторону.

Некоторые время мы сидели в тишине. Я держал в руках горячую чашку, грел руки и смотрел сквозь темноту в кухонное окно, где иногда ярко проносились всполохи разрядов, неся за собой грохочущий рокот грома.

– Дмитрий Иванович, можно вам задать один вопрос? Для меня он очень важен. Как вы считаете, жители Системы сильно изменились за это время? Они стали хуже или лучше? Насколько мы приблизились к мечте?

Шолохов сдавленно крякнул и предосудительно покачал головой.

– Изменились? Ты даже не представляешь как, Страж…

– Всё так плохо? Есть у меня один знакомый, примерно вашего возраста, он считает, что люди нынче, особенно молодое поколение, совсем потеряли связь с реальностью. Он сравнивает их с цветами, оторванными от почвы. А моя напарница видит проблему в повсеместной инфантильности общества.

– Ну а ты как считаешь? – спросил старик и с интересом прищурился.

– Даже не знаю, – искренне недоумевал я. – Я вижу вокруг чужих друг другу людей, они все разобщённые, как отдельные листики в потоке воды, плывут по течению, сталкиваются лениво, расходятся и продолжают свой путь. Возможно, это всё глупости, но я не понимаю, как мы можем вместе достичь нашей общей мечты. Все люди превратились в одну большую, инертную и апатичную массу, они ничего не хотят и ни о чём больше не мечтают. Всё, что им нужно, – это плыть по течению, чтобы их не трогали и не тревожили. Я не знаю причин этого, я говорю лишь то, что вижу на улицах каждый день. Хотя что тут ещё скажешь, если даже старики стремятся поскорее покинуть этот мир.

Шолохов стыдливо отвёл глаза и пожевал губами.

– В чём‑то ты прав, Страж. Действительно, им уже ничего не нужно, нет в них больше веры в себя, в людей, в своё будущее. Они разучились мечтать, вот что страшно! Этот мир построен как попытка реализовать самую грандиозную мечту человечества о лучшем месте, рае, где сбываются все желания. Мы возводили его долгие годы, десятилетия, дом за домом, строчка за строчкой прописывали каждый алгоритм, каждое движение, мысль, действие. Мы хотели лучшего мира, который не отличался бы от прошлого, был как настоящий, но лишённый недостатков оного. Так что же случилось? Где та жгучая, всеобъемлющая, пылающая страсть в людях? Где то, что заставляло нас двигаться вперёд, идти на подвиги, заставляло сметать все барьеры и следовать дальше? Что стало с нашей мечтой?

Повисла секундная пауза.

– Может, она сбылась? – иронично предположил я.

Шолохов разочарованно вскинул руки и шлёпнул себя по коленям.

– А что, похоже на то, что она сбылась? Нет! Мы сдали свою мечту, разменяли её на полпути, бросили на первом же повороте. Когда‑то в людях действительно пылала страсть, тяга к свершениям, они шли сквозь все преграды, пока их вело горящее сердце Данко. Он сжимал его в руке и гордо нёс перед собой. Люди шли за ним, обуреваемые желанием скорее выйти из тёмного леса, но, оказавшись на опушке, остановились там на отдых. Да так и остались на ней навсегда, забыв о том, к чему стремились, куда шли и за что отдал свою жизнь Данко.

Шолохов улетел в своих мыслях слишком далеко, он замер, сжимая в кулаке незримое сердце, а его взгляд провалился в пустоту.

– Подождите, кто такой Данко? Вы о чём? Что‑то я вас совсем не понимаю.

Но только старик открыл рот, чтобы ответить, в дверь негромко постучали. Я вскочил с места, быстро достиг входной двери и не глядя распахнул её. У входа стоял молодой парень, застывший с поднятым в воздух кулаком, и с испугом смотрел на внезапно возникшего из темноты человека. Выглядел паренёк немного неряшливо: бывшие когда‑то белыми, а ныне грязно‑серые кроссовки, потёртые синие джинсы, светлая рубаха навыпуск, свисающая ниже пояса, а сверху коротенькая куртка из коричневой кожи. Поперёк груди, под курткой, виднелся ремешок, державший у пояса небольшую сумочку. На его голове красовалась жуткого вида причёска в виде прямых жёстких локонов, торчащих в разные стороны, при этом волосы оказались выкрашены в непривычный красный цвет. Весьма экстравагантная внешность, впрочем, под стать его деятельности.

– Макс, входи, чего застыл? – произнёс я.

– Стил, это ты, что ли? Почему тут так темно? В этом доме люди, вообще, живут?

Макс зашёл внутрь, прикрыл за собой дверь, осмотрелся немного, затем заглянул на кухню, где горела одинокая свеча и неподвижно сидел Шолохов.

– Стил, ты с ума сошёл? – прошептал он. – Ты чего удумал? Ты же не собираешься?.. О нет, вижу, что собираешься. Хочешь, чтобы нас обоих закопали?

– Успокойся, делай своё дело, а об остальном я позабочусь. Ты принёс свои инструменты?

– Да принёс, принёс, – Макс постучал рукой по сумочке у пояса. – Они всегда со мной. Ох, Стил, как бы это всё боком не вышло.

– Ты смотри у меня, – шутливо пригрозил я. – Я ведь могу в любой момент сдать тебя с потрохами!

– Угу, и себя тоже. Не бойся, я помню о своём пожизненном рабстве, – язвительно пробормотал парень и отправился на кухню.

Там он остановился, пристально осматривал старика целую минуту, а потом спросил:

– Это вы наш пациент?

– Очевидно, да, – печально ответил Шолохов.

– Стил? – обратился ко мне Макс с хладнокровным спокойствием. – Он не выживет.

– В каком смысле? – удивился я и подошёл ближе.

– В прямом. Он не переживёт операцию, слишком стар. Я лучше пойду тогда, я не хочу рисковать его жизнью.

Макс уверенно развернулся на месте и хотел уйти с кухни, но нарвался на меня в проходе. Я схватил его за рукав и потащил обратно.

– Делай, что велено, – строго сказал я.

– Но он умрёт! Вероятность успеха… процентов двадцать, может, меньше.

– Это на двадцать процентов больше, чем у него было до этого. Поверь, другому исходу он только обрадуется. Иного выбора у нас нет!

Макс слишком уж демонстративно и резко вырвал руку из моей хватки, посмотрел с глубокой ненавистью в глазах, потом снял с себя сумочку и положил на стол.

– Странные игры ты затеял, – пробормотал он, а затем обратился к Шолохову: – Что у вас со светом?

– Говорит, отключили за неуплату, – ответил я за старика.

– За неуплату? Весь дом, что ли? – недоумевал Макс. – Да и с каких пор за него нужно платить? Секундочку, сейчас мы всё оплатим.

Парень хитро оскалился, достал какой‑то маленький шарообразный предмет из сумки, нашёл ближайшую розетку, куда был подключён неработающий холодильник, и выдернул вилку. Затем нажал что‑то на круглом предмете, и оттуда выскочили два зубчика стандартной вилки, после чего он вставил их вместо холодильника. Макс немного отошёл, провёл двумя пальцами в воздухе, открывая Консоль, потом очень быстро и умело начал перебирать по ней пальцами.

– Так, у вас стандартная сеть, ага, – бормотал парень себе под нос. – Тут у вас общедомовой распределитель, через Н‑5… нет, похоже, Н‑6… ага, точно, Н‑6… та‑а‑к, главный узел, каталог, ага, вот сюда… вы Шолохов, да? – спросил Макс и повернулся к старику.

Тот молча кивнул.

– Отлично, почти всё… вуаля!

Неожиданно всю кухню залил ровный яркий свет и на время ослепил всех присутствующих. После стольких минут в темноте глаза не сразу согласились принять столько света.

– Ну вот и всё, – довольно заключил Макс и выдернул своё устройство. – Долги погашены, электричество оплачено на год вперёд.

Парень, довольный собой, победоносно расплылся в улыбке, пока мы продолжали тереть глаза.

– Да‑да, Макс, ты молодец, давай уже приступим к главному, – потребовал я.

– Хорошо, тогда давайте пройдём в комнату.

Старик задул свечу и послушно последовал за нами. Его уже мало интересовало, чем это всё может закончиться, тем более появился хороший шанс не выжить во время операции. Мы прошли в левую часть квартиры, где находилась жилая комната, не очень большая, но довольно уютная. Здесь было много всего: мягкий и широкий диван у одной стены, огромные стеллажи книг у противоположной, большая телевизионная панель в углу и лакированный письменный стол у окна, заваленный разнообразными бумажками. Шолохов щёлкнул переключателем на стене, и красивая витиеватая люстра под потолком озарила всё вокруг приятным и тёплым светом.

– Ложитесь на диван, – скомандовал старику Макс. – Ага, вот так, а правую руку свесьте.

– Как вас угораздило связаться со Стражем? – спросил его Шолохов.

– Это долгая и не очень приятная история, – ответил парень, погрузившись в печальные воспоминания.

– Он был Отступником, – ответил я за него и подошёл к окну в комнате, за которым снова сверкнула молния, – Но очень умным. Макс первым из взломщиков догадался, как можно извлечь чип, сохранив при этом виртуальный образ в целости, и не разрушить связь с телом. Естественно, этим поспешили воспользоваться другие Отступники. К нему приходили самые отъявленные головорезы, чтобы извлечь из себя чип и скрыться от правосудия. Можно сказать, Макс лично положил начало движению Призраков.

– Вот оно как? – с интересом протянул Шолохов и внимательно присмотрелся к парню. – Тогда почему он всё ещё жив?

– Стоп, стоп, стоп, хватит, давайте не будем ворошить моё прошлое! – запротестовал Макс.

– Я думаю, наш пациент имеет право знать, кто будет его истязать, – ответил я. – Так вот, на Макса вышли, когда устроили слежку за одним из Отступников, он и привёл нас прямо к нему. Макс выглядел тогда ещё более молодым и беспечным, совсем мальчишкой, он был сильно напуган, умолял не отключать его. Я уговорил начальство сохранить ему жизнь, поскольку на тот момент он был единственным взломщиком, способным на извлечение, и мы решили оставить его как приманку, под мою личную ответственность. В итоге мы сделали правильный выбор. С тех пор Макс работает на нас, сдаёт всех Отступников, обратившихся к нему, а взамен ему даровали жизнь. По крайней мере, до тех пор пока он продолжает с нами сотрудничать.

– Так это началось ещё раньше? Понятно… – спросил Шолохов.

– Что началось? – уточнил я.

– Твоё отступничество конечно, не первый раз ты нарушаешь приказ.

– Это не отступничество, а рационализм!

– Скорее, эгоизм, – ехидно заключил старик.

Макс довольно хрюкнул на слова Шолохова, но встретил мой уничижающий взгляд и моментально замолчал.

– Как я понял, сейчас есть и другие взломщики, способные на извлечение? – пытаясь сгладить свои слова, Шолохов стремился сменить тему.

– Да, мы считаем, что их несколько. Кто‑то ещё продолжает множить ряды Призраков, и мы пока не знаем кто. В любом случае, Макс сейчас более полезен живым, чем мёртвым. Правда, Макс? – издевательски подмигнул я парню, желая отомстить за его насмешку.

– Стил, может, хватит рассказывать всем подряд подробности моего рабского закабаления? – обиделся он.

– Закабаления? Чудик, я тебе жизнь спас! Ладно, давай принимайся за работу, время уже позднее.

Макс послушно сходил на кухню, принёс табуретку, поставил её рядом с диваном и начал что‑то усиленно искать в своей сумочке. Затем вытащил пару странных приборов, инструментов и небольшой скальпель. У Шолохова округлились глаза.

– Вы меня резать будете? – испуганно спросил он.

– А как вы думали, я буду вытаскивать чип?

– Но кровь…

– Не бойтесь, крови не будет, я временно заблокирую руку. Только, как бы вам это сказать, будут не очень приятные ощущения и немного больно. Если быть точнее, то будет очень больно, а ощущения такие, будто вам оторвало руку. Только не пугайтесь!

– Терпите, Шолохов, так надо, – произнёс я, уставившись в окно.

– Кому? – безысходно пробормотал старик.

– Мне! Вашей жизнью сейчас управляю я, так что терпите.

Под нашу небольшую перепалку Макс размотал пару устройств с небольшими экранчиками, от которых шли длинные провода с присосками на конце. Он поместил их на запястье старика около чипа, несколько проводов прицепил к контактам на его пальцах и ещё один прибор подключил непосредственно к самому чипу.

– Ну что же, приступим! – сказал он и открыл Консоль. – Для начала отследим вашу капсулу.

Парень увлечённо затарабанил пальцами по полупрозрачному окну, иногда сокрушённо покачивая головой и изредка хмыкая себе под нос.

– Ага! Вот она! Сигнал устойчивый, пробую внедриться.

После пяти минут стремительно меняющихся гримас на лице Макса он довольно и победоносно вскинул руки.

– Получилось! Эх, каждый раз радуюсь, как в первый! А теперь внимание, Шолохов, потерпите, ставлю прерыватель на руку.

Взломщик ткнул пальцем в окно, и старик резко дёрнулся, выгнулся на диване, затем часто и глубоко задышал. Он сдавленно зашипел, с силой сжимая губы, а его виртуальный образ немного потускнел и пошёл мелкой рябью.

– Так должно быть? – испуганно спросил я.

– Да! Не мешай мне, времени мало, – ответил Макс и взял в руки скальпель.

Макс схватил запястье старика, поднёс скальпель и хотел сделать надрез, но Шолохов продолжал беспорядочно извиваться от боли, не давая возможности навести инструмент.

– Стил, держи его! Крепче держи! – крикнул взломщик.

Я подбежал к ним, схватил старика за плечи и с силой прижал его к дивану. Макс вцепился покрепче в его руку, сделал надрез, взял щипцы и с силой выдернул чип из запястья. Виртуальный образ Шолохова моргнул, с неохотой возвращаясь в Систему, потом снова зарябил и пришёл в норму.

– Отлично! Сигнал схватился! – ликовал Макс. – Сейчас, сейчас, Шолохов, терпите, ещё секундочку.

Взломщик взял длинный овальный предмет, похожий на растолстевшую шариковую ручку, выдавил из неё на рану прозрачную субстанцию и склеил ею разрез.

– Снимаю прерыватель, – сказал он и нажал кнопку в окне Консоли.

Старик сразу успокоился, перестал сопротивляться и позволил себе пустить скупую слезу, которую всё это время отважно сдерживал. После того как руке вернули ощущение реальности, из плохо склеенной раны начала просачиваться кровь. Макс хмыкнул, достал из бездонной сумочки обычный бинт и крепко перемотал запястье.

– Всё, жить будет, – сказал он, отцепляя приборы и убирая предметы обратно в сумочку. – Старикан крепкий попался, я думал, его сердце не выдержит такой шоковой нагрузки.

– Уйдите, прошу… – взмолился Шолохов. – Оставьте меня одного.

Обессиленный, он растянулся на кровати и прикрыл глаза левой рукой.

– Думаю, нам следует дать ему отдохнуть, – прошептал Макс. – Пусть привыкнет к своему новому состоянию «свободного полёта». И ещё, Стил, просто напоминаю: без чипа, а следовательно, без Консоли, он теперь беспомощен, как котёнок. Он даже еды себе купить не сможет.

– Я завтра принесу ему всё необходимое, – согласился я.

Парень кивнул в ответ, обтёр чип кусочком бинта и передал его мне, затем схватил табуретку и понёс её обратно на кухню. По дороге он чуть не споткнулся о кота, с интересом заглядывающего в комнату. Барсик испуганно отскочил от ругающегося Макса, потом подошёл к дивану, обнюхал перебинтованную руку хозяина, посмотрел на меня вопросительным взглядом и требовательно мяукнул.

– Ничего, Барсик, – успокоил я его. – Всё с твоим хозяином будет хорошо.

Удовлетворённый таким ответом, кот развернулся, подошёл к другой части дивана и стал там что‑то усердно вынюхивать. Потом Барсик несколько раз сунул лапу под диван в тщетных попытках достать неизвестную добычу. Я подошёл к нему и присел рядом. Кот снова посмотрел на меня и мяукнул.

– Что ты там нашёл?

Я сунул руку в поисках его добычи, нащупал что‑то твёрдое и холодное и потянул наружу. Там оказался маленький металлический кубик чёрного цвета с отчётливой контактной пластиной на одной из граней. Это информационный куб – очень редкая и дорогая вещь, на нём обычно хранят различные служебные программы, а также используют Техники для добавления в Консоль новых функций и приложений. В обычном магазине такой не купишь и на улице не найдёшь, в связи с очень узкой и специфической областью использования. Такой куб можно встретить только в двух местах: у наших Техников и у…

– Стил? – дрогнувшим голосом позвал меня Макс. – Что это?

Он стоял в проходе и с волнением смотрел на куб в моих руках.

– Я как раз у тебя хотел спросить. Это твой? Похоже, он выпал из твоей сумки, когда ты доставал инструменты. Что на нём?

Макс не стал упираться и врать.

– Да всякие нужные программки. Я же взломщик и всё такое. Разреши, я заберу? – Макс неуверенно сделал пару шагов навстречу и вытянул руку.

Я отшатнулся и отрицательно покачал головой.

– То, что он у тебя, уже преступление.

– Да какое преступление, Стил, говорю же, нужные для работы программы.

Я не послушал Макса и провёл пальцами по контактной пластине на кубе. Прямо над ним появилось небольшое окно с красноречивой надписью:

Программа «Белый шум» v0.58

Внимание, использование данной программы может привести к летальному исходу. Если вы согласны, нажмите «Установить».

Постойте‑ка, «Белый шум», где‑то я уже это слышал! Меня пронзило неприятными воспоминаниями. Я нажал на кнопку «Отмена», и куб отключился. После чего я сунул его в карман, схватил Макса за плечо и потащил к выходу.

– Я… я… только, – верещал он.

– В машине поговорим, пошли, быстро!

Я вытащил его из квартиры, захлопнул дверь и стащил за собой вниз по лестнице. Макс всё это время испуганно перебирал ногами и боялся что‑либо сказать. Я вывел его на улицу, довёл до автомобиля и с силой усадил на пассажирское сидение, а сам занял место водителя. Закрыв дверь машины, я достал из кармана куб и показал его Максу.

– Откуда это у тебя? Отвечай, быстро! – строго спросил я, грозно повышая тон. – Где ты его взял?

– Нигде, – хмуро ответил Макс.

– Что значит «нигде»?

– Это… моя разработка.

– Ты идиот! – завопил я. – Ты знаешь, что ты идиот? Как ты мог? Тебя держат живым до первой провинности. Ты же знаешь, что многим не нравится твой статус штатного взломщика, да половина Стражей только и ждут, когда ты оступишься! А ты что? Ваяешь смертельные программки? В чём ещё ты замешан? А? Ты хоть представляешь, что ты натворил? Из‑за тебя погиб мой друг. Страж! Ты это осознаёшь? По твоей вине погиб Страж!

– Мне очень жаль, правда, Стил, прости! Но… но я не виноват, – сдавленно пропищал Макс и забился в своё сидение. – Я не хотел. Он заставил меня их сделать!

Я почувствовал, будто меня окатили ведром холодной воды.

– Подожди, кто заставлял?

– Стил, меня теперь отключат, да?

– Кто тебя заставлял? – настойчивее повторил я.

– Я не могу, он же меня убьёт, ты должен понимать, – взмолился Макс и совсем поник.

– Что понимать? Нет, ты точно идиот, Макс. Да я тебя сам сейчас убью, если всё не расскажешь!

Макс несколько раз пытался что‑то возразить, но неизменно натыкался на мой свирепый взгляд и замолкал. В конечном итоге он сдался.

– Он пришёл ко мне месяц назад, – после небольшой паузы пробормотал он.

– Кто он?

– Я не знаю, честно. Мужчина средних лет, в тёмном плаще и с натянутым на глаза капюшоном, он постоянно прятал под ним своё лицо.

– Хм, Кукольник… – задумчиво произнёс я.

– Что?

– Нет, ничего, продолжай.

– Так вот, своего имени он никогда не называл, сказал только, что я должен написать для него программу, способную многократно увеличить все основные способности человека: силу, ловкость, реакцию. Пригрозил смертью, если я откажусь. Я не хотел причинять никому вреда, поверь мне. Мне пришлось сделать для него несколько версий этой программы, но все они приводили к перегрузке мозга и смерти. Не представляю, на ком он испытывал мою разработку, но у меня не было ни времени, ни возможностей нормально завершить работу. Каждый раз я в спешке собирал новую версию, он её забирал и через несколько дней возвращался с новыми угрозами. Он рассказывал о результатах, о том, сколько продержался очередной испытуемый, и заставлял работать ещё и ещё. Но люди продолжали умирать, а я ничего не мог поделать. Та версия, что у тебя в руках, была последней. После очередного провала этот человек назвал меня неудачником и больше не появлялся. Не видел его уже больше недели. Я не знаю, как такой куб попал в руки твоего друга, Стил, мне очень жаль.

– Боже, Макс, если это правда, то у меня нет слов. Сколько человек погибло по твоей вине!

– А что мне оставалось делать?

– Много чего. Твоя жизнь против многих других, и ты сделал свой выбор. Ты мог сообщить Стражам или рассказать всё мне, в конце концов!

– Я боялся, – обречённо пропищал Макс.

– Нет, ты не боялся, ты был восхищён новой задачей, новыми сложностями, вызовом, тебя прельщали возможности. Я слишком хорошо тебя знаю, ты любишь это – уничтожать все преграды, ты же взломщик. Поэтому ты ничего не сказал, пока тебя не поймали. Эх, Макс…

Парень совестливо склонил голову и ничего не ответил.

– Интересно, почему он бросил попытки создать эту программу и почему не убил тебя после того, как ты стал ему не нужен? – продолжил я задаваться вопросами. – Слишком много «почему» в этой истории, очень странно.

– Меня теперь отключат, да, Стил? – повторил свой вопрос напуганный взломщик.

– Если ты говоришь правду, то пока повременим с этим. Стражам очень нужен этот человек в капюшоне, и ты поможешь мне найти его.

– Как? – возмутился Макс.

– Не знаю, придумай что‑нибудь, ты же у нас умный.

– Но он сам приходил ко мне и, похоже, больше не вернётся. Я даже не представляю, как его найти.

– Отыщи способ, сделай так, чтобы он снова к тебе пришёл. Пусть решит, что ты, к примеру, смог доделать свою программу. Мы договорились?

– Договорились. Как будто у меня есть выбор, – буркнул он.

– Вот и отлично, выведешь меня на этого капюшончика, а я помогу тебе не умереть… опять.

– Я тогда пошёл? – Макс совсем помрачнел и положил руку на дверцу, собираясь уйти.

– Сиди уж, я подвезу тебя, тут не очень далеко.

Я завёл двигатель и поспешил покинуть этот тёмный и неуютный двор. Макс выглядел очень напуганным и потерянным, он сидел, дрожал всем телом, перебирая пальцами по ремешку свой сумки, его глаза быстро бегали по приборной доске, отражая тот ураган мыслей, что носился в голове. Парню не очень повезло в этой жизни, он стал гениальным взломщиком, умениям которого позавидовал бы любой Техник, но попал в опалу к Стражам и уже дважды был заочно приговорён к отключению. Он ведь мог пойти в школу Стражей, стать отличным Техником, работать на благо Системы, добиться роскошной и вольготной жизни, но предпочёл направить свои силы на разрушение, а не созидание. Поэтому он сейчас здесь, дрожит от страха, вечно гонимый, вечно в бегах, не только от закона, но и от самого себя.

Мы выехали на прямую дорогу, набрали скорость, и тут я подумал, что Макс такой же представитель нового поколения, оторванных от почвы людей, запутавшийся цветок, который потерялся на пути к солнцу и забыл, для чего он рос.

– Макс, можно вопрос?

– О чём? – осторожно спросил он.

– Скажи мне, почему ты решил стать взломщиком, почему не пошёл в Техники? Мог бы спокойно работать, завести семью, стать полноценным членом общества. Почему ты выбрал стезю Отступника? Ты же осознавал, к чему это приведёт, но всё равно рискнул.

– Ох, – расстроенно выдохнул Макс. – Кто эти ваши Техники? Рабы, не более. Роботы, что день ото дня выполняют одну и ту же механическую работу, повторяют заученную комбинацию действий. Нет, спасибо, мне не льстит быть зомби в этой вашей башне. Мне нужна свобода!

– О какой свободе ты говоришь? Ты же вне закона, – усмехнулся я. – Может быть свобода от правил, людей, общества? От чего ты вообще бежал?

– Ничего ты не понимаешь, Стил. Я говорю о свободе творить, созидать, быть чем‑то большим, чем механический болванчик у конвейера ваших услуг. Вы загоняете своих Техников в узкие рамки, даёте им чёткие указания, что делать и как делать. Вы пристально следите за каждым их шагом, чтобы никто не посмел оступиться и не сотворил что‑нибудь своё. Свободомыслие наказуемо. Свобода созидать и быть творцом мира под запретом. Быть человеком стало наказуемо!

– Действительно, не понимаю, Макс. Какая тебе разница, где создавать программы?

Парень немного успокоился, устроился поудобнее, развернулся на сидении ко мне и даже выразил глубокое разочарование от моих слов на своём лице.

– Стил, человек не машина, он не способен выполнять рутинную работу всю свою жизнь, это отупляет, превращает в рабочий скот. Человек теряет свою главную особенность и дар от природы – умение мыслить. Наше призвание – это созидать и менять мир вокруг, а вы загоняете всех в новые, придуманные вами законы природы, превращаете в послушных животных. Я родился с большим талантом быть человеком, быть творцом! Да, не делай такие удивлённые глаза. Нынче, чтобы стать Человеком с большой буквы, нужен талант. Во мне бьётся творческая искра и просится наружу. Я не смог бы стать простым Техником, где нужно подчиняться правилам. Эта искра сожжёт меня изнутри, если не дам ей выхода. Поэтому я сознательно пошёл на риск, но эту цену я готов заплатить, чтобы стать свободным для жизни.

– А Дмитрий?

– Какой Дмитрий?

– Тот Страж, погибший по твоей вине, что его подтолкнуло пойти на осознанный смертельный риск и воспользоваться твоей программой?

– Не знаю. Думаю, то же самое. Он не захотел быть таким, как все, ему хотелось выделиться, сделать что‑то большое и значимое в своей жизни, он искал одобрения и признания своих заслуг. Я думаю так. Может, он просто надеялся, что выживет, что его не коснётся беда. Я же говорю, вы превращаете людей в зомби, в слепых роботов, готовых на всё, чтобы стать кем‑то иным.

– Как интересно… – задумался я, поворачивая во дворы. – Столько людей, и у всех своё объяснение происходящему.

– Сколько людей, столько и мнений, Стил. – Макс позволил себе натужную улыбку. – Мы приехали, спасибо, что подвёз. Постараюсь помочь, чем смогу. Как что‑то выясню, сразу сообщу.

– Хорошо, жду новостей. А теперь выметайся, пока я не вспомнил, что я Страж.

– А куб не отдашь?

– Не наглей, Макс! Куб я конфискую. Отдам нашим зомби‑Техникам, пусть изучают твой свободный полёт творчества, – съязвил я.

Парень насупился, посверлил секунду недовольным взглядом, затем выбрался под проливной дождь и побежал к своему дому. Я посмотрел ему вслед и задумался над его словами о разных мнениях людей. Нет, они не разные, всего лишь частички одной мозаики, каждая из которых описывает свой кусочек мира, но вместе они составляют единую картину происходящего. Все люди по‑своему правы, но все однобоко слепы и не могут связать из разрозненных нитей единое полотно реальности. Они вынуждены бесконечно плутать в трёх соснах, но я должен найти выход из этого леса!

Тем временем я вырулил на обратную дорогу и отправился домой. Cил уже почти не осталось, но зато впереди брезжили диван, бессонная ночь и моя вечная спутница – Тьма.

Глава 2. Белый шум

А вы что‑нибудь знаете о белом шуме? Безусловно, знаете и слышали о нём много раз. Но воображение каждого человека создаёт свою неповторимую картину, когда он слышит эти слова. Сколько смысла, глубины и чувств могут хранить в себе одни и те же понятия. Для учёного‑астрофизика воображение рисует далёкие миры, галактики, звёзды, сверкающие мириадами огней в кромешной тьме, и далёкий свет, несущийся сквозь прозрачную вуаль времён. Для него белый шум всего лишь научный термин, сухой, официальный и лишённый всякого эмоционального наполнения, это только признак правильности его теорий, ещё одно доказательство науки, что теряется среди всей совокупности фактов. Учёный закрывает глаза и представляет остатки реликтового излучения, которое сохранилось и донеслось до нас сквозь пространство времён, от самого зарождения нашей Вселенной миллиарды лет назад. Конечно, для него это тоже своя неповторимая романтика, особый смысл жизни. Она несёт в себе незабываемую глубину открытий, неописуемую детскую радость от соприкосновения с вечностью, когда учёный слышит этот однотонный шипящий звук из динамика своего старенького радиоприёмника и представляет протяжённый крик новорождённой Вселенной, который любой астроном готов слушать часами.

Но белый шум не замыкается только в научном, физическом термине, для остальных людей это явление несёт в себе свою, особую энергетику, свою романтику и скрытые смыслы. Воображение обычного человека рисует куда более простые, жизненные и приземлённые образы. Спросите первого встречного, что он знает о белом шуме, и в его памяти оживут старые отголоски давно минувших дней, он вспомнит свои бессонные ночи у телевизора с пультом в одной руке и банкой пива в другой. Он вспомнит, как пил по ночам, чтобы забыть о своём горе, как смотрел пустым и ненавистным взглядом в экран телевизора и думал о смерти, о вечном и смысле всей его никчёмной жизни. А по экрану в это время переливался именно он, грозно шипел, постоянно менялся и смотрел на человека своим неизменно застывшим взором. Да, это был он – белый шум. Человек и Вечность обменивались тихими ненавидящими взглядами и пожирали друг друга глазами. Один грозно шипел, искрясь в бессильной злобе, другой сжимал в руке уже тёплое пиво и искал ответы в этой постоянно меняющейся реальности, но она ему не отвечала. Вечность продолжала шипеть и бурлить бедностью цветов, монотонно перебирала все струнки души и рвала их в клочья. Человек искал там ответы, пытался разглядеть в этой белой мгле хоть какой‑то смысл, просил помощи, желая вырваться из плена суицидальных мыслей. Но не бывает ответов в хаосе, он способен лишь порождать и усиливать боль. Невозможно жить, смотря каждый день в лицо безумия, в бездумные, мельтешащие перед глазами потоки серости. Хаос способен лишь уничтожать.

Всё это пронесётся перед глазами человека, и он ничего вам не ответит. Только печально улыбнётся, пытаясь скрыть эмоции и всё то, что сейчас нахлынуло на него бурной волной, чтобы снова укрыться в своей обители боли. Вы можете спросить у другого человека, что такое белый шум, но это ничего не изменит. Он вспомнит своё старенькое, перемотанное изолентой радио и странный шум, заполняющий собой всё пространство между радиоканалами, что стремится поскорее пролистать. Может, вы сами вспомните то чувство, с которым приходится раз за разом слышать его глубокий гул, пока вы крутите колесо настройки. Там только боль и одиночество. Вы судорожно ищете волну, ищете знакомые голоса, пытаясь уловить хоть какие‑то признаки присутствия людей: разговоры, музыку, ту самую блаженную мелодию, что развеет приступ меланхолии. Вспомните, как вас накрывает этот поток одиночества, как неумолимо хочется сбежать от него, вы мысленно молитесь, чтобы поскорее нашлась та спасительная волна, любая, пусть совершенно бесполезная, но которая вырвет вас хотя бы на миг из цепких лап опутывающего вас хаоса. Человек не может существовать среди монотонного хаоса, где он непременно будет одинок и потерян, как и все остальные крупицы этого шума, что так нервно мечутся по экрану в поисках выхода из этого мрака.

Теперь я расскажу вам о другом значении белого шума, который поражает не теле‑ или радиоприёмники и даже не аппаратуру учёных, я расскажу вам о шуме, что поражает человеческое общество и каждого из нас. Включите телевизор, выдерните антенну и вглядитесь в экран. Тысячи маленьких, белых и чёрных точек беспорядочно мечутся по нему без остановки, без отдыха, без всякой логики и цели, но в этой изменчивой картине, где каждое мгновение не похоже на предыдущее, всё же есть некая неуловимая и странная однообразность. С одной стороны, у движения точек нет никакой логики, но с другой – поражает небывалая монотонность процесса. Да, это так, они монотонны и безразличны в своей постоянной хаотичности и бессмысленности происходящего. Если хаос не сменяется порядком, то он сам становится им. Скорее деструктивным, самопожирающим и извращённым, но порядком.

Чтобы увидеть это и понять глубину того безумия, которое мы называем белым шумом, необязательно использовать специальную аппаратуру, достаточно выглянуть в окно. Что мы там увидим? Серые, потухшие тени некогда великого общества, мира творцов, созидателей и искренних порывов души. Они мечутся по прогнившей сцене жизни, сверкают и гаснут, падают, роняя в грязь свои души, идут по раскалённым иглам и испытывают нечеловеческое удовольствие от этого безудержного и ритмичного танца. Я называю его упорядоченным хаосом.

Люди перестали быть людьми, превратились в безликие маленькие точки на нашем экране в жизнь, которое мы называем окном. Эти точки не живут… нет, они просто бессмысленно мечутся по полотну жизни, бездумно прожигая своё время и силы. Они не понимают, как давно попали в этот порочный круг, из которого нет выхода. Они как слепые хомячки в железной клетке нащупали колесо и бегут в нём куда‑то вдаль, проявляют чудеса ловкости и скорости, они думают, что находятся на гребне волны, успеха, что ещё чуть‑чуть – и доберутся до цели, добьются всего в жизни. Но это мнимое чувство, бег на месте и медленное разложение личности, вокруг каждого всё та же клетка, кормушка и любимое колесо, где он может вечно бежать на потеху владельца душ. Пусть хоть кто‑нибудь взглянет на свою жизнь, пусть хоть на минуту прозреет, посмотрит по сторонам и увидит свою клеть, это чёртово колесо. Увидит порочный круг жизни, ненавистную работу и домашние дела, ненавистные цели и смыслы или, скорее, их отсутствие. Нет, я не хочу сказать, что ни у кого совсем нет желаний и целей, есть и даже много, но все они ложные, созданы из большой иллюзии развращённого общества, построенного на ненависти ко всему, что нас окружает, с уже полной отчуждённостью даже не отдельных элементов, а самой жизни в целом.

Вы можете спросить: «Но как отличить ложные цели от истинных?» Это очень просто. Воткните заново антенну в свой телевизор и всмотритесь… вслушайтесь… Вы слышите это? Музыка… Вы видите на экране картины далёких стран, завораживающие полотна, которые только способен передать стеклянный экран? Куда же пропал тот вечный хаос? Куда делось мельтешение точек? Никуда… Они остались всё там же, на своём месте, но теперь у каждой точки своя, чётко прописанная роль, своя цель в существовании, великая значимость в общей картине, и все они работают вместе на достижение общей цели. Теперь у них один смысл жизни – созидать что‑то новое, величественное и прекрасное. Только слаженное и целенаправленное действие каждой точки способно породить шедевр.

То же самое способно твориться за вашим окном, там тоже могут произрастать величественные картины и литься музыка жизни, приносящая радость от любых дел. Люди способны порождать ещё более величественные шедевры, но им тоже нужны общая цель, своя антенна, свои цели и смыслы, способные дать вектор всему обществу в одном направлении, распределить роли и заставить эти бессознательные точки, этот хаос перерасти, наконец, в истинный порядок. Только когда каждый элемент осознано занимается своим делом, когда каждое его действие направлено на создание общей картины, только тогда общество ненависти и отчуждённости способно переродиться во что‑то большее – в общество прогресса, созидания и любви.

Сейчас я тоже слышу этот шум: далёкий, пугающий и пробирающий своими монотонными нотками до самой глубины души. Я спал, если моё привычное состояние можно считать сном. Скорее, все мои потуги отдохнуть ночью называются проще – аудиенция с Тьмой. Сейчас она мягко обволакивала меня, казалась густой, непроницаемой и забиралась внутрь при каждом вздохе. Хм, я дышу? Странно, что я осознаю это. Нет, это всё‑таки не сон, скорее бодрствование в чулане из собственных страхов, здесь так же темно, неуютно и тяжело дышать. При каждом вздохе я чувствую, как смолянистая и густая тьма наполняет лёгкие, её хочется побыстрее выдохнуть, выплеснуть наружу. Иногда мне было действительно страшно захлебнуться в ней. Ещё этот шум. Размеренный, шипящий, он похож на отдалённый шум водопада. Откуда он? Всегда были только тишина и безмолвие, поглощающие все мои крики. Вчера я услышал звук, когда надо мной склонилась Кира и капли падали на моё лицо. Может, и в этот раз я блаженно сплю, а напарница выливает на меня третье ведро воды? Безумие! Нет. Но что это? Страх обвивает мои мысли, он карабкается по всему телу, цепляясь острыми когтями. Я боюсь двинуться в этой тьме, да и не знаю куда, этот звук везде, он обступает со всех сторон. Что же мне делать? Хм, похоже, он усиливается или… или приближается, о нет!

Звук делался всё громче и громче, всё ближе и ближе, он обволакивал меня, сливался с Тьмой, становился с ней единым целым. Шипение стало прерывистым, будто что‑то пыталось прорваться сквозь него. Откуда я это знаю?! Не знаю, просто чувствую.

– Эй, кто здесь? – выдавил я, захлёбываясь Тьмой и шипением.

– Пр… ш‑ш‑ш…

– Что? Я вас не понимаю!

Вдруг шипящий звук резко замолк, стало очень тихо и неуютно.

– Э‑э‑эй? – осторожно окликнул я.

– Проснись!

* * *

Я резко вскочил со своей диван‑кровати и замотал головой, пытаясь отогнать наваждение. Да что же это со мной? Руки трясутся, всё тело бьёт озноб, перед глазами плывут круги, а на шее капельками проступил холодный пот. Я вытер его рукой, взглянул на свою мокрую дрожащую ладонь и попытался отдышаться. Глубокий вдох – выдох, ещё один… постепенно наваждение начало отступать, а вместе с ним и гул в голове. Ко мне возвращалась ясность мыслей, а комната приобретала чёткие очертания. Я немного постоял неподвижно, пытаясь понять и осмыслить, что произошло со мной во владениях Тьмы, затем посмотрел на своё ночное ложе. Вся постель оказалась смята, взъерошена, а подушка насквозь промокла. Что это было? Шум, этот голос… я готов поклясться, что слышал чей‑то голос, он приказал проснуться, вытолкнул меня из цепких объятий Тьмы. Как странно.

На полу негромко отстукивал секунды будильник, отмеряя размеренный такт жизни и не считая его, в комнате царила умиротворяющая тишина, лишь немного отступая перед далёким шуршанием дождя за окном. Всё ещё было темно, неуютно и немного холодно, а может, меня продолжало трясти от такого резкого пробуждения. Сколько сейчас времени? В этот раз я точно не забыл завести будильник, но он ещё не звенел. Может, я выключил его и забыл? Нет, вряд ли, Тьма не отпускала меня всю ночь, и за окном до сих пор темно. Я поднял будильник с пола, сквозь полумрак вгляделся в циферблат и после небольших усилий понял, что сейчас почти семь утра, хотя я заводил на восемь. Ещё слишком рано, но уснуть я теперь не смогу, к тому же сон окончательно рассеялся. Столько лет я провёл в той темноте, в одиночестве, каждую ночь, сражаясь за право вновь открыть глаза навстречу новому дню. Я привык к такому, к боли, страху и пыткам Тьмы, это сделалось частью моей жизни, ритуалом очищения, после которого я лишь смеялся над трудностями обычных дней. Но этот шум стал последней каплей, он нарушил хрупкое равновесие и вернул ощущение безысходного ужаса. Одна мысль о новой встрече с ним заставляла сердце ускоренно биться и нагоняла тревогу. Как же теперь спать? У меня не было ответа, одна лишь надежда, что к следующему закату загадочный шум уйдёт туда, откуда явился.

Я скрестил руки на груди, поёжился от холода и в одних трусах и босиком подошёл к окну. Тёмное и мрачное полотно предстало перед моим взором. Небольшие огоньки около домов с трудом разгоняли тьму, обнажали пустынные улицы, машины, выглядывающие холодными силуэтами у обочин дорог, и строгие серые коробки домов с редкими вкраплениями горящих окон. Улочка внизу выдавала утреннее запустение, и только изредка по ней проносились первые автомобили, ранние пташки, вновь спешащие по своим делам. Гроза к утру совсем утихла, а жуткий ливень из сплошного потока воды превратился в небольшой моросящий дождик. Он печально отстукивал по небольшому карнизу за окном и оставлял крошечные брызги на стекле, которые быстро и бесследно исчезали.

– Брр! – сказал я тишине. – Как холодно!

Я вернулся к дивану, быстро свернул постельное бельё, приподнял спальное место и убрал во внутренний отсек скомканный, весь помятый кулёк из одеяла и подушки. Затем натянул на себя штаны, рубашку, джемпер – и сразу стало намного теплее, а настроение постепенно улучшалось. Вот так встанешь с утра пораньше, вылезешь из‑под одеяла своей мягкой крепости, что охраняла тебя всю ночь, и почувствуешь себя ужасно слабым и уязвлённым, кажется, что любое дуновение может причинить вред. Руки сами скорее тянутся к твоей следующей, дневной твердыне. Пара штанин и рукавов, ты замираешь на секунду, чтобы насладиться моментом. Как же приятно снова ощутить тепло, уют и странное чувство защищённости, которое способна дарить самая обыкновенная одежда, она словно щит от внешнего мира, от всех его забот, страстей и тревог. В ней ты чувствуешь себя в безопасности, скрытым от посторонних глаз, это очередная деталь маскарадного костюма для выхода в свет на сцене будней.

Всё‑таки сколько радости могут приносить обычные вещи. Я понежился в ласкающих объятиях мягкого джемпера, потом поспешил в ванную, где смыл с себя последние следы ночного наваждения, гладко выбрился и снова почувствовал себя живым человеком. Ночной шум ослабил хватку, стал казаться каким‑то нереальным, потухшим следом в далёкой памяти, тревога прошла, а в голове окончательно прояснилось. До начала моего дежурства оставалось ещё куча времени, поэтому я решил неспешно попить крепкого кофе, чтобы разогнать все оставшиеся мысли о сладкой дрёме. Я разогрел электрический чайник, насыпал в огромную кружку три ложки своего любимого растворимого кофе, залил кипятком и прошёл с ним к столу посреди моей маленькой комнаты. Там я устроился поудобнее, провёл двумя пальцами по воздуху и в раскрывшемся окне Консоли выбрал пункт с красноречивой надписью: «ТВ». Раз у меня выдалось свободное время, нужно узнать, что интересного творится в нашей Системе. С этими мыслями я выбрал из списка новостной канал и в нетерпеливом ожидании начал медленно помешивать ложкой горячий напиток.

Несколько мгновений спустя экран Консоли потемнел, а затем вспыхнул пёстрой картинкой новостной студии. Перед моими глазами появилась сияющая улыбка молодой и очень красивой девушки с короткими волнистыми волосами и в деловом костюме. Она сидела за специальным закрытым столом, на котором красовалась надпись из четырёх больших букв: «КПСН», что, в свою очередь, расшифровывалось как «Канал Приятных Системных Новостей». Ради шутки некоторые люди любили сокращать последние два слова до «Канал Приятных СНов», что больше соответствовало действительности. Телевидению было запрещено показывать любой негатив, доносить плохие новости или любым способом огорчать жителей Системы. Каждая новость, телефильм или передача должны приносить только позитивные эмоции или в крайнем случае нейтральные. Любые попытки культивировать страх через СМИ жёстко пресекались. Нарушите это правило хоть раз – и к вам приедут Палачи, например я… или «Харон», что гораздо хуже, поверьте. Вот поэтому этот телеканал называли каналом приятных сновидений. Постоянная череда умиротворяющих новостей обычно клонила ко сну. Порой так скучно слышать раз за разом радостные известия. Но именно сейчас мне хотелось именно этого – умиротворения.

Девушка с экрана Консоли повисла в воздухе прямо напротив мрачной картины дождливого утра за моим окном. Она счастливо улыбалась, смотрела прямо на меня своими пустыми стеклянными глазами, источала такую фальшивую радость и безмятежность, что становилось невообразимо тошно от подобного лицемерия.

– …именно поэтому они решили посетить этот праздник, – торжествующе закончила девушка с экрана.

Похоже, я опоздал узнать очередную важную новость про детский утренник.

– А теперь к следующей новости…

В ожидании я сделал маленький глоток из чашки и чуть не обжёг губы, кофе был ещё слишком горячий.

– …сегодня на съезде совета директоров компании «С‑Транс», занимающейся проектированием и производством новых моделей автомобилей, было решено не снижать темпы разработки совершенно нового семейного автомобиля следующего поколения, а следовательно, не лишать рабочих мест своих сотрудников. И это несмотря на резкий спад спроса на автомобили и прочую дорогостоящую технику. Безусловно, такое не может не радовать простых рабочих, которые в последнее время были обеспокоены ситуацией на рынке передвижных средств. Как нам объяснил председатель совета директоров господин Рымский, текущий спад в первую очередь обусловлен сбоем в работе погодного модуля и вследствие этого некоторым ухудшением морального самочувствия наших граждан. Как только модуль будет исправлен, всё снова вернётся в привычное русло, заверил нас господин Рымский.

Я сделал глоток горячего, но уже терпимого кофе и подумал о том, кому вообще это может быть интересно. Половина фраз диктора неуловимо ускользали от меня, не оставляя в памяти ни следа, их смысл терялся где‑то в информационном шуме монотонного рассказа. Зато в голове целыми слоями заботливо укладывались нужные установки: все проблемы решены, все рады, все счастливы, и нас ждёт успех. Эта формула неизменно прослеживалась во всех новостных сводках, закрепляя в сознании несколько простых усыпляющих мыслей.

– …кстати, о погоде, – продолжала ведущая с не менее поддельной улыбкой и заинтересованностью. – Елена, что у нас за окном?

Камера повернулась к другой девушке, стоящей рядом на фоне огромной тучки, откуда появлялись схематичные капельки. Девушка была такой же искусственной, не живой: губы натужно вытянуты в улыбку, лицо неестественно блестит, а руки живут своей жизнью.

– Да, Оленька, хорошо, что спросили! – ответила Елена и смешно развела руками. – Вот только порадовать вас пока не могу: за окном всё тот же дождик, пасмурное небо и неприятный пронизывающий ветер. Несмотря на это, вчерашняя гроза сошла на нет, и дождь немного успокоился. Думаю, сейчас отличное время, чтобы выйти на улицу, подышать свежим воздухом и не бояться промокнуть.

Я заметил, как они панически пытаются выжать из любой новости хоть что‑то позитивное. Что же, это весьма похвально, вот только выглядит подобное уж слишком притворно.

– Ну что же это такое, Елена? – наигранно поморщилась ведущая. – Когда уже, наконец, мы снова увидим солнце?

– Скоро, Оленька, очень скоро. Наши доблестные Техники сражаются с этой проблемой не покладая рук. Они обещали, что скоро найдут причину неполадок и починят погодный модуль. Осталось потерпеть совсем немного!

– Что же, спасибо вам, Елена, за такие хорошие новости, ждём от вас ещё больше приятных известий.

Интонации последних слов ведущей выдавали плохо скрываемую обеспокоенность, похоже, она сама не очень верила в то, что говорит. Телеведущих можно понять: тяжело изо дня в день врать людям, уверять тех, что всё будет хорошо, стоит лишь немного потерпеть. К их великому сожалению, люди не настолько слепы и сами замечают, что ситуация в Системе выходит из‑под контроля, они давно перестали верить новостям.

– …и напоследок, – снова оживилась ведущая. – Главное управление технической поддержки граждан доносит до вашего сведения, что в последнее время участились случаи обращения граждан за технической помощью с жалобами на хроническую головную боль. Просим вас соблюдать спокойствие, скорее всего, это вызвано недостатком эндорфинов, гормона счастья, и причиной тому – затянувшаяся проблема с погодой, которая сильно влияет на настроение граждан. Если вы почувствовали себя неважно или страдаете от постоянных мигреней, просим вас немедленно сообщить об этом нашим Техникам. Мы обещаем вам своевременную и быструю помощь.

Картинка в окне Консоли резко сменилась, заиграла весёлая музыка, а по экрану поплыли изображения цветов всевозможных расцветок и счастливые лица людей.

– …Компания «Мэй Флауер», ведущий разработчик самых красивых цветов и декоративных растений, представляет вам новую коллекцию! – заверещал противненький голосок за кадром. – Эти прекрасные цветы уже сейчас могут стать вашими, просто коснитесь экрана – и вы сможете выбрать любые из нашей обширной коллекции. Розы, пиастры, георгины всех цветов и оттенков, никогда не завянут, никогда не перестанут радовать и всегда будут под рукой. Закажите прямо сейчас – и тогда вы получите невероятную скидку…

Я невольно поморщился. Никогда не любил рекламу, и это одна из главных причин, почему я перестал смотреть телевидение. Она слишком навязчивая, надоедливая и с явными попытками манипуляции сознанием. От понимания того, что кто‑то пытается заигрывать с моим разумом, всегда становилось невыносимо мерзко и разбирала злость. А тем временем картинка снова сменилась, на экране появился пожилой Техник с очень мудрым и умным взглядом, пронзающим до потаённых уголков души, и начал хорошо поставленным голосом и размеренным тактом усыплять мой разум.

– …Системная компания по обслуживанию чипов предлагает вам незамедлительно явиться в любой из наших офисов и сменить прошивку вашей Консоли на революционно новую! Это небывало увеличит ваши возможности по управлению своей жизнью! Вы только представьте…

На этих словах я резким движением пальцев смахнул окно Консоли. Оно подчинилось моей команде и незамедлительно растворилось в воздухе, унося с собой источник раздражения. Обхватив двумя руками горячую чашку и пронзая взглядом сумрачную тишину, время от времени делал небольшие глотки. Хм, интересно, довольно неожиданно было услышать новость про головную боль. Она явно несёт в себе слишком много негативного посыла. Как бы они ни старались её преподнести, новость всё равно оставляет некоторый тревожный осадок. Или грубо нарушен Основной Закон, или всё действительно настолько серьёзно, что они решились на такой шаг и начали призывать людей к спокойствию через выпуски новостей. Раньше такого себе не позволяли. Эх, сдаёт старушка Система, будем надеяться, наши Техники найдут причину неисправности.

Я допил кофе, размышляя обо всём услышанном, и чуть не уснул с открытыми глазами. Зыбкая почва реальности пошатнулась под моими ногами, я провалился глубоко в пучины собственных мыслей, в перипетии сознания, мир вокруг побледнел и унёсся вдаль. Но я вовремя очнулся, вспомнив о том, что уже пора выезжать за Кирой. Я мысленно взбодрился, сильно тряхнул головой, ввинчивая пошатнувшийся разум на место. Потом взял с подоконника свой новый, недавно приобретённый меч, закрепил его на поясе, спешно накинул куртку, сунул ноги в ботинки и выскочил из квартиры.

До Киры я добирался достаточно долго. Так как я не очень люблю водить автомобиль, то никогда не развиваю большую скорость, в отличие от моей напарницы‑лихача. Сложно сказать, в чём конкретно крылась причина моего поведения, возможно, в привычке контролировать каждый аспект своей жизни, всегда быть в курсе всего на свете, предугадывать и планировать каждый шаг. Когда машина набирает огромную скорость, когда дома, пешеходы, деревья мелькают перед глазами, становится очень неуютно и немного страшно. Кажется, что в любой момент машина выйдет из‑под контроля, потеряет управление, и я врежусь в ближайший столб. Всё, что уходит из‑под нашего контроля, пугает. Уж лучше буду добираться до места немного дольше, но я должен быть уверен, что ничего не произойдёт без моей воли, что поводок не ускользнёт из моих рук. Я люблю предсказуемость.

Когда я подъезжал к дому Киры, напарница уже стояла у обочины дороги. Она скрестила руки на груди и демонстративно мокла под открытым небом. Пускай вчерашний ливень сменился размеренной непогодой, а дождик превратился в неприятную морось и мелкой мошкарой бился в лицо, но его было достаточно, чтобы промокнуть. Тем более если находиться под ним достаточно долго. Увидев подъезжающий автомобиль, Кира артистично всплеснула руками и двинулась навстречу. Когда я остановился рядом с ней, она костяшками пальцев постучала в окно со стороны водителя. Я послушно опустил стекло и встретился с назидательным, укоряющим взглядом напарницы, с волос которой опять струились весёлые ручейки.

– Не прошло и года! – воскликнула Кира. – Ты что, хочешь, чтобы я заболела?

– Да я опоздал всего на пять минут! – возмущённо ответил я.

– Не на пять, а на семь! Я подумала, что ты опять проспал. Хотела уже опять идти к тебе пешком и в этот раз тихо придушить подушкой.

Кира помолчала немного, а после добавила:

– Ты сам поведёшь или так и будешь держать меня под дождём?

– А, да‑да, садись… – опомнился я и пересел на место пассажира.

С очень суровым и осуждающим взглядом Кира забралась внутрь, гневно посмотрела на меня, но потом молча перевела взгляд на дорогу, устало выдохнула и тронулась с места. Я вдруг почувствовал сильный укор вины. Невероятно больно было наблюдать, как капли скатывались с её волос и падали на обивку водительского кресла. Их оглушительный стук раздавался эхом по всей натянутой струне моей совести.

– Кир, ты прости‑и, если что, – жалобно протянул я. – Сегодня я даже проснулся пораньше и выехал вовремя, просто… ты же знаешь, как я не люблю водить этот автомобиль.

– Слушай, давай лучше я буду за тобой заезжать и отвозить вечером, а? – укоризненно спросила она. – Ну правда, зачем ты себя мучаешь и заставляешь других ждать? Пусть будет лишний крюк, зато всегда вовремя на дежурстве.

– Ты что, предлагаешь сдаться перед этой машиной? – Я хлопнул ладонями по приборной панели и позволил себе улыбнуться. – Ну уж нет, ни за что! Не волнуйся, я справлюсь, так даже интереснее!

– Вот ты чудной, ей‑богу! Тебе бы лучше… – Кира замолкла и внимательно всмотрелась в моё лицо, на время позабыв о дороге. – Стил, ты себя хорошо чувствуешь? Ты сегодня какой‑то бледный. Опять не спал? Снова ночные мучения?

– Да всё нормально, – отмахнулся я. – Ты же знаешь, мне не привыкать. Я с этим «бессонием» уже подружился, оно как родное стало.

– По тебе не скажешь, ты словно приведение увидел.

– Можно и так сказать…

– Что, правда приведение увидел? – перебила меня Кира, довольно хрюкнув под нос.

– Да подожди ты, – обиделся я. – Вот знаешь, уже и желание рассказывать пропало.

– Давай‑давай, выкладывай, чего надулся?

– Ладно. В общем, сегодня ночью мне действительно плохо спалось. Если раньше меня просто мучило это «бессоние», Тьма, о которой я тебе рассказывал, то это можно терпеть, я даже научился с этим жить, но вот сегодня… Сегодня появился какой‑то странный шум.

– В каком смысле шум? Шум в ушах, глюки, что ли?

– Скорее шум в голове. Такой, знаешь, далёкий, призрачный, пугающий, как будто нахожусь за стеной от водопада. И он нарастал, нарастал… и бум!

– Бум?

– Я проснулся весь в поту. Не знаю, что это, но раньше никаких звуков не было, вообще, только тишина.

– Да‑а‑а, дела! Стил, в который раз прошу, послушай моего совета, обратись к Техникам, это же ненормально. Я боюсь, что твой недуг стал прогрессировать. Пусть ещё раз проведут обследование.

– Нет, хватит, не люблю я этих мозгоправов. Само всё починится со временем. В следующий раз я к ним попаду только вперёд ногами.

– Такими темпами ты быстро туда попадёшь…

Наступило минутное молчание. Кира вырулила на шоссе к центру города и прибавила скорости.

– Слушай, Стил, забыла спросить: как у тебя вчера всё прошло? Пенсионер не очень прыткий оказался? Не сопротивлялся?

– Нет, всё нормально.

– А чип извлёк?

– Конечно, извлёк, Кир, что за вопросы?

– Покажешь?

– Чего на него смотреть? Чип как чип. Ты что, мне не доверяешь? Сказал же, всё сделал! Вот, если так хочешь, смотри! – Я гневно посмотрел на Киру, извлёк из кармана джинсов маленький квадратный чип и продемонстрировал его напарнице, а затем снова убрал из виду. – Довольна?

– Стил, ты чего какой злой с утра? При чём тут доверяю или нет? У меня даже в мыслях не было ничего крамольного, я лишь хотела посмотреть его содержимое. Вдруг это очередной Кукловод. У нас ведь задание, помнишь? Что ты так взъелся?

Я промолчал, отвернулся к окну и стал наблюдать за пролетающими мимо столбами. Я знал, что обманывал свою напарницу, всю службу Стражей, Систему и самого себя, это разъедало меня изнутри, принося невыносимые муки совести. Чип неприятно оттягивал карман, выжигал на мне клеймо, каждым мгновением своего существования укоряя меня в предательстве. Я нервничал и не находил себе места всё утро. Возможно, этот шум лишь отзвук из глубины, ужасный треск от ломающихся добродетели и моих принципов. Прости меня, Кира, ты не должна видеть это падение и следовать за мной. Мне ужасно захотелось повернуться и извиниться перед напарницей, но я не смог пересилить себя и молча продолжил разглядывать дорогу сквозь своё отражение на стекле.

* * *

К башне Стражей мы прибыли за пятнадцать минут до начала службы. К этому времени я успел остыть, извиниться перед Кирой и даже перекинуться с ней парой полушутливых фраз, чтобы разрядить атмосферу и официально закрепить перемирие. Первое время она всё равно пыталась язвить, подтрунивать и всячески выражала несогласие с моим поведением, но потом тоже остыла и успокоилась. В раскрытые перед нами двери мы снова вошли уже лучшими друзьями и вместе направились к нашей старой знакомой.

– Марина, доброе утро! – отчеканил я, как только подошёл к её столу. – Какие новости? Конец света ещё не наступил?

Девушка в привычной для себя манере строго посмотрела поверх очков, отложила в сторону деловые бумаги и несколько секунд просто буравила меня недовольным взглядом.

– Доброе утро, Стил, – сухо ответила она. – С вчерашнего дня не многое поменялось: паника, аврал, Хранитель устраивает разнос в отделах, мечет громы и молнии на головы неугодных. Для кого‑то это, может, действительно конец света… – Последние слова Марина произнесла очень протяжно и медленно, переводя взгляд на горделивую Киру.

А та в свою очередь сделала очень надменное выражение лица и, тихо хмыкнув под нос, отвернулась в сторону.

– Я тебя там подожду, – не оборачиваясь, негромко произнесла Кира и двинулась к лифту.

– Или ты про что‑то конкретное спрашивал? – закончила Марина свою мысль, провожая строгим и холодным взглядом мою напарницу.

– Нет, я просто хотел поздороваться. – Я пожал плечами. – Плотников здесь? Мне надо отдать ему чип.

– Да, он у себя в кабинете в отделе Техников… ты про чип Шолохова?

Я с удивлением посмотрел на Марину.

– Он с утра интересовался этим чипом, – уточнила она, поймав мой взгляд.

– Хм, интересно. Ладно, до встречи. – Не дождавшись ответа, я в задумчивости побрёл к лифтам.

Меня не покидало смутное беспокойство. Откуда у всех такой живой интерес именно к этому чипу? Что в нём особенного? Чип вчерашнего бродяги его заинтересовал намного меньше. У меня закралось подозрение, что это непосредственно связано с богатым прошлым Шолохова, но откуда такое оживление? Его чип был полностью очищен, когда его лишали звания Стража. Похоже, что моя авантюра с каждой минутой становилась всё опаснее и ближе к провалу. Если мой обман вскроется, то пострадаю не только я, это тенью ляжет на всю службу Стражей.

– Думаю, что после такого природного душа мне непременно нужно посетить обычный, а то очень неуютно себя чувствую, – сказала Кира, как только двери лифта закрылись перед нашими лицами и он тронулся с места.

Затем она облегчённо выдохнула и внимательно посмотрела на меня.

– Стил, а ты чего такой напряжённый, случилось чего?

– Что? Да нет, всё нормально, не волнуйся. Ты иди в душевую, а я пока поднимусь к Плотникову, отдам ему чип и вернусь.

– Точно всё нормально? – Кира внимательно и укоризненно прищурилась. – Ты смотри у меня! Всё утро сам не свой. Ты давай не задерживайся там, я быстро. Потом поедем, найдём новую кофейню, я ужас как хочу горячего кофе… я так продрогла, пока тебя ждала. В общем, буду ждать тебя на первом… хм, в машине подожду…

На этих словах лифт остановился на двадцатом этаже, Кира стремглав выскочила из кабины и скрылась за ближайшей дверью. Я посмотрел ей вслед и нажал кнопку с цифрой «25». Двери грозно сомкнулись. Всё же интересно, что там случилось у Киры с Мариной, почему у них земля горит под ногами, когда они находятся в одном помещении? Я усмехнулся. Да уж, женщины…

Начиная с двадцать пятого этажа и выше, располагались самые секретные и важные помещения во всей башне. В основном это были исследовательские отделы, главные блоки управления Системой, банки данных и прочие жизненно важные для существования всего нашего мира этажи. Что конкретно там находилось и как выглядело, мы знали только понаслышке из бесчисленного количества сплетен, наполнявших первые этажи этой башни. Доступ в закрытые отделы имели только Техники и Хранители, даже Палачи оказались не так всесильны, как я считал вначале. Несмотря на то, что Палачи причислялись к высшим Стражам и теоретически обладали доступом на любой этаж, на практике нам разрешалось подниматься выше только по очень важным причинам или с разрешения Стражей более высокого уровня. Даже сейчас, когда нам велели сдавать изъятые чипы напрямую старшему Технику, наше присутствие на двадцать пятом этаже радовало не многих. Там не разрешено находиться слишком долго и шататься по коридорам, для нас открыта всего одна дорога – до кабинета Плотникова и обратно.

При всей сочности запретного плода я никогда не любил бывать на этом этаже, ведь именно здесь я начинал ощущать свою невероятную ничтожность перед более грандиозными шестерёнками, вращающими весь механизм Системы. Там, за стенами башни, или на первых её этажах я был всем: королём, главой, непререкаемым авторитетом и страхом в чужих глазах. Меня почитали, меня боялись, мне позволяли ощущать себя на гребне волны, видеть свою великую ценность для города, главенствующую роль в установлении порядка и достижения нашей общей мечты. А здесь? Кем я был здесь? Никем. Я ощущал себя брошенным ребёнком в огромном зале супермаркета, где каждый взрослый намеревался оттолкнуть, напугать, испепелить презрительным взглядом. Сладкий сон, где меня повсеместно окружали подобострастные лизоблюды и услужливые знакомые, сменился отрезвляющей реальностью, где я сам стал придворным лакеем, который вынужден склонять голову и стыдливо уводить глаза перед своим новоявленным господином.

Лифт остановился, приветливо раскрыл двери, и я шагнул в ослепляющий свет, исходивший из проёма. Это был центр исследований и разработок, а если быть точнее, то только первый из множества этажей. Здесь на самом деле не проводили никаких исследований, скорее это был бюрократический этаж, где заседали высокие чины из стана Техников, собирались совещания и случались жаркие дискуссии о будущем устройстве Системы. Он был переполнен людьми, которые бесконечно сновали по коридорам, сверкая своими ярко‑белыми хлопковыми халатами, небрежно наброшенными поверх обычной одежды. Тут и там с выпученными от чудовищного напряжения глазами пробегали Техники. Кто‑то рядом со мной выронил из рук кипу документов, а неподалёку один пожилой Техник очень громко и яростно отчитывал молодого, пока тот, печально склонив голову, смотрел себе под ноги. Все были заняты своими делами и в своём рабочем гуле очень напоминали огромный муравейник, где у каждого своя, чётко отведённая роль.

Хоть он и походил на технический этаж, где восстанавливают Стражей, но всё равно лишь бледная тень того, что предстало передо мной. Ослепительно белый пол, стены из каких‑то светлых пупырчатых пластин и яркий, безудержно яркий свет, который равномерно разливался по всему потолку, превращаясь в безграничное море света над головой. После полутёмной кабинки лифта местное освещение больно ударило по глазам и заставило отшатнуться. Немного зажмурившись и прикрывая глаза рукой, я двинулся туда, где по памяти должен находиться кабинет Плотникова. Всё это великолепие, проплывающее мимо меня, смахивало на необычайно фантастическую картину, где разом смешались образы далёких миров, космических путешествий и яркая канонада бластерных залпов. Нужно отдать должное дизайнерам этого отдела: как бы я ни любил здесь бывать, всё же каждый поход для меня как экскурсия в музей. Нет, даже не так – как кратковременный визит в иной мир, ослепительный и яркий в своей зачаровывающей необыкновенности.

В это время мимо меня проносились мужчины и женщины в белых халатах, с важными лицами и безразличными взглядами, а также с полной отрешённостью от всего, что происходило вокруг них. В этом местные Техники мало чем отличались от своих коллег с других этажей.

Справа от меня появился большой совещательный зал, отгороженный от центрального прохода прозрачной стеной из толстого и прочного стекла. Сквозь него можно было разглядеть длинные ряды кресел с множеством людей в белых халатах. Они внимательно и с упоением слушали пожилого Техника в огромных роговых очках, ходившего между рядами и яростно размахивающего руками. К сожалению, стекло, отгораживающее меня от этого помещения, оказалось также звуконепроницаемым, и мне не удалось узнать, что же такого интересного рассказывал опытный Техник, что слушатели сидели раскрыв рты, иногда делая быстрые пометки у себя в блокнотах.

Минув совещательный зал и пару комнат поменьше, я оказался у закрытой двери с красивой большой табличкой: «Старший Техник отдела исследований и разработок», а ниже ещё одной, уже чуть меньше: «Константин Константинович Плотников». Я постоял немного, разглядывая буквы и собираясь с мыслями, затем негромко постучал в дверь и, как полагается, не дождавшись ответа, сразу же вошёл.

– Костя, привет, можно войти? – осторожно спросил я, стоя у порога.

– Да, Стил, конечно, входите, – воодушевлённо отозвался Плотников.

Кабинет старшего Техника был широким, просторным и очень хорошо освещённым, но при этом каким‑то необычайно пустым и скучным. Вот одинокий стул у стены, совершенно непонятно для кого и зачем он тут поставлен, вот в углу ютится небольшой металлический шкаф с документами, а на нём небрежно навалены стопки книг. Рядом с ним прямо на полу стояло какое‑то необычное растение в огромном горшке. Оно торчало в разные стороны большими лопухами листов и выглядело среди белоснежной роскоши стен и общей отделки крайне нелепо. Одна стена кабинета, как и у множества других пограничных помещений нашей башни, была прозрачной и отображала широкую панораму города с великолепием окружающих небоскрёбов. В дальнем углу виднелся красивый офисный стол, заваленный кучей непонятных бумаг, стопок книг и дел с кожаным переплётом обложек. Неподалёку стояла большая доска на длинных тонких ножках, вся исписанная непонятными длинными формулами и различными вычислениями. Несмотря на всё устройство нашего мира, находящегося под всесильной, властной пятой Консоли, призванной облегчить наши жизни, большинство людей и даже сами Техники предпочитали пользоваться старыми методами ведения дел. Бумажные книги, документы, подобные доски, исписанные от руки ярким маркером, можно было встретить повсеместно в нашей башне и за её пределами.

За столом, на высоком представительном кресле из чёрной лощёной кожи восседал мой старый знакомый, старший Техник отдела исследований, а также по совместительству руководитель отдела чипования – Плотников. Ещё вчера выступавший за кафедрой скромный и немного застенчивый юноша, что так усердно перебирал бумажки и рассказывал нам об опасностях, подстерегающих нас в тёмных уголках Системы, куда‑то бесследно исчез. Сейчас передо мной предстал строгого вида мужчина, хотя и очень молодой, с небрежно взъерошенными волосами, но с очень серьёзным и деловым выражением лица. Он сидел за столом, хмурился, неодобрительно качал головой, периодически цокая языком, и смотрел на полупрозрачный экран стационарной Консоли, парящий перед его глазами. Экран освещал всё вокруг тусклым оранжевым светом и походил на летающий прямоугольный кусок полупрозрачного стекла. Разумеется, информация отображалась на нём только с одной стороны, и я не смог понять, что вызвало у старшего Техника такое неодобрение.

– Вы принесли мне Шолохова? – строго спросил Плотников, отрывая на секунду свой взгляд от экрана.

Какой же у него холодный и пронзительный взгляд, очень уверенный, хлёсткий и командирский. Куда подевался тот бедный и потерянный юноша с совещания? Сейчас на меня смотрела настоящая акула, она пожирала меня глазами, надменной и пугающей энергией заставляла моё сердце сжиматься. Это была его епархия, его мир, с его собственными правилами. Я здесь всего лишь гость, я здесь никто… Кого или чего я боюсь? Может, это вовсе не из‑за мальчишки, упивающегося властью, а из‑за моего вчерашнего поступка? Это же всего‑навсего зазнавшийся юнец, рано получивший свой пост, огромную силу повелевать умами людей и менять наш мир. Такая власть налагает большую ответственность, под которой неокрепшие умы и души ломаются, как щепки, превращаясь в огромные рвы с острыми кольями, в которые падают все, кто встаёт на их пути. Он слишком многое о себе возомнил, кто он вообще такой? В такие годы – и уже старший Техник…

– Стил, ау, вы слышите меня? Вы принесли Шолохова?

Он же просто ребёнок. Эти мысли никогда не давали мне покоя.

– Да‑да, Костя, принёс, сейчас… – Я покопался у себя в карманах, вытащил чип и передал его Плотникову.

– Стил, что с вами? Вы сегодня сам не свой.

– Я плохо сплю в последнее время, кошмары… хотя неважно, – отмахнулся я и почувствовал, что начинаю нервничать.

Плотников внимательно посмотрел на меня, а затем повертел в руках чип.

– Старик сопротивлялся?

– Нет, наоборот, сам просил его отключить.

Я решил начать наш диалог с правды, это должно меня немного успокоить и унять лёгкий мандраж. Боже, какой пронизывающий взгляд…

– Сам? Вот как, интересно. – Плотников скривился и в недоумении почесал свою щёку.

– А почему такой повышенный интерес к этому Отступнику, позволь узнать? – осмелился я спросить. – С самого утра только и разговоры, что о Шолохове. Все спрашивают, интересуются. Что в нём такого особенного? Старик и старик…

– А вы разве не знаете? Ах да, откуда…

Плотников встал из‑за стола, подошёл к окну, заложил руки за спину и стал смотреть куда‑то вдаль.

– Шолохов Дмитрий Иванович, семьдесят два года, волосы русые, глаза карие, рост сто семьдесят пять сантиметров, вес восемьдесят килограмм… – Старший Техник остановился, оглянулся посмотреть на меня и, убедившись, что я внимательно слушаю, обратно отвернулся к окну. – В двадцать три года с отличием закончил подготовку в школе Стражей. Провёл долгую и плодотворную службу в рядах Стражей: сотни отключений, множество спецопераций, десятки наград, включая звание Героя Системы… трижды! Любимец Верховного Стража, несколько раз выдвигался на пост Хранителя, и каждый раз отказывался лично.

Плотников замолчал, задумчиво посмотрел в окно и, кажется, перестал дышать.

– И что случилось? – осторожно спросил я.

– А что случилось? – Старший Техник повернулся ко мне вполоборота. – Он постарел. Да, Стил, люди стареют, даже здесь… даже здесь… Ушёл на заслуженный отдых. Его чип был очищен, проведена повторная процедура Отречения…

Тут он осёкся и понял, что сболтнул лишнего, но было уже поздно.

– Повторная? – возмутился я.

– А что такого? – начал оправдываться Плотников. – Д‑да, повторная! А ты чего хотел? Служба такая, не можем же мы отпускать человека с секретной информацией в голове. Да не бойся ты, в восьмидесяти процентах случаев Палачи всё равно не доживают до старости, а те, кто доживают, потом не жалуются. Ничего особо страшного мы не делаем. Просим лишь отречься от груза прошлого и подробностей оперативной службы, да и только!

Стоило Плотникову на минуту почувствовать своё уязвлённое положение, ощутить себя виноватым и начать оправдываться, как в его глазах снова мелькнула та юношеская неуверенность, всё ещё властвующая в глубине его неокрепшей психики. Заметив это, я сразу осмелел, почувствовал почву под ногами и уверенно расправил грудь, перехватывая инициативу в этой властной игре.

– Да уж, Костя, успокоил, спасибо тебе огромное, – язвительно ответил я. – Мне и одного раза хватило, теперь спать не могу, как нормальные люди. Теперь буду очень надеяться, что меня пристрелят в ближайшей же заварушке. Ты лучше поясни, для чего мне всё это рассказывал? Ну, про Шолохова?

– Ага, Шолохов, так вот, смотри… – У Плотникова так восторженно, по‑детски загорелись глаза, он подошёл ко мне и начал размахивать в воздухе руками, придавая больший вес своим словам, и даже не заметил, как окончательно перешёл на ты. – Даже не так, представь себе картину: бывший Страж, идеальная репутация, биография, вся его жизнь – один сплошной геройский поступок. Он был кумиром всех Стражей, все хотели равняться на него. Вот, представь себе героя без единого чёрного пятна в послужном списке! Представил?

– Допустим…

– И тут хоп! – Плотников раззадорился и хлопнул одной рукой об другую. – Срывается на старости лет, нарушает Основной закон Системы и приговаривается к отключению. С чего вдруг? Тебе это ничего не напоминает?

– К чему ты клонишь?

– Ну как же, моя теория, помнишь? О Кукловодах?

– Ты считаешь, что в Шолохова вселился этот, как его, Кукловод? – Я даже немного испугался, что вдруг это правда, а я помог ему.

– Не просто считаю, я в этом уверен, Стил! Смотри сам, всё совпадает! Безупречная репутация, никаких причин для отступничества, счастливая размеренная жизнь – и вдру‑у‑уг…

Плотников снова развёл руки по сторонам, чтобы произвести хлопок.

– Хоп? – с издевательской ухмылкой спросил я.

– Д‑да, хоп… – Старший Техник опустил руки и помрачнел.

Плотников резко сменился в лице и напыщенно сдвинул брови, придавая себе былую серьёзность. Он одёрнул мятый халат, прошёл на своё рабочее место и плюхнулся в кресло.

– В общем, я считаю, что моя теория верна. Кукловоды начинают подбираться к башне и её обитателям. Думаю, это была пробная проверка их сил, они явно замышляют проникновение в одного из сотрудников башни. – Плотников вновь заговорил холодным серьёзным тоном, после чего задумался.

– Костя, а что он совершил‑то такого?

– А? Кто? Шолохов? Не знаю. Так как в прошлом это Страж высокого уровня, то его дело быстро засекретили… даже от меня. Похоже, что в это дело вмешался сам Верховный Страж. А вот чип, к сожалению, нам уже ничего не скажет. – Плотников покрутил чип в руках и расстроенно бросил его обратно на стол.

– Тогда к чему была спешка и суета вокруг этого чипа, если из него всё равно ничего не извлечь?

– А вдруг? Я покопаюсь, посмотрю… надо ещё Хранителю доложить и предупредить о моих догадках.

– Ты бы поосторожнее с догадками, Константин, не стоит раньше времени панику наводить. Так недолго параноиком стать и начать во всех видеть скрытых Кукловодов.

Я нервно усмехнулся, но Плотников не обратил на это внимания, он уже вовсю погрузился в собственные мысли.

– Ладно, пойду я, на службу пора возвращаться. – Только я повернулся к двери и хотел выйти из кабинета, как меня осенило. Я хлопнул рукой по карману куртки, ощутил под ладонью информационный куб, позаимствованный накануне у Макса, и снова повернулся к Плотникову: – Кстати, Костя, я тут…

Я замолчал на полуслове, затаил дыхание, а мысли раскрыли мне ужасающие грани будущего.

– Да‑да? – заинтересовался Плотников.

Если я расскажу сейчас о «Белом шуме», если отдам этот куб Константину, то буду вынужден писать объяснительную о том, где я взял запретную вещь, у кого и почему. Как же я раньше не догадался, ведь это верная смерть для Макса, я собственными руками чуть не отдал паренька на растерзание другим Палачам. Нужно просто уничтожить куб – и всё. Но он связан с Кукольником и может быть единственной ниточкой в этом деле. Что же делать?

– Стил, ты чего?

Нет, пока оставлю куб у себя. Потом решу, как быть.

– А? Нет, ничего. Извини, Костя, обознался.

– Сти‑и‑ил? – требовательно и протяжно произнёс Плотников.

– Нет‑нет, я правда обознался. Что‑то в последнее время совсем не сплю, меня в мыслях иногда штормит. Ничего страшного, бывает, – отвертелся я. И поспешил выскочить из кабинета под недоумевающие взгляды старшего Техника.

* * *

Когда я вышел из широких дверей башни Стражей, Кира уже сидела за рулём нашего автомобиля и нервно постукивала пальцами по рулю. Завидев меня, она развела руки в стороны и сделала крайне раздражённое выражение лица. Издали ощущая жар её негодования, я быстро потрусил к машине, морщась от неприятного моросящего дождика, летящего мне навстречу. Добравшись до цели, я поспешил залезть на своё привычное место рядом с напарницей.

– Что тебя ждать‑то вечно приходится? Ты как барышня, ей‑богу! – возмущённо вспылила она.

– Ты что‑то быстро, – печально посетовал я в ответ.

– Это не я быстро, это ты застрял у Плотникова. Ну что, голубки, намиловались? Чип отдал? Можем, наконец, ехать? Кофе хочу уже, умираю! Похоже, у меня развилась зависимость.

– Что‑то ты сегодня особенно грубая.

– Ха, и он мне будет говорить про грубость, а сам на меня наехал с утра пораньше! Ладно, забудь… держись крепче, давай найдём себе новое кафе. В наше привычное, как ты помнишь, теперь путь заказан.

Кира вдавила педаль газа в пол, и машина взвыла, задрожала от нетерпения и резко сорвалась с места, силой прижав меня к спинке сидения.

– Итак, что сказал Плотников, откуда такой интерес к твоему вчерашнему старику?

– Он сказал, что Шолохов был Стражем, – продолжил я утреннюю традицию говорить правду.

– Ого! – Напарница аж подпрыгнула на месте и вильнула машиной на дороге.

– Эй, осторожнее, Кир… ага, говорит, герой, бывший Палач, известная личность.

– Известная? – заинтересовалась Кира. – Хм, а как его звали во время службы, не сказал? Что‑то я не припоминаю героев в ближайшем прошлом.

– А как же мы? – усмехнулся я, но, не встретив одобрения, виновато развёл руками. – Нет, не сказал, говорит, секретная информация.

– Тогда за что ты его… за что его приказали отключить?

– Да не знаю я ничего, Кир, всё засекретили, видимо, важной был шишкой.

– Ну дела! Кажется, я понимаю, откуда такой интерес. Наверняка Плотников разглядел тут влияние Кукольника? Кукловод?

– Угу…

– Костя доиграется когда‑нибудь. Что‑то я не очень верю во все эти штуки. Сплошная мистика, да и только. Стил, так ты хочешь сказать, что бывший знаменитый Палач во всей Системе, матёрый вояка, сдался тебе без боя?

– Более того, он сам умолял его отключить.

Кира хмыкнула и задумалась, глядя на дорогу.

– Нет, что‑то в этой истории совсем нечисто. У меня плохое предчувствие, Стил. Такой человек, с таким прошлым – и превратился в Отступника, да ещё эта секретность. Уж не знаю, кто там в него вселился, но мне это явно не нравится. Впрочем, отключил и ладно, спокойнее спать будем, да, Стил?

Я промолчал и отвернулся к окну, размышляя о Шолохове. Что же с ним произошло? Зря я его оставил там одного в таком состоянии. Правильно ли я поступил, сохранив ему жизнь? Слишком уж много шумихи поднялось вокруг его личности. Если вскроется, что он жив, это будет катастрофа. Хотя теперь, без чипа, он не более чем безликий Призрак.

– Стил? Как тебе «Шадэ»?

– Что? – не расслышал я, возвращаясь из шума мыслей.

– «Шадэ», кафе такое, вот здесь, неподалёку. – Кира указала пальцем куда‑то немного правее нас. – Я слышала, там кормят хорошо и кофе отличный, айда туда?

– Не знаю, мне всё равно, – отрешённо изрёк я.

Мне действительно было всё равно, на душе стало особенно гадко от самого себя.

– Тогда решено!

Кира прибавила скорости, свернула на ближайшем повороте направо и через несколько секунд остановилась у невысокого неприметного здания, на первом этаже которого располагалось то самое кафе. Оно очень странно и непривычно контрастировало с остальной частью здания, сбивало с толку из‑за резкого перехода от серого камня к буйству красок роскошной жизни. Чёткие и прямые линии дома превращались в красивые цветастые и витиеватые узоры, в мраморные стены, отдающие приятным желтоватым оттенком. Весь фасад утопал в тёплых тонах и орнаментах, а по краям виднелись декоративные пилястры, изображающие античные колонны. Посреди всего этого великолепного воплощения нездоровых идей безымянного художника располагалась широкая железная дверь из сплетённых между собой в симпатичный узор железных прутьев, между которыми светились полупрозрачные желтоватые стёкла всевозможных форм и фактур. Когда мы вышли из машины, я даже присвистнул от удивления и, не страшась дождя, пытался осмотреть такое чудо архитектурной мысли.

– Это кафе? – громко спросил я.

На улице оказалось так людно и шумно, что мне приходилось буквально кричать, хотя Кира находилась всего в метре от меня по другую сторону автомобиля.

– Да, а что? – крикнула в ответ напарница.

– Это ресторан какой‑то, а не кафе! Ты поскромнее ничего не могла найти?

Только Кира открыла рот, чтобы что‑то возразить, как из открытых дверей нашего автомобиля послышались знакомый писк Консоли и привычный металлический голос.

– Отряд «Феникс», это Башня. Приём.

Кира посмотрела на меня с пронзительной болью в глазах, а потом на большую вывеску над входом в кафе с красивой надписью: «Шадэ».

– Может, ну их к чёрту, а, Стил? Достали, слов нет, всегда не вовремя. Только я собралась расслабиться за чашкой кофе, нервы успокоить…

– Отряд «Феникс», это Башня. Ответьте, приём! – настойчиво повторил оператор.

– Долг зовёт, – улыбнулся я.

Странно, но я был рад этому вызову. Чем‑то мне не понравилось это кафе: то ли своей вычурностью и излишне кичливым видом, то ли из‑за того, что я на дух не переносил подобные заведения и всегда старался обходить их стороной. Это место уже на входе предостерегало незадачливых путников о том, что желает видеть в качестве посетителей особенных жителей Системы, тех, кто не обременён каждодневным подсчётом оставшихся средств, никогда не заглядывает на цены меню и оставляет щедрые чаевые как снисходительный жест перед обречёнными людьми. Почему только Кира выбрала именно это заведение? Мы безгранично далеки от подобных цен и такого общества. Помню, как был непомерно рад тому, что нашёл то старое кафе с уютной обстановкой и приятной хозяйкой, где люди не боялись быть самими собой и не смотрели хищными, пренебрежительными взглядами за соседний столик, оценивая конкурентов на дороге жизни.

– Башня, это «Феникс», что случилось? – отозвался я, как только уселся обратно на своё место.

Кира, наоборот, решила остаться на улице, всем своим видом демонстрируя, что её тянет в другую сторону. Она наклонилась и немного заглянула в салон, чтобы расслышать приказы из башни Стражей, но при этом скорчила такое недовольное лицо, что я чуть не рассмеялся.

– «Феникс», в вашу сторону по улице Светлой движется автомобиль Отступников класса СА‑Спорт, модель «Спорт‑2», красного цвета. Отступники вооружены и очень опасны, требуется немедленно их остановить и ликвидировать угрозу. Отряды «Харон» и «Зета» прибудут, как только смогут, они извещены об угрозе. Повторяю, задача особой важности, Отступников нужно остановить немедленно, они несут угрозу Системе первой степени. Отбой!

Первой степени, надо же, давно такого не было. Что же они такого натворили? Я выбрался из автомобиля и уставился на напарницу.

– А это какая улица? – спросил я.

– Это как раз начало Светлой, – печально ответила Кира.

– Что будем делать?

– А у нас есть выбор? Ловить будем наших гонщиков. Что же ещё?

– По крайней мере, такую машину мы точно не пропустим, – улыбнулся я и попытался поддержать Киру: – Что там сказали? «Спорт‑2»? Не хилая машинка, причём в нашей Системе большая редкость, она очень дорогая. Странно, что Отступники выбрали такой приметный автомобиль.

– Приметный или нет, зато очень быстры‑ы‑ый… – протяжно закончила фразу Кира, провожая взглядом, пролетающий мимо нас спортивный автомобиль красного цвета.

Я тоже проследил за ним взглядом, потом встретился глазами с Кирой. Пару секунд мы обменивались паническими мыслями и потом, не сговариваясь, молниеносно запрыгнули внутрь машины.

– О чёрт! – закричал я. – Это они! Быстрее за ними! Быстрее!

Машина рванула с места, развернулась на середине дороги и устремилась вслед за красным пятном, которое уже растворялось где‑то далеко впереди.

– Гони, гони, упустим же! – кричал я.

– Меньше ворон надо было считать, – бросила в ответ Кира.

– Прибавь газу!

– Куда прибавлять? Мы на пределе, а у них спортивный автомобиль, да ещё высшего класса, нам не догнать!

– Но они же уйдут! – от досады вскрикнул я. – Включай спортивный режим!

– Что?! – возмутилась Кира. – Ты с ума сошёл? Нам запретили лишний раз применять Создание, а ты ещё хочешь воспользоваться трансформацией средь бела дня, перед людьми? Да Хранитель нас живьём съест после такого!

– Он нас съест, если мы их упустим! Что нам терять?

Я сам потянулся к пластине, которая включала Консоль автомобиля, провёл двумя пальцами, и передо мной над приборной панелью сразу же раскрылось небольшое полупрозрачное окно. Я нашёл в предлагаемом меню пункт «Трансформация» и нажал на него. Экран сменился, и теперь на нём отображался всего один вариант выбора – строчка с надписью: «Спортивный режим». Поёрзав на месте и затаив дыхание, я активировал строку. Всё‑таки к такому сложно привыкнуть.

Консоль слабо пискнула, моргнула экраном, и на нём высветилась надпись: «Внимание! Активирован спортивный режим. Для вашей безопасности рекомендуется покинуть автомобиль, пока процесс трансформации не будет завершён, иначе сохранность жизни пассажиров не гарантируется!» За всё время работы нам всего пару раз приходилось прибегать к подобным мерам, да и то больше для развлечения, чем по служебной необходимости, и каждый раз с глупой самоотверженностью мы надеялись, что подобные предупреждения писаны не для нас.

Спустя несколько секунд внизу экрана появилась ещё одна надпись большими красными буквами: «Трансформация будет запущена через 5… 4… 3… 2… 1». Счётчик замер на единице, потом экран снова моргнул и пропал. На миг нам показалось, что наступила полная тишина, даже шум мотора стал совсем беззвучным, едва различимым. Затем раздался сдавленный приглушённый хлопок, воздух вокруг машины всколыхнулся, пошёл волнами и задрожал от нетерпения. Колебания возмущённого пространства проходили сквозь нас, заставляя все внутренности качаться в такт, вызывая весьма неприятные ощущения.

Тишину нарушил резкий, неприятный скрежет металла, он давил на уши, исходил со всех сторон. Крыша автомобиля просела, подпорки начали ломаться, всё вокруг сжималось, как под давлением. Складывалось впечатление, что машина попала под пресс и скоро нас окончательно раздавит. Кресла немного опустились, изменили наклон, а крыша над головой продолжала опускаться. Автомобиль жёстко просел над дорогой, уменьшая просвет до предела, а колёса надулись и расширились. Мы с Кирой настороженно переглянулись, как раз в тот момент, когда в её руках руль рассыпался на мелкие частицы, осыпался сквозь пальцы и растворился в воздухе. Вслед ему из воздуха нарисовался новый, чуть меньше размером и с резиновой оплёткой красного цвета по бокам. Невидимое давление прекратилось, на капоте прорезался и выскочил большой воздухозаборник, а на багажнике возникло широкое антикрыло. После чего автомобиль ещё сильнее прижало к дороге. В салоне снова повисла аномальная тишина.

– Никак к этому не привыкну, – пискнул я, когда выдалась секунда, чтобы вздохнуть спокойно.

Внутри приборной панели что‑то громко щёлкнуло, машина взревела грозным рыком намного громче прежнего, двигатель набрал максимальные обороты, и автомобиль резко дёрнулся, быстро набирая скорость. Кира вцепилась в руль и отчаянно крутила его, умело лавируя между бурным потоком, но было заметно, что это давалось ей нелегко. Машины пролетали мимо на огромной скорости, сливаясь в один длинный размазанный штрих на картине, безликие пятна, среди которых уже не различить мелких деталей и даже модель. Они просто проносились мимо, один за другим, с громким хлопком разрывая встречный поток воздуха. Мы сидели, вжавшись в кресла, и боялись пошевелиться, только Кира по‑прежнему молчаливо крутила руль и сосредоточилась на дороге, чтобы не потерять контроль над автомобилем.

– К такому даже я привыкнуть не могу, – наконец сказала она.

– О, тут ещё кнопка «Турбо» появилась… давай нажмём? – пошутил я и потянулся к ней пальцем.

– Я тебе нажму! – закричала напарница и попыталась ударить по моей руке.

– Эх, далеко ушли, не догоним всё равно… – уже с досадой произнёс я и стал озираться по сторонам, пытаясь понять, где мы и что нам делать. – Слушай, а это ведь Луговая улица?

– Угу, – ответила Кира, не отвлекаясь от дороги.

И тут меня настигла такая очевидная догадка, что я даже подскочил в кресле.

– Сворачивай! – закричал я.

– Что?!

– Я знаю, куда они едут, сворачивай направо, сейчас поворот будет!

– Ты о чём? Какой поворот? Здесь нет поворотов.

– Вот сейчас будет проулок, за тем высоким зданием…

– Стил, ты чего удумал? Упустим же!

– Вот, сейчас, сворачивай! Ну же! – я уже начал хвататься руками за руль.

– Стил! Отпусти руль! Убьёмся же! – в суматохе перекрикивала меня Кира.

А я продолжал стоять на своём:

– Вот он! Ну!

Кира с раздражением фыркнула, вдавила педаль тормоза, дёрнула ручник и вывернула руль до предела. Машина громко застонала печальным плачем колёс, её развернуло боком, и она ушла в управляемый занос. Выпуская огромные клубы дыма из‑под горящих от скольжения покрышек, мы неслись боком поперёк дороги, пытаясь на огромной скорости втиснуться в узкий проём между домами, который я назвал проулком. Кира напряглась до предела. Её руки были натянуты как струны, готовые лопнуть в любой момент, их трясло, она пыталась удержать непослушный руль, затем, выждав момент, снова вдавила до упора педаль газа. Машина взревела грозным рокотом, колёса забуксовали на месте, и наша боевая колесница влетела в этот узкий проход, немного задев боком стоящие у входа металлические баки. Не выдержав такого с собой обращения, баки обиженно отлетели в сторону от сильного удара и перевернулись. Всё‑таки Кира – отличный водитель.

– Что это за проулок? Ты куда меня завёл, здесь не проехать! – возмущалась напарница.

Машину всю трясло, дорога оказалась крайне разбитой и неухоженной. Это был даже не проулок, а скорее очень длинный пролёт между домами, заставленный всяким разным хламом и мусором. Мы неслись по нему, сшибая всё на своём пути. Какие‑то тонкие алюминиевые баки, мешки с мусором, оставленный кем‑то трёхколёсный велосипед, к счастью, без седока, – всё это на огромной скорости врезалось в нас, стучало по лобовому стеклу и перелетало через крышу, а железный конь ещё пуще рычал и нёсся вперёд.

– Ты, главное, держи прямо, всё будет хорошо, я знаю это место, – ответил я на возмущение Киры.

Напарница ничего не ответила, лишь бросила быстрый ненавистный взгляд и с видом полной безнадёжности ещё больше прибавила скорости. Вскоре проулок начал заканчиваться, впереди показалась дорога и проезжающие по ней машины. Когда мы уже почти достигли её, перед нами внезапно проскочила та самая спортивная машина, управляемая Отступниками.

– Вот они! – радостно закричал я, указывая вперёд. – Давай, за ними! Я же говорил!

Мы выскочили из проулка на дорогу, Кира снова до предела вывернула руль, развернулась на пятачке, выпуская новые клубы дыма, и поехала вслед за красной машиной. Теперь они были уже совсем близко.

– Откуда ты знал, что они будут здесь? – поразилась Кира.

– Это элементарно! – с самодовольной улыбкой воскликнул я. – Если я не ошибаюсь, а это вряд ли, то они направляются прямиком к шоссе, ведущему в спальную часть города. Я понял это, когда они заехали на Луговую улицу и проехали мимо всех возможных съездов с неё, а дальше у них только два пути: или поворачивать на Сенную, ведущую в забитый под завязку центр города, или на Цветочную, примыкающую к шоссе. А у них, как мы помним, спортивный автомобиль, во‑о‑от…

Кира косо на меня глянула.

– И? Заканчивай мысль, Шерлок, – усмехнулась она, обгоняя на огромной скорости очередной автомобиль.

– И у них, соответственно, только одно преимущество – скорость! Соваться на таком автомобиле в центр – чистое самоубийство, поэтому у них один путь, на длинную свободную и прямую дорогу, где они бы смогли на полную использовать своё преимущество. Думаю, план у них именно такой: пробиться на шоссе, оторваться от преследования и затеряться в первых же кварталах с трущобами. Но! Они не знали о привилегиях, что даются Стражам высокого уровня. – Я расплылся в довольной улыбке и похлопал ладонью по приборной панели нашего автомобиля. – Боюсь, что с таким резвым конём мы испортим весь их красивый план. Да, Кир? Давай, поднажми, ещё чуть‑чуть.

Напарница не смогла ничего ответить. Встречный поток транспорта усилился, и всё её внимание уходило на то, чтобы избежать столкновения с другими автомобилями, она лишь чуть заметно кивнула головой в знак согласия. Спустя несколько минут напряжённой погони мы всё‑таки смогли настигнуть автомобиль Отступников и приблизились к ним почти вплотную. Это было великолепное произведение инженерной мысли: быстрый, мощный, красивый и невероятно дорогой. Не часто можно было встретить такие модели класса «Спорт‑2», их покупали только самые влиятельные люди. Но не думаю, что за рулём этого автомобиля был кто‑то их них, скорее всего, его угнали незадолго до совершения преступления, чтобы беспрепятственно уйти от преследования. Кстати, а что они совершили, за что мы их преследуем? Хм, нам так и не сказали.

– Пристройся сбоку, – бросил я напарнице.

Кира снова молча кивнула и немного прибавила скорости. Мотор грозно взревел, и машина начала равняться с автомобилем Отступников, обходя его с левой стороны. Всё‑таки это был красивый автомобиль, даже на мой притязательный взгляд. Мои глаза наслаждались округлостью форм, ярким красным корпусом из сияющего металла, большим и широким антикрылом позади автомобиля, широкими колёсами и гладким обтекаемым капотом с выдвижными фарами, запрятанными сейчас внутри него. Машина не ехала по дороге, нет, она неслась, даже летела над поверхностью, мягко, элегантно и очень тихо, как стрела, пущенная в ночи и летящая к своей цели быстро, точно и неумолимо. Сколько мощи и страсти может быть в одном простом куске железа! У данной модели всего две широкие двери по бокам с сильно затемнёнными стёклами, сквозь которые разглядеть водителя не представлялось возможным.

– И что теперь будем делать? – спросила Кира, поглядывая то на дорогу, то в моё боковое окно, где был виден автомобиль Отступников.

– Останавливать, – пожал я плечами. – Давай ближе.

Кира начала осторожно приближаться с левого борта, как вдруг красный автомобиль резко дёрнулся в нашу сторону, ударил в правое крыло, и нас на огромной скорости вынесло на встречную полосу. Кира громко и нецензурно выругалась, быстро вращая рулём и пытаясь одновременно не врезаться в лоб идущих на нас машин и удержать наш автомобиль, который бросало из стороны в сторону по всей дороге. Я съёжился, схватился руками за приборную панель и всеми силами пытался сохранить твёрдость духа, хотя это было необычайно сложно в данной ситуации, когда мимо нас, громко сигналя, проносились многотонные куски железа. Я даже закрыл глаза и старался абстрагироваться от всего происходящего за бортом, но беспокойный страх уже поглотил мои мысли. Шум в голове нарастал, я до боли вцепился пальцами в приборную панель, грозясь вырвать её с корнем. Но тут машина всё‑таки выровнялась, раздражённые и истеричные переливы автомобильных сигналов затихли, и снова всё вокруг залил ровный, но громкий рык из‑под капота нашего зверя. С невероятным трудом я открыл глаза и осмотрелся вокруг.

Сквозь пелену адреналина, застилавшего глаза и отдающего звоном в ушах, донёсся раздражённый, но очень уверенный голос напарницы.

– «Ближе, ближе», – ворчливо передразнила меня Кира. – Дурацкая была идея! И что я вечно тебя слушаю? Сами чуть не убились и полгорода чуть с собой не прихватили.

– Мы живы? – непонятно зачем спросил я.

– Угу, всё благодаря мне! Вот только вопрос остался открытым: что делать‑то будем? Очевидно, что в городе к ним приближаться опасно, давай попробуем остановить на шоссе.

– Давай, – успокаивая себя, выдохнул я.

– Чего ты так перепугался? Ты же Страж, каждый день рискуешь жизнью, а тут вцепился, как девица!

– Сам не знаю, – тихо ответил я и поник головой. – Скорее не знаю, как объяснить. Понимаешь, тут я… Нет, даже не так. Там на спецзаданиях, во время операций, на улицах, в перестрелках, драках, я предоставлен сам себе, там я свободен, волен делать, что захочу. Там я встречаю смерть лицом к лицу, и всё зависит только от меня самого: от моей смелости, ловкости, остроты ума, находчивости и боевой выучки, наконец. В такие моменты я сам решаю, когда и как мне идти на смерть, и я готов к ней. У меня всегда есть шанс победить её, обхитрить. А тут?

– Что? – хмыкнув себе под нос, спросила Кира.

– Тут я закрыт в консервной банке. – Я ударил ладонями по приборной панели перед собой. – Заперт в собственной безысходности. Тут я вынужден сидеть, смотреть, как на огромной скорости ко мне навстречу несётся погибель, и не быть способным что‑либо сделать, это ужасно. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Я никогда не страдал клаустрофобией, или как там это называется? Тут всё иначе. Здесь я в ловушке, мои движения скованы, мне не хватает свободы, здесь от меня ничего не зависит, а я ненавижу терять контроль над ситуацией. Я начинаю задыхаться, на меня начинают давить стены, охватывает безудержная паника, и мне хочется вырваться, сломать всё на своём пути, но только бы получить обратно контроль над своей жизнью.

– Хм, интересно, – покачала головой Кира. – За собой такого не замечала. По мне, так смерть всегда одинакова, не всё ли равно, как она приходит? Итог всё равно один.

– Не согласен, есть огромная разница между тем, чтобы сидеть и смирно ждать, смотреть, как тебя убивают, и осознавать, что ничего нельзя сделать, и между тем, чтобы бороться до конца и погибнуть. Это совершенно разные вещи, по крайней мере, для меня. Я не боюсь смерти и готов броситься хоть в жерло вулкана ради общего дела, но только этот выбор я должен сделать сам, а не чтобы меня спихнули… Кстати, вот и шоссе!

Я нашёл удачную причину сменить тему, которая мне почему‑то совсем не нравилась. Возможно, ещё не выветрился осадок от той страшной поездки по встречной полосе, где я впервые посмотрел в глаза смерти по‑настоящему. То, что я рассказывал Кире о самопожертвовании, о боевом духе и смелости на заданиях, ведь это не одно и то же. Там я не думаю о смерти и вижу её лишь в отражении глаз моих врагов. Я уверен в себе, в своих силах и в победе, у меня не остаётся времени задуматься о том, что может случиться. Я действительно в первый раз увидел смерть, ощутил её присутствие, свой близкий конец, почувствовал её хладное дыхание за спиной и то чувство опустошения, что она оставляет за собой. Мне впервые захотелось просто жить, оказаться где‑нибудь далеко‑далеко от этой машины, погони, проблем и собственной жизни. Внезапно я возжелал элементарного человеческого спокойствия, большой и любящей семьи, уверенности в завтрашнем дне, засыпать с полной уверенностью, что наутро вновь увижу рассвет, милый дом и очаровательные глаза любимой на соседней подушке. Я уже не уверен, что не боюсь смерти.

Я потряс головой, пытаясь прийти в себя и прогнать прочь назойливые и такие неправильные мысли.

– Что будем делать? – внезапно спросила Кира.

Мы уже вовсю неслись по гладкому и прямому шоссе. Где‑то вдалеке маячили серенькие пятнышки трущоб спальных районов, за окном пролетали единой серой полосой столбы освещения, а в лобовое стекло моросью стучались мстительные и печальные слёзы далёкого неба. Впереди нас, совсем рядом, мчался красивый и изящный спортивный автомобиль красного цвета и совсем не думал останавливаться. А с чего ему это делать?

– Так что, у тебя идей, кроме «ближе», никаких нет? – громче повторила Кира.

– У нас мало времени, нужно остановить их до того, как они доедут до спальной части, иначе могут быть потери среди населения. Может, Павла попросим помочь? Он как раз где‑то здесь на шоссе обитает.

– Угу, попросим под колёса прыгнуть.

– Хорошо, а у тебя есть идеи?

– Только одна…

Кира вдавила педаль газа, машина зарычала, и мы снова приблизились к автомобилю Отступников с левой стороны.

– Опусти стекло! – скомандовала напарница, указывая на мою боковую дверь, когда мы поравнялись с красной машиной.

Я нажал кнопку на дверце, и стекло быстро поползло вниз, а мне в лицо ударил сильный, неприятный и сырой ветер.

– А что… – Я хотел задать несколько интересующих меня вопросов, но прервался, увидев у себя перед носом вытянутую руку с автоматом.

Я даже не заметил, когда Кира успела открыть Консоль и создать свой любимый пистолет‑пулемёт. Раздался оглушительный и протяжный вой, длинная струя пламени вырвалась из дула миниатюрного оружия, выпуская десятки маленьких пуль. Я истошно закричал, прижимая руки к ушам. В моей голове зазвенел колокол, отдаваясь резкой колющей болью, а в глазах поплыли круги.

– А‑а‑а, ты с ума сошла?! – кричал я. – Я же оглохну!

– Извини, – хлёстко бросила напарница.

Я держался ладонями за уши, сильно прижимая их к голове, и пытался прийти в себя. Постепенно гул в голове начал спадать. Я посмотрел на соседний автомобиль и понял, что большая часть пуль пролетела мимо, водитель Отступников успел среагировать и ловким движением увести автомобиль вправо, из‑за чего некоторые снаряды задели его лишь по касательной. Но всё‑таки успели оставить несколько дыр в корпусе. К сожалению, это не возымело должного успеха.

– Извини? Это всё что ты можешь сказать? – возмущался я. – Да у меня сейчас кровь из ушей пойдёт! К тому же промазала, а значит, я пострадал зря.

– А ты сам попробуй одной рукой вести автомобиль на такой скорости, а другой стрелять.

– Тебя никто не просил этого делать!

– Ты же сам спросил меня об идеях! Вот. Дай, я по ним ещё раз жахну!

Только Кира вновь хотела вскинуть оружие, как оно неожиданно померкло в её руках, потеряло цвет и рассыпалось на кусочки. Напарница с большим удивлением уставилась на свою ладонь, на время даже позабыв о дороге.

– Что‑то я не поняла юмора… – громко возмутилась она.

Кира снова открыла Консоль, зашла в пункт доступной амуниции, но на единственной позиции в списке оказалась надпись: «Заблокировано». Напарница впала в исступление, быстро посмотрела на меня, потом снова на экран Консоли.

– Что за дела! Сти‑и‑ил?

Я провёл двумя пальцами по воздуху, открыл свою Консоль, зашёл в соответствующий пункт и сокрушённо покачал головой.

– У меня то же самое, написано: «Заблокировано».

Кира грозно посмотрела на меня, будто именно я был виновен в этом, затем прикоснулась к металлической пластине на передней панели. Внутри что‑то негромко пискнуло, и открылось окно Консоли автомобиля. Напарница выбрала пункт «Связь с диспетчером». Экран чуть заметно дрогнул, и на нём появился всё тот же логотип нашей службы, который явно желал нам удачи одним своим присутствием.

– Башня, это «Феникс». Приём, – чеканно и грубо выпалила Кира.

– Башня на связи, – раздался жутковато неестественный, но уже такой привычный голос диспетчера.

– Башня, у нас заблокировали оружие, что за дела? У нас идёт спецоперация повышенной важности, первая степень угрозы как‑никак. Что происходит?

Окно Консоли мерцало приятным оранжевым светом и почему‑то долго молчало. Кто‑то на той стороне явно не спешил с ответом или боялся его.

– Башня! – рявкнула Кира.

– Простите, «Феникс», – очень виновато отозвался голос, это было заметно даже через несколько фильтров искажения звука. – Приказ Хранителя. Только что пришло распоряжение. Отступников нужно брать живыми, всё оружие было заблокировано.

– Башня, вы издеваетесь? Живыми? Зачем? – Кире очень хотелось выругаться, она сдерживалась из последних сил. – Как их остановить без оружия? Ласковыми и нежными уговорами? Вы спятили?

Я прикоснулся к плечу напарницы, успокаивая её, и ответил диспетчеру:

– Башня, передайте Хранителю, что это невозможно. У нас слишком мало времени, скоро они будут в спальной части города, где им будет легче скрыться, тем более может пострадать много народа, в том числе психологически. Мы не сможем их остановить без отключения. Приём!

Снова повисла неприятная пауза.

– «Феникс», приказ тот же: Отступников взять живыми… Действуйте по обстоятельствам.

Экран моргнул и растворился, даже не дождавшись ответа.

– Давай их просто собьём с дороги? – без всяких эмоций предложила Кира, глядя куда‑то вперёд.

– На такой скорости? И себя, и их погубим.

– Так, а что делать? Времени мало… вон уже и город показался.

Впереди нас стали появляться и вырастать из серой взвеси пасмурного дня невысокие очертания домов и первых кварталов спальной части города. Я осмотрел салон автомобиля, заглянул в каждое окно в попытках найти решение, придумать хоть что‑то. Тем временем внутри меня начала зреть безумная идея. Сначала она казалась мимолётным наваждением, случайной мыслью, способной вызвать лишь недоумённую улыбку. Но чем меньше времени у нас оставалось, тем более осмысленные очертания она приобретала. Посаженное зерно упорно пробивалось сквозь мёртвую почву безысходности, и очень быстро дикая мысль из случайного всполоха дурных идей превратилась в единственную надежду. Я дёрнулся, как от резкого толчка, отстегнул ремень, повернулся и стал перебираться на заднее сиденье автомобиля, а это оказалось совсем непросто из‑за сильно опустившейся для лучшей обтекаемости форм крыши.

– Стил, ты куда? – недоумевающе спросила Кира.

Ведомый одной лишь идеей, я плюхнулся на заднее сиденье, приподнялся и стал открывать люк в крыше автомобиля. Кнопка для его открытия оказалась рядом с ним, а не на приборной панели, как у других автомобилей.

– Ты что удумал? – ещё более испуганно спросила напарница.

– Я действую по обстоятельствам, – улыбнулся я. – Подъедь как можно ближе к их автомобилю.

– Ты… ты что, дурак? Убьёшься!

– Некогда спорить, у нас мало времени, давай ближе к ним, – бросил я. И стал выбираться через верхний люк на крышу мчавшейся машины.

Кира продолжала причитать, но я уже не мог разобрать её слов. В лицо бил сильный встречный ветер, сносил меня назад, а руки скользили по мокрой покатой крыше. Дождик из небольшой моросящей неприятности превратился в шквальный град маленьких острых игл, которые на бешеной скорости бомбардировали меня, врезались в кожу, обжигали. Встречный поток воздуха был пугающе невыносим, его огромная скорость не давала раскрыть рот и лишала возможности дышать. Я полностью вылез на крышу, цепляясь за края открытого люка, попытался хоть как‑то сгруппироваться, но скорость оказалась слишком большой, удержаться было невозможно, меня постоянно сносило назад. Я плюхнулся животом на скользкую сырую крышу и упёрся ногами в антикрыло на багажнике. Я уже мало понимал, что делаю, сильный всплеск адреналина гнал меня вперёд, заставляя вытворять немыслимые вещи в некоем подобии боевого транса. Сейчас передо мной маячила только одна цель – остановить Отступников, спасти людей, оградить их от психологической травмы любой ценой. Ведь это наша основная задача, для этого я стал Стражем!

Цепляясь за края открытого люка, я заглянул в салон и крикнул напарнице:

– Ещё ближе! Давай!

– Это и есть твой знаменитый контроль над ситуацией? – раздражённо бросила она.

– Да, он самый, – на секунду задумавшись, ответил я и вернулся на крышу.

Кира что‑то прорычала себе под нос, но выполнила просьбу и вновь стала обходить упрямых гонщиков с левой стороны. Как только мы поравнялись друг с другом, красная машина резко дёрнулась в нашу сторону и снова ударила в правое крыло. Нас с силой отбросило в сторону и вынесло на встречную полосу, где, к счастью, никого не оказалось. От внезапного удара меня отшвырнуло с крыши, но в полёте мне удалось схватиться кончиками пальцев за открытый люк, и, сильно ударившись боком, я повис с правой стороны нашего автомобиля. Одна нога всё ещё цеплялась за антикрыло, а другая уже болталась над землёй, где несколько раз ударилась по несущемуся под нами шоссе и отскочила вверх, отзываясь жгучей болью.

– Сти‑и‑ил! – послышался из машины приглушённый, но надрывистый и испуганный крик моей напарницы.

Собравшись с силами, я подтянулся и с большим трудом смог забраться обратно на крышу. Немного отдышавшись, насколько это было возможно при таком удушающем встречном потоке ветра, я опять заглянул в проём люка.

– Я жив, давай снова!

Кира начала истошно ругать меня за гениальные идеи.

– Хватит! – грозно крикнул я. – Приближайся!

«Снова отбросят нас» – всё, что я смог расслышать от Киры.

– Подходи настолько близко, насколько сможешь, это наш последний шанс! – велел я.

Затем зажмурился и посмотрел вперёд, дома были уже совсем близко. Всё тело ныло, болело, требовало отдыха, я насквозь промок под обжигающим градом дождя, но продолжал держаться. Я должен это сделать! Сейчас всё зависит только от меня! Я покрепче ухватился одной рукой за проём люка, а другую положил на пояс, туда, где висела рукоять от моего меча.

– Всё оружие вы отнять не в силах, – пробормотал я себе под нос.

Кире удалось подойти почти вплотную к машине Отступников, но до неё оставалось ещё около метра. Я снова заглянул в люк.

– Давай ещё ближе!

– Я не могу, – взмолилась Кира. – Они опять нас оттолкнут, и ты слетишь!

К сожалению, выбора у меня не осталось, я собрал всю волю в кулак, напряг все мышцы и прыгнул…

…Сколько времени прошло с тех пор, как я прыгнул, оторвался от крыши своего автомобиля? Я уже не помню. Похоже, что целая вечность. За это время я успел вспомнить всё: и строгий голос Икарова, встречающего новичков, и оценивающий взгляд Киры, когда нас представили друг другу, её ворчливое выражение лица, наши задания, да много чего. Казалось, я уже и забыл тот момент, когда мы начали погоню, он предстал перед моей памятью таким далёким, невесомым, незначимым, как любое другое событие, которое было давным‑давно. Так давно я покинул крышу нашего автомобиля, столько успел вспомнить, о стольких вещах подумать… Ох, сколько мыслей, воспоминаний, сладких грёз! Тогда я считал, что это безвременье никогда не закончится. Это был полёт: безудержный, страстный, отчаянный, но до того прекрасный и насыщенный! Сердце остановилось на это мгновение, ставшее мимолётным для других и целой вечностью для меня. Только пустой взгляд сверлил пролетающее подо мной полотно дороги, два автомобиля, несущиеся рядом друг с другом навстречу судьбе, а также её… смерть… Да, я снова чувствовал её незримое присутствие, но в этот раз я не боялся, не было никакой паники или страха. В этот раз я сам сделал свой выбор, он мой и ничей больше, и я упивался этим моментом. Со мной были лишь мой меч, воспоминания, полёт и капли дождя.

Плавное, но быстрое движение руки в полной отрешённости и доведённое до автоматизма, чёткое скольжение пальцев по металлической пластине, невольное возмущение пространства и взмах двух рук над головой. Меч сверкнул острым клинком, с яростью разрывая пространство, руки напряглись, а моё сознание решительно вернулось в наш мир, сливаясь с привычным потоком времени. Я упал на крышу красного автомобиля, с силой вонзая туда меч, прямо посередине между сидящими в салоне людьми. Я распластался по всей поверхности, крепко держась за рукоять меча, но законы физики были неумолимы, и после приземления меня с силой потащило назад, к задней части автомобиля. Клинок с громким скрежетом прорезал крышу, вскрывая её, как консервную банку, и оставляя за собой длинную борозду. Меня снесло далеко назад, а меч проделал себе колею почти до конца крыши. Мои ноги уже свисали позади автомобиля, и я из последних сил пытался удержаться, схватившись за рукоять. Сквозь рычание автомобилей, задыхаясь от сырого потока воздуха, я услышал, как Кира зачем‑то отчаянно сигналила. Я повернул голову и из‑под левой руки посмотрел на наш автомобиль. Напарница что‑то истошно кричала и махала руками, но мой разум отказывался чётко воспринимать реальность, он всё ещё находился в боевом трансе и питался чистым адреналином.

Стоило мне только подумать, что хуже уже не может быть, как водитель Отступников снова начал кидать свой автомобиль из стороны в сторону, всячески пытаясь сбросить меня с крыши. Я закрыл глаза, сжал руки до боли вокруг рукояти, стиснул зубы и напряг до предела мускулы, чтобы не ослабить хватку. Меня бросало туда‑сюда, я бился о борта автомобиля, меч со скрежетом ходил в разорванной крыше, громко визжал, разрывая тонкий металл, стонал под невероятной нагрузкой, но продолжал держать меня. Вскоре после безуспешных попыток машина Отступников успокоилась и дала мне необходимую передышку. От сильного встречного потока воздуха у меня окончательно заложило уши, но даже так я вновь услышал отчаянный звук сигналящей Киры. Сначала я даже не понял, откуда он исходит, посмотрел налево, но там её не оказалось. Затем немного выгнулся и из неудобной позиции оглянулся назад. Кира мчалась позади нас, неистово продолжая сигналить, и почти вплотную приблизилась ко мне.

Я пошарил за собой в поисках опоры, нащупал бампер нашей машины и смог встать на него обеими ногами. Потом немного перевёл дух, поставил правую ногу чуть выше на радиаторную решётку и что есть силы оттолкнулся от неё. Совершив рывок, я ухватился левой рукой за прорезь в крыше, чтобы подтянуться к своему мечу. Огромный разрез, оставленный в тонком металле моим чудо‑мечом, оказался невероятно острым, по его краям торчали небольшие заусенцы, рваные грани, которые бритвой впились мне в ладонь, разрывали кожу, связки. Руку пронзило жаром, она умоляла разжать пальцы, прекратить страдания. Я вскрикнул, насколько это было возможно, но воздух быстро набил лёгкие, и из моего рта донёсся лишь сильный хрип задыхающегося человека. Из ладони хлынула кровь, она быстро растекалась от ветра по всей поверхности крыши и попадала внутрь салона. Но мне удалось главное – забраться на антикрыло красной машины и крепко упереться в него ногами.

Несмотря на все наши старания, мы всё‑таки не успели вовремя. Машины чёрно‑красными молниями влетели на окраину спального района и уже неслись по главной улице на удивление малочисленных прохожих. Но выбора у нас не осталось, это был последний шанс. Если не остановить Отступников сейчас, то потери среди населения могут возрасти многократно.

Мгновение вновь замерло. Я больше не чувствовал боли. Сердце остановило свой бег, капли дождя неторопливо стучали по лицу, и мир вокруг меня застыл, потерял своё значение и краски жизни, превратился в статичную картинку, красивую декорацию на сцене, где я играл главную роль в самом важном спектакле в своей жизни. Быстрым скольжением пальцев я деактивировал свой меч, чтобы иметь возможность вытащить его из сильно искорёженной крыши, и одновременно с этим посильнее оттолкнулся от антикрыла. Я снова прыгнул вперёд против могучего встречного потока, против всех обстоятельств, занося свои руки над головой. Чуть заметное движение пальцев, блеск обновлённой стали в моих руках – и клинок летит вперёд, разрывая тягучий воздух. С огромной энергией, с моей злостью, усталостью от погони и от всего на свете, преисполненный яростью, меч снова вонзился в крышу, но уже в том месте, где должен сидеть водитель. Я не видел этого, я знал, ощущал каждым мускулом на руке. Чувствовал, как клинок сначала разрывает лист красного металла, потом чужую плоть, разламывает кости, вспарывает все вены и артерии, окрашивая лобовое стекло бурыми пятнами от брызнувшей внутри салона крови. Машина дёрнулась в сторону, потом в другую, а затем её резко развернуло на девяносто градусов, и буквально боком она заскользила по дороге, выпуская из‑под себя клубы дыма.

Адреналин пульсировал в висках. Я лежал на крыше с воткнутым в неё мечом, пока машину на огромной скорости несло юзом, угрожая перевернуться в любую секунду. Сквозь всю одержимость нахлынувшей ярости и сквозь пелену, укутавшую разум, я услышал крик, женский крик. Нет, это была не Кира. Кричали где‑то совсем рядом, громко, отчётливо, это был голос страха и отчаяния, и он доносился из салона автомобиля Отступников. Я вдруг пришёл в себя, встрепенулся, этот крик словно пробудил что‑то под слоем ненависти. Мне захотелось что‑то делать, куда‑то бежать и помочь кричащему. Но я не мог… Я сгруппировался, привстал, отключая свой меч, а затем оттолкнулся от крыши и прыгнул на капот нашей машины, всё это время следующей позади и продолжающей отчаянно сигналить. К счастью, я успел сделать это вовремя. Красный автомобиль резко подскочил вверх, словно подброшенный на трамплине, сделал несколько кувырков и с сильным грохотом приземлился на дорогу. Он продолжил свой путь, постоянно подпрыгивая и переворачиваясь, каждый раз с сильным лязгом ударяясь об асфальт, громыхая и теряя по пути целые куски и детали. Хотя мне повезло не намного больше, чем Отступникам. Не знаю, на что я рассчитывал, когда прыгнул на такой скорости на капот следом идущей машины, но удержаться на нём я не смог. С огромной силой меня ударило о лобовое стекло, из‑за чего оно треснуло, заскрипело и покрылось паутиной разломов. Я перелетел через крышу и… дальше лишь обрывки реальности, яркие вспышки человека, на краткий миг приходящего в сознание. Помню, как пытался уцепиться за открытый люк, за антикрыло, а потом только удар о землю, дикая, ужасная боль и весь мир, кружащийся перед моими глазами, а потом только Тьма…

…Тьма и только она передо мной. Мой главный попутчик, главный друг и враг в одном ужасающем лице. Тьма внутри меня и снаружи – это всё, что окружает меня в течение жизни. Только сейчас я подумал, что всё это время я не был укутан Тьмой, не плыл в ней, не витал и не дышал ею. Я сам был её неотъемлемой частью, её основной частью. Она не окружала меня и не обволакивала, я сам породил её, испускал с каждым выдохом и творил каждой попыткой сдвинуться с места, каждым движением, словом, действием. Закрывая глаза, я не падал в вечность, я лишь оставался наедине с самим собой, я купался в собственной тьме, я видел всю её пустоту и непроглядность, я ощущал весь тот страх и безнадёжность, что она несла. Как же я не понимал этого раньше, почему я не видел этого? Мне страшно. Я боюсь себя, своих действий, я боюсь того, кем я стал. Я излучаю лишь тьму, топлю в ней людей, душу их, уничтожаю, а сам боюсь остаться наедине со своим творением. Что же я?

Нет, в этот раз Тьма другая, она не моя, поэтому я осознал всё это. Эта Тьма была иной, она пугала ещё сильнее, была чужой и в этот раз пришла не одна. С ней был её вечный попутчик – боль. Невероятно сильная, жгучая, прожигающая и выжигающее всё изнутри, она окружала меня, впивалась в кожу миллионами острых иголок. Каждое движение, каждый вздох были чреваты невыносимой болью, которая отзывалась в каждом уголке тела. Мне захотелось убежать от неё, что‑то сделать, но одно только желание вызывало новый приступ кошмарных страданий. Да, в этот раз Тьма была иной, незнакомой. Не такой я привык её видеть и ощущать каждую ночь, сейчас её структура поменялась. Казалось, что всё пространство сшито тончайшим узором из колючей проволоки, и она сжималась вокруг меня, обвивала кольцом, вгрызаясь жадными зубами в моё истерзанное тело и не давая пошевелиться. Больно было даже плакать.

Что это? Я умер? А после смерти разве бывает боль? Или смерть – это и есть одна сплошная тьма и боль, растянутая на вечность? За что я так проклят? Что я делал не так? Я хотел, как лучше, но… Нет, я не умер, этого не может быть, я ошибаюсь, это просто сон. А такое возможно? Может, я действительно сплю и мне всё приснилось? Кира, Плотников, красный автомобиль, авария… Может, и не было ничего, а я сейчас лежу на своём диване, сплю и только готовлюсь к новому рабочему дню? Но вот боль, откуда такая жгучая… это невыносимо!

Но постойте, что это? Я что‑то слышу, какой‑то шум, отдалённое эхо, это… это голос. Да, определённо, голос.

Я прислушался, пытаясь не обращать внимания на разрываемую шипастым пространством плоть. Кажется, я знаю этот голос, он очень знакомый и зовёт меня.

– Стил… – раздалось повсюду в темноте.

Голос становился всё громче. Я прыгнул ему навстречу… и открыл глаза.

Все кости ломило, а в груди разверзся настоящий вулкан, и каждый стук сердца отзывался сильной болью. Голова гудела чугунным колоколом, а перед глазами плыли мутные круги, сквозь которые я разглядел знакомый силуэт, склонившийся надо мной. Причитая, он тряс меня за плечо.

– Стил! Стил, чёрт бы тебя побрал! Ты живой? – напугано и громко кричал силуэт, ужасно напоминающий Киру. Её спортивную фигуру и свисающие волосы было сложно не узнать. – Ответь мне, сейчас же!

– Не тряси меня… – прошептал я пересохшими и разбитыми губами.

– Что? – переспросила она. – Ты идиот? Ты чего наделал? Героем захотелось стать? Себя угробить?

Сознание понемногу возвращалось ко мне, и очертания моей озлобленной напарницы становились всё отчётливее.

– Как больно‑то, будто по мне каток проехался. Дышать тяжело.

– Я удивлена, что ты вообще жив остался. Ты кубарем катился по дороге на огромной скорости, нужно немедленно показаться Техникам!

– К чёрту Техников! Что там с Отступниками? Помоги мне подняться! – выдавил я и кряхтя схватился за руку напарницы.

Кира недовольно покачала головой, обхватила меня покрепче и сильным рывком поставила на ноги. Но колени и рёбра пронзило острой болью, от чего я покачнулся и чуть обратно не свалился на дорогу. Кира успела подхватить меня и выругалась.

– Знаешь что, Стил, давай‑ка я всё же вызову Техников! – Её слова прозвучали в угрожающе приказном порядке.

– Нет, сначала нужно закончить дело. Не для того я совершал акробатические этюды! Где эти гонщики?

Я согнулся под собственной тяжестью, попытался отдышаться, а потом взглянул дальше по дороге и увидел страшную картину. Дорога оказалась разбита в нескольких местах, асфальт выкорчеван и кусками разбросан по округе. От нас тянулся длинный шлейф из отвалившихся, покорёженных деталей автомобиля и кусков железа, а неподалёку, в ста метрах, может меньше, остановился раскуроченный красный автомобиль, некогда слепивший своим великолепием. Он мощным катком прокатился по дороге, кувырком снося всё на своём пути. В конце своих кульбитов он ударился об один из столбов и снова встал на колёса.

– Подъедем к ним поближе! – требовательно попросил я и кивком головы указал на место аварии.

Кира была в корне не согласна с моими решениями в это утро, но поняла, что спорить бесполезно, и потащила меня к нашему автомобилю, ожидающему вблизи с раскрытыми дверьми.

– Кир, в следующий раз, когда меня посетит гениальная идея, дай мне, пожалуйста, по голове, – угадывая желания напарницы, прошипел я, держась за больную грудь.

– С удовольствием! – язвительно воскликнула она в ответ и усадила меня в кресло пассажира.

– Меч? – выдавил я.

– Что? – не поняла Кира.

– Меч. Я его выронил…

Напарница понимающе кивнула и куда‑то убежала, но очень скоро вернулась и торжественно вручила эфес моего меча.

– На, держи! На дороге валялся. Вроде бы не слишком пострадал.

Я её поблагодарил, осмотрел рукоять и повесил обратно на пояс. Кира тем временем уселась за руль, проехала немного вперёд и остановилась рядом с развороченным куском красного железа, в котором уже трудно угадывался тот прекрасный и быстрый автомобиль. Я самостоятельно выбрался из нашей машины и, слегка покачиваясь, поковылял к долгожданной цели преследования, точнее к тому, что от неё осталось.

– Пожалуй, надо выключить спортивный режим, пока другие Стражи не появились, – бросила мне вслед Кира. – Не хочу лишних вопросов и укоров.

Я не ответил, но продолжил медленно приближаться к красному автомобилю. Каждый мой шаг отдавался гулкой болью по всему телу, напоминая о последствиях принятых решений, но я настойчиво шёл вперёд. Позади меня послышался тяжёлый вздох возмущённого пространства, а затем лязгающий металлический звук от поднимающейся крыши и раздувающегося салона нашего автомобиля. Он возвращался в свой привычный, немного пузатый, округлый вид.

Наконец спустя столько времени и проехав половину Системы, я настиг автомобиль Отступников и внимательно осмотрел его. Он производил поистине пугающее впечатление, скорость его совсем не пощадила. Его части разметало по дороге, краска облезла, боковые крылья отвалились, капот сорвало, и он валялся далеко на обочине, а из двигателя или из того, что от него осталось в этой каше железа и проводов, валил густой и едкий дым. Да и мой внешний вид был под стать автомобилю – весь побитый, грязный, мокрый, с разорванной в нескольких местах курткой, с ранами на оголённых участках тела, заляпанный сгустками своей же крови и с разбитым лицом. Я стоял рядом с машиной, обнимая себя левой рукой в районе груди, прижимал ладонь к больному боку и с глубоким пониманием смотрел на некогда великолепное произведение инженерной мысли.

Подошёл ближе, попытался открыть дверь со стороны водителя, но она не поддалась, оказалась слишком покорёженной и, похоже, намертво застряла. Вновь осмотрелся. Повсюду выглядывали испуганные люди, они стояли за углами домов, смотрели из окон, и в их глазах читался подлинный страх. Они прожили всю жизнь в привычном и тёплом доме‑инкубаторе, они не ведали страха, не смотрели в лицо смерти, их ограждали от ненависти, злобы и порока. Для них каждый выход в эту страшную, неизведанную часть жизни был на грани безумия и вызывал настоящий животный, первобытный ужас. Обычная уличная драка могла стать сильным шоком для любого, кто ни разу не видел эту часть человеческой сущности, его тёмную, страшную сторону, пожирающую всё вокруг и его самого. Она как вирус способна передаваться от одного к другому, ведь человек, хоть раз увидевший насилие, никогда не будет прежним. Поэтому мы и призваны охранять мир и покой наших граждан, жителей нашей Системы. Но то, что они увидели сейчас, выходит далеко за рамки обычной драки – настоящее безумие, что станет смертельным ударом по психике этих людей. Но мы уже ничего не могли поделать. Я надолго запомню эти глаза… глаза глубоко испуганной женщины, смотрящей прямо на меня из окна соседнего дома. Боже, сколько в них было терзаний и растерянности, сколько порушено и порвано наивных струн в её душе. Это можно назвать убийством, мы погубили её. Нет, не в физическом смысле, мы убили в ней человека, того доброго и милого человека, кем она была, мы разрушили в ней всё: веру в людей, в мир, её жизнь и душу, а это намного хуже смерти. Иногда лучше умереть, чем жить монстром.

– Тебе помочь? – неожиданно раздался голос Киры позади меня.

– Нет, лучше проверь другую дверь, эту заклинило.

Кира стала обходить автомобиль, а я схватился за край застрявшей дверцы и начал отчаянно дёргать её на себя, не обращая внимания на приступы боли, вызванные такими усилиями. После нескольких сильных рывков дверь всё же поддалась, открывая передо мной крайне неприятное зрелище. Кровь блестела повсюду: на двери, руле и лобовом стекле, ею равномерно был забрызган весь салон автомобиля, где неизвестный жестокий художник делал размашистые мазки, оставляя целые пятна и разводы брызг. Водителем оказался молодой юноша, чуть моложе меня самого, пристёгнутый к креслу ремнём безопасности, с запрокинутой назад головой и обильно покрытый своей же багряной кровью. Он сидел ровно на том месте, куда вонзился мой меч. Удар пришёлся не напрямую в голову, а немного сбоку, клинок прорезал глубокую рану у виска, а затем проткнул водителю шею и грудь, задев при этом самые важные артерии. Поэтому здесь так много крови. Через порванные в горле связки продолжала сочиться буроватая жидкость, уже потерявшая былой напор и текучесть. Я поморщился. Даже для меня, повидавшего в своей жизни всякого, это было чересчур.

В это время послышался шум отдираемой двери с другой стороны автомобиля, и только тогда в этой бурой противной мешанине я заметил пассажира. Это была женщина средних лет в простой и непримечательной одежде, больше подходившей мужчине, очень грязной и заляпанной кровью то ли её самой, то ли невезучего водителя, её волосы неаккуратно собраны в пучок на голове, а глаза закрыты. Несмотря на пристёгнутый ремень и сработавшую подушку безопасности, нос и лоб оказались разбиты, и, похоже, что она была без сознания. Ну или мертва.

Кира заглянула в салон, скривилась в брезгливой гримасе и вопросительно посмотрела на меня через салон автомобиля.

– Этот мёртв, – констатировал я.

Кира ещё раз окинула взглядом салон и ответила:

– Да я уж поняла.

– А что у тебя? – Я кивнул на женщину.

Напарница взялась двумя пальцами за подбородок пассажирки, покрутила её голову, изучила, потрогала пульс, что‑то пробубнила себе под нос, а затем схватила её за правое запястье, и глаза Киры округлились.

– Стил! Взгляни! – позвала она меня и показала запястье женщины. – Если она здесь, значит, точно ещё жива.

Я понял, что так заинтересовало Киру: на запястье правой руки у женщины виднелся аккуратно выполненный шрам, ровно в том месте, где должен быть чип. Без сомнения, это был Призрак.

– А это, надо полагать, Кукловод? – протянул я, переводя взгляд на водителя.

Я схватил его руку, посмотрел на запястье и убедился в своей правоте – чип всё ещё на месте. Затем нащупал закреплённую на поясе рукоять, снял её, быстро активировал меч и рубанул по руке Отступника. Отрезанное предплечье замерцало в моих руках, раскололось и осыпалось сквозь пальцы, навсегда сливаясь с потоком. Вскоре на моей ладони остался лишь небольшой квадратный чип несчастного молодого водителя. В это же время всё остальное тело поспешило покинуть наш новый мир вслед за потерянной частью и устремилось в бесконечность. Оно треснуло и разбилось, словно хрупкое зеркало, рассыпалось и растаяло, прихватив за собой всю кровь, что успело расплескать по всему салону.

В этом и заключается главная прелесть этого механизма – он не оставляет физических следов. Никаких. Иронично, не правда ли? Отступники, стремящиеся возвыситься, заявить о себе, посеять страх в умах людей, исчезают бесследно, их просто вычёркивают со страниц жизни одним размашистым росчерком острого лезвия. Человек и всё, что с ним связано, не только его кровь, но и вся жизнь, личные вещи и всё, что принадлежало только ему одному, в одночасье испаряются из этого мира и растворяются в потоке времён. Тихо, бесславно, бесследно… Что бы могло задержать его в вечности? Воспоминания родных? Но какими они будут? Много ли он сделал для того, чтобы о нём вспоминали? Да, к сожалению, память о человеке нельзя так быстро вычеркнуть из нашего мира. Так что же это значит, он всё‑таки не ушёл бесследно? Нет, это не поможет остаться в вечности, память слишком скоротечна, изменчива и уходит вместе с её носителями. Каждое поколение будет размывать следы, оставленные на песке, и вскоре их окончательно развеет потоком времени. Когда сотрутся все фотографии, растают последние воспоминания, человек исчезнет навсегда. Но должно же быть что‑то, чего нельзя уничтожить клинком, что может сделать человека бессмертным? Но вот что? Что оставил этот юноша после себя, кроме пары страниц информации на маленьком чёрненьком квадратике у меня в руках?

Рядом с нами раздался громкий свист тормозов, потом хлопки от закрывающихся дверей и нарастающий гул голосов.

– Подмога, как всегда, вовремя, – небрежно бросила Кира и фыркнула.

На место аварии съехалось огромное количество машин Стражей, казалось, что прибыл весь отдел Ищеек. Они гудели, косо поглядывая в нашу сторону, растекались по дороге, окружали нас, а часть направилась к испуганным людям, чтобы попытаться хоть как‑то объяснить этот ужас и успокоить. Следом подъехал большой чёрный фургон скорой технической помощи. Оттуда выскочили несколько человек в халатах, с неприятием посматривающих в дождливое небо, и спешно подошли к нам.

– Что с вами? Вас надо срочно на обследование! – обратился ко мне один из Техников.

– Для начала лучше обследуйте её, – указал я на сидящую в машине без сознания женщину. – Отвезите её в башню, подлатайте немного и сообщите Хранителю как можно скорее. Похоже, у нас тут Призрак.

Техник перегнулся через моё плечо и заглянул в салон автомобиля.

– Хорошо, Страж. А где второй пострадавший? Она ведь была не одна?

– Второй… – Я немного замялся. – В общем, второй вас не дождался, вот.

Я вытянул вперёд ладонь с извлечённым чипом. Техник посмотрел на него и почесал в затылке.

– Понятно. Ладно, сами доложите об этом Хранителю, садитесь в машину. – Техник указал на свой фургон. – Мы заберём пассажирку – и поехали.

– Спасибо, я своим ходом.

– Так, тут без вариантов, вы ранены, быстро в машину!

Кира подошла сзади и подтолкнула меня в спину.

– Поезжай с ними, такого грязного я тебя в машину больше не пущу, – прошептала она рядом со мной.

Я состроил обиженное выражение лица, громко и демонстративно выдохнул, но с согласием покачал головой. С поддержкой Техников меня повели к широкому фургону, который уже приветливо раскрыл задние двери.

* * *

– Знаете, Страж, вам невероятно повезло. На такой скорости удариться об асфальт, пролететь по нему с десяток метров и при этом мало того не убиться, так ещё и не заработать ни единого перелома или сколько‑нибудь тяжёлых увечий, – очень загадочно и задумчиво произнёс Техник Васильев, – это удивительно! Вы словно в рубашке родились! Растяжения, рваные раны, вывихи, даже трещины в рёбрах – это всё сущая ерунда. Право дело, я поражён. В чём ваш секрет? Вас и этому обучают?

– Чему? – усмехнулся я. – Сумасбродству? Да, этому, возможно, обучают, а вот как правильно падать с крыши мчащегося автомобиля – такого я не припоминаю. Поверьте, я сам удивлён не меньше вашего.

– Хм. – Техник схватил себя пальцами за подбородок, прищурил глаза и внимательно оценил моё состояние. – С вами точно всё в порядке? Видимых повреждений больше нет, а те, что были, я починил.

– Да, всё хорошо, честно!

– Всё равно, я бы советовал вам немного отдохнуть, восстановить силы. Я заблокировал сильные болевые сигналы, но фантомная боль в теле может сохраняться ещё некоторое время.

– Нет, никакого отдыха, только не сейчас.

– Это не шутки, юноша! Повреждения виртуальной оболочки восстановить несложно, а вот психосоматические травмы – это уже намного серьёзнее, – возразил Техник назидательным тоном.

– Не нужно увещеваний, Васильев, я знаю об этом, – резко прервал я его.

– Знаете… но понимаете ли? Ваш разум повреждается намного сильнее виртуального тела, его нельзя вылечить парой строк кода или простой заменой. Если не дать ему возможность восстановиться от нанесённой травмы, то следующий удар может стать смертельным.

– Это вы не понимаете! Когда вы в последний раз выходили из башни? Вы видели, что творится снаружи? Система больна, вы и сами это прекрасно знаете. Отступники всех мастей пожирают наш город, Призраки, Кукловоды, они уже повсюду. Мы проигрываем эту войну, Васильев! Если те немногие, кто готов вести этот бой, будут отдыхать после каждой царапины, то Система погибнет. Вы этого добиваетесь? Так что нет, спасибо за заботу, но не время для отдыха. Можно мне, наконец, идти?

Техник хмыкнул и несколько секунд молча смотрел на меня прежде, чем что‑то ответить.

– Пламенная речь, Страж, искренняя. Но знаете, мы в техническом отделе тоже не сидим сложа руки. Хорошо, дело ваше, подождите секундочку, я сейчас вернусь.

Васильев неторопливо повернулся и залез в небольшой шкафчик у дальней стены, а я послушно остался сидеть на длинной и жёсткой кушетке, где совсем недавно проводили диагностику моих повреждений. После нашей операции и аварии два широкоплечих Техника привели меня в тот же самый кабинет на десятом этаже, куда мы день назад принесли Дмитрия, а потом усадили на стол, на котором он скончался. Но в этот раз помещение выглядело иначе. Нет, на самом деле кабинет совсем не изменился, всё осталось на своих местах, но тогда мы ютились с Кирой в стороне, были напуганы, взволнованы, и у меня не было времени и желания детально рассматривать всё вокруг. Сейчас я оказался на месте потерпевшего и смог взглянуть на обстановку с другой стороны. Это не первый кабинет на техническом этаже, где я оказываюсь с различными повреждениями и травмами, но раньше это были маленькие и тесные комнатки рядовых Техников, проводивших первичный анализ и мелкий ремонт, а в последнее время старший Техник Васильев предпочитал сам обследовать раненых Стражей. Его кабинет был гораздо шире всех прочих, забитый шкафчиками, стеллажами, целым рядом различной исследовательской аппаратуры. Все эти хитроумные приборы безостановочно подмигивали мне всеми цветами радуги и рисовали на своих маленьких экранчиках разноцветные графики и непонятные цифры. На краткий миг во мне проснулся маленький мальчик, впервые увидевший пульт управления звездолётом. Во мне вспыхнуло жуткое любопытство, захотелось всё нажать, покрутить, изучить, я даже хмыкнул себе под нос.

– Так, ещё одну секундочку… – старый Техник почесал в затылке и вышел из кабинета.

Я недовольно поёрзал на кушетке и продолжил заворожённо рассматривать мерцающие и подмигивающие мне огоньки. Спустя минуту я почувствовал, что начинаю замерзать, всё‑таки сидеть на одном месте почти голышом было не очень уютно. По прибытии в кабинет для обследования мою повреждённую одежду изъяли, оставив лишь самое малое.

Только я успел помечтать о тепле и уюте, как в кабинет вернулся Васильев. В одной руке он нёс плотно сложенный кулёк с моей одеждой, а в другой – ботинки, которые ещё из двери сверкнули новой превосходной кожей.

– Ваша одежда оказалась сильно повреждена, мы её почистили и восстановили, – отрапортовал Васильев, вручая мне дары Техников.

– Что вы с ней сделали? – буркнул я в ответ, с недоверием натягивая штаны, отдалённо напоминающие мои. – Всё теперь выглядит как новое, непривычное… я похож на пижона какого‑то.

– Не благодарите. Хотя с вашей работой, Страж, это ненадолго, – ехидно заметил Техник.

Васильев дождался, когда я полностью оденусь, заговорщически огляделся и подошёл поближе. Затем извлёк из кармана небольшую потёртую фотокарточку и показал её мне.

– Это мы нашли в вашем кармане, – сказал он тихо, но как‑то очень строго. – Кто это? Хранитель знает о том, что вы носите у сердца фотографию маленькой девочки?

– Верните! – Я попытался выхватить фотографию из рук Васильева. Но он вовремя увёл её в сторону.

– Поймите, наконец: я хочу вам помочь! Если вы вспомнили и разыскали свою семью из другой жизни, или вас гложут воспоминания, от которых вы когда‑то отреклись, то я снова могу избавить вас от боли.

– Васильев! – грозно прокричал я, потом соскочил стола, выхватил фотографию и убрал её обратно во внутренний карман куртки. – Не лезьте не в своё дело! Никакая это не семья, это дочь моего… друга, и я пообещал помочь её найти.

– Найти? Она потерялась? И с каких пор Палачи занимаются поисками людей? Давайте я передам это дело Ищейкам?

– Нет! Я дал обещание. На этом всё. Извините, но я пойду, спасибо за восстановление меня и моей одежды.

– Постойте, Страж, вы ничего больше не забыли?

Я похлопал себя по карманам и внезапно побледнел. Информационный куб с «Белым шумом», как же я мог забыть?! Я начал мысленно проклинать себя за то, что не спрятал его и всё это время таскал с собой. В смятении пытаясь придумать отговорки, я настороженно повернулся к Васильеву, но тот сделал таинственную паузу и очень плавно достал из‑за пазухи маленький чёрный куб.

– Я так полагаю, это тоже «друг» попросил помочь подержать у себя?

– Это не то, что вы…

Я пытался оправдаться, но Васильев прервал меня и протянул опасное устройство.

– Я очень надеюсь, Страж, что вы держали его у себя только с одной целью: чтобы уничтожить или передать нам? Или, может, вам захотелось повторить судьбу вашего друга Дмитрия и снова попасть ко мне в кабинет, но уже в другом качестве?

Я нахмурился, быстро подошёл к Васильеву и резким движением руки схватил с его ладони куб. Но в этот раз старший Техник даже не думал играть со мной и убирать руку, он лишь улыбнулся в ответ на мои действия.

– Это нужно для расследования. Меня назначили вести дело Кукловодов, а больше вам знать не нужно, – объяснил я. – Пожалуйста, не лезьте в мою работу, у каждого свои обязанности.

– Безусловно, – коротко ответил Техник, сменяя улыбку на серьёзный нахмуренный взгляд.

Я повернулся и зашагал к двери.

– Опасные игры вы затеяли, Страж, будьте осторожны, – крикнул мне вслед Васильев. – И да, забыл сказать: вас ждёт у себя Хранитель, он просил немедленно направить вас к нему, как только…

Остаток фразы поглотили безучастные стены, когда дверь кабинета захлопнулась за моей спиной. В коридоре я смог вздохнуть с облегчением после не самого простого разговора, а затем быстрым шагом направился к лифту. Я знал, что меня ждёт Хранитель с докладом об операции и без напоминания старшего Техника, а также прекрасно понимал, что мне грозит за подобный итог. Но выбора не было, я собрал всю волю в кулак, приготовился к худшему и вышел на седьмом этаже, где располагались кабинеты Ищеек, а также бывший кабинет Икарова.

Сергей Геннадьевич не любил отдаляться от своих сотрудников и подчинённых, всегда стремился быть рядом, в гуще событий, ему нравилось ощущать себя неотъемлемой частью всего происходящего в подотчётном отделе. В одно время Икарову предлагали выделить собственный этаж и обставить по его усмотрению, но он всегда отказывался. Он так и не смог изменить своей привычной роли назидательного родителя, поэтому выбрал один из дальних неприметных кабинетов на седьмом этаже и поставил туда только самое необходимое для работы. Я хорошо запомнил это место, поскольку бывал в нём бессчётное множество раз. Даже сейчас, закрывая глаза, я могу с лёгкостью вспомнить все очертания и мельчайшие детали его рабочего места, воспроизвести в памяти каждую пылинку на столе и с любовью разложенные стопки бумаг.

Я стоял перед входом в кабинет, уже варварски занятый Хранителем, и с лёгкой нерешимостью и оторопью разглядывал ручку на двери. Я не стал дожидаться, когда вернётся Кира с места аварии, и решил единолично отчитаться перед Вергилием за всё, что мы натворили в это утро. Как‑никак именно я принял решение сумасбродно броситься в бой и остановить машину ценой многочисленных разрушений и поломанных судеб. Кира будет очень недовольна моим выбором, но я рад, что мне удалось улизнуть из кабинета Васильева до прихода напарницы и ей не придётся отвечать за мои ошибки.

Я осторожно постучал по двери, теша робкую надежду, что Хранителя не окажется на месте, но в ответ мне раздалось громогласное: «Войдите!» Сделав шаг внутрь, я был приятно удивлён – всё осталось на своих местах. Всё тот же знакомый застоялый запах потёртой кожи, старые деревянные шкафы, доверху набитые не менее старыми делами и наработками, а также странный небольшой столик без стульев посередине кабинета. Заходя к бывшему начальнику на очередное совещание, я каждый раз смотрел на эту неуклюжую деталь интерьера в самом центре комнаты, пытался придумать ей оправдание, но так и не решился спросить напрямую. Ведь всё в этом месте обретало для Икарова какой‑то особый смысл, символизм, у всего было чёткое предназначение. Он никогда не держал ничего лишнего, но этот стол, похоже, был дорог как память и навевал ему об очень давних, но приятных воспоминаниях. Неотъемлемой частью комнаты, как и множества других помещений во владении высокопоставленных служителей Системы, была стена из прозрачного с внутренней стороны зеркального стекла. Она хорошо освещала всё пространство и открывала прекрасный вид на центр города. В стороне от неё, в правом углу, ютился бывший рабочий стол Икарова с маленькой настольной лампой нежно‑салатового цвета и стопками дел, которые он передал Вергилию. Всё было так же, как и месяц, и даже год назад, новый владелец ничего не изменил, хотя мне казалось, что такой надменный тип должен был сразу переделать всё под себя. Хранитель мирно восседал за столом на высоком и представительном кресле, сливаясь с окружающей его обстановкой. Сложив перед собой руки, он внимательно наблюдал за моими движениями.

Я немного помялся у входа.

– Вы хотели меня видеть?

– Да‑да, проходи, присаживайся. – Вергилий привстал с места и указал на одно из двух глубоких кожаных кресел, стоящих перед его столом. – А где твоя напарница?

– Она ещё не вернулась с места… аварии, – с усилием произнёс я и заметил, что Вергилий нахмурился после моих слов.

– Ладно, ты всё равно присаживайся, я хотел с тобой поговорить.

Я слегка замешкался, но под настойчивым взглядом Хранителя повиновался и плюхнулся в глубоко посаженное кресло. Оно специально имело такую конструкцию, чтобы все зашедшие в кабинет располагались ниже уровня начальства и с подобострастием взирали на него снизу вверх. По крайней мере, именно такую теорию я для себя выстроил за всё это время. Вергилий ни на секунду не сводил с меня глаз. Когда я закончил возиться в неудобном кресле, он поставил локти на стол, сложил перед собой руки, словно в молитве, и опёрся подбородком на пальцы, приняв напряжённую и задумчивую позу. Хранитель глубоко дышал, будто пытался успокоиться, и спустя несколько неприятных молчаливых секунд прикрыл глаза и заговорил очень чётким, командным тоном:

– Что случилось на шоссе?

– А разве вам не донесли? – как‑то растерянно спросил я.

Хранитель открыл глаза и пробуравил меня крайне суровым взглядом.

– Отвечай на вопрос, я хочу услышать твою версию!

– Кхм… ну, мы были в патруле, когда поступил вызов, – издалека начал я. – Было приказано остановить Отступников на красном спортивном автомобиле.

– Было приказано задержать! – Вергилий немного повысил голос. – Живыми! Вам запретили отключать Отступников, это был мой прямой приказ, до вас ведь его донесли?

– Донесли…

– Тогда в чём проблема, Страж? Это была, возможно, наша единственная ниточка, шанс схватить Кукловода живым и отследить перехватывающий сигнал, идущий от его тела, а вы его казнили! Единственную зацепку в этом деле! Вашу единственную зацепку, ведь, если мне не изменяет память, именно вас назначили на это направление.

Хранитель привстал из‑за стола, опёрся на него руками и наклонился в мою сторону, чтобы выглядеть ещё внушительнее, и это ему удалось. Я невольно вжался ещё глубже в кресло.

– Зачем вы его убили, Страж? Ответьте! Тут возникает резонный вопрос. На кого вы работаете? На нас или на них?

– Как на кого? На вас… – испуганно пробубнил я, пока мой взгляд растерянно метался по комнате.

– Тогда какого чёрта?!

Вергилий ударил кулаком по столу, от чего я подпрыгнул на месте.

– Нам велели остановить Отступников любой ценой… точнее, нет, не любой. Нам дали задание – остановить машину, отобрали оружие и велели действовать по обстоятельствам, что мне оставалось делать?

– Да что угодно, только не убивать! Слишком многое поставлено на карту.

– Но они направлялись в спальную часть, промедление было ещё хуже, чем то, что я сделал. Ещё немного – и они бы затерялись на узких улочках города, и вы бы ничего не получили. Вообще ничего, никаких сведений! Я действовал по интуиции, рефлекторно, и обеспечил вас хоть какими‑то данными, к тому же привёл вам Призрака! Живым! – Я не заметил, как сам повысил громкость голоса. – Я выполнял свою работу, господин Хранитель, защищал людей. Если бы Отступники ушли, то жертв могло быть больше, я должен был их становить, уж извините, что случайно отключил одного из них.

Я встал с кресла, чтобы оказаться наравне с Хранителем, после чего он немного смутился и отступил.

– Защищал людей, говоришь? – ухмыльнулся Вергилий. – Так ты это называешь? Устроили гонки по оживлённым улицам, нанесли ущерб системной собственности, использовали трансформацию, когда это было запрещено, о чём вы думали? Система работает на последнем издыхании, пока мы судорожно ищем причины, а в спину нам дышат эти проклятые Кукловоды, Призраки и ещё чёрт знает кто. Они только спят и видят, как бы уничтожить нас. Если их не остановить в ближайшее время – вот где будут жертвы. А теперь ещё вы добавляете. Я уж молчу о том, что вы натворили в том спальном районе, какой психоэмоциональный урон нанесли людям, нам теперь с месяц всё это разгребать. Ты хочешь, чтобы тебя отстранили от дела? Выгнали с позором из Стражей?

– Я выполнял свою работу, и мне жаль, что подвёл вас, – сказал я поникшим голосом. – Что мне ещё оставалось делать?

– Быть умнее, чёрт возьми, и осмотрительнее! – На секунду Вергилий вспыхнул как спичка, но потом тоже успокоился и с горестью махнул рукой. – Вот что мне теперь докладывать Верховному Стражу? Что Палач, которому я доверился, подвёл меня?

Я решил промолчать и сел обратно в кресло. Хранитель в расстройстве покачал головой, потом открыл один из верхних ящиков своего стола, извлёк оттуда эфес меча Хранителя и положил передо мной на стол. С испугом я ощупал свой пояс, поняв, что совершенно позабыл о своём оружии, и вопросительно уставился на Вергилия, украдкой посматривая на рукоять меча. Тот снова взял её в руки и покрутил перед собой.

– Васильев принёс по моей просьбе, – прокомментировал Хранитель. – Скажу честно, я хотел забрать меч и даже начал жалеть, что отдал его тебе. Из‑за него мы потеряли связующую нить в деле о Кукловодах, но… – Вергилий долго подбирал слова в своей голове, но не смог выразить муки совести и просто передал его мне. – Пожалуйста, будь осторожнее.

– А что с тем вторым, с Призраком?

– Женщина жива, мы привели её в чувство, сейчас она ожидает приезда «Харона» в комнате для допросов.

– Разрешите мне с ней переговорить?

– Нет, Стил, ты своего подозреваемого уже допросил… по‑своему. Дело о Призраках ведёт «Харон».

– Прошу вас! Дайте мне всего пять минут. После того, что я пережил, я заслужил хотя бы это, всё‑таки я схватил её.

Хранитель насупился, явно не ожидая от меня подобной просьбы, и почесал в затылке.

– Тебя только что чуть не отстранили от службы, а ты ещё имеешь наглость о чём‑то просить? Ты вообще мало что заслужил за свой поступок, разве что хорошего наказания.

– Вы сами говорили о важности нашей миссии и о том, что стоит на кону. Мы сейчас все в одной лодке, и я действительно хочу помочь, исправить свои ошибки. Я был там, на месте аварии, это я убил её водителя и, возможно, смогу найти к ней подход. К тому же о методах работы «Харона» наслышаны многие, и при всём уважении…

– Да‑да, я уже заметил вашу нелюбовь друг к другу. – Вергилий махнул рукой, прерывая меня, а потом мечтательно добавил: – Мне тяжело ругать тебя, поскольку прекрасно понимаю. Я помню себя во время службы Палачом: такое же стремление сделать мир лучше, доходящее до навязчивой идеи, до одержимости… – Хранитель вновь прикрыл глаза, но на этот раз, чтобы погрустить. – У тебя будет пять минут, не больше, «Харон» скоро будет здесь.

– Спасибо…

– Рано благодарить, пойдём со мной, – сказал Вергилий и быстро направился к выходу.

Уже через несколько минут лифт со мной и Хранителем остановился на двадцать четвёртом этаже. Мы торопливо покинули кабину и проследовали прямо по коридору. Это этаж был специфическим, без прямой принадлежности какому‑либо отделу, скорее общий для всех с кучей подсобных помещений, но которые крайне редко использовали. Большую часть времени он пустовал, захламлялся и зарастал очередным слоем грязи и пыли. То тут, то там у стен стояли непонятные коробки, предметы, покрытые плёнкой, а в коридорах было темно, безлюдно, царили зловещий полумрак и неприятный горький запах.

– Нам вон в ту дверь, Стил. – Хранитель указал на дверь слева чуть дальше по коридору, а потом проводил взглядом кучу мусора рядом с нами. – Не обращай внимания на обстановку, этот этаж мало кто посещает. Мы всё чаще пренебрегаем таким элементом расследования, как допрос, хотя, учитывая текущие события, ты и сам это прекрасно понимаешь. Отступники всё меньше хотят с нами общаться и всё больше палят во все стороны. В последнее время они стали особо злыми и нелюдимыми. Простые люди, наоборот, рады содействовать Стражам и всё рассказывают без особых расспросов, остальные живыми обычно не даются. До недавнего времени это и не требовалось…

Вергилий остановился у искомой двери, на которой не нашлось никаких опознавательных знаков.

– Нам сюда, – сказал он и вошёл внутрь.

Там оказался очередной короткий и узенький коридорчик, упирающийся в металлическую дверь. Рядом с ней, по левой стороне, находилась ещё одна и почти полностью сливалась со стеной. В этот скрытый проход и последовал Хранитель. Мы вошли в небольшую тёмную комнату, где не было ничего, кроме десятка деревянных и пыльных стульев, а также прозрачной стены, ведущей в соседнее помещение, служившее комнатой для допросов. На одном из местных стульев скучал молодой Техник, но как только он увидел Хранителя, моментально вскочил по стойке смирно.

– Как она? – обратился к нему Вергилий.

– Всё хорошо, господин Хранитель! По крайней мере, до допроса доживёт! – бойко отчеканил Техник.

– А нам больше и не надо. Хорошо, можете быть свободны, дальше мы сами. Только принесите, пожалуйста, её дело. Вы ведь узнали, кто она такая?

Парень молча кивнул в ответ и пулей выскочил из комнаты. Я посмотрел ему вслед и подошёл к прозрачной стене. За ней виднелась такая же небольшая комната с когда‑то светлыми стенами, превратившимися в грязное подобие былых цветов, хорошо освещённая, с одним единственным столом посередине и двумя деревянными стульями напротив друг друга. На одном из них сидела та самая женщина из красной спортивной машины в своей старой и потёртой одежде. В отличие от меня, ей не озаботились сделать обновление вещей. Её руки немощно лежали на столе, скованные наручниками с длинной цепью и закреплённые на его поверхности. Женщина сидела тихо и неподвижно, траурно склонив голову.

– Мы заметили их около склада с ноль‑чипами, – раздался позади меня голос Хранителя, постепенно переходящий в шёпот. – Они следили за ним и нашими конвоями, но были замечены одним из Наблюдателей. Крайне глупо и неразумно с их стороны использовать столь заметный и выдающийся автомобиль. До странного глупо. Если они хотели привлечь наше внимание, то у них это получилось.

– Или отвлечь, – предположил я в ответ и испугался собственных мыслей. – Но наверняка их выбор автомобиля был продиктован элементарным желанием выжить и уйти от погони. Возможно, они всеми силами пытались доставить какую‑то информацию.

– У тебя пять минут, не больше, – почти беззвучно произнёс за спиной Хранитель.

Я повернулся, благодарно кивнул в ответ и направился в другую комнату за прозрачной стеной. Железная дверь с жутким скрежетом неохотно отворилась, и после тёмной комнаты мне в глаза ударил непривычно яркий белый свет. Прозрачная стена с этой стороны оказалась одним огромным зеркалом, что ещё больше освещало комнату и заставляло зажмуриться. Женщина за столом даже не подумала реагировать на моё появление, она продолжила тихо сидеть, сопеть, уставившись на свои руки в наручниках, и сначала я даже испугался, что она потеряла сознание. Я обошёл кругом, сел на второй стул и внимательно заглянул в её лицо. Оно выглядело измученным, неестественно постаревшим, с опухшими от слёз глазами. Никто так и не удосужился подлатать её оболочку. Что бы ни говорил нам Техник, похоже, что ей вообще никто не занимался. На лбу всё так же зияла огромная ссадина, нижняя губа была сильно рассечена и вздулась, а нос разбит. Всё‑таки люди очень жестоки к тем, кого считают врагами, и не способны даже на малейшее проявление человечности даже тогда, когда это не требует от них особых усилий.

– Вам больно? – спросил я зачем‑то.

Женщина оторвала свой пустой взгляд от стола и посмотрела на меня.

– Какая вам разница? – гортанно прошептала она пересохшими губами.

– Не нужно считать меня монстром, – обиженно ответил я.

– А разве это не так? – женщина издевательски усмехнулась и отвернулась в сторону. – Это ведь вы убили Николая? Я помню вас в том автомобиле, который нас преследовал. Вы безжалостно убили невинного человека, на моих глазах размозжили ему голову и чуть не убили меня. И после этого вы не считаете себя монстром?

– У меня не было выбора, я выполнял свою работу, это мой долг!

– Не было выбора? Что вы вообще можете знать про выбор, Палач? А? – женщина пристально смотрела на меня, внимательно и с нескрываемой лавиной осуждения в глазах. – Я скажу вам обыденную банальность, но выбор есть всегда, и вы его сделали и делаете каждый день. Кровь невинного человека теперь на ваших руках… и уверена, что не первого.

– Всегда? А у вас он был? Вы поэтому нарушили закон, стали Отступницей, бежали и превратились в бесправный отброс общества? Скажите, зачем вы бежали от правосудия? Чтобы потом оказаться здесь? Это тоже ваш выбор? – Я не заметил, как повысил голос и приподнялся на стуле, вглядываясь в её испуганные глаза.

Женщина пыталась сохранить хладнокровие, выглядеть смелой, непоколебимой и решительной, но у неё это плохо получалось, страх не удавалось скрыть, а голос её неестественно дрожал. Под моим напором она снова потупила взгляд, потом приподняла свои прикованные к столу руки, потрогала больной нос и невольно вздрогнула.

– Скажите, Палач, у вас есть дети? – она пронзительно посмотрела мне в глаза. – Хотя что я спрашиваю. Конечно, нет. Вам запрещено жить, вы можете лишь существовать и лишать жизни других. Так вот, а у меня есть… сын. И тогда ему был всего год, когда ваши коллеги пришли за мной. Что мне оставалось делать? Оставить грудного ребёнка одного? Бросить его? Отдать на ваше попечение, чтобы он вырос таким же монстром и забыл свою мать? Да, Палач, у меня был выбор, и я его сделала!

Женщина опустила голову и замолчала. Я бросил мимолётный взгляд на зеркало, посылая немой вопрос зрителям на той стороне, и немного задумался. Плохой из меня выходит допросчик.

– Эх, не с того мы начали, давайте попробуем ещё раз, – предложил я. – Как вас зовут?

Женщина проигнорировала мой вопрос.

– Послушайте, вам лучше начать со мной сотрудничать и всё мне рассказать. Сейчас сюда придут люди, которые будут гораздо хуже меня. Я не смогу вас защитить или чем‑то помочь, если вы будете молчать. Это в ваших интересах, поверьте.

В ответ была лишь тишина. Я с прискорбием вздохнул и снова вопросительно посмотрел в огромное зеркало, ощущая незримый укор Хранителя. Спустя всего пару секунд металлическая дверь громко скрипнула, и в комнату ввалился тот самый молодой Техник, которого мы встретили в зазеркальном помещении. Он мгновенно подскочил ко мне, бросил на стол тоненькую папку жёлтого цвета и шепнул на ухо:

– Здесь сведения о ней и выписка с чипа её спутника.

А затем он также быстро выскочил обратно. Я посмотрел ему вслед, затем кивнул своему отражению в зеркале, поблагодарив Хранителя, и открыл папку.

– Так‑так‑так, Екатерина Волкова значит. Это ведь вы?

– Меня зовут Рина, – прошипела женщина и зло посмотрела на меня исподлобья.

– А тут написано Екатерина?

– Екатерина давно умерла, для вас умерла, теперь меня зовут иначе…

– Так всё‑таки это вы? Прекрасно! Посмотрим, что тут ещё. Ага, а вы, оказывается, давно от нас бегаете, уже почти десять лет… Ого! Да вы обвиняетесь в убийстве собственного мужа. Вот это да! Екатерина, вам лучше рассказать мне всё, что я хочу знать, тогда я обещаю вам помочь.

– Помочь? – Женщина усмехнулась и покачала головой. – Знаю я вашу помощь, Палач. Для начала попробуйте помочь самому себе.

Тем временем я пробежался по выписке её спутника, но как я и подозревал, его биография оказалась идеально чистой.

– Катя, прошу вас, не отягощайте груз своей вины, расскажите, кто такой этот… – Я глянул в бумаги. – Николай Шевцов? Как вы с ним связаны? Почему Призраки всё чаще появляются в компании Кукловодов? Что вы замышляете? Что вы делали рядом с нашим складом? Ну же!

– Как много вопросов, Палач. Что вы хотите от меня услышать?

– Правду!

– Правду? – Женщина скривилась в печальной ухмылке. – Она вам не нужна, вы не хотите её слышать и давно для себя всё решили. Или вы предлагаете выдать вам секреты, рассказать о нашем убежище? Даже не пытайтесь. Есть вещи, которые я ценю выше собственной жизни.

– Может, тогда расскажете мне о вашем спутнике? Кто такие Кукловоды, и как они связаны с вами?

– «Кукловоды», – процедила Екатерина и сокрушённо покачала головой. – Кто тут кукловод, это ещё нужно посмотреть. Они ни в чём не виноваты.

– Не виноваты?! Пусть они в прошлом примерные граждане, но сейчас они убийцы, отпетые Отступники. Что вы из них лепите невинных овец? Мы не настолько слепы и глупы, как вам кажется! Быть может, и вы ни в чём не виноваты? Зачем тогда убили своего мужа? – вспылил я.

– Да не убивала я своего мужа! – Женщина сорвалась в ответ, и из её глаз хлынули слёзы, она наклонилась над столом, заплакала и уткнулась лицом в ладони. – Не убивала я… я любила его.

– Пожалуйста, успокойтесь. Давайте на минутку поверим вашим словам. Если вы не убивали, тогда где он? Здесь написано, что он пропал. Это так?

– Вы всё равно не поверите.

– Это так? – настойчиво повторил я.

– Так…

– Екатерина, что случилось с вашим мужем?

– Просто пропал, – выдавила она, утирая слёзы. – Я обратилась к Стражам, рассказала всё, а меня обвинили в убийстве.

– Подождите… – Её слова немного обескуражили меня. – Я всё равно не понимаю, как это «пропал»? Просто вот взял и пропал? Испарился, что ли?

– Нет, он поехал к Марии и пропал вместе с ней. Больше я его не видела.

И тут меня словно окатили холодной водой, я даже подскочил на месте.

– К Марии?! Что вы знаете о Марии? Кто она такая? Екатерина, прошу, ответьте! Кто такая Мария?

Женщина в изумлении посмотрела на меня и открыла рот, чтобы что‑то ответить, как дверь снова громко скрипнула, и в комнату ввалились Харви с Роном, злобно уставившись на меня.

– Эй ты, какого чёрта ты тут делаешь? Ты своего свидетеля угробил, не лезь к нашему и, вообще, не лезь в наши дела! – взревел на всю комнату Харви.

Потом парой огромных шагов он настиг меня, схватил за шкирку и вытащил из‑за стола.

– Допрос окончен, – крикнул он мне в ухо. – Пошёл вон отсюда, я не позволю тебе отбивать у нас дело!

– Ещё раз сунешься – и мы добьёмся твоего отстранения, – поддакнул из угла Рон. – Занимайся своими куклами, деточка.

– Постойте, подождите, всего один вопрос! – Я пытался выскользнуть, пока меня выпроваживали к двери, но делал это без особого усердия, иначе это действительно могло плохо для меня закончиться. – Всего один вопрос, прошу! Екатерина! Катя! Кто такая Мария? Кто она?

Я уже перешёл на крик, но женщина молчала и лишь с удивлением наблюдала за действом. В итоге меня грубо вытолкнули за дверь и захлопнули её перед самым моим носом. Ещё никогда я не был так расстроен и разочарован за всю свою жизнь. Казалось, что разгадка века так близка, осталось лишь протянуть руку и почувствовать миг триумфа, как меня прервали в самый ответственный момент. От досады захотелось со всей силы пнуть по двери, но в последнюю секунду сдержался, потом схватился за голову, удерживая эмоции в глубине разума, и зашёл в соседнюю комнату к Хранителю. Первым делом я посмотрел через прозрачную стену, со страхом предвосхищая дальнейшие события. Пока всё казалось вполне обычным. Рон сидел за столом и внимательно изучал раскрытую папку с делом Екатерины, а Харви в это время голодным ястребом кружил вокруг стула Призрака и хищно поглядывал на женщину.

– Ещё бы пару минут, – в отчаянии прошипел я, чуть не вырывая волосы на своей голове.

– Это всё, что я мог для тебя сделать, – долетел голос Хранителя из темноты. – Пять минут, как и обещал.

Мои глаза всё ещё не привыкли к темноте после ослепительно яркой комнаты, и я смог различить лишь слабые очертания Хранителя, сидящего на одном и стульев.

– Я не успел узнать самого важного, – печально, но с раздражением ответил я.

Силуэт в темноте виновато развёл руками, по крайней мере, мне так показалось.

– А чего ты ожидал, Стил? Думал, она тебе всё расскажет? Я не питаю на этот счёт особых иллюзий. Это не простые Отступники, а отчаявшиеся, обречённые люди.

– Она готова была рассказать, – возразил я. – Всего минута, ещё одна – и я бы узнал, кто это самая Мария.

– Извини, Стил, я не могу демонстрировать предпочтения среди своих подопечных. Только не сейчас. Каждый должен заниматься своим делом. Я и так многое себе позволил, разрешив этот разговор. Твоё время истекло, теперь «Харон» ей займётся. Да и зачем тебе эта Мария? Про кого ты?

– В городе пропадают люди, – с вызовом ответил я, – и каждый раз в этом замешана какая‑то Мария. Они все о ней говорят, пишут требование вернуть её на стенах домов. Для них это очень важно, а значит, и для нас тоже.

– Ах, вот ты про что. Да, я наслышан. Брось, Стил, это меньшее, что тебя должно беспокоить. Отступники – это отбросы, отщепенцы, умалишённые, посвятившие свои жизни разрушению. Ведь кто в здравом уме будет вредить Системе? Воздвигли себе идол в честь какой‑нибудь Отступницы или просто нашли оправдание своим злодеяниям. Уверен, это не стоит твоих переживаний. Если хочешь, присаживайся, наблюдай за допросом, может, она ещё расскажет про твою Марию.

Я послушно придвинул один из стульев, смахнул с него слой пыли и сел перед прозрачной стеной неподалёку от Вергилия. В это время Рон уже вовсю давил на Екатерину, что‑то кричал и махал руками, а Харви склонился над столом и со злой ухмылкой сверкал звериным оскалом.

– Волкова, я знаю, что у вас есть ребёнок. Сын, так ведь? – послышался жёсткий голос Рона из‑за стены и удар кулака по столу.

– Не вмешивайте сюда моего сына! – плакала она. – Оставьте нас в покое!

– Волкова, вы хотите увидеть своего сына? Скажите, где он?

– Вы никогда его не получите! Вы слышите? Никогда!

– Не испытывайте наше терпение. Если вам дорог сын, вы должны сказать, где находится ваше убежище, где другие Призраки? – не унимался Рон.

– Отвечай! – взревел Харви и с громким шлепком ударил своей увесистой рукой по её лицу.

В ответ женщина зло посмотрела на него и выдавила сквозь зубы:

– Скоро вы все сдохните!

На что Харви рассвирепел, замахнулся рукой и ещё сильнее ударил её. Рон схватил его за плечо и отрицательно покачал головой, а женщина снова громко заплакала и уткнулась лицом в ладони.

Мощный всплеск энергии из глубины моей души ударил по разуму, и неожиданно для себя я вскочил со стула, подбежал к стене и крикнул:

– Что вы делаете?! Прекратите!

– Страж! – суровым голосом окликнул меня Вергилий. – Что ты делаешь, чёрт побери? Совсем с ума сошёл? Это что, жалость к Отступнику, убийце? Ты забыл, кто перед тобой? Неужели нужно опять напоминать главный принцип Стража?

– Но так они ничего не добьются!

– Сядь на место, поговорим с тобой после.

Я склонил голову и покорно вернулся на своё место. Такое со мной случилось впервые. Непонятное гнетущее чувство захватило всё внутри, сковало мысли, подчиняя все действия одним лишь эмоциям, чувствам, всполохам глубинных позывов. Что со мной? Мне страшно. Что‑то шептало мне со дна глубокой бездны, далёкий шум, эхо ночных кошмаров, кричащее, что Отступница невиновна. Может, это всего лишь эгоистичный интерес заставлял так думать, стремился узнать всю правду, сокрытые тайны, что мучили меня. Я подавил эти чувства и со страхом посмотрел на Хранителя, но тот был спокоен, неподвижно наблюдая за происходящим в соседней комнате. Внезапно я осознал тот ужас, что совершил на глазах у высокопоставленного Стража. Я дал волю эмоциям, нашим главным врагам, от которых нас стремились избавить, ведь для Стража недопустимы жалость, сострадание и любовь. Мы должны послушно исполнять приказы, убивать Отступников, стойко смотреть в глаза смерти как своей, так и чужой. Это наше призвание, смысл жизни, именно для этого мы пришли в этот мир, чтобы защищать Систему, мечты людей, и в этом заключается наша единственная страсть. Я не должен жалеть эту женщину, она Отступник. Такой же негодяй и преступник, каких я убивал сотнями и никогда не задумывался об их жизнях, участи, о том, что привело их на этот путь и виновны ли они на самом деле. Я лишь исполняю приказ. Так чем же она лучше остальных? Ничем. Это значит, что я не должен жалеть её, проявлять сострадание, или… мне придётся проявлять его ко всем, любить каждого. Но это же невозможно?

Я содрогнулся от этих мыслей и прогнал их прочь. Всё это время Рон продолжал выпытывать информацию из Екатерины, но она упрямо стояла на своём. Харви каждый раз порывался её ударить, но напарник его останавливал. В итоге Рон сам от безысходности склонил голову над столом, схватился за неё руками, и в комнате допросов повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь всхлипами задержанной.

– Ладно. – Рон вскочил, хлопнув ладонью по столу. – Хватит, пора заканчивать с ней.

Он подошёл к зеркалу со своей стороны и сказал, обращаясь к Хранителю:

– Это бесполезно, она ничего не расскажет, как и другие Призраки. Мы с ней закончили.

Хранитель одобрительно кивнул в темноте. Несмотря на то, что Рон не мог нас видеть, он будто почувствовал это и с довольной улыбкой отошёл от зеркала.

– Вы обвиняетесь в нарушении основного закона Системы и подлежите отключению, – официальным тоном зачитал приговор Рон, а затем кивнул Харви: – Заканчивай.

Тот хитро оскалился, встал напротив женщины, достал из‑за пазухи огромный пистолет Стража и направил его в лицо Екатерины. Отступница подняла свой заплаканный взгляд, увидела перед собой дуло пистолета и вскрикнула, дёрнувшись назад.

– Нет! Что вы делаете? – закричала она. – Пожалуйста, нет, отпустите меня!

Подавленный и пульсирующий внутри меня комок энергии взорвался острыми осколками, впиваясь в каждую частичку тела. Я не заметил, как оказался на ногах, отбросил в сторону стул и подскочил к прозрачной стене.

– Что они творят?! Мы потеряем всё! – громко возмутился я. Но преграда поглотила мой голос.

Хранитель позади меня зло отчитывал мои поступки, но я уже не слышал ничего, что происходит вокруг, всё моё внимание поглотила небольшая комната за прозрачной стеной. Женщина истошно кричала, дёргалась, пыталась оторвать от стола крепление, удерживающее её наручники, плакала и молила её отпустить. Похоже, это доставляло Харви огромное удовольствие. Он демонстративно стоял напротив неё, покачивая стволом перед её глазами, самодовольно улыбался и ждал, наблюдал, как женщина истекает слезами, впадая в совершенно неудержимую истерику.

– Нет, прошу вас, не надо! – продолжала умолять его женщина. – У меня же сын, он останется совсем один!

– Ты же говорила, что не боишься смерти? Да и о сыне стоило подумать перед тем, как решила убить своего мужа, – процедил сквозь зубы Харви и клацнул пистолетом.

Отступница ещё раз дёрнулась на месте.

– Харви! Хватит! – осудительно и строго окликнул его Рон, моментально стерев с лица напарника довольную ухмылку. – Заканчивай.

Харви медленно положил палец на спусковой крючок.

– Нет! – навзрыд вскрикнула Екатерина. – Алёшенька, милый, мама любит тебя, прости меня… прости! – кричала она в пустоту.

– Нет! – кричал я в унисон и стучал кулаком по стене.

Затем я дёрнулся в сторону в отчаянной попытке ворваться в соседнюю комнату и остановить произвол, но почувствовал, как сильная рука схватила меня за шиворот и повалила на землю.

– Прости… – одними губами прошептала женщина и закрыла глаза.

Длинная струя пламени и оглушительный звук выстрела вырвались из дула пистолета Харви. Зеркальная стена между комнатами на мгновение дрогнула. Екатерина откинулась назад, её образ треснул от встречи с пулей, разбился на множество мельчайших частиц и рассыпался в воздухе. Лишь наручники звонко ударились о поверхность стола, спадая с её тонких исчезающих рук, а опустевший стул опрокинулся и упал на спинку.

Харви молча убрал пистолет обратно за пазуху и посмотрел в нашу сторону безжизненным взглядом. Спустя пару секунд они с Роном, не говоря ни слова, вышли из комнаты и удалились прочь, даже не заглянув к нам. Я же сидел на полу не в силах пошевелиться. Ярость бурлила во мне, просилась наружу, звала вперёд на необдуманные действия, а разум был затуманен налётом безрассудства. Ещё никогда до этого момента со мной не случалось ничего подобного, по крайней мере, с тех пор, как я прошёл процедуру Отречения. Я не мог понять, что случилось с моим сознанием, что творилось в моей голове, но мне хотелось кричать, сделать хоть что‑то, чтобы выпустить накопившийся пар. Я боялся этого, боялся себя и того, во что превращаюсь, но больше всего боялся, что меня снова заставят пройти эту ужасную процедуру.

Я продолжал сидеть на бетонном полу, смотрел пустыми глазами через прозрачную стену, на опрокинутый стул и чувствовал, как скупая, одинокая слеза стучится с той стороны сознания, просится, умоляет выпустить её наружу и дать волю чему‑то большему. Тому, что давно живёт внутри меня, укромно ютится в самом далёком уголке души и ждёт своей очереди, набирает силу, впитывает всю несправедливость, негативную энергию и агонию этого мира. Во мне всколыхнулось то, что было под запретом в нашем мире, а тем более для отречённого Стража.

Хранитель стоял на коленях за моей спиной, обхватив меня железной хваткой. Сильными руками он обвил мою шею, прижал к себе и не давал лишний раз вздохнуть и пошевелиться. Каждый раз, когда я пытался дёрнуться, вырваться из цепких, но смертельных объятий, его руки ещё сильнее впивались в горло, и я начинал задыхаться, беззвучно ловить ртом частицы воздуха, ослабевшими руками хватаясь за его запястья.

– Успокойся, Страж! – очень ядовито и сдавленно процедил мне в правое ухо Хранитель. – Или я задушу тебя.

Нехватка воздуха сделала своё дело, я ослаб, перестал сопротивляться и немного успокоился. Хранитель почувствовал, что я вот‑вот потеряю сознание, и отпустил хватку, встал и отошёл в сторону. Не в силах больше держаться, я упал на правую руку, захрипел, тяжело хватая воздух, и попытался прийти в себя. Вергилий стряхнул пыль и грязь со своих коленей, снова подошёл ко мне и протянул руку, чтобы помочь подняться.

– Очень печально. Похоже, эта авария всё‑таки повредила твоё сознание, Стил, – как‑то слишком спокойно заключил он, поднимая меня на ноги. – Этого я и боялся.

С помощью Хранителя я встал, откашлялся и немного отряхнулся.

– Простите, я не знаю, что на меня нашло, – виновато прохрипел я. – Они… не должны… зря они так. Они ведь тоже уничтожили единственную зацепку, как вы говорили.

– «Харон» сделал, что мог, Отступница никогда бы не раскрыла своих секретов, ты сам это прекрасно видел, а она понесла заслуженное наказание. Ты до сих пор не понял, Стил? Призраки – это обычный сброд, гной, который сочится через открытые раны Системы, мелкие нарушители и отбросы общества, они лишь разменная монета в игре между нами и Кукловодами. Вот, кто главная угроза и наша цель, это самая важная задача, и я доверил её вам, а не «Харону» или Зету. Призраки не стоят твоих забот, я надеялся, что ты сам это поймёшь после разговора с Отступницей, но твой мозг повреждён, ты сдался на волю эмоций. Прости, Стил, но ты запутался и не можешь выполнять задачи Палача, я вынужден отстранить тебя от дела. Временно Кукловодов будет вести одна Кира. Я поручу Техникам досконально проверить твой разум, а они решат, что с тобой делать.

– Отстраняете? – Я пребывал в растерянности, ещё никогда мне не приходилось сталкиваться с подобным. – Но, но…

– Скажи спасибо мне, а точнее своим Призракам, за их угрозу, за тот Дамоклов меч, который висит над нашей Системой. Если бы не он, если бы сейчас не решалась судьба всего нашего народа в этой жуткой войне, где каждый солдат на счету, тем более такого уровня, то тебя непременно постигла бы судьба этого Призрака.

– Простите… – Я совсем поник.

– После того, как всё это закончится, тебе придётся ещё раз пройти процедуру Отречения, если хочешь получить шанс остаться в рядах Стражей. А сейчас тебе нужно остыть и скрыться с моих глаз, пока я не привёл приговор в исполнение. Бери напарницу, и отправляйтесь к тому складу, где были обнаружены эти Отступники, установите там наблюдение. На сегодня это твоя работа, пока мы решаем, что делать дальше. Всё, пошёл вон!

Последнюю фразу Хранитель произнёс особенно громко и хлёстко, взмахнув при этом рукой и указав пальцем на дверь. Больше я не посмел что‑либо сказать, только молча развернулся на месте и пошёл к выходу.

– Но я предупреждаю, – крикнул мне вслед Вергилий, – ещё одна такая выходка – и я лично приду за тобой!

Я вышел за дверь, мягко её прикрыл, потрогал покрасневшую и нывшую от боли шею и словно во сне направился к лифту.

* * *

Пребывая в состоянии шока, я спустился на первый этаж. Меня трясло, мысли путались, а голова гудела тяжёлым набатом. Я никогда не считал себя хорошим Стражем и сдержанным человеком, но подобный взрыв эмоций был непозволителен даже для меня, тем более на глазах Хранителя. Мне было страшно и стыдно за то, что последует, если мой разум действительно повреждён. Когда я вышел на улицу, Кира уже ждала меня в машине у самого входа, но при этом отрешённо смотрела куда‑то вперёд и не замечала меня или не хотела замечать. Мне стало не по себе: всё‑таки я подставил её, бросил одну в этом расследовании. Как я смогу теперь смотреть в её глаза? Может, она ещё не знает? Нет… знает, я почувствовал, как сгущается незримый туман, когда я подошёл к автомобилю. Стало тяжело дышать. Я открыл дверцу, забрался на переднее пассажирское сидение и захлопнул её за собой. Потом молча уставился вперёд и виновато сложил руки на коленях. Кира молчала и продолжала сидеть неподвижно, а затем нарочито громко выдохнула, завела автомобиль и тронулась с места.

– Ты что натворил? – довольно спокойно спросила она, не сводя глаз с дороги.

– Это вопрос или возмущение?

Напарница посмотрела на меня вполоборота и подняла вверх правую бровь.

– Вопрос, конечно. Мне что‑то пытались объяснить, но я не очень поняла, что случилось. Какие‑то пространные ответы про утрату доверия, квалификации и прочая ахинея. Это всё из‑за того, что мы натворили на шоссе? Хранитель тебя прессовал? Что случилось, Стил? Почему тебя отстранили, а меня нет? Я что теперь одна должна гоняться за Кукловодами?

– Ты здесь не при чём…

– А кто при чём?

– Сложно объяснить.

Кира от негодования всплеснула руками и хлопнула себя по коленям.

– А ты попробуй!

– Если кратко, то я вспылил перед Хранителем, когда «Харон» отключили, пойманную нами Отступницу, ту девушку‑призрака из спортивного автомобиля.

– Ты что сделал?! – воскликнула Кира. – Ты что, совсем дурак?

– Вот и Хранитель задал тот же вопрос, – печально изрёк я.

– Не понимаю, тебе на «головомойку» захотелось?! Они ведь это мигом, или вообще из Стражей выкинут, а то и чего похуже. Нет, это надо же, устроить сцену прямо перед Хранителем! Зачем ты вообще полез к этому Призраку?

– Я не знаю, Кир, со мной что‑то неладное творится, может, я, правда, голову повредил при аварии или раньше. В последнее время меня посещают странные навязчивые идеи, бушуют эмоции, постоянные проблемы со сном. Я был уверен, что этот Призрак скрывает что‑то очень важное, – пробормотал я куда‑то в сторону.

– Какие такие идеи? – с подозрением поинтересовалась напарница.

– Да всякие… – выкрутился я.

– Всякие? Хм, Стил, а ты рассказывал об этом Техникам? Я ведь просила тебя обследоваться, а ты упёрся как баран. Надо было всё им рассказать, глядишь, и казуса такого не случилось бы.

– Нет, только не к Техникам. Кир, мне теперь грозит повторное Отречение. Рано или поздно это произойдёт. Ты помнишь, что случилось после прошлого раза, я до сих пор не могу спать. Мне страшно. Так что пусть лучше поздно.

– Отречение? Это точно? Тебе Хранитель сказал? – Кира повернулась ко мне, посмотрела на моё поникшее выражение лица и ещё раз ударила по рулю. – Прекрасно! А мне что прикажешь делать? Оставил меня одну, и мне теперь самой возиться с Кукловодами? Ну спасибо, Стил, удружил!

– Я же не специально, Кир, я рад не больше твоего. Может, ещё всё обойдётся, Хранитель дал понять, что не заинтересован в радикальных мерах.

– «У меня всё схвачено, я контролирую ситуацию», – тихо передразнила меня Кира, припоминая мою самоуверенность.

Я сделал вид, что не услышал её едкие комментарии, и даже попытался пошутить, преодолевая огромный комок нервов, застрявший в горле:

– Зет тоже остался один, может, он составит тебе компанию, пока меня не починят?

– Что?! – возмутилась Кира и явно не поняла моей грустной иронии. – Зет? Ты издеваешься? Я никогда не буду связываться с этим бородатым маньяком‑психопатом, от него сроду не знаешь, что ожидать в следующую минуту. Нет, спасибо, я одна справлюсь как‑нибудь.

– Кстати, ты в курсе, что нас направили наблюдать за каким‑то складом, рядом с которым заметили тех Отступников? – Я поспешил сменить тему и не нагнетать обстановку.

– Давно в курсе, известили ещё до твоего прихода. Из‑за тебя вот, придурка, нам теперь выполнять работу Наблюдателей, унижение хуже некуда. Но сейчас тебе лучше быть тише воды, ниже травы, поэтому переждём бурю подальше от башни.

– Извини. – Я совсем поник. – А ты знаешь, где этот склад?

– Да, знаю, сообщили вместе с заданием. Это один из главных складов на севере центральной части города. Находится где‑то на Технической улице. Довольно пустынный уголок, жителей там немного, а вместе с ними любопытных глаз. Как раз туда сейчас направляемся.

– А что хранится на этом складе, что их привлекло?

– Как я слышала, это склад ноль‑чипов, и это не первый, к которому они проявляют повышенный интерес. Нам про это рассказывали вчера, помнишь? Новый удар был ожидаем, поэтому их подстерегли Наблюдатели и спугнули.

– Думаешь, именно ноль‑чипы их интересовали?

– Да кто их знает, Стил? На складе много что хранится, в том числе дорогостоящее техническое оборудование для башни Стражей, информационные кубы с различными данными, да много чего. Весьма лакомый кусочек для Призраков и их подельников, поэтому неудивительно, что они лезут как пчёлы на мёд. Вероятность повторного нападения всё ещё большая, вот нас и направили следить за ним. Хотя это не наша обязанность. – Последнюю фразу она процедила с особым негодованием и ядовитым смаком, направленным в мою сторону.

Я предпочёл проигнорировать очередной выпад в свой адрес, отвернулся к окну и закрыл на секунду глаза…

– Приехали! – громко возвестила Кира.

Её голос прозвучал словно выстрел, вырывающий меня из цепких лап пустоты. Я резко очнулся, пытаясь понять, где нахожусь, пока сознание полностью не вернулось в свои душные владения. Что произошло? Я только успел закрыть глаза, как потерялся в небытии, будто меня на время стёрли из этого мира. Я не спал, вовсе нет, даже не витал во Тьме, меня просто не существовало. Похоже, стресс разрушает остатки моего измождённого разума.

– Куда приехали? – глупо переспросил я, хотя уже пришёл в себя и знал ответ.

– Как куда? К складу, конечно, вот он! – Кира указала пальцем на здание через дорогу.

Большое строение из серого и грязного кирпича высотой с трёхэтажный дом и с редкими вкраплениями вытянутых окон возвышалось над внушительным бетонным забором с колючей проволокой, который охватывал широкую территорию вокруг склада и смыкался перед нами массивными железными воротами. Грязные и пыльные стёкла завершали удручённую картину безалаберности местных Техников, а забор надёжно скрывал всё, что происходит на территории перед складом. Кира припарковала наш автомобиль на обочине прямо напротив ворот, но по другую сторону широкой дороги. До входа оставалось около двадцати метров, но мы легко терялись на фоне других неприметных машин и заняли удобную позицию для наблюдения. Когда я полностью оценил всё строение, то даже присвистнул.

– Ого, вот это да, мощная конструкция, а где охрана? Почему никого не видно?

– Какая охрана, ты что, – усмехнулась Кира. – Кто же будет открыто светиться перед людьми? Техники должны быть внутри, а мы с тобой наблюдаем снаружи, следим за всеми, кто въезжает и выезжает, чтобы никакой злодей не проник. А также следи в оба, вдруг кто‑то ещё на спортивной тачке пристроится рядом.

– Что‑то звучит не особо весело.

– Намного веселее, чем проходить Отречение. – Кира улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

Потом она отвернулась к боковому окну и стала неподвижно наблюдать за серым и обшарпанным входом на территорию склада. Наступили долгожданные минуты безмятежности и спокойствия. День постепенно клонился к вечеру. Пустынные улицы подёрнулись слабой дождливой дымкой, а отдельные облачка окрашивались из своего обычного светло‑серого состояния в сплошное тёмное клубящееся одеяло, предвещавшее грядущее наступление темноты. Совсем скоро свет окончательно померкнет, а тьма станет полноправной хозяйкой на улицах нашего города. Но пока ещё светло, я мог наслаждаться последними мгновениями уходящего дня. Хотя это тяжёлое свинцовое небо, скрывающее солнце уже который месяц, превращало каждый наш день в один длинный, бесконечный полумрак и постоянные сумерки.

Капли дождя продолжали отстукивать неторопливый ритм у нас над головами, разыгрывали свою очередную печальную мелодию, сливались в единый протяжный гул и шелест, успокаивали и гипнотическим образом заставляли глаза закрываться. Мирное сопение напарницы, шум дождя, снова ровное и тихое дыхание, шелест начинает затихать, теряться в темноте, отдаляться…

– Так! – вскрикнула Кира.

Я подпрыгнул от неожиданности, вырываясь из гипнотического плена сумрака и дождя, и чуть не ударился головой об крышу.

– Я сейчас усну, если буду так сидеть. Пойду‑ка я сбегаю в ближайшую кафешку и куплю нам кофе и чего‑нибудь перекусить. Я чувствую, нас заставят торчать тут о‑о‑очень долго. Как бы в ночь не пустили.

– А где здесь кафешка? – спросил я и закрутил головой.

– Там, неподалёку, через два или три дома, не помню. Проезжали мимо… я быстро. Не засыпай! Следи за входом! Если что, кричи.

Кира толкнула меня в плечо, решив меня взбодрить таким способом, а затем выскочила под разгулявшийся дождь и потрусила куда‑то назад вдоль дороги. Я проводил её взглядом, поёжился от одной только мысли выбираться на улицу в такую погоду и удобнее уселся на месте. Покосился наивно в сторону склада, надеясь там что‑нибудь приметить, потом ещё раз обернулся, чтобы посмотреть вслед убегающей напарницы, но она уже скрылась в сырой дымке над дорогой. Дождь продолжал выбивать свою серенаду на крыше. Так приятно слушать её, осознавать, что ты здесь, в тепле, в защите, что всё плохое где‑то там, за стеной, за неведомой границей, и ты находишься именно по эту сторону, и возникает необыкновенное чувство уюта и спокойствия. Какой умиротворяющий звук… так! Сейчас я тоже усну! Надо себя срочно чем‑то занять.

Я начал осматривать всё вокруг: невысокие грязные здания с потускневшими окнами и заваленные мусором подворотни, побитые временем и хулиганами стены, всё это казалось таким безжизненно печальным и одиноким. Окна источали атмосферу пустоты, заброшенности и безвременья, кажется, что сама жизнь покинула этот участок города, а ведь это его центральная часть. Стоит только пройти двести метров вдоль дороги, повернуть за угол – и ты окажешься в самой гуще кипящей жизни, пёстрой, суетливой и неудержимой, но всё это резко оборвётся, если завернуть на улицу Техническую, будто злой рок витал над старыми домами этого района.

Хотя вот, впереди меня, на другой стороне улицы прогуливалась семейная пара, а может, брат с сестрой или отец и дочь, а может, вовсе страстные любовники, сегодня мало в чём можно быть уверенным. Всё смешалось в нашей жизни: устои, нравы, понятия о чести, любви и семейных ценностях – всё было выкорчевано с корнями, брошено на землю и растоптано под весёлое улюлюканье одурманенной молодёжи. Раньше всё было просто и понятно, смыслы всегда носили свой истинный первоначальный характер. Но теперь, когда люди окунулись в наркотический хаос бездумной жизни, они начали забывать, кто они, для чего построили этот мир, с какими грёзами их далёкие предки возводили дом за домом, с какой огромной любовью и с верой в великую Мечту они прописывали одну строчку кода за другой. Когда теряется этот смысл, великая цель, то сама жизнь теряет своё главное отличие от смерти, своё направленное движение, существование. Ибо нельзя назвать движением бездумное мельтешение безликих и бесцветных пятен на полотне жизни. В лучшем случае они стоят на месте, но обычно просто безвольно падают в пучину забвения и растворяются вместе с эпохой и всем светом, что их окружал. Вместо того чтобы дарить что‑то этому миру, оставить частичку себя, внести общий вклад в его развитие, поддержание и сохранение для своих потомков, они просто пожирают его, поглощая всё, что было построено другими людьми, хранившими высший смысл, цель, идею, но которые не смогли её передать другим. Теперь они резвятся на диком и саморазрушительном пире, празднике жизни, где, однажды упав, они не захотели подниматься.

Пара неспешно прогуливалась под зонтами по тротуару, они держали друг друга за руки и что‑то негромко обсуждали, не замечая ничего вокруг. А вообще, способны ли они увидеть хоть что‑нибудь дальше своего носа? Способны ли покинуть хоть на миг своё Я, оторваться от любования собственного эго, оглянуться вокруг, увидеть себя со стороны, других людей, жизнь во всём её многообразии? Могут ли люди оценить всё, что происходит вокруг них или за окнами их уютных квартирок, этих убежищ от неприятного и серого мира, этих пещер, где можно спрятаться, зарыв голову в песок? Они паразитируют на обществе и боятся заглянуть правде в глаза, осознать, что они чудовища. Они боятся всего этого, своего истинного Я в отражении реального мира, они боятся правды. Нет, они не живут более и никогда не жили, они давно мертвы, с самого рождения. Они потеряли ту тонкую грань между жизнью и существованием, что для нашего хрупкого мира равнозначно смерти. Жизнь – это созидание, это построение мира вокруг себя, а не его разрушение. Но самое страшное не это…

Пара весело прошла мимо склада, женщина над чем‑то очень задорно и громко хихикала, мило прижимаясь к мужу, отцу, брату… затем они завернули в подворотню и скрылись из виду. Я повернул голову направо и увидел, как рядом с нашим автомобилем проходят два маленьких мальчика, на вид обоим не больше десяти лет. Они шли вместе, в лёгкой одежде, промокшей насквозь, в хлюпающих тоненьких ботиночках, громко смеялись и вообще не испытывали никакого дискомфорта от бушующего дождя, который снова набирал силу. Они были счастливы, по‑настоящему счастливы, совершенно искренне и по‑детски. Дети прошли мимо меня, восторженно что‑то обсуждая, какой‑то футбольный матч между местными мальчишками, а под мышкой один из них придерживал небольшой футбольный мяч красного цвета. Он был грязный, побитый, но мальчишка с таким наслаждением и любовью прижимал его к себе, что улыбка не спадала с его конопатого лица. Это такое счастье – радоваться простым житейским мелочам: грязному футбольному мячу, что гонял целый день, летнему дождику, маленькой пернатой птичке на твоём подоконнике, да всему. Такое доступно только детям. Вырастая, люди перестают замечать радость вокруг себя, они задумываются о смыслах жизни, о чём‑то большем и теряют способность ценить малое. Так обычно бывает, и в этом нет ничего плохого, простые радости от каждодневных мелочей перерастают в счастье от новых свершений и подвигов во взрослой жизни, но только не у этих мальчишек. Настоящим детям не суждено никогда повзрослеть, им не дадут этого сделать, они так и останутся навечно детьми…

…и это самое страшное. Люди не только потеряли смыслы, но и перестали их передавать детям, рассказывать о жизни, показывать её во всём многообразии, рассказывать, где добро, а где зло, они запретили им взрослеть. Эти два мальчика, я уверен, даже не задумываются о том, где находятся, что вокруг них и как это работает. Они не знают, что существует мир где‑то вне виртуальных границ, где всё по‑другому, где иные законы и живут другие люди. Многие в наше время отказываются объяснять детям, что всё, что они видят вокруг себя, лишь иллюзия, красиво нарисованный мир, созданный их далёкими предками. Родители выбрали для них жизнь в счастливом неведении, в придуманной ими сказке, скрывая за ней суровую правду жизни. Дети вырастают и окончательно теряют связь с реальностью, они воспринимают этот мир как единственный из существующих, что здесь их настоящая жизнь, что именно так она выглядит и такой должна быть. Покидая царство грёз и детских фантазий, они попадают в царство кошмаров, но оказываются не готовы ко встрече с реальностью, покоряются ей и ищут прибежище среди таких же мелких радостей взрослой жизни, будто украшая лепестками роз горящий остов собственного дома. Родители добровольно превращают своих детей в тот белый шум, покорный планктон, который может лишь следовать заранее выложенному маршруту и не способен оглянуться, осознать, кто он и где находится. Эти люди больше не умеют самостоятельно принимать решения и изменять мир, они призваны лишь существовать.

Всё началось как обычная шутка, нелепое стремление забыть ужасы прошлого, ту жизнь, от которой мы бежали в Систему. Поэтому мы сделали наш мир максимально похожим на настоящий, вернулись в счастливое прошлое, в детство человечества, постарались забыть, стереть из памяти и оставить в кошмарах реальный мир, бежали от любых напоминаний наших прежних ошибок. Мы создали иллюзию, заперлись в ней и панически боимся, что она растает. С огромной любовью и усердием творцы Системы воссоздавали прежнюю жизнь, все её тяготы и невзгоды, обычный быт и заботы, будто хотели забыть, что существуют иной мир, погибший по нашей вине.

Дети тем временем остыли от жаркого поединка на футбольном поле, опомнились, что на улице льёт как из ведра и бросились наутёк. Я проследил за ними взглядом, погрустнел и печально шмыгнул носом. Что‑то от моих мыслей стало совсем тоскливо. Дети забежали за угол, а мой взгляд скользнул по стене дома и по надписи на ней, выполненной от руки чёрной краской: «Верните Марию!». Внезапно мне ярко вспомнилась Екатерина, её слёзы, выстрел…

Я заёрзал на месте, потянулся к Консоли нашего автомобиля и провёл двумя пальцами по пластине. Оранжевое полупрозрачное окно поспешило незамедлительно возникнуть в воздухе перед приборной панелью. На экране сначала проявился символ нашей службы в виде четырёх букв С, соединённых между собой острыми концами и образующих знак, очень напоминающий символ четырёхлистного клевера. «На удачу!» – подумал я. Затем символ растворился, и передо мной появилось обширное меню, вмещавшее намного больше различных опций, чем моя личная Консоль. Меня интересовал пункт «База знаний». Я нажал на кнопочку с изображением книги и символом Стражей. Системная база знаний вмещала в себя всё, что когда‑либо происходило в Системе, любую информацию, даже самый малозначительный факт, а также любые термины, все виды наук, при желании можно изучить, понять и осмыслить весь мир вокруг, не выходя из квартиры. Эти база доступна всем желающим в любое время и в любом месте, но её содержимое в распоряжении Стражей несколько отличалось. Наша Консоль содержала свою особенную, закрытую и подчас секретную информацию, она подключалась к источникам данных в самой башне Стражей. Здесь можно просмотреть дела всех Отступников, отчёты об операциях, техническую информацию по Системе, да много чего. Безусловно, Палачи имели высокий уровень доступа, но даже для нас доступна не вся информация, часть неё предназначена только для служебного пользования высшими чинами.

«Идентифицируйте себя» – предложила мне база знаний при входе и указала стрелочкой на небольшой квадратик внизу экрана. Я приложил к нему два пальца с контактами моей личной Консоли, экран быстро моргнул, тихо пискнул и надпись сменилась: «Спасибо! Страж Стил, ваш уровень допуска – третий. Добро пожаловать!». А ниже появился небольшой угрожающий текст: «Внимание! Доводим до вашего сведения, что ваш визит будет внесён в общий протокол запросов к нашей базе знаний. Это делается с целью повышения безопасности и сохранности закрытой информации. Спасибо за понимание!». Экран снова сменился, и появилось новое меню.

– Так, «Общие сведения», «Карта города», «Научная справка»… – бубнил я себе под нос, перечисляя пункты. – Ага, вот, «Архив Стражей», то, что нужно!

Рядом с этим пунктом находился символ нашей службы, а также раздел несколько выделялся на фоне остальных, поскольку был доступен только для Стражей третьего уровня и выше, даже Ищейки не имели доступа к архиву. Им часто приходилось писать запросы в технический отдел на выдачу любой справки, что зачастую становилось причиной множества конфликтов.

Я выбрал этот пункт, на экране появилась строка поиска и виртуальная клавиатура. Немного поразмыслив, я ввёл туда всего одно слово: «Мария» – и нажал на кнопку «Поиск». Консоль задумалась на мгновение и выдала всего два результата из всех наших отчётов, что хранились в базе за всё время. Первый результат был найден в деле столетней давности, о какой‑то Отступнице Марии Польской, осуждённой за кражу в особо крупном размере. Что именно она украла, не указано, но в итоге она была отключена. Это явно не то, что я ищу. Вторая – Мария Рихтер, была свидетелем по одному делу двадцать пять лет назад… хм, и тут ничего интересного. Всё не то, про какую же Марию они все говорят? По крайней мере, через нас она точно не проходила.

Я откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок, от которого исходил приятный шелестящий звук дождя, задумался и достал из внутреннего кармана старую помятую фотографию юной девушки в том самом розовом платье. Кто же ты, где тебя искать? С какой Марией ты связалась? Я вздохнул, убрал фото обратно в карман, а в строке поиска набрал другое имя: «Алиса». На этот раз поиск выдал гораздо больше результатов, это имя оказалось намного популярнее среди Отступниц. Я пробежался по всем записям, тут были и убийцы, и воры, и просто расплывчатые вердикты: «Нарушение Основного закона Системы». Среди всех имён нашлось только одно, которое подходило под мой искомый запрос: Алиса Макарова, двенадцать лет, заявка о пропаже… так, заявление написано отцом Александром Макаровым четырнадцатого сентября…

Я не мог отвести взгляда от даты на экране. Заявление было подано почти десять лет назад. Десять лет, ого! Так сколько же времени он искал свою дочь? Тогда кто такая Мария? Я пробежался глазами по тексту заявления, в нём не упоминалось ни о какой Марии, только сказано, что Алиса Макарова ушла из дома и больше не вернулась. Или старик врал, или заявление кто‑то старательно изменил. Во второй вариант мой разум всячески отказывался верить. Девочку так и не нашли, дело закрыто шестнадцатого сен… шестнадцатого сентября?! Да вы издеваетесь! Они искали её неполные два дня и закрыли дело? Что‑то тут нечисто. Постойте‑ка, а когда там пропал муж убитой Екатерины?

Я снова воспользовался поиском, нашёл дело нашего сегодняшнего Призрака, и мои опасения оправдались. Заявление о пропаже мужа подано почти в одно время с заявлением Макарова. Всё это складывалось в одну очень неприятную картину. Я решил проверить ещё кое‑что и сделал запрос о выводе всех заявлений о пропажах людей за сентябрь того года – и ужаснулся. Оказалось, что в тот же период обнаружилось ещё около полусотни подобных происшествий. Причём многие заявители впоследствии обвинялись в убийствах, были отключены или бежали от наказания, пополнив ряды Призраков. Что же получается? Десять лет назад происходит массовое исчезновение людей, и в этом замешана какая‑то Мария. Кто она? С каждой минутой всё больше вопросов, тревоги и подозрений о том, что сама служба Стражей что‑то скрывает. Но самое ужасное, что в моём положении нельзя даже заикаться об этом случае. Если они так активно избавлялись от всех заявителей, то опальным Стражем тем более не побрезгуют.

От этих мыслей меня внезапно захлестнуло горячей волной из жара и страха. Кто‑нибудь может проверить протокол моих запросов и увидеть, что я искал. Я поспешил закрыть Консоль, хотя и понимал, что уже поздно и ничего не изменить. Только оранжевое окно успело вернуться в недра приборной панели, как дверь автомобиля распахнулась и внутри появилась взволнованная Кира. Я посмотрел на взъерошенную и насквозь промокшую напарницу, поискал взглядом то, за чем она ходила, и не обнаружил никаких признаков горячего кофе.

– Эй, а где… – хотел я задать закономерный вопрос.

Но Кира зашикала в ответ.

– Тсс! Смотри! – сказала она и повернула голову назад.

– Куда? И что случилось? – подхватив её игру, шёпотом спросил я.

– Туда! – Кира снова кивнула куда‑то назад. – Два чёрных фургона, видишь?

Я проследил за её взглядом, пригляделся и заметил в серой дымке на дороге силуэт тёмного автомобиля. Он приближался к нам очень медленно и осторожно.

– И всё же где кофе, что случилось? – спросил я, мельком посмотрев на напарницу.

– Да что ты пристал со своим кофе! Не дошла я до него, заметила в подворотне эти два фургона, водители сидели на месте и чего‑то выжидали. Мне это показалось крайне подозрительным, и я решила проследить за ними.

В это время мимо нас, вальяжно и тихо шурша шинами по мокрой дороге, проехали два автофургона среднего размера и глубокого чёрного цвета. Мы инстинктивно вжались в кресла и затаили дыхание, но машины не думали останавливаться и продолжили свой путь дальше по улице.

– Или там самые осторожные водители в мире, или они оценивают обстановку, – тихо предположил я. – Хотя они уезжают, может, ты ошиблась?

– Нет‑нет, смотри! – перебила меня Кира и схватилась за рукав моей куртки. – Они разворачиваются.

Фургоны достигли конца улицы, развернулись и поехали в обратную сторону. Мы молча переглянулись.

– Сообщить в башню? – спросил я, не сводя глаз с автомобилей.

– Подожди, посмотрим, что они затеяли.

Оба фургона подъехали к входу на склад и остановились. Из первой машины выскочил мужчина в чёрной кожаной куртке, таинственно огляделся и направился к воротам. Он подошёл к небольшой малозаметной дверце, врезанной в створку врат, и осторожно постучал по ней. На самой дверце виднелось прямоугольное окно или скорее прорезь для глаз, чтобы охранник мог узнать, кто находится снаружи. Спустя всего пару секунд это окно отворилось, мужчина о чём‑то поговорил с охранником, и затем оно снова закрылось. Неизвестный помялся на месте, посмотрел в небо и направился обратно в автомобиль. Мы с Кирой успели облегчённо выдохнуть, но тут затвор на главных воротах громко щёлкнул, и они очень медленно, натужно, со скрипом отворились, пропуская незваных гостей. Обе машины поспешили заехать на территорию склада, после чего ворота так же неуклюже сомкнулись за ними. Мы снова переглянулись, и Кира сморщила лицо, предвкушая неладное. Несколько минут мы сидели в напряжении, с тревогой наблюдая за входом, прислушивались, боялись даже дышать. Острое чутьё внутри меня кричало, рвалось из клетки, созданной моим разумом, вопило об опасности. Я чувствовал внутренний укор за собственное бездействие, но до последнего отказывался верить в худшее. Похоже, что Кира разделяла мои чувства, она была напряжена и готова сорваться в любой момент.

Вдруг резкий, громкий раскат от выстрела сотряс воздух. За забором склада что‑то сверкнуло, а потом последовало ещё несколько выстрелов. Кира подскочила на месте и повернулась ко мне.

– Что за!.. – только и смогла произнести напарница.

Лёгким прикосновением пальцев она открыла Консоль автомобиля и вызвала диспетчера.

– Башня! Это «Феникс», как слышите? Приём! – закричала Кира. – Башня?!

– Отряд «Феникс», Башня на связи, слушаем вас, – раздался привычный металлический голос.

– Башня, это «Феникс» с точки наблюдения у нашего склада на Технической. На склад совершено нападение, слышны выстрелы, прошу прислать всех, кого сможете. Срочно!

Возникла небольшая пауза. Похоже, диспетчер пытался с кем‑то связаться и что‑то выяснить.

– «Феникс», какое число напавших?

– Я… я не знаю, много, наверное. Мы видели два фургона среднего размера, они въехали на территорию склада незадолго до нападения. Два десятка, возможно, больше.

– Вас понял, «Феникс». Отряды «Зета» и «Харон» уже направлены к вам. Ждите! Вам запрещено предпринимать какие‑либо действия до их прибытия. Как поняли?

– Принято, – процедила сквозь зубы Кира и выключила Консоль.

– Что будем делать? – спросил я.

– Как что? Ты же слышал, будем ждать и не рыпаться, – с раздражением изрекла Кира.

Прошла пара минут томительного ожидания. Всё это время мы наблюдали за входом, но на складе стало подозрительно тихо. В какой‑то момент меня посетила мысль, что мы ошиблись и хлопки были иной природы, как снова отчётливо раздались звуки выстрелов. В этот раз они шли издалека, были немного приглушёнными и исходили из самого здания склада.

– Ну всё, хватит, – отрезал я. – Пока мы ждём подмогу, они всех перебьют и смоются! В конце концов, мы Стражи или нет?

Я решительно открыл дверцу автомобиля и выскочил навстречу ненастью.

– Стил! Стил! – кричала мне вдогонку Кира. – Стой!

Но я уже бежал через дорогу к входу на склад, не замечая ничего вокруг. Кира позади меня чертыхалась, посылала мне вслед отборную ругань про мою мальчишескую натуру, но вылетела из машины следом и бросилась за мной. Подбежав к небольшой дверце на воротах, я остановился, обвёл взглядом вход, осмотрел забор и обернулся навстречу догоняющим меня проклятиям.

– Ты совсем с ума сошёл? – злобно прошипела Кира, настигнув меня у двери, и несильно толкнула в плечо. – Ты что творишь? Хочешь, чтобы нас отключили за неповиновение или даже хуже – выкинули из Стражей? Ты под колпаком Хранителя, забыл? Сейчас не время и не место, чтобы нарушать приказы. Стил, ты слышишь меня? Пошли, вернёмся в машину и подождём подмогу, а там пусть сами решают. Ты же знаешь, сейчас мы не более чем Наблюдатели.

Напарнице давались с трудом слова уговоров, она находилась в смятении от моих действий, к тому же ей приходилось перекрикивать шум дождя по асфальту, который с каждой минутой становился всё сильнее и сильнее, а тучи на небе постепенно меняли свой окрас на пугающий чёрный цвет. Сквозь эти звуки Кира даже не боялась быть услышанной и говорила очень громко, находясь у самого входа.

– Кир, послушай… – Я взял напарницу за плечо, наклонился к ней, чтобы не кричать, но быть услышанным. – Мы Стражи и всегда ими останемся. Мой долг – защищать Систему, защищать людей, а не сидеть вот так безучастно, зная, что там гибнут совершенно невинные люди, и плевать я хотел на их приказы. Я так не могу. Моя гордость, моя совесть и честь и не позволят мне остаться в стороне. Я знаю о последствиях и готов к ним. В этом мире есть нечто большее, чем игры нескольких зазнавшихся выскочек. Я пойду туда и перебью всех до единого, и мне не нужна никакая помощь, тем более от этих мерзавцев из «Харона». Я понимаю твои опасения и не осуждаю. Если будет нужно, то пойду туда один.

– Не слишком ли ты самонадеян? Несмотря на то, что ты Страж, их гораздо больше, они все вооружены, да и позиция у них заведомо выигрышная. Ты хочешь умереть, Стил? – строго спросила Кира.

– Я предпочту умереть в борьбе за лучший мир, чем спокойно наблюдать, как гибнет этот.

Я отпустил её плечо, посмотрел в глаза и снял с пояса рукоять меча.

– Иди в машину, Кир, это моя война, я докажу Хранителю, чего я стою.

Кира насупилась, сурово посмотрела на меня, а её взгляд становился всё более внимательным и напряжённым. Мне было трудно разобрать, что он выражал в данный момент: то ли злость, то ли разочарование, а может, и то, и другое, но через минуту она отвела взгляд в сторону, отступила на шаг и открыла перед собой Консоль. Мгновение – и в руках Киры оказался её любимый пистолет‑пулемёт. Она осмотрела его, передёрнула затвор и потом указала кивком на дверь:

– Давай попробуем! Если меня там убьют, то я скажу, что это ты меня заставил.

Кира скривилась в натужной улыбке, а затем приникла к воротам слева от двери. Я кивнул ей в ответ, подошёл к железной дверце с прорезью для наблюдения и постучал кулаком изо всех сил. А потом ещё и ещё раз, я продолжал барабанить в дверь в надежде, что они немного опешат от такой наглости, и это сработало. Через несколько минут засов наблюдательного окна открылся, и на меня уставилась пара удивлённых глаз. По всей видимости, это был охранник, оставленный у ворот на случай прибытия Стражей, но он не ожидал подобного развития события и не выдержал наплыва любопытства.

– Мы слышали какие‑то хлопки, у вас всё хорошо? – невинно спросил я.

– Всё замечательно! Пошли вон! – рявкнул охранник с той стороны.

– Ай‑яй‑яй, кто же так разговаривает со Стражем?

Глаза у человека за дверью медленно округлились от осознания и испуга. Он хотел закрыть засов в смотровом окне, но не успел. Мимолётным движением пальцев я активировал меч, затем быстрый взмах, точный удар – и клинок с хрустом пронзил череп охранника, пройдя точно по центру прорези на двери. Краткий миг – и глаза по обеим сторонам воткнутого клинка потускнели, теряя остатки жизни, провалились, и Отступник рассыпался на множество мелких частиц, моментально растворяясь в воздухе.

– Призрак… – коротко отрезал я, деактивируя меч и вешая его на пояс.

– Стражи! Здесь Стражи! – завопил чей‑то голос по ту сторону забора и начал удаляться от ворот вглубь территории склада.

– Всё, теперь они знают, что мы здесь, – констатировала Кира.

– Теперь мы знаем, что «они» здесь, – поправил я.

Я открыл Консоль, создал свой пистолет, и спустя мгновение он снова занял своё законное место в моих руках. Затем я прикоснулся к маленькой пластине на дверце, около которой появилось небольшое полупрозрачное окно с предложением открыть замок. Это было одним из главных преимуществ Стражей третьего уровня: мы имели ключи от всех дверей, любой замок могли открыть простым прикосновением. Некоторых граждан раньше пугала такая вседозволенность, и даже встречались те, кто противились этому: они протестовали, писали жалобы, но вскоре и они смирились, приняли как должное, а потом и вовсе стали воспринимать как необходимое благо.

Я нажал на кнопку, замок послушно щёлкнул, и дверца, освободившись от пут, немного приоткрылась во внутренний двор. Мы с Кирой переглянулись, я мысленно сосчитал до трёх и сильным пинком отворил дверь, после чего мы уверенно вбежали в открытый проход, держа оружие наготове.

Перед нами открылось обширное пространство внутренней территории склада. Высокие серые стены ощетинились маленькими железными и колючими зубками по всему периметру. Вся территория напоминала скорее загон для скота или внутренний двор тюрьмы, любой режимный объект древности, чем безобидное место для хранения вещей. Высокие стены создавали крайне гнетущую и тяжёлую атмосферу безысходности, всем своим видом они внушали любому вошедшему человеку, что обратной дороги нет. В чём‑то они, безусловно, правы. Когда мы с решимостью врывались в эту каменную ловушку, то ещё не знали, что нас ждёт впереди. Нас переполняли безудержная смелость, отчаянность и, возможно, толика безрассудства, а меня ещё собственная самонадеянная глупость.

Преодолев ворота, мы замерли почти у самого входа. Через открытое пространство перед нами протянулась длинная и узкая асфальтированная дорожка. Она начиналась от самых ворот и вела до широкого входа в здание склада. По обеим сторонам дороги бурлило сплошное грязное месиво из песка и глины с примесью разбросанного тут и там мелкого мусора. По всей территории в совершенно хаотичном порядке были раскиданы какие‑то коробки, горы контейнеров, перевязанных пломбировочной лентой, а также целая грибница разномастных тюков и коробок, перемотанных целлофановой плёнкой. Часть вещей дополнительно накрывалась плотным брезентом. Вероятно, всё, что не поместилось внутри здания склада, оставили гнить под дождём.

Но сейчас нас заботило совершенно иное. Около входа на склад мы увидели порядка десяти человек: все хорошо сложенные и крепкие мужчины в тёмной, неприметной одежде. Они прятались за различными ящиками, и при этом в нашу сторону выглядывал целый ворох стволов различного калибра: от простейших пистолетов, до дробовиков и даже штурмовых винтовок. Мы стояли на месте и боялись пошевелиться, пока на нас молчаливо и угрюмо смотрела небольшая армия, тихо побрякивая оружием. Несмотря на то, что они находились достаточно далеко от нас, им хватило бы единственного залпа из всех орудий, чтобы мы никогда не покинули это место. Но они медлили, и их замешательство сыграло нам на руку. Я быстро осмотрелся, попытался найти укрытие и заметил неподалёку от нас два железных контейнера высотой где‑то в половину моего роста, они располагались аккурат напротив друг друга по обе стороны от дороги. Осмотрев контейнеры, я решил, что они вполне выдержат попадание пули, и очень медленно, осторожно, не выпуская оружия, поднял руки вверх.

– Не стреляйте, мы сдаёмся! – крикнул я вооружённым людям, попытавшись пробиться сквозь шум дождя.

Кира повернулась и с удивлением уставилась на меня.

– Ты чего?!

– Делай, как я, – цыкнул я в ответ. – Подними руки.

Кира смотрела на меня с подозрением ещё некоторое время, но всё‑таки подняла руки вверх.

– Да, мы сдаёмся! – крикнула она и потом тихо добавила: – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…

Послышался оживлённый гул из стана Отступников. Похоже, они всерьёз обсуждали и спорили, что с нами делать.

– А теперь смотри вон туда, – ответил я тихо, но чтобы Кира услышала. – Видишь два контейнера в трёх метрах от нас?

Я медленно повернул голову и невзначай указал на укрытие.

– Вижу, – пробормотала напарница.

– Так вот, на счёт «три» ты прыгаешь в правую сторону и прячешься за него, а я в левую за другим, поняла?

Кира выразительно посмотрела на меня, и множество несказанных слов разом отразились в её глазах.

– Ну уж нет, Страж! Умри! – прозвучал громогласный рык с той стороны, а вслед за ним блеснуло множество стволов.

– Чёрт! Кира… Три! – крикнул я. И мы бросились врассыпную.

Я со всех сил рванул налево, и в это же мгновение в равномерный шум дождя ворвались оглушительные звуки выстрелов из всех видов оружия, они разрывали саму ткань пространства, подгоняли вперёд и оглушали. Пули пролетали мимо, ударялись о стену позади меня, выгрызали куски бетона, рикошетили в грязь под ногами и звонко отдавались предсмертным стоном, попадая по железным воротам. До укрытия было всего три метра, но они показались вечностью. Я мог думать в тот момент только о Кире, о том, как подвёл её, о том, что зря согласился взять с собой на эту бойню, ведь я знал, на что иду, понимал, чем это может закончиться, но всё равно позволил окунуться в этот ад вместе со мной.

Вдруг в левое плечо что‑то сильно ударило, меня окатило волной жара, боли… нестерпимой агонии. Пуля большого калибра вонзилась в моё плечо, раздробила кость и застряла внутри. Я вскрикнул от боли, на лету повалился наземь, ударился головой о глиняное месиво под ногами, и на одной только инерции от бега меня протащило дальше по земле и вколотило спиной в железный контейнер, к которому я так стремился и куда не успел добежать. Падая, я выронил пистолет из рук, но пропитанный моим стремлением он пролетел немного дальше и упал в грязь в метре от меня. Первые несколько секунд я просто лежал за укрытием на правом боку, сжимал зубы от боли и пытался собраться с мыслями. Правую сторону лица облепила липкая и мерзкая субстанция из глины, которая попала в глаза, на время ослепляя и вызывая нестерпимое жжение. Я попытался собраться, упёрся локтем в землю, приподнялся и сел за укрытие, прислоняясь к нему спиной. Затем схватился за простреленное плечо и вновь сжал зубы так сильно, что случайно прокусил губу. Я оторвал руку от плеча, посмотрел на залитую кровью ладонь вперемешку с грязью, зашипел от отчаяния и снова прижал рану, пытаясь остановить сильное кровотечение. Затем закрыл глаза, прислонился затылком к холодному борту контейнера и задрал лицо кверху, чтобы потоки дождя смыли с него всю грязь. Впервые я был рад надоедливому гостю с небес.

– Сти‑и‑ил!

До меня донёсся крик напарницы. Я открыл глаза и повернул голову налево. Кира расположилась за вторым контейнером через дорогу, крепко сжимала в руках своё оружие и всё пыталась рвануть ко мне, но плотный и неутихающий поток пуль мешал покинуть укрытие. Боль медленно отпускала мой разум, возвращая под его контроль суматошную реальность, где смертельный свинцовый дождь, ранивший меня, не умолкал ни на секунду. Пули ударялись о контейнер, отскакивали, звенели и уходили рядом со мной в землю.

– Стил, что с тобой?! – надрывалась Кира.

– Нет! Сиди там! – крикнул я в ответ. – Я справлюсь сам, небольшая царапина.

– Сдаёмся, значит, да? – злобно бросила напарница. – Очередная твоя гениальная идея, а я всё продолжаю поддаваться на них.

Часть слов я не разобрал из‑за сильного грохота и звона вокруг меня, к тому же рана сильно болела и не давала пошевелиться, отдавая сильными импульсами в голову.

– Всё будет хорошо! – прохрипел я и потом повторил уже тихо, самому себе: – Всё будет хорошо…

Только я успел произнести эти слова, как рядом с моим лицом просвистела пуля. Она с грохотом пробила насквозь контейнер и устремилась дальше, разрушая мои иллюзии о надёжности укрытия. К сожалению, тонкий металл не смог стать серьёзной преградой для мощных штурмовых винтовок, и с каждым выстрелом наше положение становилось всё опаснее. Я сжал зубы, перестал поддерживать раненую руку и потянулся за своим пистолетом, который лежал совсем рядом. Изнемогая от боли, я всё‑таки смог ухватиться за него, вернулся на своё место и осмотрел оружие. Оно всё оказалось покрыто грязью, угрожая в любой момент заклинить при выстреле. Я мог бы воспользоваться Консолью и создать себе новый пистолет, но, вспоминая блокировку оружия на прошлом задании, я не стал рисковать. Поэтому обтёр его об штаны, ещё раз осмотрел и повернулся к Кире. Напарница уже сидела на изготовке с оружием в руках и, получив мой одобряющий кивок, одновременно со мной высунулась из укрытия, и мы открыли огонь на подавление.

Эффективнее всего в данной ситуации оказался именно пистолет‑пулемёт Киры. Он громко взвизгнул, выплёвывая длинный столб пламени, и послал в сторону склада целый шквал пуль, чем сильно подбивал моральный дух стрелков. Отступники попытались защититься от свинцового шторма и временно попрятались за укрытиями. Я тоже спускал курок раз за разом, пытаясь попасть хоть в кого‑то, но боль застилала глаза, выматывала ослабший после недавней аварии организм, я начал стремительно терять силы, а ноги подкашивались под моим собственным весом. Выпустив весь магазин, мы с Кирой снова спрятались за укрытиями. Напарница быстро открыла Консоль, и ей удалось создать ещё пару магазинов для своего автомата, потом перезарядила его и вопросительно посмотрела на меня. Но я уже не замечал её и ничего вокруг, мир вдруг потускнел, потерял былые краски, созвучие, он стал каким‑то далёким, безмолвным и неживым. Всё тело налилось свинцом, становилось тяжело дышать, каждый вздох давался с большим трудом. Я услышал, как сердце громко и отчётливо выбивает такт, а в глазах окончательно помутилось. Из последних сил я приподнял пистолет и посмотрел на него. Затвор был отведён назад, а значит, все патроны кончились, но у меня уже не осталось сил, чтобы перезарядить его или даже открыть Консоль. Всё что мне оставалось, – это выпустить его из рук. Я разжал пальцы, тяжёлое оружие упало на мои ноги и скатилось в пенящуюся от дождя грязь.

Где же подмога, когда она так нужна? Почему так долго? Я постоянно задавал себе эти вопросы, но не находил ответа. Часть меня даже радовалась тому факту, что никто не увидит мои страдания и наше положение. Меньше всего мне хотелось доставлять «Харону» удовольствие лицезреть своё поражение, свой позор, тем более там, за границами этой тюрьмы, меня не ждало ничего хорошего: отстранение от службы, а скорее всего, отключение. Лучше умереть в бою, чем с клеймом предателя. Но я не хотел подставлять Киру, утаскивать её дальше на дно собственной пропасти. Это не её вина в случившемся, она должна жить, она обязана выжить…

Я поднял тяжёлую, почти онемевшую руку и снова зажал рану на плече, одновременно надеясь, что боль хоть немного поможет прийти в себя.

– Сти‑и‑ил!

Голос Киры звучал уже где‑то вдалеке, а слова были невесомы, пусты и неразборчивы.

– Убейте их, наконец! – взревел кто‑то из Отступников.

Одновременно с этим раздался звук перезарядки множества оружий, а затем вновь ударил целый град пуль, выпущенный из десятка стволов. Пули снова звенели, отскакивали, рикошетили, а некоторые особо мощные пробивали укрытие рядом со мной. Но это уже было неважно, всё, чего я сейчас хотел, – умереть и сделать это достойно.

Вдруг среди грохота выстрелов послышался сдавленный крик Киры, очень громкий и отчаянный, это голос нестерпимой агонии, его я узнаю всегда. Я повернул голову в сторону её укрытия и увидел, как напарница двумя руками зажимает рану в правом боку, а может, в животе, мне уже сложно было разобрать. Перед глазами всё плыло, но я смог разглядеть кровь на её одежде, пятно быстро распространялось, росло, растекаясь по всему животу. Кира выронила автомат и прижалась к контейнеру. Одна из пуль всё‑таки смогла пробить её укрытие и попала в неё.

Вот и всё. Похоже, это конец. Теперь им осталось только подойти и добить нас. Прости меня… прости, Кира, я не хотел, чтобы всё так закончилось. Не следовало тащить тебя за собой. Что же я натворил? Всё должно быть не так! Ты не должна платить за мои ошибки, ты должна жить…

Кира сидела, прислонившись спиной к укрытию, и смотрела на меня с плохо скрываемой болью и невероятной обречённостью в глазах. Нет, я этого не видел и не хотел видеть, я это чувствовал каждой стрункой души. Мне было больно от одного только осознания того, что я натворил, но я всё исправлю! Я всё исправлю, слышишь меня, Кира?! Исправлю.

– Ты должна жить… – беззвучно прошептал я.

Я оторвал окровавленную руку от плеча, нащупал во внутреннем кармане куртки небольшой чёрный кубик и извлёк его. Посмотрел на него, покрутил в пальцах и провёл ими по небольшой пластине сбоку. Над кубом открылось небольшое окно со знакомой мне уже надписью:

Программа «Белый шум» v0.58.

Внимание, использование данной программы может привести к летальному исходу. Если вы согласны, нажмите «Установить».

Полупрозрачное окошко чуть заметно дрожало передо мной, отсвечивая приятным оранжевым светом, а капельки дождя безразлично пролетали сквозь него, ударялись о землю и исчезали, чтобы вновь возродиться где‑то там, наверху, в пушистых перинах серых и грустных облаков. Я поднял лицо кверху, в последний раз поприветствовал небо, поймал лицом приятные прохладные капли, подумал о том, что я успел сделать в своей жизни, и о том, чего не смог и никогда уже не сделаю. Я так и не дожил до того прекрасного будущего, в котором всё‑таки сбудется наша великая Мечта. Дышать стало невыносимо тяжело, сил у организма почти не осталось, я захрипел, хватая ртом воздух, и, проваливаясь в беспамятство, нажал на кнопку «Установить», буквально роняя руку сквозь окно. Куб выпал из моих рук, упал в грязь, но окошко продолжало гореть. Надпись на нём сменилась, кнопки пропали, и по экрану побежал непонятный текст:

Установка связи с Консолью пользователя… Готово.

Загрузка и установка ядра программы… Готово.

Запуск программы… Готово.

Определение точки входа в Систему… Готово.

Установка и калибровка контура перенаправления сигнала Системы… Готово.

Установка моста между пользователем и потоком Системы… Готово.

Все операции успешно завершены!

Запуск программы «Белый шум» через:

3…

2…

1…

Запуск!

Экран моргнул и погас. Последними мыслями перед тем, как тусклый огонёк разума окончательно потухнет, стали бессмысленные вопросы в пустоту: «Что же произошло, что изменилось? Неужели Макс меня обманул, и программа не работает?» Похоже, это конец, и мне уже никогда…

Вспышка! Яркая вспышка перед глазами ослепила меня на минуту, в голову вступило так сильно, будто по ней ударили огромным молотом, а лоб пронзила сильнейшая боль. Затем она перетекла в виски и растеклась ровным слоем по всей голове. В ушах звенело, тонкий пронзительный визг, высокочастотный скрип засел глубоко внутри черепной коробки и разрывал барабанные перепонки изнутри. Боже, что со мной? Казалось, я сейчас умру, моя голова готова взорваться и разлететься на множество ошмётков. Такое чувство, что рядом со мной с оглушительным взрывом сработала огромная бомба. Что происходит? Я обхватил голову, с силой надавил ладонями на виски, пытаясь приглушить этот пронзительный и невыносимый свист в ушах. Поначалу я даже не осознал, что спокойно поднял руки и совершенно не чувствую боли, не сразу заметил, как ко мне вернулись силы. Сейчас я мог думать только о том, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Свист неожиданно подчинился моим мыслям, начал постепенно затихать, перетекая и превращаясь в равномерный, монотонный гул, в обычный шум в ушах, который подменил собой всё вокруг. Я не слышал себя, звуки выстрелов, кричащую из последних сил Киру, сейчас был только я и нескончаемый шум в голове. Я был уже не здесь, а где‑то очень далеко от этого места, от склада, от всей этой бесконечной бойни за простейшее право жить и мечтать, за право строить свой дом таким, каким хотят его видеть все люди. Мой разум лишь сторонний наблюдатель за порочным миром. Я открыл глаза, посмотрел на свои грязные, окровавленные руки, но не смог понять, чьи они. Они словно чужие. Что это? Я будто находился внутри чужеродной мне оболочки и хотел вырваться из неё, улететь на край света вместе с потоком, что пронизывает меня, наполняет миллионами частиц элементарной информации. Они безостановочно кружились около меня, жалили и впивались в мысли. Я как чёрная дыра беспощадно поглощал весь информационный поток, заполняющий всё пространство вокруг этого склада. Он передавал всю картину боя, мысли всех участников, их потаённые страхи и желания. Весь их мир, их цели и стремления были как на ладони, я знал, где они находятся и что собираются делать. Но… её слишком много! Боже, как много информации, остановите это! Она убьёт меня, разорвёт на части! Нет, слишком… много…

Я снова посмотрел на свои руки. Все вены сильно вздулись, мне начало казаться, что ещё чуть‑чуть – и они лопнут. Они налились кровью, посинели, вздыбились над кожей, побежали запутанной паутинкой по всему телу, они рисовали затейливые узоры и уходили под одежду. Постепенно зрение снова начало ухудшаться, руки превратились в размытые, едва различимые линии, а потом и вовсе мир скрылся за непроницаемой молочной пеленой, которой полностью подёрнулись глаза. Теперь был только он – «Белый шум». В густом молочном тумане вместо глубоких красок мира и в бесконечном заунывном шипении он теперь заменял весь мир. Я хотел запаниковать, очень хотел, я хотел закричать и, возможно, кричал, но не мог этого услышать или осознать. Меня теперь не существует. Я всего лишь ещё одна частичка, никому ненужная капелька в общем потоке жизни, и я умираю, растворяясь в нём.

Сквозь шум я услышал своё сердце, оно билось отчётливо громко, гулким эхом отдаваясь в голову, оно просило о помощи, оно не справлялось с давлением внутри меня. С каждым вздохом оно билось всё быстрее и быстрее, пытаясь выскочить из груди, сбежать из губительного плена моего неразумного тела, пока его биение не слилось в один длинный и протяжный звук, переплетаясь с белым шумом в моих ушах, и я окунулся во тьму…

Тьма. Тишина, которую разбавляет лишь далёкий монотонный гул. Невесомость всего: тела, разума, мира вокруг. Медленный, продолжительный и протяжный звук сердца, оно билось очень неспешно, вяло, как будто после такой тяжёлой встряски решило остановиться и немного отдохнуть. Я открыл глаза. Пелена пропала, я отчётливо видел свои руки, грязь, на которой сидел, каждую капельку дождя, падающую в неё. Это было так отчётливо и ясно, так понятно и так безумно красиво. Капли очень медленно летели к земле, зависая в воздухе на долгое время; казалось, что каждую можно потрогать пальцами. Всё плыло, как в сладком дурмане.

Я повернулся в левую сторону, туда, где за небольшим контейнером пряталась Кира, поймал её испуганный взгляд, где отразился весь страх этого мира. Она медленно открывала рот, хотела что‑то сказать, но тут я увидел, как к её укрытию приблизилась белая тень и выстрелила ей в лицо. Не успев понять, что произошло, я заметил следом, как к её контейнеру подбирается Отступник с дробовиком наперевес, в точности повторяя движения белой тени за мгновение до него. Только вооружённый мужчина двигался очень медленно, словно в киселе. Не раздумывая, я вскочил, метнулся к напарнице и оказался около неё за сотую долю секунды. Молниеносное скольжение руки к поясу – и удар настолько быстрый, что я сам не успел проследить за движением своей руки, как мой меч уже проткнул насквозь голову Отступника, пронзая её снизу, прямо под подбородком. Мужчина опустил руки, выронил оружие и осел, повиснув на клинке. Я деактивировал меч и прикрепил его к поясу, а труп с застывшей маской удивления продолжил своё неспешное падение к моим ногам.

Толпа вооружённых людей стояла за укрытиями, с изумлением наблюдая за происходящим. Они были абсолютно убеждены в том, что Стражи повержены и им самим ничего не угрожает. Когда один из них храбро и самонадеянно пошёл добить раненых противников, то внезапно ему навстречу из‑за изрешечённого пулями укрытия выскочил чуть заметный силуэт, размытая тень, скользящая между каплями дождя. Она молниеносно убила их сотоварища и обратила свой взор на них. Отступники перепугались, перезарядили оружие и ринулись за укрытия.

Я смотрел вперёд, на входные двери склада, и видел всё. Видел Отступников насквозь, слышал их мысли ещё до того, как они успели родиться в их головах, мог уловить мельчайшие чувства и переживания. Я ничего не слышал вокруг себя, кроме монотонного шума, но я чувствовал звук, каждое их слово вспыхивало в моей в голове ещё до того, как оно произносилось. Эта программа помогла мне слиться с Системой, стать с ней единым целым. Теперь все потоки информации, поступающие от мозга Отступника, сначала проходят сквозь меня, через мой разум, и только потом попадают в центр обработки Системы. Я видел каждое их движение наперёд, стоило им только подумать об этом. От каждого человека отделялась полупрозрачная белая тень, лёгкий невесомый образ, и сейчас он стремился к укрытию, перезаряжал автомат и начинал стрелять. Это то, что случится через секунду, но до этого момента у меня есть целая вечность. Я видел будущее до того, как оно наступит, и мог его изменить.

Я не заметил, как в моих руках оказался пистолет и откуда‑то взялся запасной магазин, не помню, чтобы открывал Консоль, но меня мало заботили такие вопросы. Я вставил магазин в положенное ему место, задвинул пальцем откинутый затвор, и пошёл навстречу целой армии. Во весь рост, без страха, без сомнений, без боли. Единственное, что я чувствовал, – это непреодолимую волю уничтожить их всех до единого. Я уже забыл, как минуту назад изнывал от боли, не помнил про раздробленное плечо и что должен был умереть. Система спасла меня, поддержала, стала опорой и гнала вперёд, она хотела их смерти…

Дождинки медленно падали передо мной, почти зависая в воздухе. Я шёл сквозь них, и они дружелюбно садились на моё лицо, отлетали в сторону и продолжали своё цикличное падение. Отступники неспешно бежали по давно заготовленной траектории, нарисованной их собственным белым силуэтом, и даже не подозревали о том, что я знаю о каждом их шаге. Капельки кружились вокруг меня, приветствовали, они понимали, кто я, они знали, что сейчас я наполовину такое же порождение Системы, как они сами… они улыбались мне.

Я поднял ствол своего пистолета и наставил его на плывущих к своей смерти Отступников, но они увидели лишь, как дёрнулась чёрная тень, идущая на них. Дождь смотрел на меня с восхищением, он радовался, что теперь не одинок. Он шептал мне о чём‑то, хотел рассказать, но я был глух к слезам неба, мои уши застелил белый шум, и я не мог услышать его мольбу. Я никогда не услышу его плач, не увижу горькие слёзы через свои подёрнутые молочной пеленой глаза… Выстрел! Рука дёрнулась от сильной отдачи, и пистолет выплюнул кусок свинцовой смерти, который сразу устремился к своей цели. Жертва не подозревала, что всё предрешено, что я вижу её судьбу, знаю, где она будет находиться в следующий миг и куда нужно стрелять. Мужчина с автоматом вскинул руки и рассыпался на кучу бесполезных кусочков. Новая цель, новый выстрел – и она также упала, не добежав до заветного укрытия. Я продолжал нажимать на спусковой крючок снова и снова, пистолет изрыгал новые порции смертельного огня, и с каждым выстрелом одно обречённое тело падало в грязь или рассыпалось, не долетая до земли.

Когда после очередного выстрела затвор пистолета в последний раз отбросило назад, я уже подошёл вплотную к укрытиям Отступников. В этот же момент из‑за старого металлического ящика передо мной выскочил прозрачный силуэт с двумя пистолетами в руках и выстрелил в меня. Пока истинный хозяин белой тени медленно появлялся из‑за укрытия, чтобы повторить задуманное, я отбросил пустое оружие в сторону, достал рукоять меча и активировал его. Отступник поднял две руки вперёд, выставил перед собой пистолеты и приготовился стрелять. Но быстрый взмах меча снизу прервал его планы. Его правая рука, крепко сжимающая пистолет, отделилась от тела в районе плеча, испустила потоки крови, смешивая её с дождём, и устремилась прочь от своего бывшего хозяина. Меч сделал в воздухе разворот, снова вертикальный рассекающий удар – и вторая рука навсегда покинула Отступника, не успевшего осознать, что с ним произошло. В довершении я сделал оборот вокруг своей оси и одним ударом срубил его голову с плеч. Пока обезглавленное тело распадалось и исчезало из этого мира, я успел скользнуть в сторону и проткнуть ещё двух оставшихся в живых Отступников. Когда со всеми врагами снаружи было покончено и последний пал в безуспешных попытках зажать руками смертельную рану на животе, я обратил внимание на склад, где бесчинствовали остальные.

Я осмотрелся. Хотя бы на минуту в воздухе повисла благостная тишина, заполняемая лишь равномерным шумом дождя и весело хлюпающей под ногами грязью. Нет, я не слышал этого, я знал. Теперь Кира в безопасности, но дело ещё не закончено. Я продолжал чувствовать и слышать их мысли, они там, внутри здания, и собираются бежать. Я не мог этого допустить. Я подошёл к ржавым дверям склада, положил на них руки и изо всех сил толкнул. Створки заскрипели и отворились. Я сделал уверенный шаг, кровожадно сжимая зубы, но в этот момент меня настигла новая ослепительная вспышка света. Я зажмурился, попятился, пошатнулся и чуть не упал на землю, но смог устоять на ногах. Не в силах понять, что происходит, я встряхнул головой, пытаясь прогнать гнетущее чувство, и снова направился к входу. Что со мной? Успев сделать ещё несколько шагов, я почувствовал, как невидимый тяжёлый молот ударил по моей голове. Я схватился за виски, невероятная боль пронзила всё тело, голова грозилась взорваться от распирающего изнутри давления. Я закричал, насколько хватило сил, ввалился внутрь склада и прежде, чем мои ноги подкосились, успел заметить дюжину внимательных глаз, смотрящих на меня с толикой страха и удивления. Я мог их всех отключить, мне оставалось совсем чуть‑чуть, мне бы хватило сил, но, увы, моё тело, разум, Система предала меня. Я повалился перед ними на колени, ощущая, как силы, ставшие для меня союзником, теперь стремятся разорвать меня на части. В груди сильно закололо, мышцы свело судорогой, а плечо снова отозвалось адской болью. Меня бросило в жар. Я выронил перед собой меч, не в силах его больше держать. Он немного прокатился по серому бетонному полу, клинок растворился, оставляя лежать одну рукоять. Время вернулось в своё обычное русло, я вновь услышал, как бешено колотится сердце в груди, а тело стало ватным и непослушным. Я склонился над бетонным полом, упёрся в него правой рукой и стиснул от боли зубы. Мне не хватило всего минуты, чтобы закончить начатое, но мой мозг больше не мог справляться с таким потоком информации, её было слишком много. Он начал умирать, сдаваться, нейроны в мозгу горели, как спички, и в своём предсмертном крике отдавались волной ужасной боли по всему телу. Я закашлялся, и изо рта закапала небольшая струйка крови, вычерчивая на бетонном полу предсмертный силуэт. Поток Системы разрывал меня на части, он беспощадно мстил за моё наглое вмешательство. В глазах снова помутилось, и теперь всё, что я мог различить, – это слабые очертания предметов на складе, горы разных коробок, деревянных ящиков, контейнеров вроде тех, за которыми мы прятались, а ещё неясные силуэты Отступников с оружием в руках, которые прятались за укрытиями. Слух частично вернулся ко мне, и, несмотря на остатки пронзительного шума в ушах, я уже мог различить голоса и звуки шагов. Они медлили, обсуждали меня и держались в стороне. Один из Отступников отделился от остальных и быстро подошёл ко мне. Он покружился, как коршун вокруг добычи, изучил меня, а потом вскинул пистолет и направил мне в лицо. Похоже, что это конец. Я смирился с тем, что мне уготовлено, и прекрасно знал, понимал, на что иду, это был мой личный выбор. Жалею только о том, что из‑за моих необдуманных и экспрессивных действий пострадала Кира, меньше всего на свете я желал такого исхода. Я молил всех, кого можно, все известных и неизвестных мне богов, старых и новых, я молил судьбу, удачу, всю Вселенную прислать нам помощь быстрее, чем иссякнет последняя капля жизни у моей напарницы. А потом я просто закрыл глаза и отдался на волю судьбы.

– Нет! – рявкнул кто‑то рядом со мной. – Я сам с ним разберусь!

Я открыл глаза. К тому Отступнику подошла ещё одна тень и опустила его оружие.

– Я должен его убить! Он положил столько наших… ты… ты видел, что он там натворил? Как ты можешь останавливать меня? Мне всё равно, что ты там говорил, этот Страж должен подохнуть! – возмутился мой несостоявшийся убийца.

Второй силуэт подошёл к нему вплотную и схватил за лацкан верхней одежды.

– Я сказал, что сам разберусь, ты меня понял?! – повелительно сказал мой временный спаситель и отшвырнул незадачливого подчинённого.

Мой несостоявшийся палач отправился вглубь склада, что‑то сердито бурча себе под нос. Размазанный тёмный силуэт главаря этой шайки подошёл ко мне ближе, рассмотрел меня внимательно и поцокал языком.

– К тому же он и так уже мёртв, – сказал незнакомец своим подельникам и покачал головой. – Непомерные амбиции, тщеславие, излишняя самоуверенность – всё это приведёт службу Стражей к своей погибели. Один из них уже стоит перед нами на коленях и ждёт своей участи. Довольно иронично, не находите?

Мне не удавалось разглядеть его лица, но я смог понять, что на Отступнике был надет длинный тёмный плащ с накинутым на глаза капюшоном. Это был он – Кукольник, таинственный человек в капюшоне. Я понял это сразу, почувствовал всеми фибрами души, как только его силуэт замаячил перед моими глазами, но до последнего отказывался верить. Может, это шестое чувство, а может, связь с Системой через мой сгорающий мозг пропала не до конца, но я точно знал, чья тень мелькала передо мной.

Силуэт нагнулся, поднял мой деактивированный меч и покрутил в руках.

– Какая красивая и смертоносная игрушка, – мечтательно сказал он, а потом снова со звоном бросил его на пол. – Но такая бесполезная для человечества.

Потом он немного задумался и снова посмотрел на меня.

– Какой же ты дурак, Страж, – очень спокойно и уверенно продолжил Кукольник. – Зачем ты использовал «Белый шум», к чему это самопожертвование? Чего ты добился своей смертью? Ты же знал, на что идёшь, знал, что эта программа спалит твой мозг. – Тень ткнула меня пальцем в лоб и назидательно толкнула голову. – И всё равно ты сделал это!

Я не мог ничего ответить, даже если бы захотел. Хотя у меня всё равно не было ответа на его вопрос. Я сделал это потому, что не мог поступить иначе, есть нечто больше и важнее, чем моя жизнь, ему не понять. Я издал только сдавленный кашель, выплёвывая сгустки крови. От лишних телодвижений снова стрельнуло в левом плече, и я рефлекторно схватился за него здоровой рукой.

– Хотя в чём‑то я тебя понимаю. Самопожертвование – это так красиво, но так глупо, – продолжил он свою назидательную тираду. – Вот чего ты добился, скажи мне? И свою милую напарницу не спас, и себя загубил. Жертвенность ради высших идеалов – это великое счастье, Страж, но вся твоя страсть должна исходить не только отсюда, – он ткнул мне пальцем в грудь, а затем снова в лоб, – но и отсюда, и желательно, чтобы второе главенствовало. Понимаешь… Палач, жизнь людей – это особая ценность, это дар, и его нужно беречь. Каждая жизнь бесконечно ценна. Представь себе, даже твоя.

Я поднял на Кукольника свои мутные, скрытые за молочной завесой глаза и посмотрел в его лицо, по крайней мере, в ту размытую кашу из оттенков, где оно должно находиться.

– Да‑да, Страж, не удивляйся, ты тоже по‑своему ценен и должен сыграть куда большую и более важную роль в этом театре абсурда. – Он развёл руки в стороны, показывая всё вокруг себя. – Запомни, никому не станет лучше от твоей смерти. Ты мог жить, мог сделать ещё кучу полезных и правильных дел, быть полезным обществу, но ты поступил иначе. Ты почему‑то решил, что твоя жизнь принадлежит только тебе одному, ты распоряжаешься ею как своей личной собственностью ради каких‑то мимолётных целей. Для чего ты убил себя? Ради кого? Ты думал, что это жертва была ради других? Нет, нет и ещё раз нет, Палач. Ты обычный эгоист, и эта жертва была только для себя любимого. Если бы ты истинно хотел служить Системе, народу, стремился сделать всё для их благополучия, то ты бы жил, берёг и ценил свою жизнь, чтобы как можно больше успеть сделать за отведённый тебе срок. Мёртвым ты никому не поможешь. Если и стоит идти на подобный шаг, то только в совершенно безвыходной ситуации, но таких я пока не встречал.

Кукольник походил из стороны в сторону, потом присел напротив меня на корточки и посмотрел размытым взглядом в мои заплывшие предсмертной пеленой глаза.

– Скажу больше, когда есть это, – он снова ткнул пальцем в лоб, – то всегда можно найти решение любых проблем, не тратя человеческие жизни, в том числе и свою.

– Помоги мне… – почти беззвучно прошептал я.

Я не понимал, зачем произношу эти слова, зачем молю злейшего врага о помощи. Почему я вообще решил, что он может помочь? Возможно, мой разум повредился настолько, что я уже не контролировал себя, не понимал, что происходит вокруг, и был готов в любой момент потерять сознание и уйти в бессловесность.

– Что‑что? Ты что‑то хочешь мне сказать? – с интересом спросил Кукольник и придвинулся поближе.

– П‑помоги… – прохрипел я, затем упал на правый локоть, склонился к полу и снова зашёлся в кашле.

– Помочь? Тебе? – искренне удивился Кукольник. – Посмотрите, кто‑то тут передумал умирать? А как же самопожертвование?

– Нам пора, уходим! Мы взяли то, за чем пришли, – крикнул кто‑то из глубины склада. – Скорее! Они уже здесь!

Кукольник нагнулся к моему уху и прошептал:

– Мы ещё встретимся…

Он положил руку мне на голову, сдавил с огромной силой, и я почувствовал, как шум в ушах начал быстро спадать, зрение обретало былые цвета и чёткость бытия, а тяжесть и давление внутри головы рассеивались, выпуская из своей смертельной хватки. Она уходила, Система покидала меня, оставляя наедине с Тьмой. Кукольник довольно хмыкнул, вскочил и убежал куда‑то вслед за своими подельниками. А я рухнул на пол не в силах больше держаться, перекатился на спину и уставился в потолок. Лампочки, свисающие высокого потолка, мирно раскачивались, прощались со мной, дарили последние частички света, провожая в вечную Тьму. Я умирал, был уверен в этом и не знал, что сделал со мной Кукольник. Уже простился со светом, улыбнулся ему сквозь ускользающее в темноту сознание, и прежде, чем Тьма обхватила меня и увлекла за собой, я успел увидеть Зета. Он склонился надо мной со своим привычным угрюмым и бородатым выражением лица, обхватил руками, поднял с холодного бетонного пола и побежал к выходу, унося меня прочь.

* * *

Теперь я понимаю, почему людей тянет во Тьму, зачем они стремятся укрыться в ней, сбежать от жизни, почему большинство предпочитает жить во тьме невежества, в окружении сладких иллюзий и самообмана. Потому что это просто. Да, это невероятно легко – сдаться Тьме, отдать ей на откуп все свои идеалы и страхи, передать на попечение всю свою жизнь, оставив себе только иллюзорную, извращённую свободу. И быть свободным от всего: от мира вокруг, людей, любимых, даже от самого себя. Тьма заменяет собой всё, она вытесняет все смыслы и цели, саму тягу к жизни, а в обмен дарит необременительное и примитивное существование, избавление от физической боли и душевных терзаний.

Я тоже поддался этой Тьме и впервые был безгранично рад её присутствию. Я обнял её, наслаждался, лелеял и был счастлив, что вырвался из бесконечной череды забот и страданий. Я просто устал. Устал от вечной борьбы за жизнь, за своё будущее… нет, за наше будущее, устал от этой неутомимой и всепожирающей боли. Но она не только в израненном плече или побитой за длинный день виртуальной оболочке, она глубоко внутри, терзает меня, душит, я разрываюсь от противоречий. Это схватка с собственной совестью, петля, из которой невозможно выбраться. Я тот, кто я есть, со своими идеалами, принципами служения обществу и заботы о людях, любовь и беспощадность, наполняющие единый сосуд. Но что если они меняются местами, ненависть обращается сочувствием, а неприязнь пониманием? Что станет со мной как олицетворением этого идеала, когда он начнёт рушиться, явится в ином свете? Я вижу, как на глубине этого сосуда ещё теплится слабый огонёк сомнений, его не видно в кромешной Тьме, но я знаю, что он там, ждёт своего часа, чтобы из чуть тлеющего уголька в одночасье разгореться в страшный пожар, который одним махом выжжет всю мою прежнюю сущность.

И вот я молю, кричу во Тьму, чтобы прекратить эту боль. Я не могу больше терпеть и день за днём медленно сгорать, умирать от кровоточащей раны внутри себя. Я знаю, из этой петли есть только два выхода, и каждый человек делает свой выбор. Можно сделать шаг вперёд, разжечь в себе этот огонь, выпустить его на волю и пусть он спалит вас, огненным вихрем пронесётся по всем уголкам души, уничтожит всё то, что приносит боль. Потом на этом пепелище вы построите новый мир, возродитесь как новый человек и своей внутренней гармонией заразите всех вокруг, разжигая такой же огонь внутри каждого встречного. Но есть и второй путь – сделать шаг назад, обратно в свою иллюзорную пещеру, в свой мир кривых зеркал, отдаться Тьме, не думать больше об этих противоречиях. И она уймет ваши страдания, снимет все тяжёлые думы, она окунёт вас в безмолвие. Вы проживёте эту жизнь в своём собственном выдуманном мире, где нет места сомнениям, но зато всё станет наконец таким простым и ясным. Но, увы, подобный путь не для меня: это удел слабых духом, тех, кто привык сдаваться под напором любых обстоятельств. Нет, я не такой! Я решительно отринул лоно Тьмы, скинул невидимые оковы, уже успевшие обвить меня. Нет, не друг ты мне, а враг, и всегда им останешься! Я хочу видеть сны, жить полной жизнью, хочу очнуться, снова увидеть лицо Киры, её саркастическую улыбку, услышать её голос, зовущий меня, я хочу на свет…

Шум вокруг меня нарастал. Я висел во Тьме, неспособный пошевелиться, я пытался вырваться из неё, но она проникала в каждую частичку моего тела, отравляла его своим жгучим ядом. Мне захотелось истошно закричать, но не получалось даже вздохнуть. И тут я увидел свет, белый крошечный огонёк вдали. Он горел так ярко, маняще и прекрасно, что я не мог отвести глаз. Потом я услышал шёпот и среди бесконечного шума в ушах начал различал человеческие голоса. Я не мог разобрать слов, но они плыли вокруг меня, а шёпот заполнял собой всё пространство, он рос, надвигаясь со всех сторон. Вместе с ним приближался и огонёк, становился всё ярче, ослепительнее и больше. Я попытался зажмуриться, но глаза не слушались меня, они смотрели на свет, болели, я не смог отвести взгляд. Шёпот звучал всё отчётливее, сквозь него прорезались звонкие голоса и задорный девичий смех, очень знакомый и родной, я слышал его уже столько раз. Это же…

– Кира?! – прокричал я, задыхаясь от Тьмы. – Кира!

Огромный шар света протянул ко мне острые лучи, обвил меня, словно щупальцами, а затем бросился в лицо, поглощая всю тьму вокруг. Свет был невероятно ярким, плотным, он окружал меня со всех сторон и больно обжигал глаза. Шёпот тем временем становился всё ближе, отчётливее, постепенно проступали всё новые голоса: громкий юношеский смех, разговоры, какие‑то жаркие споры – вскоре это всё превратилось в настоящий гул задорной толпы. Я чувствовал себя в центре большой и забавной компании, люди с радостью делились эмоциями, свежими сплетнями и просто веселились, как могли.

Постепенно яркий свет начал угасать, рассеиваться, из белого и плотного покрывала стали вырисовываться размытые контуры окружающей обстановки. Сначала я заметил перед собой стол: небольшой, гладкий, из коричневого лакированного дерева, а сверху чистый лист бумаги и обычная шариковая ручка. Ох, как давно я не видел этот древний и ныне позабытый инструмент. Несмотря на дотошное воспроизведение человеческого быта и повсеместное использование бумажных носителей, жители Системы оказались не готовы отказаться от удобств информационного века и виртуальных клавиатур, окончательно разучившись писать от руки. Даже у обычной человеческой лени оказались свои принципиальные границы. Если я правильно помню, в последний раз нас заставляли вручную записывать информацию в школе Стражей… да, точно, там всегда перед нами лежали лист бумаги и точно такая же ручка. Нам объясняли, что это помогает тренировать тонкую моторику пальцев, а вместе с ней чёткую работу мозга. Ох, весёлые это были времена, я помню этот стол, лист бумаги… Постойте, что происходит?!

Не успев испугаться своего вопроса, я внезапно почувствовал под собой жёсткий деревянный стул и вес собственного тела, всё вокруг начало обретать чёткие линии и осязаемую форму. Свет окончательно отступил, свернулся в несколько ярких шаров и уполз обратно на потолок, превратившись в яркие лампы над нашими головами. Подождите, но где я? Передо мной предстала просторная светлая комната с шероховатыми бледно‑зелёными стенами, немного потёртыми и избитыми временем, в чьём матовом блеске отразилась вся давняя и благородная история данного места. С одной стороны зала находилась небольшая возвышенность, похожая на невысокую сцену в любительском театре, и длинная, во всю стену, белая пластиковая доска, исписанная чёрным маркером. С краю импровизированной сцены стояли старый потёртый деревянный стол, небольшой стульчик, а прямо по центру – кафедра для выступлений. Чем‑то это разительно напоминало наш совещательный зал в башне Стражей, где я был совсем недавно, только здесь всё было как‑то иначе: другой дух, другие люди и цели, а также смысл существования всего этого. Наш зал был призван создать рабочую атмосферу, породить собранность и определённый настрой у всех присутствующих, а эта комната вызывала совсем иные чувства, немного странные, давно забытые. Что‑то очень радостное связывает меня с этим местом, чувство причастности к чему‑то великому, счастье быть значимым, полезным, здесь я ощущал себя как дома. Необыкновенные эмоции переполняли меня, я вернулся туда, где всё началось, где я стал самим собой и моя мечта исполнилась. Я никогда не смогу его забыть.

Я попытался осмотреться, но не смог. Хотел повернуть голову, развернуться на месте, поднять хотя бы руку, но тело меня не слушалось, не подчинялось моим желаниям, оно жило своей жизнью. Я всё видел, слышал, ощущал, но не мог контролировать свои движения, я оказался безучастным наблюдателем, запертым внутри собственного тела. Я, или скорее моя оболочка, сидела прямо, строго смотря вперёд, никуда не поворачивалась, ни с кем не разговаривала, а только смотрела застывшим взглядом на сцену и как будто чего‑то ждала. Я чувствовал, с каким нетерпением и предвкушением она ожидала какое‑то очень важное для неё событие, то, чего она… я ждал уже долгое время, о чём мечтал бессонными ночами – и вот, наконец, оно должно свершиться.

Несмотря на тюремное заключение внутри собственного тела, мне удалось рассмотреть небольшую часть зала, окружавшего меня. От сцены передо мной начинались и уходили вглубь помещения три длинных ряда деревянных столов, они шли очень близко друг за другом, и каждый был занят одним человеком. На стенах часто встречались незатейливые бра, которые дополнительно освещали помещение и задавали более уютную обстановку для всех присутствующих. Тем более льняные зеленоватые плафоны, накинутые поверх торчащих из стены светильников, придавали этому месту особый, чарующий оттенок. Народу вокруг оказалось очень много: парни, девушки, все очень молоды, подвижны, с бурлящей в крови жизнью, они свободно раскинулись за своими столами и что‑то живо обсуждали, смеялись, жарко спорили и даже ругались. Я сидел почти в самом начале среднего ряда столов, за вторым по счёту от сцены, и ни с кем не разговаривал, ни на кого не обращал внимания. В тот момент я был уверен, что ни для кого в этом зале не существую. Я старался быть максимально неприметным, сосредоточенным и тихим, тогда меня заботило лишь одно – исполнить свою мечту.

Позади меня послышался тонкий девичий смех, совсем ещё молодой, чистый и невинный, он так задорно звучал, как, наверное, больше никогда. После Отречения он изменился навсегда. Несомненно, я узнал его: это была Кира, но здесь она ещё совсем юная, не такая чёрствая. Мы столько времени провели вместе, что её голос я узнаю из миллиона других. Её смех снова прозвучал где‑то в глубине зала, но я не мог повернуться, чтобы посмотреть на неё, моё альтер эго ещё не подозревало об её существовании и что его ждёт в будущем. Боже, только сейчас я понял, что не могу разглядеть людей в этом зале: я напрягал глаза, пытался сфокусироваться на одной точке, но стоило мне посмотреть в чьё‑то лицо, как оно расплывалось, искажалось, а взгляд сам собой уходил в сторону, будто подчиняясь чей‑то злой воле. Почему у них размыты лица? Что это значит?

Но я вспомнил это место и никогда бы не смог забыть. Столько приятных воспоминаний и надежд было связано с ним, столько событий, навсегда изменивших мою жизнь. Безусловно, это была она – школа Стражей. Я хорошо помню тот день, как будто это было вчера. Я пришёл в этот зал на свою первую лекцию, с нестерпимым желанием стать Стражем, и помню, с каким невероятным вожделением и трепетом ждал начала обучения. Тогда я больше ни о чём другом не мог думать. Меня выбрали из многих претендентов, признали способным, и я хотел стать самым лучшим, стать Палачом, ведь это элита Стражей, почётная должность, на которой можно сполна ощутить свою причастность к великим делам, стать защитником для всего народа Системы. Без сомнений, это был лучший день в моей жизни, и именно таким я его запомнил.

Но что я здесь делаю? Это сон? Или я умер и нахожусь в предсмертном бреду? Я слышал, когда человек умирает, перед его глазами проносится вся жизнь. Но почему моя жизнь началась отсюда, с первого дня в школе Стражей, а как же моё детство, взросление, мои родители? А‑а‑а, как же больно! Что со мной? Как только я пытаюсь вспомнить что‑то о своём прошлом, о семье или о том, как попал в школу Стражей, мою голову сразу же пронзает раскалённой иглой, приходит адская, нестерпимая боль. Я хотел схватиться за голову, но не мог, моё тело продолжало жить своей жизнью, оно исполняло программу давно ушедших дней, продвигаясь по следам далёкого прошлого, и никогда не позволит свернуть с этой дороги. Моё прошлое оказалось под запретом, закрыто на тысячу замков. Моя семья, детские воспоминания и жизнь до школы были похоронены в угоду долгу, стёрты после процедуры Отречения, и любая попытка что‑то вспомнить приводила к жгучей и невыносимой головной боли. Именно поэтому я не вижу лиц других учеников, они стёрты из моей памяти, забыты, выкинуты на обочину истории. Они неудачники, что не смогли пройти серьёзные испытания школы Стражей и оказались недостойны даже того, чтобы о них помнили. Хотя в этом мало удивительного по тому, что я увидел в тот день: их безалаберное и несерьёзное отношение к этому месту, неуважение к миссии, что на них возложена, – всё это закономерно привело к печальному результату. Ищейками становятся лучшие из лучших, считаные единицы, а Палачами – только избранные ученики, кем я и вознамерился тогда стать.

Неприметная деревянная дверь слева от сцены протяжно заскрипела, осторожно отворилась, и в зал вошёл коренастый старик в толстом симпатичном свитере из белой комковатой шерсти и в плотных грязно‑коричневых брюках. Несмотря на свой почтенный возраст, он прытко забрался на сцену и в целом производил приятное впечатление. Он выглядел очень статно, представительно, а выправка выдавала в нём бывалого Стража. В нём ярко ощущались большой опыт служения Системе, участие в куче операций, и наверняка он прошёл столько испытаний и лишений в своей жизни, о которых нам ещё только предстояло узнать. Его лицо, как ни странно, мне удалось разглядеть и вспомнить. Так же, как и Шолохов, он происходил из Стражей старой закалки, был одним из первых, кто обязался защищать нашу Систему, и уже много повидал на своём веку. После отстранения от службы по состоянию здоровья ему, вероятно, предложили должность в школе Стражей, не слишком пыльную работу, где ему пришлось учить молодняк всем премудростям служения обществу на своём личном примере. Его лицо уже давно покрыли морщины, щёки опустились, а на голове почти не осталось волос. Только по бокам сияли прилежно прилизанные остатки былой шевелюры, которые лишь подчёркивали огромную блестящую плешь на макушке. Старичок гордо прошагал до кафедры, где несколько раз громко и наигранно покашлял. Его хрипы громогласно пронеслись по всему залу, отскочив от стен. Вероятно, здесь применялась та же система усиления голоса выступающего, как и в нашей совещательной комнате. Молодёжь вокруг меня мгновенно замолчала, расселась по своим местам и с восторженными взглядами прилипла к сцене. Престарелый Страж внимательно посмотрел на всех присутствующих, разочарованно покачал головой и что‑то пробубнил себе под нос.

– Приветствую всех собравшихся! Можете звать меня просто Наставник! – грозным и хорошо поставленным командирским тоном начал он. – Это первое, что вы должны усвоить, зайдя в эти двери, и первое, от чего отказаться. Ваше имя. Сделав шаг за порог школы Стражей, вы отреклись от самих себя и от своего прошлого. Вас больше не существует для мира, в котором вы выросли, а ваше имя – это первый шаг отказа от собственного Я в пользу служения обществу и нашей общей цели. Вам выпала великая честь находиться в этом зале, сидеть за этими столами и вдыхать славную историю этих стен. Больше века выходцы нашей школы стоят на службе Системы, оберегают спокойствие и жизнь каждого гражданина нашего великого города. Мы стражи пути, ведущего всех нас в счастливое будущее. Мы – гаранты того, что это будущее когда‑нибудь наступит, что свершится наша заветная мечта о лучшем мире. Стражи обязались нести это бремя на своих плечах, и поэтому в наши ряды попадают только самые лучшие, самые смелые и отчаянные люди, все те, кто готовы отдать жизнь во благо всего общества. Вы думаете, что это всё детская игра? Нет, служба в наших рядах – это не привилегия и не даёт никаких прав или преимуществ, это работа, тяжёлый каждодневный труд, это обязанность и долг каждого из вас. Но чаще всего это невыносимая ноша и ответственность.

Наставник снова оценил всех взглядом, сделал грозный прищур и затем указал на присутствующих пальцем.

– Поэтому, никто из вас не станет Стражем, и меня это сильно огорчает. Я видел, как вы себя ведёте, о чём говорите и что из себя представляете. Вы слишком слабохарактерны, глупы и нерешительны, чтобы служить Системе. Для вас это какая‑то несерьёзная и глупая игра. Вы здесь только потому, что это круто, престижно, здорово. Ведь именно так вы считаете? Неразумные дети. В вас полно пустого и ложного романтизма, вы ищете себя, своё место в этом мире и не готовы стать Стражами, не готовы нести это бремя до конца жизни. Ведь в ваших руках будет судьба всего человеческого рода, наше будущее… наша мечта. Такие, как вы, способны только уничтожать, берётесь за сто дел сразу и так же быстро теряете ко всему интерес. Одного желания мало, поверьте мне. Вот смотрю в ваши глаза – и что я вижу? Наивное, детское, слепое желание показать себя, возвыситься в глазах других, добиться чего‑то в жизни, но вы пришли не по адресу. Ищите себя в другом месте, в ином призвании. Здесь нужны люди, кто несёт в сердце идею, свою личную мечту, те, для кого быть Стражем – это не цель, не стремление получить какие‑то блага или выгоду, не эгоистичные притязания на должность, здесь должен гореть огонь. Вы этого не поймёте. Чтобы нести свет и освещать путь людям, нужно для начала разжечь его внутри себя, и он должен гореть не только в сердце, как у многих из вас под порывами юношеского максимализма, но и в голове, в вашем разуме. Вы должны осознавать себя в этом мире, свою цель, великое предназначение, стремиться разжечь в себе этот огонь – и только тогда вы способны стать настоящим стражем человеческой мечты. Пока я ни у кого не вижу хотя бы искорки в глазах. – Престарелый Страж поймал мой взгляд и запнулся: – Может, у пары человек, не более, но даже так это пока ещё тускло горящий уголёк, который можно попытаться разжечь в очищающее пламя. К моему превеликому сожалению, остальные не более чем шум, бестолковый и бесполезный, он только мешает выискивать настоящих Стражей. Чем дальше, тем больше я вижу этого шума перед моими глазами, всё тяжелее найти подлинный огонь в умах и сердцах людей, и это меня очень печалит. Люди забыли, зачем они здесь…

Наставник замолчал, опустил голову и на время затих. В это время в зале раздался очень тихий, осторожный, но всё‑таки возмущённый ропот. Я же продолжал смирно сидеть и почти неотрывно следить за сценой. Я помню, как меня глубоко тронули слова Наставника, именно тогда я окончательно понял, что это моя судьба.

– И всё же… – прервал молчание мужчина в забавном свитере и посмотрел в зал уже более спокойным взглядом. – Я здесь не для того, чтобы запугивать новых учеников, я должен прочитать вводную лекцию, познакомить с нашей историей и дать краткую справку по всему, с чем вам придётся столкнуться. Обидно, что почти всех вас скоро отчислят и сотрут вам память. Вы забудете всё, о чём я буду рассказывать, но такова моя обязанность – начнём!

Мужчина покряхтел, освобождая заложившее от продолжительной речи горло, набрал полную грудь воздуха и продолжил:

– Сегодня мы с вами должны ответить на три вопроса: где мы находимся, кто мы такие и зачем мы здесь? Сначала я расскажу вам о Системе, как она образовалась и краткую историю её становления. Некоторые из вас, возможно, услышат это впервые. Сейчас уже не принято касаться вопросов истории, вспоминать мир, из которого мы пришли. Мы так яростно и без оглядки бежим от своего прошлого, что сама история оказалась в обществе под запретом. Но мы с вами всегда должны помнить, откуда пришли и куда стремимся… – Мужчина сделал небольшую паузу, захватывая внимание слушателей. – Люди издавна мечтали о лучшем мире. О мире без войн, террора и насилия, чтобы их дети никогда бы не поняли смысла слов: «жестокость», «убийство», «предательство». Неимоверное стремление ломало традиции прошлого, и люди уходили, шли туда, где, возможно, ещё теплится надежда на новую жизнь, жизнь без страха, полную смыслов и мечтаний, наполненную простым человеческим счастьем и теплом, так приятно согревающим душу. Люди освобождались от греховных пут прошлого и шли вперёд, освещая себе дорогу в будущее. Человечество снова и снова повторяло бесплодные попытки хоть немного приблизиться к своей мечте. Люди уходили с насиженных мест, основывали новые города, новые страны, начинали новую жизнь. Так приятно было начинать жить заново – исследовать, познавать, учиться. Вся судьба лежала на ладони, вот она, как чистый тетрадный лист, и ты можешь написать всё заново, как тебе того хочется. Но из самых дальних, тёмных и страшных уголков души человека со временем прорывалось всё самое ужасное, что есть в людях: эгоизм, пренебрежение и безразличие, всё то, что таится в душе каждого из нас. Но не все способны сдерживать своих внутренних монстров. Ужас и страх постепенно наполняли воздух, и тьма вгрызалась в этот чистый, девственный и незапятнанный преступностью мирок, причиняя его обитателям неимоверные страдания. Со временем люди вживались в этот новый пугающий мир, теряли последние остатки человечности, что у них оставались. Но приходит время, и они понимают, что дальше так жить нельзя, нужно снова собирать остатки людей, в ком ещё сохранилось что‑то светлое и доброе, и идти, начинать всё сначала, переосмыслить и, возможно, создать новый, более лучший мир, который продержится гораздо дольше, чем предыдущий. XX и XXI века выдались особенно тяжёлыми для человечества. Один кровавый конфликт за другим очень быстро и методично уносили жизни миллионов, разрушая людей физически и разлагая морально. Люди постепенно превращались в эгоистичных, безнравственных и безразличных к другим и их судьбам существ, разрушая и подтачивая любое общество. Именно эти причины вбивают последние гвозди в крышку гроба целых народов и цивилизаций. К концу XXI века большинство народонаселения Земли превратилось в убийц, террористов и просто психопатов. Ни армия, ни полиция уже не могли справиться с ситуацией, им оставалось только спасать остатки ещё не одичавших людей и скрываться в убежищах и специально отгороженных зонах. А затем смирно наблюдать, как обезумевшее стадо, когда‑то называющее себя людьми, истребляет друг друга, разрушает города и ведёт свой мир к погибели. С тыла тем временем подбирался новый враг, не ведающий ни страха, ни жалости, без эмоций и сожалений. Мстительное создание, созданное самим человеком, его пренебрежением не только к себе, но и окружающей среде. Тысячелетиями человечество издевалось над природой – отравляло, душило, насиловало и терзало, оставляя после себя выжженную землю, мёртвую зону без растений и животных, огромную кровоточащую рану на теле матери, которая взрастила и обеспечила всем необходимым всё живое на нашей планете. Природа оказалась предана и истерзана своим любимым созданием – человеком, тем, кого она любила больше всех, растила самым сильным и умным, кому прощала все ошибки и позволяла многое, что не доступно другим живым существам. Но теперь уничтожено всё, что она любила, всё, что было создано за миллиарды лет, и человек должен заплатить за это Природные катаклизмы, ураганы, цунами и землетрясения окончательно обескровили и без того быстро вымирающее человечество. Оно искало выход из этой ситуации, стремилось убежать от реальности, скрыться от бесконечной боли и страданий, оно мечтало создать новый мир, построить его с нуля, начать всё заново и попытаться вновь без стыда носить своё гордое звание Человека. И тогда родилась великая Мечта! Мечта о новом мире без насилия и войн, где нет места преступности, а все люди будут жить в равенстве и гармонии друг с другом, где они воплотят, наконец, мечту всего человечества. Тогда появилась идея Системы, как замкнутой макросоциальной среды, где будут строгие законы, беспрекословность их исполнения и суровое наказание всем отступившим от того негласного социального договора, заключённого между счастливыми строителями нашего с вами общей мечты. Был собран консилиум умнейших людей планеты из всех, кто остался, сохранил разум и не подвергся тлетворному влиянию нового преступного порядка. Три года они разрабатывали проект нового мира, спорили, предлагали варианты, выдвигали различные идеи от простых до совсем безумных. В это время среди людей всё больше набирало популярность такое явление, как блоки виртуальной реальности, их ещё называли саркофагами, по вполне объяснимым причинам. Первые блоки были совсем простые по своей конструкции и действительно оказались похожи на саркофаги. В народе их ещё в шутку прозвали гробами, но самое страшное, что зачастую эта шутка превращалась в трагическую действительность. Такой блок представлял собой горизонтальную капсулу с прозрачной крышкой, куда ложился человек, и через специально вживлённые хирургическим методом каналы она подключалась напрямую к мозгу пользователя. Блок виртуальной реальности полностью подчинял себе центральную нервную систему, управлял ею, перехватывал сигналы, идущие к мозгу, а также мог направлять свои, что открыло для программистов безграничные возможности. Создавались целые миры: фантастические, экзотические, идеальные вселенные для каждого. Там люди были счастливы, они становились кузнецами своих судеб и ковали мир по своим правилам. Там они скрывались от всех ужасов реальной действительности, погружались в сладкий сон в окружении собственноручно созданных иллюзий. Только так они могли забыть о том, что творилось за границами их фантазий и за стенами саркофага. Люди всё чаще пропадали в фальшивом мире, заменяли все тяготы настоящей жизни, лишая себя сна и отдыха, забывая вовремя есть и пить. Они проводили всё время там, подключённые к машине, лишь бы не возвращаться обратно в жестокую реальность. К сожалению, первые модели таких блоков оказались не способны воспроизвести и обработать все сигналы человеческого мозга. За бортом технологических способностей этой машины оказались такие важные функции, как оповещение человека о необходимости приёма пищи и воды. Сами блоки были непригодны для длительного пребывания, остались лишь игрушками, опиумом для истерзанного разума. Подсаживаясь на них, люди теряли не только остатки разума, но и собственные жизни. Попав в плен иллюзий, человек переставал испытывать любые потребности, а некоторые настолько сильно сливались с машинами и привыкали к новому способу существования, что теряли чувство времени и вскоре погибали от обезвоживания.

Наставник печально развёл руками, откашлялся и снова осмотрел всех присутствующих, внимательно наблюдая за реакцией слушателей. В зале царило гробовое молчание, все сидели неподвижно, не издавая ни единого звука. Его речь, интонации исходили от самого сердца, они гипнотически воздействовали на людей, заставляя их внимать каждому слову. Некоторые сидели широко раскрыв рты и боялись даже дышать, настолько его искренний рассказ пленял и очаровывал их открытые умы. Наставник оказался прирождённым оратором.

– Но блоки виртуальной реальности продолжили развиваться и совершенствоваться, – с удвоенным энтузиазмом продолжил Наставник. – Всё более широкий спектр сигналов от центральной нервной системы удавалось перехватить, обработать и правильно синтезировать, всё сильнее приближая иллюзорный мир к настоящему. Со временем люди начали теряться, забывать, где реальность, а где вымысел, красивый, но фальшивый мир. Развитие самих блоков, позже названных капсулами, также не стояло на месте. После того как остро встала проблема с продолжительностью пребывания человека в виртуальной реальности, в капсулы было внедрено множество нововведений. Так появились: автоматическая система подачи питательной смеси и отвода отходов жизнедеятельности, контроль состояния организма, его показателей, контроль над активностью мозга, принудительный ввод организма в состояние сна и многое другое. Это неполный список усовершенствований, которым подверглись капсулы виртуальной реальности за короткий промежуток времени. Впоследствии это привело к полному отречению части человечества от реального мира. Теперь не было нужды покидать свой счастливый придуманный мир и возвращаться в ту выжженную пустыню, в которую превратилась Земля за тысячи лет бесконечных издевательств и паразитирования на её поверхности. В итоге всё человечество поделилось на две части. Одни больше не желали жить среди этого кошмара, а другие приспособились к такой жизни, одичали и превратились, по сути, в обезумевших животных, понимающих и подчиняющихся только закону грубой силы. Такой расклад грозил полному вымиранию остатков человечества и бесследному, я бы даже сказал бесславному, растворению его в потоке времён.

Наставник на минуту замолчал и о чём‑то задумался.

– И тогда появилась наша Система? – спросил какой‑то любопытный парень позади меня, не выдержавший томительного ожидания конца этой истории.

– Да, именно так, – с грустью в голосе ответил Наставник и как‑то очень тяжело вздохнул. – Именно так появилась идея Системы в том виде, в котором мы с вами живём по сей день. После долгих раздумий совет умнейших людей планеты пришёл к решению, что новый мир без боли и страданий, без преступности и страха, где люди смогут начать всё сначала и попытаются вновь построить рай на Земле, будет воздвигнут не в этом мире, истощённом войнами, катаклизмами и умирающем на наших глазах, он будет построен здесь… – Мужчина сделал небольшую театральную паузу и приложил указательный палец к виску. – В голове, в нашем собственном сознании. То, что не удавалось веками сделать в реальности, мы решили воплотить в мире своих мыслей и фантазий, там, где мы и так любим постоянно прятаться от всех ужасов реального мира. Так родилась в умах людей мечта о лучшем мире, справедливом, счастливом, свободном, о лучшем месте для наших детей и будущих поколений. Тогда в нас впервые загорелся огонь, истинное и жгучее пламя великих свершений. Люди, ведомые одной лишь страстью, возвели огромный подземный комплекс далеко от очагов цивилизации, посреди бесплодной пустыни. Это было огромное сооружение, построенное в расчёте на несколько миллионов человек, которые укроются под землёй и спасут всё человечество, свой род, пронесут его сквозь тягостные времена и оградят от полного забвения. Глубоко в недрах этого комплекса построили самый большой из всех известных блоков виртуальной реальности. Огромная самообучающаяся машина, призванная соединить в себе всех подключённых к ней людей, миллионы индивидуальных информационных потоков человеческого сознания, которые слились в одну обширную нейронную сеть. Были затрачены колоссальные материальные средства и умственные силы, чтобы создать самую передовую из всех существующих капсул поддержания жизни, где человек мог бы прожить целую жизнь, ни разу не покидая её пределов. Этот автономный модуль поддержания жизни следил за состоянием организма, поддерживал его в надлежащей форме и обеспечивал бесперебойную связь тела с центральным блоком виртуальной реальности. И вот, когда комплекс начал работу, было отобрано больше миллиона человек, самых лучших, умных и честных, тех, кто искренне мечтал покончить с ужасом существующей действительности, в чьих сердцах и умах горел истинный огонь, кто готов был отдать целую жизнь на построение нового, совершенного общества. Эти люди отринули своё прошлое, чтобы воссиять новой зарёй на склоне человечества. Они спустились под землю, оградились от всего остального мира и легли в капсулы с великой надеждой, преисполняющей их сердца.

Наставник понизил голос, широко развёл руки в стороны и очень таинственно прошептал:

– Они построили Систему! Всё, что вы видите вокруг себя, чувствуете, каждое движение, все ощущения и весь мир перед вашими глазами построены знаменитыми предками, которые хотели всего лишь жить и дать жизнь своим детям. Каждый день, ежечасно они трудились над тем, чтобы построить наш город, строчка за строчкой они прописывали законы этого мира, разрабатывали модели нового общества. Они стали богами нового мира и строили его по образу и подобию настоящего, они стремились создать максимально подробную и неотличимую копию реальности, оставшуюся за границами нашего сознания, но откуда искоренено всё самое плохое, что создало человечество. Его возводили по лекалам погибшей природы, ведь для будущих поколений он должен стать вторым домом. Место, где, наконец, сбываются все надежды и мечты.

Наставник неожиданно замолчал и вгляделся в зал. Молодёжь вокруг притихла и боялась вставить хоть слово. Но вскоре всё тот же паренёк позади меня не выдержал:

– Так, а что стало с теми, кого не подключили к Системе?

– Они умерли, – кратко и безразлично отрезал Наставник.

– Все?! – ошеломлённо переспросил парень.

– Кто не погиб физически, тот умер как человек, если вам так угодно. Что будет, если одичавшего и голодного зверя оставить без присмотра? Правильно, он перегрызёт всех вокруг. Мы ушли и сняли последние цепи с умирающего человечества, последние сдерживающие факторы, не позволяющие этому зверю окончательно вырваться из клетки и начать бесчинствовать на улицах городов. Люди бесповоротно одичали, устроили кровавую междоусобную войну, перерезали друг другу глотки в борьбе за добычу, впадая в бесконечный мародёрский раж. Остатки сбились в банды и окончили свой путь в развитии человеческого общества на обочине истории, катастрофическими темпами падая обратно в первобытность и потихоньку уничтожая друг друга.

Отпечаток всеобщей грусти отразился на лицах всех присутствующих в зале, кто‑то даже громко и тяжело охнул от досады. Наставник посмотрел по сторонам, убедился, что вопросов больше не последует, откашлялся как следует и продолжил:

– К вопросу архитектуры нашей Системы мы ещё вернёмся. Повторюсь, это всего лишь общая, обзорная лекция, поэтому мы пробежимся по всему очень поверхностно и коротко. Теперь перейдём ко второму вопросу нашей повестки, а именно: «Кто мы?». На этот вопрос мне ответить гораздо легче, чем перечислять все ужасы прошлого, приведшие нас сюда. Как я уже сказал ранее, этот мир, наша Система задумывалась и построена как самое справедливое и безопасное место во всей истории человечества, здесь каждый гражданин станет по‑настоящему счастливым и довольным своей жизнью. Но вы, должно быть, спрашиваете себя: «Как такого добиться? Как создать общество, где не будет места преступности и человеческой жестокости? Как вообще решить данную дилемму, если ответ на неё не смогли найти за всю историю нашего существования?» Мы уверены, что нашли ответы на данные вопросы. Давайте для начала спросим себя, что толкает человека на преступление, что движет им в этот момент, зачем он использует насилие как аргумент во взаимоотношениях с другими людьми? Откуда вообще в нём жажда насилия? Ответ на этот вопрос кроется в одном простом слове – «страх»! Да, он самый, обычный человеческий страх. Но откуда он возник, какова его природа, суть? Страх бывает разный, это свойство по природе присуще человеческой натуре, оно помогает ему выжить, избегать опасностей, сохранить себя как можно дольше, будь то страх высоты, воды, тесных помещений или острых предметов. Всё это является частью одного‑единственного и главного страха человека, из которого проистекают все остальные, – страха смерти. Человек пойдёт на всё, на любые поступки, лишь бы избежать близкой смерти, он как зверь, загнанный в угол, начнёт кусаться, независимо от того, насколько был тихим и мирным на протяжении всей своей жизни. Но нас интересует только одна производная основного страха, которая не даёт обществу обрести покой и стабильность, – мы говорим о страхе перед обществом, перед каждым отдельным человеком. Когда любой индивид, кто повстречается на вашем пути, будь то сосед, знакомый или даже друг, может в одночасье стать врагом или предателем, способным в любой момент воткнуть нож в спину, вот тогда и рождается страх. Именно из бесконечного недоверия к близким, к самому роду человеческому, из постоянного страха предательства, обмана, угрозы жизни проистекает вся эта разлагающая напряжённость внутри каждого из нас, из‑за чего мы становимся нервознее, злее и подозрительнее. Когда каждый шаг навстречу кажется выпадом в ваш адрес, когда пружина внутри сжимается всё сильнее с каждым чужим словом и готова выстрелить в любой момент, чтобы ответить «обидчику», то рано или поздно любой человек срывается и катится по наклонной. «Но как же этого избежать?» – спросите вы. Для этого нам придётся заглянуть в истоки этого страха, найти его корень, понять, в какой момент времени он появляется и когда это зерно прорастает внутри человека, отравляя всю последующую жизнь. Эта социофобия культивируется и взращивается в течение всей жизни, с самого детства. Когда ребёнок наблюдает за тем, как ругаются его родители или выплёскивают весь негатив на него, или даже бьют, то каждое, даже самое маленькое проявление насилия, откладывается в сознании человека и накапливается там годами. Оно выступает катализатором для возникновения собственной негативной энергии, страха за свою жизнь, здоровье, будущее и в конечном итоге выливается в такое же насилие по отношению к другим. Этот круг замыкается, образуя бесконечный цикл социального ужаса, от которого мы бежим всю историю, но каждый раз лишь натыкаемся на новый виток. Негативная энергия пожирает человека и всех вокруг, отравляет его, уничтожает в нём всё разумное, доброе, вечное и не остановится, пока не останутся только озлобленные, бездуховные и морально пустые оболочки, новый вид озверевших животных, который в результате уничтожит сам себя. Поймите главное: каждое проявление насилия, что видит человек в течение всей жизни, даже самое малое, пустяковое, непременно отложится в его сознании. Он запомнит на всю жизнь, что ближайший человек может сделать больно, он потенциальная угроза здоровью и его хоть немного, но нужно остерегаться, быть начеку. Капля за каплей, этот яд способен отравить весь сосуд, превращая его в мину замедленного действия, которая может рвануть в любой момент и обернуться для всех настоящим кошмаром.

Наставник запнулся, пожевал губами и немного призадумался, посмотрел на яркие лампы над головой и прищурился от напирающего потока света. Я заметил, что эта история невероятно близка ему, он с таким вдохновением рассказывал о событиях прошлого, смотрел в зал ярко горящими глазами, ловил чужие восхищённые взгляды, но потом в его интонациях обнаруживались нотки явного разочарования и сожаления. Но тогда мне так не казалось. Я слушал с упоением, жадно впитывал каждое слово и не обращал внимания на подобные детали.

– Теперь мы подошли к нашему основному вопросу. – Наставник оставил созерцание ламп, свои думы и снова обратился в зал. – Я даже скажу больше, я одновременно отвечу на оба оставшихся вопроса нашей встречи: «Кто мы и зачем мы здесь?». Когда мы отбирали людей, тех, кто будет строить новый мир, мы не питали никаких иллюзий, что все они будут кристально честными и безгрешными. Такого не бывает, ведь все мы люди. Тем более следует учитывать среду, долгие годы психоэмоционального ада, в котором мы жили, – это сломало многих, если не всех. Тогда мы были бесконечно далеки от совершенства и не обладали ничем, кроме жгучего желания что‑то изменить, сломать старые смердящие устои. Но самое главное – это наличие желания и чистых порывов души, не так ли? Мы понимали, что нам не дожить до счастливого будущего и не суждено увидеть нашу Мечту, но это неважно. Всё, чего мы хотели, чтобы наши дети, внуки и правнуки застали время, когда они смогут жить в гармонии с самими собой и окружающими. Но для этого их нужно оградить от главного страха, всеми силами препятствовать прорастанию этого зерна недоверия, злобы, что неизбежно толкает людей на преступления. Наша служба явилась лучшим ответом на новый вызов времени. Главной целью Стражей стала защита спокойствия людей. Всеми силами мы пытаемся оградить их от любого негатива, и тогда с каждым новым поколением в людях будет накапливаться всё меньше и меньше негативной энергии, пока в один прекрасный момент она окончательно не исчезнет. Тогда служба Стражей окажется больше не нужна, а наш долг будет исполнен. Но это перспектива далёкого будущего, а пока наша с вами задача это будущее как можно скорее приблизить. Вы должны понимать и осознавать, какая ответственность ляжет на ваши плечи, и сквозь талую вуаль времён на вас с надеждой будут смотреть все наши предки. Хотя их уже нет с нами, и они никогда не увидят воплощение тех счастливых дней, но этот мир – их великий дар и наследие, а эта служба… – Наставник развернулся и указал пальцем на нарисованный на доске символ Стражей. – Это всё, что у нас есть, единственная преграда на пути нашего полного забвения и последний шанс для человечества.

– Простите, – позвал всё тот же любопытный паренёк позади меня. – Но что значит этот символ?

– Это символ Стражей, четыре буквы С, соединённые и сплочённые в единое целое, чем‑то напоминает листок четырёхлистного клевера, по приданиям приносящего удачу. Чем же мы похожи? Не все уверены, что он существует на самом деле, но все верят в него как символ чего‑то хорошего. Вот и с нами так же. К сожалению, мы вынуждены скрываться от народа, не афишировать широко нашу деятельность, поскольку, по иронии, сами являемся источником насилия. Но мы осознанно выбрали этот путь и готовы принести себя в жертву ради будущего всего человечества.

– И всё же, господин Наставник, что означают эти буквы?

– Это просто аббревиатура, означающая «Скрытая Служба Стражей Системы», но для вас, молодой человек, она должна означать только одно: «Смелость, Стойкость, Скорость, Сила» и прочие замечательные достоинства будущего Стража, которые вы непременно должны проявить, чтобы окончить обучение.

Тут моё альтер эго из прошлого не выдержало и в запале небывалой радости от всего происходящего громко воскликнуло:

– Я бы лучше назвал нас Стражами Мечты, ведь именно её мы призваны защищать?

Наставник резко повернулся и уставился на меня с восхищением. В зале раздался сдержанный смех.

– Зря смеётесь, – подметил он. – Весьма тонкое и точное замечание, вот только Система и наша мечта неразрывно связаны и не существуют друг без друга. Молодой человек, не подскажете, как вас зовут? Ну же, не стесняйтесь, ваше имя?

Я попытался вспомнить своё имя, но в голову снова вступила сильная боль, а в глазах помутилось. Свет из ламп над головой становился всё ярче и ярче, он стремительно заполнял всё пространство вокруг, обволакивая меня плотной молочной пеленой. Голос Наставника становился всё тише и быстро отдалялся, пока окончательно не растворился в прошлом, а свет с радостью снова поглотил меня.

* * *

Первое, что я почувствовал, – это невыносимая и ноющая ломота. Она волнами проходила по всему телу, пульсировала, заглядывала в каждый укромный уголок и отдавалась судорогами в мышцах. Потом я ощутил более ясную и сильную боль в левом плече, она краткими приступами стучалась изнутри и рвалась наружу. Очень яркий свет продолжал обжигать глаза, но теперь он свернулся и уполз в одиночную лампу, склонившуюся в метре надо мной. Я зажмурился, невольно поднял правую руку и попытался закрыться от него, но свет казался всепроникающим. Тело по‑прежнему ощущалось тяжёлым, ватным и непослушным, с большим трудом мне удалось закрыть ладонью глаза. Через миг я ощутил обжигающий холод под спиной, уже ставший таким знакомым. Я был здесь совсем недавно и помню эту кушетку с неприятной металлической поверхностью, прогорклый технический запах и тихий шелест незнакомых механизмов. Как же холодно, похоже, эти изверги из технического отдела снова раздели меня до трусов, чтобы препарировать. Вскоре ощущение собственного тела снова вернулось ко мне, а сознание обрело ясность и чёткость восприятия окружающей действительности.

Техник, в это время дежуривший неподалёку, заметил мои шевеления и подошёл к кушетке.

– Вам не кажется, что мы слишком часто стали видеться? – с осуждением в голосе спросил старший Техник Васильев. – Второй раз за день, подумать только! Вы не всесильны, Страж, впрочем, как и я, вы должны это помнить. Я вас предупреждал, что следующая рана может стать смертельной, но вы меня не послушали. Стоит только вам выйти за дверь, как вы снова лезете на рожон.

– Свет… – пробормотал я пересохшими губами. – Выключите свет…

– Да‑да, конечно. – Васильев дотронулся до виртуальной клавиатуры, висящей в воздухе около кушетки, и свет отключился.

Я с облегчением уронил тяжёлую руку на стол, повернул голову к Технику, поймал его недовольный взгляд и сразу же отвернулся обратно.

– Васильев, сейчас мне меньше всего нужно ваше осуждение, лучше помогите подняться, – попросил я и протянул здоровую руку.

– Вам желательно поменьше двигаться, а то рана снова начнёт кровоточить, – ответил он очень спокойным и назидательным тоном.

Васильев проигнорировал моё замечание, но всё же схватил меня за руку, приподнял и усадил на кушетке. Пока я прилагал все эти неимоверные усилия, левое плечо снова прострелило острой болью. Я скривился, зашипел и схватился за рану, аккуратно прикрытую белоснежной марлевой повязкой. Потом отнял руку от раны и посмотрел на ладонь. Сквозь марлю просочились и теперь поблёскивали на свету несколько капелек крови. Я вопросительно посмотрел на Васильева.

– Мы сделали, что смогли, – с огорчением покачал он головой. – Вы получили серьёзную рану, Страж, очень серьёзную. Потеряли много крови, кость оказалась раздроблена, нам еле удалось вытащить пулю, чтобы не раскрошить вам всё плечо. Я пытался закрыть рану несколько раз, накладывал различные блокировки на ваше сознание, хотел унять боль и перехватить сигналы в мозг об этом ранении, но увы. Ваше сознание ещё не оправилось от прошлого потрясения, оно продолжает раз за разом создавать эту рану. Поэтому терпите, мы сделали всё, что смогли. Удивительно, что вы вообще ещё живы. Если доживёте до завтрашнего утра, то вам должно значительно полегчать. Сон – лучшее лекарство для больного разума, поэтому сейчас же поезжайте домой и хорошенько отоспитесь.

Васильев прищурился, посмотрел на меня странным пытливым взглядом, будто что‑то хотел спросить, но почему‑то не решался.

– А Кира? Что с ней? Она жива? – с тревогой спросил я.

– Ваша напарница выжила, не волнуйтесь. Как ни странно, но её рана оказалась не такой серьёзной, хотя и поразила область живота. Мы уже починили её и отправили домой. С ней всё в порядке, не переживайте. Но сегодня её лучше не беспокоить, она тоже достаточно натерпелась за целый день, пусть отдохнёт. Впрочем, как и вы, Страж. Тяжёлый выдался денёк, столько событий. – Васильев снова испытующе просверлил меня взглядом. – Я до сих пор поражаюсь, как вы смогли выжить там?

– Это я виноват… – пробубнил я в ответ. – Она пострадала из‑за меня.

– Так, а вот про вину подробнее, – с оживлением отозвался Васильев. – Вы ведь воспользовались тем кубом, да? Я прав? Сначала не хотел в это верить после слов другого Палача, но ваша мозговая активность, она… другая. А я ведь предупреждал: не совершайте глупостей. Ну зачем? Зачем, скажите на милость?!

– У меня не оставалось иного выбора, если бы не рискнул, то мы оба бы погибли.

– Вы оба были бы целы, если бы научились выполнять приказы, а не лезть под пули при первом удобном случае. Эх, ладно, не мне решать, кто тут прав, а кто виноват. Разбирайтесь сами. – Васильев сокрушённо покачал головой. – Но всё же вам удалось выжить после использования «Белого шума», это ещё ни у кого не получалось. Более того, перегрузка мозга, наоборот, помогла вам выжить при ранении и дождаться помощи, она отсрочила отключение. Вот это меня интересует прежде всего. Вы первый, кто выжил, и можете оказать всей Системе неоценимую услугу, если поделитесь с нами информацией. Расскажите об ощущениях, воспоминаниях, мыслях, обо всём, что приходило вам в голову в тот момент, как вы себя чувствовали и что изменилось. Но самое важное, как вам удалось избавиться от этой программы? Насколько нам известно, она глубоко проникает в код Консоли, но у вас не осталось и следа присутствия «Белого шума». Кроме некоторых остаточных проявлений в энцефалограмме вашего мозга. Вам повезло вовремя избавиться от программы, иначе повреждения носили бы необратимый характер. И всё же как вам это удалось?

– Я не помню… – буркнул я в ответ и отвернулся.

– Что значит не помните? – раздосадовано возмутился старший Техник, явно не ожидавший подобного ответа. – Вы хоть понимаете, насколько это важно?!

– Васильев, что вам ещё от меня нужно? Да, не помню, сейчас я ничего не помню, я чуть не умер час назад. Ощущение такое, будто меня каток переехал… второй раз за день. Отстаньте вы со своими вопросами!

Васильев опять прищурился и очень вкрадчиво заглянул в мои глаза.

– Хорошо, Страж, не нужно нервничать, езжайте домой, отдыхайте, но потом я жду подробного отчёта. – Техник строго посмотрел на меня, а затем добавил: – Ваша одежда снова обработана, восстановлена и почищена. Вон там, на столике возьмёте. Ваша фотокарточка на месте, можете не волноваться, только, увы, она была немного испорчена, вы залили её своей кровью. Найдёте снимок там же, во внутреннем кармане. И ещё, если вы…

Тут дверь в кабинет Васильева резко отворилась, оборвав Техника на полуслове, и внутрь влетел Хранитель, преисполненный такой решимостью, что на секунду я поверил, что он мне врежет.

– Васильев! – рявкнул он.

– Понял‑понял, ухожу, – затараторил старший Техник и скрылся за дверью.

Хранитель подошёл к кушетке, пристально посмотрел на меня и застыл в тяжёлых раздумьях.

– Я знаю, что виноват, – печально и тихо сказал я, боясь вызвать бурю.

– Знает он! – всплеснул руками Вергилий. – Послушай, Стил, от тебя одни проблемы. Я послал тебя в наблюдение, чтобы ты не мешался под ногами, сидел тихо как мышка, пока выносится решение по твоей дальнейшей судьбе. Вся твоя жизнь висит на волоске! Я рассчитывал на понимание, а ты пошёл и устроил бойню на складе, настоящую кровавую баню. Ты с ума сошёл?!

– Но что я должен был делать? Я выполнял свой долг!

– Что делать?! Для начала выполнять приказы! Я велел сидеть вам смирно и дожидаться подмоги! Что неясного?

– Если бы мы дожидались подмоги, то Отступники давно бы ушли…

– Они и так ушли!

– Да, но в гораздо меньшем количестве, тем более я встретил там Кукольника, ведь это же моя основная задача. Правда, он тоже сбежал.

– Я тебя отстранил от этого задания и… и не нужно мне говорить про долг, ты был отстранён, это не оправдание неподчинению.

– Господин Хранитель, при всём уважении, но от долга нельзя отстранить, я думал, вы это понимаете. Я чуть не погиб и смертельно устал, но прошу, выслушайте. Мой долг и ваш тоже – защищать Систему и людей, он не зависит от чьих‑то приказов. Я не могу спокойно сидеть и смотреть, как творится беззаконие, когда весь наш мир катится в пропасть. Я могу и хочу помочь, но меня заставляют бездействовать, подвергая многих людей опасности. Простите, но такой приказ я выполнить не могу. Если хотите, то отстраняйте, исключайте, даже отключайте, но я буду выполнять свой долг до последнего вздоха, до последней капли крови. Да, к сожалению, я бываю несдержанным, излишне эмоциональным и порывистым, знаю, что я неидеальный Страж и эмоции недопустимы в нашей работе. Но это не те эмоции, которые вы выжигали Отречением, это несколько иное, поймите… Этот огонь нельзя потушить затиранием памяти, он горит у каждого, кто любит Систему, народ и всё то, что предки построили и так заботливо передали нам на сохранение. Поэтому я не могу спокойно смотреть, как банда подонков уничтожает наш город, на строительство которого наши отцы и деды положили целые жизни, умирали за него, страдали, всё ради того, чтобы мы смогли жить в лучшем мире. Я не позволю им разрушить всё, что я люблю и ради чего живу. Весь смысл моей жизни, вашей, каждого Стража заключается именно в этом, в защите Системы, и я спасу её любой ценой.

Хранитель заметно растерялся и не знал, что ответить.

– Даже ценой жизни своей напарницы? Ты готов всех отправить на убой из‑за своего маленького бунта? – неуверенно спросил он.

– Нет, разрешить Кире следовать за мной было большой ошибкой, я готов ответить за свои проступки, но… Я готов пойти на смерть ради исполнения своего долга. Прошу, дайте мне закончить начатое, разрешите найти этого ублюдка и заставить его заплатить за всё, что он сделал, за смерти невинных, за весь урон, нанесённый Системе, за Киру… Я обещаю, что найду его, а потом понесу заслуженное наказание.

Вергилий замолчал, всё глубже погружаясь в свои раздумья. Никогда прежде я не видел Хранителя таким растерянным. Он сурово буравил меня взглядом из‑под свисающей белоснежной чёлки и отчаянно выискивал в моих глазах хотя бы намёк на фальшь или неискренность слов. В тот момент меня пугал больше не исход его долгих раздумий, а собственная внезапная решимость, с которой я выпалил всё, что думал, и то, с каким бесстрашием я смотрел в лицо Хранителя. Через минуту Вергилий всё же прервал свой гипнотический транс, помялся, а затем достал из‑за пазухи эфес моего меча, который я оставил на складе, и положил рядом со мной на стол.

– Только вот не нужно горячиться, Кукольник нужен нам живым. Жизненно необходимо выяснить, как они перехватывают сигналы людей, – отрешённо произнёс Вергилий.

Он ещё потоптался на месте, но потом медленно направился к выходу. У самой двери он остановился, обернулся и добавил в несвойственной ему манере:

– Поезжай домой, отдохни. Зет отвезёт тебя, он ждёт внизу, в машине, поторопись. Завтра, как обычно, жду тебя на службе. Твой долг не будет ждать, когда ты полностью поправишься. Так ведь? – спросил Хранитель. И, не дождавшись ответа, вышел за дверь.

Вергилий казался потерянным, последние его слова намеревались стать первой в его жизни шуткой или простой издёвкой, но они утонули в хаосе его собственных мыслей. Но не успел остыть след Хранителя, как внутри очутился Васильев и сразу же помог мне спуститься с кушетки, а после одеться. За всё время, пока я натягивал штаны, джемпер, куртку и морщился от боли в плече, мы не проронили ни слова. Почему‑то я уверен, что Васильев подслушал наш жаркий спор с Хранителем и больше не хотел подливать масла в огонь.

Спустя пару минут мучений и нелепого пыхтения я натянул на себя последние элементы одежды, повесил на пояс рукоять меча, и с поддержкой старшего Техника мы медленно поковыляли к выходу из кабинета. Только в лифте я решил нарушить тягостное молчание и развеять тишину.

– Васильев? – окликнул я Техника, поддерживающего меня под руку.

– Да‑а? – с некоторой ноткой заинтересованности протянул он.

– А вам снятся сны?

– Что? – Васильев непонимающе уставился на меня.

– Сны, вы же видите их по ночам?

– Вижу… наверное.

– Какие они? Что собой представляют?

– Да откуда же я помню? Никогда не обращал на них особого внимания. Наверняка что‑то снится, но я сразу забываю.

– Эх, вот так всегда. Одни о чём‑то сильно мечтают, ждут, но так никогда и не получают желаемого, а у других это в достатке, но оно им не нужно, и его даже не замечают. Никогда наш мир не будет по‑настоящему справедливым.

– Страж, вы вообще о чём? У вас так и не прошли проблемы со сном? Вам нужно обязательно пройти у нас обследование.

– Вот и Кира так говорит… – пробормотал я себе под нос и потом добавил: – Понимаете, иногда мне кажется, что никто их не видит, но только я один это замечаю потому, что очень желаю обратного.

Васильев усмехнулся и продолжил настаивать на обследовании. Вероятно, его мало интересовало моё здоровье, он всего лишь искал любые поводы заставить меня прийти и рассказать про «Белый шум», но он не подозревал, насколько сложно это сделать, не подставив себя и других людей. Под его настойчивые уговоры мы покинули лифт и на выходе попрощались с Мариной. Она заметила моё измождённое состояние, посетовала на жизнь и её жестокие причуды, но мы проигнорировали её слова и вышли на улицу.

На город уже опустилась глубокая ночь, тьма плотным одеялом укутала улочки, а дома озарились целыми гирляндами светящихся окон. Всё небо над головой сияло мириадами огней от нескончаемых вывесок и рекламы центра города, возвещая о начале нового этапа в жизни Системы – более праздного, весёлого и слепого к окружающей действительности. Васильев дотащил меня до автомобиля Зета, припаркованного неподалёку от входа в башню Стражей, усадил на заднее сидение и пожелал скорейшего выздоровления. Всё это время смурной и молчаливый Зет сидел за рулём и смотрел строго вперёд. Когда я оказался в машине, он, не говоря ни слова, завёл автомобиль и тронулся с места. Впрочем, всю дорогу до дома мы провели в полной тишине, только шины убаюкивали своим равномерным шуршанием по мокрому асфальту. Тихий и спокойный ропот двигателя, а также капельки дождя, который к ночи вновь превратился в ливень, клонили ко сну и заставляли тратить последние силы, чтобы удержать глаза открытыми. Это был невероятно длинный и самый сумасшедший день в моей жизни. Я так устал, мышцы налились свинцом, а гудящее плечо заставляло постоянно ёрзать на месте и выбирать более удобную позу, где оно не будет так сильно напоминать об ошибках минувших суток. Я даже рад такой тихой дороге домой. Безусловно, мне о многом хотелось спросить Зета, хотя бы просто поговорить, пока выдался удобный момент, но общая усталость от людей и событий диктовала иные желания. Глаза тем временем всё больше закрывались и тяжелели…

– Приехали, – грубым и очень низким голосом разбудил меня Зет.

К этому времени я уже успел отключиться и выпасть из течения мира, поэтому резкий голос, прозвучавший сквозь темноту, немного напугал меня и заставил встрепенуться. На секунду мне даже почудилось, что я в машине с Кирой и мы опять сидим в засаде у того же склада.

Зет посмотрел на моё отражение в зеркало заднего вида и спросил:

– Тебе помочь дойти до дома?

– Нет, спасибо, я сам.

Удерживая раненое плечо, я с усилием выбрался из автомобиля и сразу же очутился под болезненными ударами холодных капель дождя. Нужно было скорее прятаться в подъезде, но я замешкался и снова заглянул в салон.

– И это, Зет, спасибо тебе… за всё!

Водитель, всё так же не оборачиваясь, смотрел на меня сквозь зеркало заднего вида и после секундного промедления взаимно кивнул головой. Довольствуясь его скудным выражением эмоций, я захлопнул заднюю дверцу, и машина, резво тронувшись с места, скрылась за сплошной стеной дождя. Возможно, холодный душ с небес немного привёл меня в чувство и взбодрил, но мне стало лучше, и я даже смог самостоятельно держаться на ногах. Несмотря на это, поход домой обернулся настоящим подвигом. На дрожащих и непослушных ногах, шатаясь из стороны в сторону, я дошёл до подъезда, долго и мучительно преодолел все бесконечные ступеньки до своей квартиры и, ощущая себя триумфатором, ввалился к себе домой. В глазах уже пышно расцвели мыльные круги, голова ужасно болела и не могла простить то насилие, что я учинил над ней сегодня. Я захлопнул дверь неловким движением руки, в полной темноте добрёл до окна и уткнулся лбом в холодное стекло, надеясь хоть немного унять боль.

Я стоял и смотрел куда‑то сквозь окно, Систему и сквозь всю жизнь. Множество мыслей сейчас крутилось в моей голове. Пихаясь и расталкивая друг друга, они стремились донести до меня что‑то важное, то, что они нашли в потоке Системы, когда я слился с ней в единое целое, что‑то невероятно ценное, но я не мог разобрать их крики. Дождь методично отстукивал по карнизу старую мелодию пасмурного дня и ещё дальше уносил в полёте мыслей. Перед глазами пробегали маленькие капельки, рисуя причудливые узоры, которые почему‑то напомнили мне кадры обычной жизни, простых людей, их судьбы и цели. Вот маленькая капелька, только родившись на стекле, начала свой путь: она быстро и резво устремилась вниз, к цели, к концу своего существования. Она быстро промчалась среди других капель, никого не замечая вокруг, бездумно пронеслась вперёд и бесследно исчезла в луже таких же, как она. Зачем она появилась, куда так торопилась и что оставила после себя? Мы не получим ответа, ведь её больше нет, она растворилась среди других, отживших свой бег, а вскоре даже я, пристально наблюдавший за её стремительным полётом, забуду о ней, о том, как она выглядела, чего хотела и зачем существовала. Остался лишь краткий бесполезный миг, пронёсшийся перед моими глазами, блеклая вспышка на задворках памяти и немой вопрос, мучающий меня долгое время. Что изменилось бы в мире, если эта капелька вовсе не появилась бы передо мной, кто бы узнал об её существовании, если бы я не рассказал о ней? Она сделала свой выбор и пробежала свой жизненный путь по гладкой поверхности стекла очень быстро, красиво, изящно, но так одиноко. Вот другие капельки возникли перед моим носом. Они летели вниз, скользили, при этом соединялись вместе, потом дробились на отдельные линии, а затем снова сливались в единое целое. При этом они становились всё больше, тяжелее, их падение замедлялось, а за ними оставался уже более заметный след из разводов на стекле. Но всё же и они промчались вниз на огромной скорости и погибли, не сумев задержаться на этом свете. След, оставленный на стекле, ещё будет некоторое время напоминать об их существовании, но даже он скоро исчезнет, потеряет свою форму и навсегда покинет страницы этой истории. К сожалению, не мы пишем законы жизни и не в силах их изменить, так и дождь действует по заранее прописанным правилам и зажат в узкие рамки очерченной парадигмы. Родившись на моём стекле, капельки вынуждены мчаться по поверхности к своей погибели, иного им не предоставляет мир, в котором они появились. У них есть только один выход – сливаться вместе, становиться единым целым, тормозить своё скольжение и как можно дольше сопротивляться падению в неизвестность. При этом необходимо оставлять за собой размашистый след, рисовать замысловатые картины на стекле жизни, чтобы они сохранились, как можно дольше. И когда упадут с неба новые капли и проявятся на моём окне, они увидят этот след и последуют по нему, повторяя рисунок предков и дополняя его своим. Только так, однажды родившись, нужно пройти эту жизнь, оставляя всему миру как можно больше следов, великих полотен, шедевров вашей жизни, которые ваши потомки пронесут и сохранят в веках. Именно так можно добиться истинного бессмертия, и так должна поступать каждая родившаяся капелька. Только объединившись с другими и устремляя коллективный взор в одну сторону, можно набрать необходимую массу и попытаться сломать стекло, чтобы изменить законы этого мира. Иначе, все будут рождаться только для того, чтобы бесследно исчезнуть, погибнуть пустой оболочкой, по которой не будут скорбеть и о которой не вспомнят на следующий день. Нет, это не жизнь, это медленная, мучительная смерть от самой колыбели.

Я отлип от окна, скривился от сильной головной боли, затмившей даже раздробленное плечо, и пошатываясь побрёл к своему любимому дивану. Остановился рядом с ним, повернулся назад и подумал, что у каждого человека должно быть своё окно в дождливую ночь, чтобы, глядя в него, он мог осознать свою жизнь, увидеть и понять картины неизбежного будущего. Иначе он просто белый шум с бесконечным хаосом в уме, сердце и душе.

Не в силах больше стоять, я прямо в одежде рухнул на диван и моментально провалился во Тьму.

Глава 3. Призраки прошлого, настоящего и будущего

А вы видите призраков? Нет, я не сошёл с ума и не страдаю от галлюцинаций. Я говорю не о бесплотных духах давно умерших людей, не об ужасных монстрах из детских страшилок или порождениях нашего больного разума – вовсе нет. Я прошу вас подумать немного шире, подняться над своим обычным иллюзорным представлением о мире, над тем, к чему мы так все привыкли. Нам каждый день навязывают сверхъестественную картину мира, пичкают бесконечными фантастическими историями о грозных привидениях, порождениях тьмы и существ из параллельных вселенных. Всеми силами пытаются напугать и убедить в существовании неведомых существ, экстраординарных событий и способностей человека. Эти люди стремятся запутать и разрушить наш разум, уничтожить его изнутри, покорёжить и извратить объективное понимание Вселенной, её устройства и законов. Кто‑то очень не хочет, чтобы мы увидели всё в истинном свете, учились отличать объекты реального мира от выдумки – бесплотных призраков враждебной идеологии. В нас убивают критичность мировосприятия, отключают логику и здравый смысл, ведь там, где возможно всё, нет причин искать истину и добиваться правды, нет причин разбираться в подлинной составляющей этого мира, важно лишь то, что вы думаете о нём, а не то, что он из себя представляет на самом деле. Вот и сейчас я спрашиваю вас: «Видите ли вы призраков?» Но единственное, что рисует ваш разум, – это бесконечные ряды чудовищ из детских сказок и образы давно погибших людей. Вы можете возразить, что не верите в призраков, и только усмехнётесь мне в ответ, но где‑то там, на границе бессознательного, вы непременно вздрогнете от собственных мыслей. Парадокс – вы не верите в призраков, но продолжаете их бояться. Страх перед неизведанным, общая непознаваемость мира и фатализм перед его непостижимыми силами воспитывается в нас с самого детства. Вы больше не способны отличить настоящий мир от красиво придуманной сказки, потому что уже давно утонули в бесконечном информационном хаосе, белом шуме из непрекращающегося бурного потока лжи, завёрнутой в красивую оболочку из громких слов и воззваний к эмоциям. Всё это порождено только с одной целью – сокрыть от вас истину, не дать увидеть за кучей фальшивых проблем подлинных призраков вашего мира, что вопиют о спасении.

Давайте смело отринем все предрассудки, всё наше догматическое сознание, отречёмся от своего заплутавшего Я, сожжём мосты в прошлое и попробуем построить новую дорогу в сознательное будущее. Давайте широко и открыто смотреть на мир, попытаемся понять всю суть и законы его существования. Для этого и существуют призраки – далёкие маяки великих свершений и горечи поражений, память наших предков, пронзённая сквозь века и помогающая нам понять, откуда мы пришли, кто мы такие и куда должны идти. Это разум нашего мира, его тень и душа. Он кричит, надрывается и пытается прорваться наружу через огромную стену безразличия, выстроенную всем человечеством. Он молит о спасении, показывает нам призраков нашего прошлого, настоящего и возможного будущего, предостерегает, скребётся в эту стену, пытаясь предупредить нас о чём‑то. Но люди слишком слепы и глупы, чтобы понять это.

Призраки прошлого призваны показать нашу историю, кем мы были и стали. Они проносят сквозь века все наши заблуждения и ужасные трагедии, они предупреждают нас, пытаются уберечь от повторения этих ошибок. Но в то же время они могут отразить великое прошлое, светлые стороны нашей истории, где грандиозные свершения, подвиги и достижения, раскрывают наш истинный путь, с которого мы, возможно, свернули и куда должны вернуться, пока ещё не стало слишком поздно. Вы спросите: «А как понять наш истинный путь?» Именно для этого нужны призраки настоящего. Они служат зеркалом нас самих, отражением почерневших душ, покалеченных судеб, они выворачивают всё нутро современного устройства мира, его несправедливость и бессмысленность существования. Все бесчисленные разбитые и уничтоженные судьбы сказываются на обществе в целом, оставляя на его теле рубцы, открытые и рваные раны, истекающие жизнями. Нужно научиться видеть их, понимать причины появления, слышать зов призрака настоящего, порождённого больным человечеством. Люди привыкли ничего не замечать вокруг себя, они слепы и видят лишь то, что им предлагают бесконечные потоки разношёрстной, но лживой информации. Всё это создаёт иллюзию красивой жизни, счастливого и безмятежного существования, наполненного ложными целями и извращёнными ценностями. Каждый день мы ходим по сотням трупов загубленных судеб и не слышим, как внутри нас бьются в истерике призраки настоящего.

Тогда где‑то там, на горизонте, начинают маячить призраки будущего, как продолжение избранного пути. Это тревожные знаки, что шлёт нам судьба, последний, отчаянный крик в шаге от обрыва. Они явственно показывают нам будущее, всё то, что ждёт нас впереди, если мы не свернём с этой дороги, если не осознаем и не изучим весь путь, пока не научимся видеть всех призраков вместе и каждого по отдельности. Внемлите каждому их слову, учитесь, меняйте мир вокруг, иначе нас ждёт забвение и долгое падение в пропасть, в вечную тьму…

Тьма вокруг меня всколыхнулась, сжалась и застонала от этих мыслей. Я спал или пытался уснуть под гнётом монотонных ударов парового молота у себя в голове. Сознание звенело и билось в истерике. После такого долгого и трудного дня мозг не смог простить мне всех издевательств, что выпали на его долю. Он чуть не сгорел в пламени «Белого шума» и почти сдался, потеряв большое количество здоровых клеток. Эта программа что‑то выжгла в нём, оставила неизгладимый след на его поверхности и в моём сознании, но она принесла с собой что‑то несравненно больше и важнее того, что я потерял за минувший день. И это нечто сильно пугало Тьму. Она продолжала меняться с каждым вздохом и приступом боли, дрожала, пульсировала вокруг меня, стучала в висках и билась в страшной истерике о границы бесконечности моего сознания. Тьма ходила волнами и грозно шипела, впивалась хором из острых когтей. Она мстила, но в то же время была напугана своим бессилием что‑то изменить. Она увидела, на что способен её носитель, и боялась… Боже, как же болит голова! Даже здесь, застряв в темноте между сном и цифровой реальностью, я чувствовал это и боялся проснуться. Что ждёт меня там, в моей квартире? Слишком многое случилось за последние дни, что‑то надломилось внутри меня, и я уже не понимал, кто я и куда должен идти. Прямую и ясную дорогу внезапно засыпало пеплом от моего сгоревшего разума.

Тьма продолжала монотонно шипеть. Она ненадолго отпускала меня из игольчатых тисков, давая небольшую передышку, но только для того, чтобы вновь собраться с силами и потуже обнять своими ежовыми рукавицами. Я беззвучно глотал ртом маслянистую Тьму, вдыхал её полной грудью, задыхался и не мог кричать, лишь покорно открывал рот перед её натиском и молил о смерти… молил о вечном покое. В минуты одиночества, боли и отчаяния всегда велик риск сдаться и отступить. Сегодня ночью такой момент для меня почти настал.

Когда я почти сдался, то почувствовал, как смертельная хватка озлобленной Тьмы ослабла, порвалась, раздираемая громким приближающимся криком. Он нёсся сквозь сознание от неизвестного отправителя и спасительным лучом со всей силы ударил мне в больной висок.

– Проснись!

Громогласное эхо прокатилось по всей Тьме, и она испугалась, отступила и ослабила хватку.

– Проснись, Стил!

Голос знал моё имя…

* * *

Я с трудом открыл глаза, разодрал слипшиеся за ночь веки, и первым приветствием нового дня стала привычная боль в висках. Она продолжала с обидой напоминать мне о вчерашнем насилии, но я не мог винить её в этом, в конце концов, я это заслужил. Ей не докажешь, что у меня не было иного выбора. Самое главное, что Кира осталась жива.

– Не прошло и года, Стил, – раздался в комнате знакомый женский голос.

Вслед за ним я услышал, как кто‑то нарочито громко прихлёбывает из кружки тягучий и, судя по знакомому горьковатому запаху, очень вкусный напиток. Я лежал на спине, разглядывал свой побелённый потолок, пытаясь помириться с головной болью и сбросить последние оковы Тьмы, затем повернул голову набок и увидел Киру, мирно сидящую за моим столом. Она крепко сжимала в руках большую кружку с горячим кофе и иногда прикладывалась губами к ещё дымящемуся напитку. В моих глазах всё немного плыло от тревожной ночи, но иронично предвкушающий взгляд Киры я заметил сразу. Неожиданно она зашипела от боли, с грохотом поставила кружку на стол, немного расплескав по поверхности бурую жидкость, и схватилась за бок.

– Всё ещё болит? – Всё, что я смог из себя выдавить, хрипя от сухости во рту.

Я закашлялся, поднялся с дивана и уселся на его край, сдавливая руками голову с обеих сторон. В висках продолжали распирать и неугомонно пульсировать обжигающие волны. Кира подняла на меня немного обиженный взгляд и прищурилась.

– А ты как думаешь? – с каплей яда процедила она. – Меня насквозь пробили меньше суток назад!

Но тут Кира резко сменилась в лице, усмехнулась и развязно махнула рукой, не обращая внимания на боль.

– Да ничего, мелочи, лучше расскажи, как у тебя дела? А я уж как‑нибудь переживу.

– Голова сильно болит…

– Ещё бы! – перебила меня Кира, взмахнув руками. – Как ты вообще жив остался после этой… как её? После той дряни, что Диме мозги поджарила. Новости по башне быстро расходятся, тебя уже успели заочно похоронить. – Напарница смущённо улыбнулась, разглядывая мой помятый утренний вид. – Ты и правда дурачок…

Последние слова прозвучали с плохо скрываемым теплом, но на меня всё равно навеяло грустью, и лицо само поползло вниз.

– Кир, прости меня, не нужно было тащить тебя в эту мясорубку, я знал, чем всё может закончиться. Но в тот момент, когда мы сидели в машине и наблюдали за бесчинствами, меня такая обида обуяла, стремление что‑то исправить, доказать… – От досады я махнул рукой и шлёпнул себя по коленке.

– Да ладно тебе, Стил, ведь это наша работа. Я рада, что ты остался жив… мы оба. Я прекрасно знала, на что иду и чем это грозит, но не позволять же тебе одному покончить жизнь самоубийством, правда ведь? А это… – Она указала себе на простреленный бок. – Это каждодневные издержки, быстро заживёт, не проблема. Васильев уверяет, что мы скоро поправимся, надо лишь дать разуму привыкнуть. Твоё плечо тоже ещё болит? Слышала, тебя сильно потрепало.

– Болит, – констатировал я и добавил: – Но уже меньше, чем вчера. Меня больше беспокоит голова, она будто хочет расколоться надвое.

Тут я окончательно пришёл в себя, опомнился и испуганно завертел головой.

– Так, подожди, Кир, а сколько я спал? Какой сегодня день? Ты давно здесь?

– Что значит «какой день»? – Моя напарница усмехнулась, снова взяла в руки кружку и сделала глоток. – Сегодня – завтра, как обычно, то есть сегодня – сегодня, но после вчерашнего – завтра… тьфу, надеюсь, ты понял. Кто бы тебе позволил дрыхать больше? Вергилий совсем не в духе последние дни, он бы лично притащил тебя за шкирку в башню. Да и я бы согнала пинками, не одной же мне работать?

– Ты именно для этого здесь? – зло пошутил я.

– Конечно! Могу прямо сейчас отвесить парочку за такие слова.

Я прищурился, попытался разглядеть время на валяющемся на полу будильнике, но остатки ночных истязаний всё ещё не давали сфокусироваться на достаточно мелких объектах.

– Половина двенадцатого уже, ты полдня проспал, – пробубнила в кружку Кира. – Я тут битый час сижу, смотрю, как ты пузыри пускаешь по подушке, но будить не решилась. Ты заслужил немного отдыха. От скуки вот нашла у тебя в шкафчике кофе и какие‑то булочки, но они это… теперь ими только орехи колоть, выкинула я их.

– Подожди, какие орехи? Ты чего, мы же, получается, на службу опоздали? Хранитель велел мне быть сегодня как штык.

– Если велел, значит, будем? А вообще, наш дозор вчера закончился, сегодня очередь придурков из «Харона». Нам позволительно немного расслабиться, – промямлила Кира, делая очередной глоток.

– Кира! – возмутился я и резко вскочил со своей диван‑кровати, но пошатнулся и упал обратно. – Какой ещё дозор? Ты забыла, что творится за окном? – Я указал пальцем на своё единственное немного запотевшее окно, за которым моросил неприятный дождик. – Сейчас уже не до дозорного графика, полная мобилизация.

Кира нахмурилась, посмотрела поверх кружки серьёзным непонимающим взглядом, потом быстро допила остаток кофе и с грохотом поставила кружку на стол.

– Да ничего не забыла, пошутила я. Помню я всё прекрасно. Хотела тебя поддержать… ладно, забудь. – Кира махнула рукой.

После напарница быстро вскочила из‑за стола, сунула руки в карманы и уставилась прямо на меня.

– Раз тебе так не терпится вернуться к службе, тогда быстрей собирайся и пошли, – сурово прочеканила она. – Хотя, как я погляжу, ты опять спал в одежде. Так что жду тебя в машине.

Напарница быстрым шагом устремилась к двери.

– Кир, подожди… – крикнул я вслед обиженной напарнице.

Она остановилась у выхода, затем повернулась ко мне и бросила напоследок:

– И купи себе что‑нибудь поесть, в доме хоть шаром покати… как ты вообще живёшь?! – риторически спросила она и вышла за дверь.

– Так и живу… – пробубнил я себе под нос, передразнивая справедливый упрёк напарницы.

Удерживая гудящую голову руками, я неуклюже встал с дивана и попытался сделать пару шагов. Каждое движение давалось мне с большим трудом, я почти не чувствовал ног и будто плыл над полом, передвигая под собой хрупкие опоры. Меня пошатывало из стороны в сторону, а по телу пробегали табунами огромные мурашки. Может, это остаточный эффект от «Белого шума» так подействовал на мой организм или частичное поражение мозга, а может, просто огромные дозы блокираторов боли всё ещё несли свою вахту на страже моей цифровой оболочки. Не обращая внимания на приступы ноющей боли в плече, я старался быстрее привести себя в норму, разминал заиндевевшие мышцы и наматывал круги вокруг стола, осторожно размахивая руками. К счастью, полный контроль над моей оболочкой и весь спектр искусственной сенсорики вернулись ко мне очень быстро. Не прошло и пяти минут, как я уже уверенно шлёпал ногами по деревянному полу, радовался вновь прилившим силам и почти забыл о головной боли.

Я остановился там, где сидела Кира, потоптался на месте, разглядывая большое бурое пятно от пролитого напитка, и ворчливо цокнул языком. Оно уже успело частично впитаться в потрескавшуюся лакированную поверхность стола и отмыть его теперь будет совсем непросто.

– Купи поесть… – повторил я слова Киры и сам не понял зачем, почему‑то эта фраза отчаянно не давала мне покоя.

Меня обуяло дикое чувство тревоги, нахлынули странные, навязчивые мысли, они прогрызались изнутри и наполняли разум, заставляя повторять эту фразу снова и снова. Может, это из‑за того, что мой желудок уже начал подавать первые утренние крики о помощи? Он требовательно урчал, иногда выдавая жалобную свирель, приказывая мне повиноваться и наполнить его. Нет, здесь что‑то другое. Я о чём‑то забыл в насыщенном течении вчерашнего дня, что‑то очень важное.

Мой взгляд упал на холодильник, смотревший на меня с немым укором. Шолохов! Ну, конечно! Как же я мог забыть? Я обещал зайти к нему вчера, проведать и купить съестных припасов. Он же остался без Консоли и не сможет больше пользоваться любым магазином.

От досады я ударил себя по лбу, шустро забегал кругами, окончательно забыв о своём самочувствии, проклиная и ругая себя последними словами. Потом остановился, отдышался и попытался собраться с мыслями. Спокойствие! В любом случае сейчас я не смогу к нему поехать, но что же делать? Нужно позвонить Максу!

Открыв перед собой окно Консоли, я в два нажатия выбрал из списка контакт Макса и нажал «Позвонить», даже не утруждая себя созданием личной беседы. Пока звучали короткие прерывистые гудки, я метался из одного угла комнаты в другой. Сначала искал свой меч, но не смог найти, потом подскочил к зеркалу у двери и неуклюже пригладил взъерошенные за ночь волосы.

– Д‑да? Стил, чего опять? – На экране появился молодой парень с красными волосами и ужасно заспанным лицом, он с трудом держал веки.

Голос из плавающего передо мной окошка звучал довольно громко, отдаваясь слабым эхом в небольшой, но пустующей квартире.

– И тебе доброе утро, Макс!

– Доброе, да… а сколько сейчас времени?

– Обед уже на дворе, – скривился я в однобокой ухмылке. – Порядочные люди уже давно и исправно несут службу обществу, занимаются полезными делами, а ты всё дрыхнешь!

– Угу, кто бы говорил, – пробубнил сонный парень. – Так чего тебе?

В этот момент я заметил эфес своего меча, который немного выглядывал из‑под дивана, и метнулся за ним.

– Так, Макс, мне сейчас некогда, ты помнишь про наше вчерашнее дело?

– Вчерашнее? – удивился парень.

– Ой, позавчерашнее… в этом и проблема. Так помнишь?

– Ну?

– Так вот, я должен был вчера его закончить, но из‑за непредвиденных обстоятельств не смог приехать на место. Ты помнишь адрес, по которому ты приезжал?

– Ну, примерно… – Макс скорчил недовольное лицо, предчувствуя, что день будет окончательно испорчен.

– Так вот, срочно дуй туда и покорми… животное. В общем, сам разберёшься. А я вечером подъеду. В этот раз точно. – На этих словах я прикрепил эфес меча к поясу и стал натягивать ботинки и куртку.

– Эй, эй, Стил, подожди, ты чего? Какое животное? Что ты несёшь?

– Всё, Макс, мне пора, я убежал, а ты срочно выручай!

Макс пытался что‑то возмущённо возразить, но я оборвал его на полуслове, закрыл Консоль и как ошпаренный выскочил из квартиры.

* * *

Кира была права: время нашего дозора завершилось ещё вчера, и сегодня должен быть свободный день, когда можно немного расслабиться и отдохнуть. Простому обывателю, вынужденному пять дней в неделю ходить на работу и живущему по строгому общественному графику, должно быть, тяжело понять всю нашу систему занятости и отдыха. Из‑за специфики нашей службы мы вынуждены круглые сутки, семь дней в неделю быть на страже Системы и готовы в любой момент исполнить свой священный долг. Если так посмотреть, то отдых нам вообще не положен. Стражей слишком мало, а количество Отступников постоянно растёт, порой не проходит ни одного дня без очередного отключения. Поэтому у Палачей существует строгий порядок чередования загруженных дней, когда они несут усиленную вахту, так называемое время дозора, и дней относительной свободы. При таком распорядке каждая группа Палачей была вынуждена три дня подряд проводить в усиленном режиме несения службы, вести патрулирование и реагировать на все вызовы. Остальных могут вызвать в особых случаях или при крупных столкновениях, как это случалось совсем недавно. Только сейчас всё это уже не имеет смысла. Последние события, происходящие в Системе, весь тот ужас, граничащий с катастрофой, который повис над всем городом и каждым обитателем, вынудил Хранителя отменить дозорный график и привлечь всех без исключения Стражей к круглосуточному дежурству.

Когда я подбежал к нашей служебной машине и с размаху уселся на своё привычное место пассажира подле напарницы, она молча закатила глаза, возмущённая моими долгими сборами, потом завела автомобиль и тронулась с места. Эти суматошные и тяжёлые дни вымотали нас обоих. Несмотря на позитивный настрой с утра, Кира выглядела очень уставшей, её лицо приобрело бледноватый оттенок, а мешки под глазами наполнились грустью. Иногда я замечал, как она ёрзает на месте, поправляя куртку с правого бока. Рана живота давно была убрана с её цифровой оболочки умелыми руками Техников, но упрямый разум продолжал истязать Киру, напоминая о страшных событиях вчерашнего дня. Она всячески старалась скрыть свою боль за весёлыми разговорами и стойким характером, но непослушное тело выдавало всю глубину её страданий. Большинство людей не умеет врать и прятать эмоции. Пока с их губ срываются потоки самообмана, их тело живёт своей жизнью, полной бесчисленных импульсов, рефлексов и неосмысленных реакций. Хорошему психологу или проницательному человеку не нужны слова, они бесполезны и пусты, гораздо важнее то, что лежит за границей сознания и наших мыслей, то, что мы не в силах контролировать.

Кира заметила периферийным зрением, что я следил за её шевелениями, и только открыл рот, чтобы что‑то сказать, как она поспешила перебить меня:

– Не надо, Стил, – сказала она довольно спокойно, но с небольшим придыханием.

– Что? – недоумевающе спросил я.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Не нужно больше извинений, прошу, и перестань корить себя. А то ударю!

– Но…

– Ударю! Я же сказала, всё хорошо. Мы каждый день лезем под пули, почему только сейчас у тебя проснулась совесть? Не нужно меня опекать, я сама пошла за тобой и сделала бы это ещё и ещё раз. Всё‑таки это мой долг – прикрывать тебя. Уверена, ты поступил бы так же.

Кира выехала на шоссе до центральной части города и начала ускоряться. Мне почему‑то стало невероятно стыдно после её слов, захотелось провалиться под землю прямо здесь, в машине, пройти сквозь пол и утонуть в асфальте. Я отвернулся к окну, прячась от её хитрого взгляда. Но тут почувствовал, как Кира несильно ударила по больному плечу, что отозвалось волной по всему телу.

– Ай, за что, я же ничего не сказал? – вскрикнул я, хватаясь за плечо.

– Просто так, для профилактики. Знаю я тебя, наверняка надумал уже всякого. – Кира отвлеклась от дороги и с улыбкой посмотрела в мою сторону, а затем с теплом добавила: – Чучело…

– А знаешь что, Кир? Мне очень захотелось сделать что‑нибудь доброе. Вдруг вот захотелось – и всё. Представляешь? Во! Видишь Пашку у дороги? Опять стоит, мокнет под дождём как верный пёс, остановись‑ка около него.

Кира вопросительно посмотрела на меня, встретилась с моим по‑дурацки воодушевлённым выражением лица и решила всё‑таки притормозить. Она доехала до Павла, переминающегося с ноги на ногу на своём привычном месте, у самой кромки дороги, потом остановилась около него и с интересом начала наблюдать за моими действиями. Я поспешно выскочил из машины под моросящий дождик и направился к Наблюдателю. Павел с головы до ног укутался в свой длинный брезентовый плащ с накинутым на глаза капюшоном и делал вид, что не замечает нас. Он скрестил руки на груди и время от времени пританцовывал на месте, пытаясь хоть немного согреться. Когда я подошёл ближе, он немного отшатнулся и отошёл на пару шагов, но ничего не сказал.

– Паша, подожди, постой, – сказал я громко, чтобы перекрыть шум дождя, шуршащего по мокрому асфальту, и в унисон поющих ему шин от проезжающих мимо автомобилей.

– Чего вам? – буркнул Павел и потом добавил сквозь зубы: – Господин Страж… у меня всё спокойно, нарушителей спокойствия и Отступников не выявлено.

Я подошёл ближе, почему‑то мне не хотелось, чтобы меня услышала Кира. Сегодня я особенно остро ощущал потребность перед кем‑нибудь извиниться.

– Давай сегодня обойдёмся без обид и официального тона, хорошо?

Павел смотрел на меня круглыми глазами и ничего не понимал, но ради приличия кивнул в ответ и попытался спрятаться за воротником.

– Я просто хотел извиниться перед тобой за все издёвки и глупые шутки, это непозволительно для нас. Мы должны ценить твою целеустремлённость, идеалы служения обществу, твою решимость, наконец. Не всем повезло так, как нам, сразу попасть в Палачи. Некоторым юношам, таким, как ты, приходится много стараться и работать, чтобы добиться чего‑нибудь в жизни, чтобы пробиться на Олимп. Да какой там Олимп – чтобы вообще хоть куда‑нибудь выбраться из того дерьма, из той жизненной трясины, куда нынче всё глубже затягивает наших юношей и девушек. Они проводят время в клубах, курят, пьют, насилуют свои организмы и душу, они все поражены неизвестным мне доселе вирусом, который превращает их… наше будущее не в целый, слаженный механизм, а в атомизированные, разобщённые ячейки, в информационный хлам, мусор. Понимаешь?

Наблюдатель от страха всё глубже погружался в свой плащ, но продолжал быстро кивать в знак согласия.

– А ты не такой, в тебе есть что‑то, искра жизни, желание бороться и быть чем‑то большим. Ради этого ты готов переживать неудобства, невзгоды, даже двух зазнавшихся дураков, что достают тебя каждое утро. Ты неутомимо идёшь к своей цели, не взирая ни на что. А что делаем мы? Что делает целое общество таких, как мы? Вместо того чтобы помочь найти место в жизни, мы вставляем палки в колёса, разбиваем мечты и топчем страстные порывы таких юношей и девушек, наших детей, которые вопреки большинству хотят возвыситься над малым. Вот за это я прошу прощения, Павел. – Я с облегчением выдохнул после долгой тирады, а потом потянулся к его правой руке: – Дай, пожалуйста, свою руку?

Павел испуганно одёрнул её и отступил ещё на шаг.

– Зачем? – испуганно пропищал он.

– Не бойся, отрубать не буду, – неуместно пошутил я и схватил его правое запястье.

Павел уже не сопротивлялся. Я провёл пальцами по его чипу с одинокой полоской на коже, и передо мной открылось окно Консоли с информацией о Наблюдателе. Там была вся его жизнь, график службы, заслуги и целая куча почётных грамот за отличное наблюдение. Странно, что с таким послужным списком он до сих пор не в школе Стражей и не проходит обучение на Ищейку, заветную мечту для этих мальчишек. Кто знает, может, в нём усмотрели бы даже настоящего Палача.

Я провёл несколько манипуляций с его Консолью, после чего смахнул окно и отпустил руку. Павел с испугом посмотрел на своё запястье.

– Я помогу тебе, сделаю то, что должен был сделать давным‑давно. Я помогу исполнить твою мечту. Здесь, – я указал пальцем на его запястье, – теперь хранится рекомендация Стража третьего уровня о зачислении тебя в школу Стражей. С ней тебя должны принять без промедления и лишних вопросов. Более того, эта рекомендация уже отправлена в башню.

Я широко улыбнулся, заглянул в его полные непонимания глаза, таинственно поблёскивающие от капель дождя, потрепал за плечо, а потом повернулся на месте и зашагал обратно к нашему автомобилю. На полпути я обернулся. Мальчик с детским наивным взглядом продолжал стоять на месте и молча смотрел мне вслед. Сколько бессвязных мыслей сейчас роится в его мечтательном сознании? Неизвестно, но я почувствовал, что сделал что‑то неимоверно важное в своей жизни, что‑то очень ценное… впервые за долгое время.

– Удачи! – бросил я ему напоследок.

И мне показалось, что его губы беззвучно прошептали: «Спасибо».

Довольный собой, я вернулся к машине и уселся обратно на своё место. Яркий цветок воодушевления на минуту расцвёл в моей душе, мне снова захотелось жить и радоваться жизни. Но Кира уже встречала меня ехидной улыбкой и подозрительным прищуром.

– Ну что, поехали? Нас уже заждались в башне, – задорно воскликнул я и махнул вперёд рукой, указывая на центр города.

– Что… это… было?! – произнесла Кира, выделяя каждое слово, и указала пальцем на силуэт Павла за окном.

– Ничего, – пожал я плечами. – Просто дал мальчишке путёвку в жизнь, помог ему.

– Ты… что сделал? – удивилась Кира.

– Говорю же, помог, направил свои рекомендации в школу Стражей. Может, толк из него выйдет вместо того, чтобы тут стоять и мокнуть под дождём. Ой, в общем, не спрашивай, захотелось, и всё тут. – Я смущённо отмахнулся рукой.

Кира поджала губы, расплываясь в ироничной улыбке, и укоризненно помотала головой.

– Чучело ты… – снова повторила она и тронулась с места.

Ещё долго я смотрел на ускользающий в зеркале заднего вида силуэт Наблюдателя. Он стоял на месте и провожал нас взглядом, пока полностью не растворился в серой дымке над дорогой. Всё шоссе мы пересекли довольно быстро, и когда мимо окон поплыли первые очертания серых домов центра города, от недавнего воодушевления не осталось и следа. Моё сердце вновь сковало грустью, а в груди разрастался огромный комок сомнений, который продолжал расти от любых моих действий и мыслей. Я стал сомневаться в правильности своего поступка: может, я не прав, что дал шанс этому парню встать на ноги? Почему попытка сделать что‑то хорошее зачастую воспринимается другими с упрёком и косыми неодобрительными взглядами? Когда мы успели переступить эту грань, когда взаимопомощь из естественной для людей вдруг превратилась в нечто ненормальное и редкое, вызывающее вопросы психического состояния? Вот так все попытки стать человеком разбиваются о стену непонимания.

В раздумьях я рассматривал проплывающие мимо очертания домов, пока не заметил большую группу людей впереди нас. Они столпились вокруг чего‑то неизвестного на обочине дороги и перекрыли собой весь тротуар.

– Ки‑и‑ир… – позвал я напарницу, указывая на толпу.

– Вижу.

– Остановись, надо проверить, а Хранитель подождёт. Что‑то не нравится мне всё это.

Кира припарковалась у края дороги, неподалёку от огромной, тревожно гудящей толпы. Народу было неестественно много, казалось, что весь квартал собрался в одном‑единственном месте, словно огромное маковое поле приманило к себе рой голодных пчёл. Они слетелись со всей округи, слепо повинуясь своим инстинктам, и облепили весь тротуар, образуя огромный кипящий и дышащий улей. Он тревожно жужжал, сжимался, а потом расходился волнами, выпуская огромные сгустки негативной энергии и чудовищного волнения. Напряжение распространялось от этого улья невидимыми лучами, пронзая нас липким потоком людского страха, который пробивался даже сквозь толстую обшивку нашего автомобиля и заставлял сердце биться всё быстрее с каждой минутой.

Что там происходит, почему они все собрались? Я осторожно покинул машину и сжался от колючего потока холодных капель, так нещадно обжигающих моё лицо. Казалось, даже они повиновались странным волнам незримой энергии, исходившей от толпы, изменяли траекторию своего падения, отражались и летели ко мне навстречу, чтобы затем холодными струйками спрятаться за шиворот. Я поморщился, приподнял повыше воротник куртки и оглядел длинный строй людей, стоявших ко мне спинами. Здесь сгрудились примерно одна или даже две сотни человек, они образовали огромный круг, края которого выходили на проезжую часть. Кажется, они были чем‑то увлечены или напуганы. Люди обратили свой взор в центр искусственно образованного ими кольца, при этом с оживлением что‑то обсуждали и постоянно озирались по сторонам. Кольцо иногда сжималось, а потом резко отступало назад, тем самым напоминая громадное, бьющееся в истерике сердце, и ему было очень страшно. Внезапно, за всем этим жужжащим ульем я услышал длинный, протяжный стон, а затем отчаянный крик человека. Он надрывно вопил из самого центра толпы, захлёбывался от собственного крика и хрипел от заполняющей до краёв его глотки ненависти. Я ринулся в центр, расталкивая людей и как можно быстрее прорываясь на крик. В центре кольца оцепления оказался мужчина преклонных лет, весь укатанный в старый промокший брезентовый плащ, повидавший не один год верной службы. Этот человек лежал на спине, прямо на брусчатой мостовой, вцепившись обеими руками в свои поседевшие волосы, и истошно кричал. Со всей злобой, отчаянием и ненавистью он вопил в безутешное дождливое небо Системы, но оно не отвечало, только продолжало поливать его нескончаемыми потоками безразличных слёз.

С каждой секундой он кричал всё громче, захлёбываясь от собственной злобы, хрипел и катался по мостовой, всё сильнее сжимая голову руками. Он молил о помощи.

Я встал в первых рядах испуганного кольца людей и не нашёл силы подойти ближе. Я впервые увидел такой ужас в глазах другого человека и не смог сделать ни шага навстречу тому, кто просил помощи… впервые в жизни не смог. Со следующим пронзительным криком я немного пришёл в себя и рванул к лежащему старику. Увидев над собой моё лицо, он замолчал, сцепил губы, прикусил их и умоляюще посмотрел мне в глаза. Я заметил, что его взгляд опустел, а зрачки расширились до такой степени, что весь мир вокруг утонул в тёмном провале его глаз. В них не было больше ничего, кроме боли.

– Мужчина, что с вами? Вы можете говорить? – спросил я громко и отчётливо, наклоняясь над ним.

Ответом мне было только грозное сопение, которое сдерживало адскую боль в его голове, она стремилась вырваться наружу с новой порцией ненависти ко всему миру и грозным криком отчаяния. Мой вопрос просто утонул в его бездне его почерневших глаз. Я повернулся и осмотрел кольцо вокруг нас. Люди жались друг к другу, боялись подойти ближе и перешёптывались на все голоса, бросая мимолётные взгляды.

– Что вы стоите?! – в отчаянии крикнул я им.

Улей на миг замолчал.

– Почему никто до сих пор не вызвал Техников? Вам что, всё равно?

Люди, как пустое отражение погибшего общества, продолжали молчать и безучастно смотрели на меня испуганными глазами, теперь они боялись даже пошевелиться. Улей затих в ожидании дальнейших событий. На мой крик из толпы пробилась Кира и озадаченно уставилась на лежащего на тротуаре мужчину, затем перевела взгляд на меня и так же резво, не проронив ни слова, бросилась обратно через людей к нашему автомобилю.

В этот момент чьи‑то сильные руки вцепились в мой воротник и обхватили его мёртвой хваткой. Мужчина приподнялся над землёй, оттягивая мне края куртки, и с сильным хрипом выдавил:

– Убей меня… прошу… – С надеждой он заглянул в мои глаза, надеясь прочитать там спасительный для себя ответ.

– Ч‑что? Вы с ума сошли? – возмутился я. – Не говорите глупостей, сейчас приедут Техники и помогут вам.

Мужчина сжал от ненависти губы, искусанные до крови, его лицо перекосило от нового приступа жгучей боли, разрывающей его голову.

– Убей меня! – мужчина закричал на всю улицу, пытаясь как можно ближе притянуть меня к себе.

От страшного, нечеловеческого крика люди содрогнулись, и кольцо немного разжалось, отступило. Я же схватил его запястья и попытался оторвать от себя его руки, но старик вцепился очень крепко и не хотел меня отпускать.

– Успокойтесь! – завопил я в ответ. – Что с вами?! Хватит этих глупых мыслей! Потерпите ещё немного.

Мужчина оскалился, с ненавистью посмотрел в мои глаза, тяжело задышал, а потом снова страшно и громко закричал, надрывая связки. После этого он отпустил мой воротник, снова сдавил свою голову руками и повалился на землю. Всё, что мне оставалось, – это стоять и смотреть, как у моих ног изнывает от боли несчастный человек, которому я не в силах помочь. В школе Стражей меня учили только убивать, а не спасать жизни. В полной растерянности я обхватил затылок и огляделся по сторонам, с надеждой найти среди безликих истуканов свою верную напарницу, затем громко позвал её, не желая больше оставаться наедине с собственным кошмаром. В тот же момент Кира появилась из толпы и подбежала к нам.

– Я здесь, Стил. Техники будут через пару минут, они где‑то рядом, в паре кварталов отсюда. – Кира задержала свой взгляд на мужчине, который продолжал стонать и тихо молить о смерти. – Проклятье, что тут вообще происходит?

Людской улей продолжал пребывать в оцепенении, отдавая тишину на откуп потокам дождя. Кира бросила в его сторону презрительный взгляд, осуждающе покачала головой и присела рядом с лежащим стариком. Она прищурилась, внимательно всматриваясь в его пустые от агонии глаза, в его огромные чёрные зрачки, которые жадно поглощали отражения печальных облаков и не желали больше ничего замечать вокруг.

– Осторожней, Кир, похоже, он обезумел от боли и не может контролировать себя, – тихо прошептал я напарнице.

– Потерпите, сейчас прибудет помощь, – как‑то отрешённо произнесла она и поднялась на ноги.

За толпой раздался тонкий визг колёс, шины протяжно завыли, скользя по мокрому асфальту, и на дороге показался большой чёрный фургон без каких‑либо опознавательных знаков. Он со свистом затормозил около людей, и те, испугавшись неожиданного появления огромной машины, отпрыгнули в разные стороны. Из широкой кабины выскочили два человека в длинных белых халатах и нелепо наброшенных поверх синих дождевиках. Техники довольно грубо растолкали остатки толпы, приблизились к нам и услужливо протянули руки.

– Отряд «Феникс»? – спросил один из них, стоя с протянутой рукой и одаривая нас испытующим взглядом.

– Так точно, – подтвердил я и пожал любезно предоставленную ладонь, расплываясь при этом в нелепой приветственной улыбке.

В это время второй Техник присел у лежащего мужчины и внимательно заглянул в его измученное лицо.

– Спасибо, что вызвали нас. Прибыли так быстро, как смогли, – отчеканил первый, отпуская мою руку и оглядываясь по сторонам.

Он сурово оценил каждого свидетеля вокруг, от чего невольные зрители этой трагедии прижались друг к другу ещё сильнее и стали отступать всё дальше и дальше.

– Это нехорошо… очень нехорошо, – пробубнил он себе под нос. – Вась, что там?

Второй поднялся, отряхнулся и печально развёл руками.

– Опять то же самое, Игорь Евгеньевич, надо забирать… срочно!

– Насколько всё серьёзно? – сухо в ответ спросил первый.

– Я бы сказал… – Второй бросил быстрый взгляд на старика. – Что уже всё…

– Извините? – перебил я их небольшой таинственный диалог и продолжил серьёзным тоном: – Что с ним? Может, вы его уже заберёте и поможете, сколько он ещё будет пугать людей?! Обсудите всё потом.

Первый Техник прищурился и как‑то неуверенно спросил:

– Страж, можно увидеть вашу метку?

Меня немного удивила данная просьба, но я всё же без пререканий закатал рукав куртки и показал своё запястье. Техник только довольно хмыкнул.

– Извините, Палач, время такое, сами понимаете, а это… – Он ткнул пальцем в изнывающего человека. – Секрет! Вась, открывай фургон.

Второй человек сорвался с места и помчался к задним дверям чёрного фургона.

– В каком смысле «секрет»? – не понял я.

– А вы, Палач, помогайте, – увильнул от моего вопроса первый Техник и кивнул на пациента. – Схватили и понесли.

Техник поправил свой халат, намокший даже под дождевиком, подхватил несчастного под руки и немного приподнял над землёй. Тот даже не сопротивлялся, только продолжал тихо и жалобно скулить. Я немного замешкался от такого отношения к человеку, поскольку не был хорошо осведомлён о принципах работы Техников и никогда не попадал в подобную ситуацию. Я даже не предполагал, что они совершенно не оснащены для какой‑либо работы с людьми. У них не оказалось даже элементарных носилок для пострадавших оболочек. Кира всё это время тихо стояла позади меня, завороженно наблюдала за этим действом и не пыталась вмешиваться.

– Ну же! – рявкнул покрасневший Техник.

Я схватил пожилого мужчину за ноги, и мы с трудом смогли оторвать от земли его тяжёлое тело в насквозь промокшей одежде, а затем потащили его к фургону, где второй Техник уже любезно раскрыл для нас задние двери. Мы втащили его в просторный кузов, который оказался ещё более пустым, чем сосуд человечности у службы Техников. Высокая крыша фургона позволяла стоять там в полный рост и даже не бояться удариться головой при небольшой качке в дороге. В дальнем конце я заметил железную дверцу с небольшим круглым окошком, которая вела в широкую кабину. Если вначале я поразился отсутствию средств переноса пациентов, то теперь у меня не осталось никаких иллюзий насчёт пригодности этой службы для лечения людей. Фургон был пуст, абсолютно. Ни приборов для слежения за здоровьем пациента, ни элементарных блокираторов боли – здесь не было ничего, кроме двух длинных кушеток по обеим сторонам фургона, больше напоминающих лавки с прикреплёнными к ним ремнями для фиксации туш.

– Что за?! – выдавил я, когда мы втащили мужчину внутрь.

Техник с удивлением уставился на меня, искренне не понимая моё недоумение, и вновь проигнорировал мои слова.

– Кладём на эту кушетку, – скомандовал он и потащил пациента к левой стене.

Тут старик снова закричал, задёргался, пытаясь высвободиться из наших рук.

– Держите его! – прорычал в ответ Техник, грубо бросая его на кушетку.

Техник начал быстро стал натягивать на него ремни и плотно пристёгивать к кушетке.

– Помогите ему! – грозно и громко вспылил я. – Дайте обезболивающее, установите блокираторы, делайте хоть что‑нибудь, чёрт бы вас побрал! Вы же Техник! Что это вообще за катафалк, где всё ваше оборудование, хитроумные устройства, что вообще происходит?

– Успокойтесь, Страж, вы будто вчера родились, – сурово отрезал Техник, отстраняя меня в сторону. – Ему уже ничем не помочь, мы отвезём его в башню.

– Как? Почему? – возмутился я, переводя взгляд с пациента на Техника и обратно.

– Послушайте, у нас своя работа, у вас своя. Не вмешивайтесь в дела, в которых ничего не понимаете, и не задавайте глупых вопросов, – примиряюще ответил Техник, а затем крикнул своему напарнику на улице: – Вась, заводи, поехали!

– Но…

– Если так рвётесь ему помочь, – он положил свою широкую ладонь на моё плечо, – тогда поедете с нами. Нужно за ним присмотреть, пока я буду связываться с техническим отделом. Позже я к вам присоединюсь.

Он несильно, но требовательно надавил своей рукой, повелительно усаживая меня на другую кушетку.

Этот мир – настоящая карусель несуразностей, где все должны повиноваться палачам, а они другим, таким же, прячущим свою сущность за маской умных профессий, белых халатов или дорогих костюмов. Впервые я ощутил себя не на вершине мира, не карающим мечом в руках общества, не его защитником или тайным покровителем высших идеалов, а ещё одной бесполезной пешкой в руках тех, кто на самом деле стоит за пультом управления Системы и вершит наши судьбы, указывает, как нам жить и как умирать. Я хотел помогать людям, но не смог помочь даже единственному страждущему, которого встретил этим утром. Для чего я вообще существую?

Техник подошёл к задним дверям фургона, выглянул и заметил Киру, скромно ожидающую под дождём уже несколько минут:

– Ваш напарник поедет с нами в башню, чтобы присмотреть за пациентом, а вы следуйте за нашей машиной, – совсем недружелюбно бросил он.

Не дождавшись ответа, Техник захлопнул двери и направился в другой конец фургона, где сразу скрылся за дверцей в кабину. Автомобиль тяжело зарычал, мелко затрясся и дёрнулся, набирая скорость. Так мы ехали некоторое время, в течение которых я сидел неподвижно и пристально наблюдал за потерпевшим. Тот ёрзал под ремнями, стонал, и время от времени бормотал себе что‑то под нос. Потом неожиданно его пронзила новая вспышка сильной боли, он закричал, захрипел, выгнул спину и приподнялся над кушеткой, насколько хватило натяжения ремней.

– Убейте меня, умоляю вас… – начал повторять он безостановочно.

Я вскочил с места и подошёл к нему.

– Прошу, потерпите, мы уже почти приехали.

Мужчина зло посмотрел в ответ чернотой своих глаз, оскалил сжатые зубы, засопел, и завопил во весь голос, переходя на хрип:

– Убейте меня!

Его лицо побагровело, налилось кровью, он выгнулся, со всей силы напрягся и зарычал, словно разъярённое животное. Ремни натянулись, затрещали, сливаясь с его криком. Он сильно дёрнулся, и один из ремней лопнул, отлетая в сторону. Старик зарычал вновь и резким движением вырвал второй ремень из крепления. Я ничего не успел понять, как вдруг он оказался на ногах. Мужчина уже мало походил на человека, он сопел, лицо стало красным, а взгляд излучал лишь животную ненависть ко всему на свете, но главное, к тем, кто так и не смог помочь. Несчастный подскочил ко мне так быстро, что я не успел сообразить, что происходит, и опешил от его крика и молниеносных движений. Он схватил меня за шею, сжал с силой пальцы, впиваясь ногтями в моё горло, приподнял меня над полом как беспомощного котёнка и ударил головой о потолок. В затылке отозвалось сильной болью, припоминая мне обо всех мучениях последних дней. Монстр, окончательно потерявший всякую человечность, заглядывал в мою душу, питался ею, насыщался каждым мигом моих страданий, сопел, оскалив зубы, и со всей яростью и гневом сильнее сжимал хватку на шее. От неожиданности и удара о металлическую крышу я на время потерял ориентацию и чуть не лишился сознания. Я заметил, как в бездонных, тёмных провалах его зрачков родился белый цветок. Он расцвёл, распуская свои широкие лепестки, его лозы полностью опутывали глаза обезумевшего старика, покрывая их молочной пеленой. Может, мне это показалось из‑за сильного удара и удушения, к тому моменту перед взором всё плыло, а я смиренно повис, подчиняясь железной хватке.

Мужчина поднёс меня ближе к своему лицу и процедил неестественным голосом:

– Я просил всего лишь убить меня, неужели это так сложно?!

Затем он со всей силы швырнул меня о борт фургона. От удара я оставил глубокую вмятину в металлическом кузове, повреждённая обшивка заскрипела, машину понесло в сторону, и она наклонилась на правый бок, угрожая перевернуться. Я услышал, как закричали в кабине Техники, но автомобиль удалось удержать в равновесии. Он снова плюхнулся на все четыре колеса, а я повалился на кушетку, где до этого сидел. Дверца в кабину отворилась, и к нам влетел Техник, бешено сверкая глазами. В руках он крепко сжимал неизвестно откуда взявшийся дробовик и грозился пустить его в ход.

– Что здесь происходит? – рявкнул он с обескураженным видом.

Его взгляд встретился с животными, хищными глазами бывшего пациента, который, чуть наклонившись и растопырив пальцы, стоял рядом со мной.

– Убейте меня! – громко повторил он и ринулся навстречу Технику.

Тот застыл в оцепенении, направив в нашу сторону дуло дробовика. Мужчина в плаще в одно мгновение оказался около Техника и выхватил у него дробовик. На что некогда грозный повелитель Системы никак не отреагировал, только послушно разжал пальцы и выпустил из рук оружие.

– Нет! – крикнул я, немного оклемавшись от удара, и бросился к ним. – Не смей!

Но тем временем мужчина уже засунул дуло себе в рот и с глубоким благословением и благодарностью закрыл глаза. Он ждал этого целую вечность, это всё, о чём он мечтал и молил, о чём грезил последними ночами – об избавлении.

– Стой! – крикнул я ещё раз и попытался обхватить мужчину сзади и схватить его руки.

Его пальцы скользнули по оружию и нащупали спусковой крючок. Он в последний раз выдохнул, прощаясь с миром, и в первый раз за долгое время слеза счастья скатилась по его покрасневшей щеке.

Невероятно громкий хлопок оглушил всех, кто был в фургоне в то время, он отразился от металлических стен и больно ударил по перепонкам. В лицо брызнуло что‑то неприятно тягучее и жгучее, от чего я закрыл глаза и выпустил ослабшее тело из своих объятий. Труп мужчины беззвучно свалился между нами, растекаясь по полу последними остатками своей больной головы. Машина резко затормозила и остановилась. Позади нас в унисон послышались громкий визг тормозов и гудки автомобилей. Дрожащими руками я стёр ещё тёплую кровь со своих глаз и увидел, как Техник растерянно сидит на полу и безучастно смотрит на своего бывшего пациента.

Дверь в фургон с грохотом отворилась. Я повернулся и узнал в ореоле дневного света фигуру своей напарницы, направившую в нас дуло пистолета‑пулемёта. Она быстро всё осмотрела, увидела труп на полу, потом меня с приподнятыми руками и покрытого кровью и неуверенно опустила ствол своего оружия. Всё, что Кира смогла из себя выдавить в тот момент:

– Какого?!

* * *

Хранитель восседал за своим большим и массивным деревянным столом в бывшем кабинете Икарова. Облокотившись одной рукой на стол, он задумчиво почёсывал свой гладко выбритый подбородок, а другой нервно постукивал кончиками пальцев по полированной поверхности. Он внимательно рассматривал мой понурый вид, слегка нахмурив брови, выискивал в моём образе неизвестные мне ответы и иногда чуть слышно хмыкал себе под нос, словно удивляясь собственным мыслям. Вергилий размышлял о чём‑то серьёзном, представлял в своей голове сотни вариантов действий, принимал сложные решения, и, возможно, это было множество невероятных комбинаций моей будущей изощрённой казни. Может быть, но не в этот раз. При всей его глубокой задумчивости в этом пронизывающем до костей взоре из‑под свисающих белых локонов всё же читалась некая снисходительность, менторское разочарование, но в то же время острое желание поддержать своего нерадивого ученика. Безусловно, он осуждал меня с самого первого дня нашего знакомства, ругал, может, даже посылал в мой адрес бесконечное количество проклятий, когда оставался один и закрывался в своём кабинете. Но всё же он делал это только с одной целью, чтобы защитить меня, направить по верному пути. Подобное отношение к человеку иногда не так просто увидеть, но всегда можно почувствовать в каждом взгляде, слове или поступке. Во всём этом угадывалась частица той заботы, какую щедро дарил Икаров всему отделу Стражей, только чувства Вергилия оказались более скрытными, холодными, но от того не менее приятными. Не такие уж они и страшные, эти Хранители…

В тягучем, натянутом до предела молчании, повисшем в кабинете этим днём, Вергилий глубоко вдохнул и с тяжёлым сердцем медленно выдохнул, переводя взгляд с меня на стоящего рядом Плотникова. Старший Техник приютился за моей спиной, виновато потупил взор и рассматривал пустоту под своими ногами. Для чего вызвали Костю, для меня оставалось загадкой, а Вергилий не спешил развеять мои сомнения. На входе в башню меня встретила обеспокоенная Марина и предупредила, что Хранитель в ярости и готов крушить направо и налево, но сейчас в нём не осталось и следа от ярких эмоций. Хотя, прекрасно зная Марину и её благоговейный трепет перед Хранителем, понимаю, что она могла слегка преувеличивать. Но в тот момент мне было всё равно, что скажет Вергилий, если опять начнёт упрекать, обвинять, грозиться отключением… я был опустошён. Я не смог помочь тому человеку, не спас его от роковой ошибки, тогда какой прок от моей быстрой реакции и гордого звания Стража Системы? Меня до сих пор не покидало гадкое чувство, что я весь покрыт кровью этого бедолаги, несмотря на то, что она моментально испарилась, стоило только Кире извлечь чип самоубийцы. Мне всё время хотелось стереть с лица следы позора, пойти скорее в душ и смыть с себя эту гадость, глубокое чувство вины… если это вообще возможно. Больше всего я сейчас завидую только одному человеку – своей любимой напарнице. Ей постоянно удаётся оставаться в стороне от всего этого безумия и выслушивания нотаций Хранителя, а все шишки падают исключительно на мою голову. Почему именно мне оказана такая великая честь? Вот и сегодня нас привезли в башню, где у входа нас встретил хмурого вида Плотников, забрал у Киры чип погибшего пациента и попросил меня пройти с ним к Хранителю. Вот так мы оказались перед лицом страшного суда, где уже несколько минут пребывали в полной тишине и смирно ждали, когда Хранитель подберёт в своей голове подходящие цензурные выражения, чтобы выразить всю глубину своих эмоций. При этом мы остались стоять в нерешительности в центре комнаты, так и не дождавшись от Вергилия приглашения сесть в кресла для посетителей.

– Как ты себя чувствуешь, Стил? – внезапно, но спокойно спросил Хранитель, затем откинулся на спинку кресла и скрестил перед собой руки. – Как твоё плечо? Голова?

Я неуверенно почесал в затылке.

– Жить буду, скорее всего, ведь это главное? В целом, довольно неплохо. Учитывая мою работу, мне не дают задумываться о боли.

Потом я пожалел, что ненароком надавил Вергилию на больное место, упомянув «свою работу», но было уже поздно. Его лицо скривилось от негодования, затем он склонился над столом в красноречивом жесте и помассировал пальцами свой лоб.

– Ох, Стил… – начал Хранитель. – Ох уж эта твоя работа! Как ты умудряешься каждый день влипать в неприятности? Ты всегда таким был? Ты даже до работы не можешь доехать без приключений!

Вергилий не повышал голоса и не показывал свою злость, скорее обречённо констатировал факты, с которыми он ничего не может поделать. Как строгий отец буднично отчитывает сына за очередную двойку, при этом прекрасно понимая, что его сын – неисправимый олух.

– Ты зачем Техникам‑то досаждать начал? Пусть каждый выполняет свою часть работы: ты свою, они свою. Ну, увидел больного, сообщи куда следует и езжай дальше. Без тебя разберутся. Что ты как затычка в каждой… а‑а‑а, ладно. – Вергилий махнул рукой. – Но в машину‑то к ним зачем полез?

– Так Техник сам велел! – возмутился я.

– Это, скорее, риторический вопрос…

– Но тот мужчина кричал от боли! На всю улицу! Собрал целую кучу народа, запугал их до смерти, я должен был что‑то сделать. Оградить их как‑то, помочь. Тем более он оказался буйным и чуть не убил меня. Костя, скажи ему! – возмущённо обратился я к Плотникову, который спрятался позади меня и изредка выглядывал из‑за плеча.

– А чего я‑то?! – испуганно буркнул в ответ Костя и опять юркнул мне за спину.

Всё‑таки никакая он не акула – пугливый юнец, поспешивший стать взрослым. Наедине со мной Костя мог сколько угодно распускать хвост, разговаривать напыщенным, повелительным тоном, ясно ощущая своё служебное превосходство, невидимые силы субординации, дававшие ему иллюзорные силы. Но здесь, в присутствии более влиятельного и властного человека, он мгновенно превращался в маленького, зашуганного щенка, он боялся Хранителя, испытывал трепет и страх перед всеми, кто выше его. Он моментально становился тем, кем являлся на самом деле: растерянным молодым пареньком, внезапно получившим высокую должность, – как бы ему не хотелось казаться иначе.

– Кстати, Плотников? – позвал его Вергилий, игнорируя мою тираду. – Что там насчёт нашего самоубийцы?

Плотников вынырнул из‑за моей спины, бросил на меня косой неодобрительный взгляд, потом вытянулся по стойке смирно и сбивчиво отчеканил:

– Н‑ничего нового, господин Хранитель…

Он немного замешкался, но потом добавил:

– Пусто. Увы. Ничего примечательного в его чипе обнаружить не удалось. Похоже, ещё один смертельный случай головной боли.

– Хм, интересно… – Вергилий задумчиво посмотрел куда‑то в потолок. – Но всё же, почему он столько терпел, почему не покончил с собой раньше? Он ведь мог сделать это в любое время, почему он решился только тогда, когда увидел оружие в руках у Техника?

– Я не знаю, господин Хранитель. – Плотников виновато потупил взор. – Их поведение в стадии обострения боли ещё слабо изучено, и мотивации поступков не до конца понятны. Возможно, он просто дошёл до предела своей выносливости, или боль стала настолько сильной, что перекрыла все остальные чувства и он превратился в обезумевшего зверя. Боль… она… она забирает всё, даже всё человеческое…

Но тут внезапно Плотников испуганно и растерянно посмотрел в мою сторону. Похоже, ему показалось, что он взболтнул лишнего и не ему одному. Я даже дёрнулся от его слов, меня словно окатили из холодного душа.

– В каком смысле ещё один?! – опомнился я и бросил на них удивлённый взгляд. – Смертельная головная боль? Что здесь, чёрт возьми, происходит?!

– Мы тоже хотим это узнать, Стил, – с грустью в голосе ответил Хранитель.

– Что вы скрываете от меня… от нас? Почему я уже до башни не могу доехать, чтобы на меня не свалился очередной обломок Системы?

Вергилий почесал переносицу, не зная, что мне ответить, а Костя неуверенно отошёл в сторону и со страхом наблюдал за происходящим. Как же ему хотелось выбежать из кабинета и скрыться в своей белоснежной обители власти… его власти. Кажется, я начинал понимать, почему после всех последних событий я не понёс никакого наказания, а сегодня даже серьёзного словесного порицания.

– Ответьте мне, наконец, что там происходит? – я повысил голос и указал пальцем в сторону огромного витражного окна в дождливый день. – Я вижу, как этот дождь день за днём поглощает, разъедает нас, все эти обезумевшие Отступники, смерти невинных… Костя!

– Да что «Костя»?! Что?

Старший Техник не выдержал и выплеснул весь скопившейся страх на меня, но Хранитель в этот раз предпочёл не вмешиваться.

– Хочешь знать, что происходит с Системой? С людьми? Хочешь знать правду? Мы ни черта не знаем! Вообще! В‑вот тебе правда!

– Но…

Я пытался встрять в его горячий монолог, но Костя не унимался.

– Этот треклятый дождь без конца и края, и мы не знаем, как его прекратить. Весь технический отдел уже с ног сбился, пытаясь докопаться до причины. Мы перепробовали все возможные способы, модуль рабочий, полностью, мы перебрали его с нуля по нескольку раз, но он всё равно не хочет отключать этот чёртов дождь. Ты когда‑нибудь попадал в ситуацию, когда выдираешь вилку из розетки, а телевизионная панель продолжает работать? Нет? А я сталкиваюсь с таким каждый день: даже отключённый модуль погоды продолжает раз за разом создавать новые потоки дождя. Ты хоть представляешь, каково это – каждый день врать людям, говорить, что всё будет хорошо, видеть в их глазах надежду и знать, что она обречена? Мы не можем починить Систему… мы не можем…

Старший Техник схватил себя за волосы, подошёл к окну и затих. Вергилий внимательно следил за моей реакцией, но я застыл с открытым ртом, с трудом пытаясь переварить услышанное. Спустя некоторое время Костя отпустил свои всклокоченные волосы, повернулся к нам с сильно измождённым выражением лица и сказал уже более спокойно:

– Система умирает, Стил, а вместе с ней и люди. В‑вот, что происходит. Ты это хотел услышать? Мы не можем понять, что случилось с погодным модулем, не можем выяснить природу страшных головных болей и не знаем, почему именно сейчас и откуда взялись эти Кукловоды. Только в одном мы уверены – всё это как‑то взаимосвязано.

– Поэтому ты здесь, Стил, – добавил Вергилий. – Я решил ввести тебя в курс дела потому, что ты глубже всех увяз во всём этом. По непонятным причинам на твою голову сыпятся все обломки умирающей Системы, как ты верно выразился. Я уже достаточно изучил тебя за это время и знаю, что ты никогда не остановишься и не успокоишься, пока не переворошишь все осиные улья по обе стороны центрального шоссе. Я не забыл о твоём состоянии и повреждённом разуме, но по стечению обстоятельств именно ты видел Кукольника, говорил с ним, прошёл через все круги ада, и, похоже, именно тебе предстоит разобраться с этим. Что бы я ни думал о твоём поведении или болезни, но судьба Системы сейчас важнее всего, и она находится в том числе в твоих руках, понимаешь? Вот почему так важно найти Кукольника как можно скорее и почему ты нужен здесь и сейчас.

С каждым его словом я всё отчётливее осознавал масштабы ужаса, нависшего над нашей Системой и над всеми нами. Я вдруг представил, как она может рухнуть в любой момент, и невольно вздрогнул от такой мысли.

– А что с этими людьми? – потухшим голосом спросил я. – О которых говорили по новостям, с головной болью, много таких?

– Много… – буркнул Костя, бросая мимолётный взгляд в мою сторону.

– Достаточно, Стил, чтобы начать действовать незамедлительно, – подтвердил Хранитель.

– Их можно вылечить или как‑то помочь? – заранее зная ответ, спросил я.

Костя печально помотал головой.

– Всё, что мы можем, – это лишь избавить их от боли… навсегда.

– Но как же так? – запротестовал я. – Вы хотите сказать, что я вёз этого человека в башню только ради того, чтобы он умер здесь? Но почему? Почему нельзя просто вывести его из Системы, позволить ему проснуться?

– С такой зашкаливающей нейроактивностью? Это н‑невозможно, – ответил старший Техник. – Прости, Стил, но попытка освободить сознание в таком состоянии тоже погубит его, только умрёт он в ещё более страшных муках.

– Но, но… – Я отказывался верить в то, что услышал.

– Прости. – Константин развёл руками.

Вергилий решил поддержать Техника и добавил:

– Те, у кого достаточно средств, оплачивают убойную дозу блокираторов и выбирают для себя жизнь растений, медленное увядание, с постепенным отмиранием клеток мозга. Было у нас пару таких. Так отчаянно умоляли сохранить им жизни, что расставались со всеми своими богатствами ради медленной, зато безболезненной кончины. Кстати, Плотников, у нас такие ещё остались в живых?

Техник в это время о чём‑то призадумался, сильно нахмурившись и склонив голову.

– Плотников!

– А, да, что? – очнулся Костя.

– Я попросил узнать, остались ли у нас ещё люди на блокираторах синаптических связей?

– Да‑да, сейчас. – Плотников послушно открыл Консоль, забегал пальцами по воздуху и через минуту выдал ответ: – Да, господин Хранитель, остался один, последний, и сидит на них уже очень давно, но его средств хватит ещё надолго.

Вергилий посмотрел на Техника, поморщил лоб, о чём‑то размышляя, машинально почесал подбородок и повернулся ко мне.

– Стил, я знаю, что вы ещё не восстановились после вчерашнего ранения, поэтому хочу поручить вам с напарницей небольшое задание. Поезжайте к этому человеку и избавьте его, наконец, от страданий, – сказал Вергилий и повернулся в сторону Техника: – Костя? Передай «Фениксу» его адрес.

– Вы хотите, чтобы я отключил больного, неподвижного человека? – нахмурился я. – Похоже, вы все издеваетесь надо мной.

– Я хочу, чтобы ты своими глазами увидел это, ощутил всю тяжесть нашего положения.

– Но разве он не заплатил за такую жизнь?

– Заплатил, – без тени сомнений ответил Хранитель. – Но после сегодняшнего инцидента мы не можем больше рисковать

Я ничего не ответил. Я не хотел, да и не мог больше говорить. Мне только вспомнились недавние слова Кости, и как же он оказался прав – боль забирает всё. Мне ли этого не знать. Она забирает всё, высасывает тебя, опустошает, подчиняет себе и ничего не оставляет взамен. Хотя нет, она оставляет звенящую пустоту внутри, которую сама же пытается заполнить собой. Бурным потоком боль омывает всё внутри, бьётся истерикой в висках, она уничтожает тебя. Истязает… С каждым приступом, с каждым незримым уколом что‑то внутри тебя ломается, всё человеческое начинает трещать по швам, нежные струнки доброты рвутся и хлещут тебя своими тонкими оборванными концами. Сначала уходит любовь к людям, к родным, к самому себе, а потом и к самой жизни. Затем твою одинокую обитель покидают последние стремления и мечты, а следом приходит оно – желание покончить со всем этим раз и навсегда. Сначала оно слабое, чуть заметное, словно едва уловимый аромат холодного бриза в знойный тень, но оно уже там, начинает подтачивать тебя, подчинять, заставляет думать лишь о нём, о далёком морском береге, где ты бы мог избавиться от этой пытки и найти покой. Потом приходит страх. Ты боишься жить, умереть, да всего на свете, но больше всего ты боишься, что эта боль никогда не уйдёт, не выпустит тебя из своих мучительных объятий. Ты начинаешь страшиться своих мыслей и желаний, что в один прекрасный день не устоишь перед соблазном избавиться от вездесущей боли. Но ещё больше ты боишься остаться один, наедине со своими страхами, желаниями и нестерпимой болью. В конце концов, она забирает и эти мысли, не оставляя ничего, кроме единственного желания – покончить со всем. Любым способом. Однажды ты проснёшься и поймёшь, что у тебя не осталось другого выхода, и тогда ты начнёшь молить о смерти, истязать себя и кричать на весь мир, чтобы хоть кто‑нибудь услышал и помог. Костя был прав: в этот момент ты ещё не готов покончить с собой, с тобой остаются низменные инстинкты, тяга к жизни перевешивает любые мысли. Ты можешь молить о смерти, думать, мечтать, ты можешь говорить только о ней, но ты ещё не готов это сделать сам, ты ещё не дошёл до той животной черты. Но когда‑нибудь боль доберётся и сюда. Она заберёт с собой последние остатки человечности, превратит тебя в одержимого монстра, гонимого лишь своим безумием и страхом, вот тогда ты будешь готов… готов освободиться.

* * *

Из кабинета Хранителя я вышел в глубоком расстройстве. События и новости последних дней тяжело сказались на моём моральном здоровье. Все эти проблемы, смерти, устрашающие рассказы Плотникова и укорительный фатализм Вергилия… Мне начинает казаться, что только я один отвечаю за Систему, что на моих плечах зиждется весь мир, всё равновесие. И я один должен нести эту непосильную ношу, вечно вытягивать всех из болота, спасать их жизни и миллиона других людей. Почему всегда я? Неужели весь мир вращается вокруг меня одного? Я постоянно попадаю во все подряд передряги, лезу в каждую драку и всегда во всём виноват. Чем я лучше других или своей напарницы? Пусть всё свалится на неё, хотя бы на время, пусть она одна ищет этого проклятого Кукольника. Я стою на грани и оглядываюсь назад, я устал вечно бежать на месте и забыл, когда у меня в последний раз ничего не болело. Мне хочется немного отдохнуть, чтобы кто‑нибудь позаботился обо мне и взял на себя частицу ответственности, но так нельзя…

Я гнал порочные мысли прочь, пытался взять себя в руки, но они гудели как стая диких пчёл. Голова стала тяжёлой от нахлынувшей на меня информации, откровения Плотникова не давали мне покоя, но я хотел вовсе не этого. Я страстно желал чуточку радостных вестей, событий, услышать о шансе на спасение, увидеть добродушную улыбку Вергилия и узнать, что всё будет хорошо. Я искал ответы, но получил только новые вопросы, неустанно разъедающие мой разум. Не хочу… не хочу думать, действовать… сейчас мечтаю только о том, чтобы скорее оказаться под душем и смыть с себя последние остатки утренней мерзости. Ещё одно ужасное утро, ещё один длинный и тяжёлый день в моей бесконечной череде неудач.

Я поднялся на лифте к душевым, сбросил с себя всю одежду в раздевалке, закрылся в одной из уютных кабинок и выкрутил кран. Спасительный тёплый и ласкающий поток воды окутал меня ровным шуршанием, он обволакивал и погружал в привычный режим душевой медитации. Только здесь я мог расслабиться и предаться глубоким мыслям. Я закрывал глаза, слушал равномерный шум падающих струй воды, которые звонко бились о кафельный пол. Ясные картинки мыслей начинали танцевать перед моими глазами, вспыхивая яркими звёздами из темноты. Это состояние похоже на сон или некий транс, куда я погружался так глубоко, что мог потерять счёт времени под тёплыми потоками ласкающих брызг. Именно так я мог остаться наедине с собой, отрешиться от всего остального мира с его бесконечными проблемами и страстями, мог подумать о вечном. Здесь меня посещали самые светлые мысли, странные, но в то же время лучшие идеи, здесь я почти видел сны…

Но не сегодня. Сейчас даже здесь, в своей уютной, тёплой и кафельной колыбели, мне совсем не хотелось думать. Я неподвижно стоял, медленно погружаясь куда‑то вглубь своего сознания, и только глухая, ноющая боль в плече от бьющихся по нему потоков воды не давала мне окончательно отрешиться от довлеющей действительности. Плечо было как новое, на нём не осталось ни следа вчерашних боевых подвигов, кости срослись, а раны затянулись. Жаль только, сознание нельзя так же быстро вылечить, как тело, оно куда как более сложное по своей природе, и его не так просто обмануть. Можно скрыть любые повреждения и дефекты, затянуть порезы, собрать заново раздробленные кости, но вот сознание… Мозг трудно обмануть, он отказывается верить в то, что рана может вот так быстро исчезнуть. Игры с разумом не так просты, как кажутся, поэтому боль продолжает некоторое время досаждать нам.

Не знаю, сколько времени я провёл в душе, но оттуда вышел с некоторым облегчением. Внутреннее оцепенение и самоотрицание прошло, растворилось, я сбросил с себя неприятные воспоминания и с воодушевлением направился к выходу, где меня должна ждать Кира. Я спустился на первый этаж, но ещё до того, как двери лифта раскрылись передо мной, услышал громкие голоса, похоже, что Марина с кем‑то оживлённо спорила в холле башни. Когда я вышел из лифта, то обнаружил рядом со стойкой Марины нашего бывшего начальника Икарова, призывно протягивающего к ней руку, а рядом застывшую в растерянности Киру. Напарница встретила мой приезд благодарным взглядом и явной просьбой о помощи.

– …Марина, пожалуйста, я должен их увидеть, хотя бы на пару минут, – унизительным и умоляющим голосом прохрипел Икаров.

– Сергей Геннадьевич, я уже сказала, что не могу пропустить вас, – с показным разочарованием ответила она. – Ваш допуск аннулирован. Что на вас нашло? И двух дней не прошло…

– Сергей Геннадьевич, прошу вас, – неуклюже пыталась вмешаться Кира и успокоить его.

Я остановился на полпути, наблюдая за происходящим, и пытался понять, что происходит.

– Вы не понимаете… не понимаете, – причитал Икаров. – Я надеялся, Кирочка, что хотя бы ты поймёшь. Дни превратятся в недели, а те – в месяцы, но это ничего не изменит. У меня ничего не осталось, ничего… а мысли о том, что я больше никогда не увижу своих ребят и родной отдел, хуже смерти. Каждый час в моей пустой квартире невыносим, каждое утро напоминает мне, что жизнь закончилась. Ведь её смысл здесь, в башне, вы были моей единственной семьёй. Прошу, не отнимайте это у меня, я хочу увидеть своих ребят, хотя бы раз.

Бывший начальник склонился над стойкой, прижимая к груди свою широкополую шляпу, и с трудом сдерживал слёзы. Марина с тяжестью выдохнула и заметила за его спиной мою робкую фигуру.

– О, Стил, наконец‑то! – с облегчением воскликнула она, будто моё слово должно стать решающим.

Кира тоже быстро замахала рукой, скорее подзывая к себе. Икаров медленно обернулся, и в его грустных глазах блеснула надежда.

– Стил, рад тебя видеть, может, хоть ты вразумишь её? Маринка не пускает меня в башню, представляешь?

– Он‑то как раз представляет, – пробурчала под нос Марина.

– Здравствуйте, Сергей Геннадьевич, тоже рад вас снова видеть, – с радостью воскликнул я, пытаясь хоть немного разрядить обстановку.

Я подошёл к стойке, встал рядом с напарницей и поймал её сочувствующий взгляд. Она прекрасно понимала, насколько больно мне будет говорить следующие слова.

– Я ненароком подслушал ваш разговор, и, думаю, не имеет смысла справляться о ваших делах? – начал я издалека, пытаясь смягчить будущий удар в спину.

– Какие уж тут дела, ребятки…

– Послушайте, Сергей Геннадьевич, я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете, уверен, и они тоже. – Я кивнул в сторону девушек. – Никто из них… из нас не желает вам зла. Вы же были главой отдела Стражей долгое время, были лучшим из нас и как никто другой знаете правила, которым мы вынуждены неукоснительно следовать. Марина при всём желании не может пропустить вас, иначе её ждёт отключение. Горечь застилает вам глаза, но в глубине души вы всё понимаете.

– Да, понимаю… – Икаров неожиданно быстро согласился с моими словами и совсем поник.

– Тем более там, – я указал пальцем наверх, – не осталось ничего и никого, куда бы вы могли вернуться. Вы же помните свои проводы? Ваше наследие живёт в сердце каждого Стража, но вот их память оказалась очень короткой. Вся ваша семья сейчас находится рядом с вами, и мы никуда не денемся. Правда, Марин?

Девушка подпрыгнула на месте и чуть не потеряла очки от неожиданного вопроса.

– Д‑да, конечно, Сергей Геннадьевич, мы вас безмерно уважаем, – затараторила она, бросая на меня мстительные взгляды. – Но я умоляю, вам лучше уйти. Если Хранитель узнает о вашем визите, то…

Марина затихла, увидев неодобрение в наших с Кирой глазах.

– Не обижайтесь на неё, – сказал я Икарову и положил руку на его плечо. – Никто вас не гонит. На самом деле Марина очень переживает за вас и в чём‑то права. Вы сами прекрасно знаете о щепетильном отношении к безопасности башни. Последствия ваших действий могут быть очень серьёзными. Успокойтесь, езжайте домой и отдохните. А мы с Кирой вас как‑нибудь навестим, как и обещали. Не бойтесь, вы не останетесь один.

– Да, Сергей Геннадьевич, обязательно, – подключилась к разговору Кира. – Я вам привезу целую гору кексиков к чаю, я тут знаю такую шикарную пекарню, ум отъешь!

Икаров всё это время молчал, смотрел в пол и лишь иногда шмыгал носом. На словах о кексах он оживился, утёр нос рукой и надел на голову шляпу. Затем вполоборота посмотрел на встревоженную Марину и кивнул ей на прощание.

– Спасибо, Марин, – прохрипел Икаров.

– За что? – бесцеремонно спросила она, опешив от его фразы.

– За всё…

Икаров поправил пояс своего насквозь промокшего кожаного плаща и под наши призывные похлопывания по спине направился к выходу. Уже на улице, когда двери с угрожающим шипением закрылись за его спиной, а дождь умыл проступившие слёзы, он обернулся и посмотрел ввысь, на ускользающий в облаках пик его прошлой жизни.

– Я не смог, ребятки… понимаете? Не смог.

Икаров обнял Киру, и та в ответ погладила его по спине.

– Я обещал, что справлюсь, но оказался слишком слаб. Вероятно, они все правы, я не гожусь больше в Стражи, я не могу справиться даже с собственными страхами. Так тяжело каждую минуту смотреть в бездну и знать, что у неё нет конца.

– Ну что вы, Сергей Геннадьевич… – забеспокоился я.

– Не нужно, Стил, не успокаивайте меня, – прохрипел Икаров и вслед за Кирой обнял меня. – Я сам виноват, что пришёл сюда, сорвался, это сделало только хуже. Обещаю, что больше этого не повторится. Ладно, бегите, ребята, служба ждать не будет, вы нужны Системе! Помните, чему я вас учил, и… жду вас в гости.

Икаров с трудом улыбнулся, неловко попрощался и отправился пешком вдоль тротуара, где со временем растворился среди потока людей. Мы с Кирой переглянулись, обменялись всей гаммой нахлынувших эмоций и поспешили укрыться от дождя в нашем служебном автомобиле.

– Он появился так внезапно, я не успела даже понять, что происходит, – будто оправдываясь, произнесла Кира, когда мы отъехали от башни. – Я ждала тебя в машине, переживала о вашей встрече с Хранителем, и тут он возникает у дверей, как будто из воздуха. Думала, что‑то случилось, а тут это… грустно как‑то. Никогда не видела его таким жалким, ведь он всегда служил для нас примером. Что с ним такое произошло?

– Его можно понять, – ответил я, рассматривая прохожих на улице. – Когда разом пропадает цель в жизни, то легко потерять себя. Представь, если тебя лишат звания Стража и выкинут на улицу, что ты будешь делать, как жить? Мы ведь больше ничего не умеем.

– Надеюсь, я до такого не доживу, – тихо ответила Кира.

– Да, я тоже.

После случившегося я так и не решился рассказать Кире обо всём, что услышал в кабинете Вергилия, думаю, с неё достаточно переживаний за сегодняшний день. Пусть все эти проблемы с Системой и откровения Плотникова пока останутся для неё тайной, дам ей хотя бы немного времени пожить ещё надеждой на лучшее.

Через пять минут мы подъехали к небольшому невзрачному кафе, которое расположилось на первом этаже серого пятиэтажного здания неподалёку от башни Стражей. Нам пришлось проехать всего несколько кварталов, свернуть на неприметную улочку и остановиться у больших прозрачных окон, где по всей длине заведения краской выведена небрежная и броская надпись: «Кафе Лазурит». Кира уверяла меня, что нашла его по рекламному справочнику из своей Консоли, который она с голодным урчанием изучала всё время, пока ждала меня в машине. По её словам, это единственное вменяемое заведение неподалёку от башни. Не знаю, как она оценила вменяемость заведения по рекламе, но возражать я не стал. Мне ужасно хотелось есть, и я готов был обчистить любую захудалую забегаловку.

С предвкушением скорого наслаждения мы вбежали в стеклянную дверь с правой стороны заведения, где была намалёвана последняя буква в названии кафе, да так небрежно, что больше напоминала крест, чем букву Т. Внутри оказалось всё не так плохо, как убеждало моё предчувствие. Круглые деревянные столики были хаотично расставлены по всему просторному залу, а небольшие, но удобные деревянные стулья аккуратно расположены вокруг них. В дальней стороне за широкой стойкой скучал единственный продавец, который отпускал заказы.

Голодные глаза – самые жадные, это давно известно. Мы набрали всего подряд из меню, даже особо не вникая в диковинные названия и придумки местного повара, взяли подносы с долгожданным обедом и устроились в самом углу кафе под тёплым и неярким светом из местных фигурных и витиеватых люстр. Мы сразу же принялись уплетать искусные яства, и Кира, заметно повеселев от такой долгожданной трапезы, начала расспрашивать меня о том, что случилось у Хранителя. Я всячески уклонялся от придирчивых вопросов напарницы, отговариваясь простыми фразами и нелепыми отмашками. Сказал лишь, что расспрашивали про того самоубийцу в грузовике и немного дежурно поругали. В ответ на мою горькую гримасу Кира посетовала на недавние события, подивилась поведению того мужчины и, кажется, осталась довольна моим рассказом, с ещё большим усердием набросившись на порцию овощного салата.

Некоторое время мы ели молча, я слушал сладкое урчание напарницы, поглощающей какое‑то непонятное блюдо, и осматривал людей, сидящих за соседними столиками. В середине дня посетителей было не так много, заведение заметно пустовало и, похоже, не пользовалось особой популярностью, хотя находилось в паре шагов от центра и сердца мегаполиса. Хозяин заведения не слишком угадал со своей целевой аудиторией. Здесь жили в основном богачи, властители стеклянных башен, а они предпочитали дорогие и элитные рестораны, залитые светом от разноцветных ламп, чужой славы и приправленные живой музыкой, где обычные блюда, преподносили как величайшие сокровища мира, да и цена была под стать их воспетой огранке. Для бедняков же это кафе могло показаться дороговатым. Несмотря на свой простой и неуклюжий вид, близость к центру сказывалась на заведении не лучшим образом, местные блюда были несоизмеримо дороже своей реальной стоимости. Именно об этом я подумал, когда услужливый продавец за стойкой показал свою Консоль с выставленным счётом. Я ещё раз пробежался глазами по паре посетителей, которые с безучастным видом жевали травянистые салаты и с полным безразличием и взглядом манекенов смотрели в одну точку на столе. Ни одного лишнего движения, ни одной эмоции, реакции, которая выдала бы в любом из них простого и радостного человека, живущего своей разнообразной жизнью. Кругом зияла сплошная серость из роботов, методично отрабатывающих свою программу день за днём.

От нахлынувшей на меня досады я положил вилку на тарелку с недоеденной местной стряпнёй и с глубоким огорчением вздохнул.

– Когда мы успели стать такими?

– Какими? – Кира оторвалась от обеда и с недоумением посмотрела на меня.

– Такими, – повторил я и кивком показал на жвачное животное за одним из столиков. – Равнодушными, бесчувственными… неживыми.

Кира некоторое время со вниманием разглядывала жующего мужчину средних лет и непонимающе хмыкнула.

– А что не так?

– Ты не видишь? Пару часов назад огромная толпа людей безучастно наблюдала, как мучается другой человек от страшной боли, они просто стояли и смотрели. Ни один не подумал вызвать Техников или хотя бы подойти, справиться о его состоянии. Никто не захотел помочь, для них чужая боль не более чем аттракцион в этой жизни.

– Ах, ты про это… – Кира только отмахнулась в ответ и засунула в рот огромный лист салата. – Не обращай внимания. Я же говорила, люди всегда были такими. Всегда были и будут эгоистичными свиньями, поражённые язвами корысти, бездушия и отравленные тщеславием. Это в нашей природе, Стил. Ты думал, почему мы бежали из того мира? Так от самих себя и бежали. Ты сам посмотри вокруг, разве когда‑то было иначе? Чему тут удивляться? Им…

Кира размашисто указала пальцем куда‑то в зал, целясь то ли в жующего мужчину, то ли в кого‑то другого, отчего многие стали странно на нас коситься.

– Им плевать на тебя, меня, вообще всех. Помнишь того Отступника с плакатом? Вот! Да пусть мы хоть все будем подыхать в болоте, как последние животные, они даже пальцем не пошевелят. Каждому из них важна только своя задница, своя жалкая жизнь, карьера и те крохи, что он зарабатывает себе на пропитание. Очнись уже, Стил! Хватит летать в своих иллюзиях, думать о них, как об ангельских созданиях, они тупой скот, способный только разрушать себя и всё вокруг без контроля Стражей.

Я чуть не подавился остатком котлеты у себя за щекой, поперхнулся и закашлялся, склонившись над столом.

– Ты чего такое говоришь? Ты с ума сошла? – выдавил я после того, как кашель позволил вставить слово. – Послушать тебя, то и защищать их незачем.

– Так мы защищаем не их, а Систему, по сути, будущее для всего человечества. Это просто вопрос выживания. Тебе самому не надоело играть с ними, как с детьми, сюсюкаться, боготворить? Ты думаешь, вот он пожалеет тебя, поделится последней рубахой, поможет, когда ты будешь в беде?

Кира слегка повысила голос и снова указала пальцем на неизвестного мужчину, отчего тот уже с некоторым возмущением отставил пищу и посмотрел в нашу сторону.

– Думаешь, он невинная овечка? Да он скорее раздавит тебя и пойдёт по головам всех, кто будет стоять на пути к его славе, к вершине его успеха. Он не видит ничего, кроме этой вершины, и сделает всё, чтобы её достигнуть. Он такая же бесчеловечная скотина, как и та толпа зевак, он будет спокойно смотреть, как ты корчишься от боли, и думать, что ты сам это заслужил. Где те отважные и мудрые построители нового мира из детских сказок, где те бесстрашные и смелые люди, построившие Систему? Где они все, о ком слагали легенды? Может, их не было вовсе? Всего лишь очередной осколок старого мира.

Мужчина, про которого шёл такой эмоциональный монолог, спешно попросил счёт и решил побыстрее ретироваться с поля брани, от чего мне стало совсем неловко перед посетителями кафе. Кира с неким злым огорчением умолкла, затем стала нервно накалывать на вилку остатки сельдерея и резко забрасывать их в рот.

– Может, они и не пример добродетели, – осторожно и негромко произнёс я, поглядывая в свою пустую тарелку. – Но как‑то Наставник сказал нам, что людей стоит любить не за то, какие они есть, а за то, какими могут быть.

– Возможно, их внуки и будут другими, но жить‑то нам с ними. – Кира кивнула головой в сторону других столиков, но сразу заметила моё скептическое выражение лица. – Считаешь, что я не права?

– Считаю, что эгоисты не смогли бы построить Систему, возвести нечто подобное, величественное, невероятное. – Я чуть заметно улыбнулся. – Посмотри вокруг: разве похоже, что это делали безучастные люди? Они вложили столько труда, сил и, главное, творчества. Делали это с непоколебимой волей, искренне созидали свою мечту, а подобное творчество не живёт в неволе, оно в ней задыхается, умирает. Возводить великих колоссов способен только свободный человек, неотягощённый путами эгоизма, стяжательства или корысти, как ты говоришь. Эгоист не способен создать целый мир, он может возводить только стены.

– Что ты хочешь сказать? – Кира нахмурилась и отодвинула от себя опустевшую тарелку.

– Я уверен, что люди не всегда были такими. Наши предки, кого мы называем Творцами, были явно лишены этих качеств современного человека, а значит, люди изменились после. Что‑то повлияло на них.

– И что же? – снисходительным тоном спросила Кира.

– Я думаю, мир каким‑то образом изменился, Система стала другой, и человек изменился вслед за ней.

– Ох, Стил. – Кира улыбнулась как‑то не по‑доброму. – Люди создали этот мир таким по своему образу и подобию, именно мы влияем на мир, а не наоборот.

Кира бросила перед собой грязную салфетку и уже отодвинулась на стуле, чтобы встать из‑за стола, но я остановил её, продолжая спор.

– Нет, как раз наоборот. Я понял это совсем недавно. Творцы явно желали иного будущего для всех людей, но что‑то пошло не так. Отступники, Кукловоды… мы застряли в этом бесконечном противостоянии, замкнутый круг, откуда не можем выбраться.

– Да потому, что люди не меняются, Стил, пойми ты наконец! – с надрывом произнесла Кира. – Вся эта чушь про светлое будущее нужна лишь для самоуспокоения. Мы защищаем людей только от них самих!

– Как ты можешь такое говорить? – я не ожидал услышать такие слова из уст Стража.

Кира никогда не отличалась особой мягкостью или тактичностью, она часто могла казаться другим людям слишком прямолинейной и грубой, но никогда не давала повода сомневаться в искренности своих намерений. Она всегда с большой самоотверженностью рвалась в бой, истребляла врагов Системы и чтила Основной закон. Я всегда был уверен в чистоте её помыслов и идеалов, но, похоже, события последних месяцев подкосили немало Стражей, внося в их умы смятение и разочарование. Тяжёлые времена всегда выступали серьёзным испытанием для любых идеалов, проверяя силу духа и веру в собственные мечты. Система точно не устоит, если её единственная опора сломается под тяжестью собственных сомнений. Но чем же я лучше? Я боялся, что слова Киры могли услышать все присутствующие в зале, этой небольшой перепалкой мы сами не раз нарушили Основной закон. Но, увлёкшись процессом спора, мы сами не заметили, как люди быстро покинули кафе при первых признаках вскипающих нервов. Один кассир продолжал исправно нести свою вахту, безразлично поглядывая в нашу сторону.

– Чем раньше мы перестанем гоняться за призраками будущего, тем скорее очистим Систему от всякой мерзости, – решительно отрезала Кира.

– Но тогда всё это не имеет смысла, – с грустью заключил я. – Если не жить мечтой о лучшем мире, зачем тогда продлевать агонию?

– Всё, хватит, давай каждый останется при своём мнении. – Кира вскочила с места, махнула рукой и повернулась в направлении выхода.

– Как скажешь, – пробубнил я в ответ. – Тогда поехали уже, выполним новое задание Хранителя.

Кира сделала шаг, замерла на миг и обернулась.

– Какое? – озадаченно спросила она.

* * *

Кира не любила спорить, впрочем, как и большинство других, с кем мне удалось столкнуться на фронтах логических сражений и священных войн за прописную истину. Она быстро начинала злиться, терять контроль, хотя и пыталась этого не показывать, но её ядовитые слова, злая насмешка в глазах, словах и действиях показывали истинное отношение к позиции оппонента. Похоже, она считала всех остальных глупыми и неразумными детьми, недостойными спора. Кира всегда стояла на своём с такой невероятной решимостью, говорила с таким апломбом в голосе, делала грозное выражение лица, а её устрашающий взгляд испепелял оппонента дотла ещё до того, как тот посмеет возразить, что казалось, она действительно верит в свои слова. Каждое сказанное слово в разгар спора она произносила с таким вызовом и напором, будто это всем понятная истина, не требующая объяснений, а неразумный оппонент вызывал только раздражение. Ей легче отмахнуться от моих доводов, небрежно бросить типичную отговорку своему затворничеству: «У всех своё мнение» – и победно ретироваться из спора, не желая больше проверять на прочность стены собственной темницы. В этой тюрьме среди затхлой вони гниющих догм томятся многие, кто добровольно отказался от света, ведь свободен лишь тот, кто сам оставил двери открытыми. Если пристально посмотреть в её глаза, то за образом бравого воина теоретических баталий можно разглядеть маленького пугливого человека, дрожащего от страха перед огромной, довлеющей массой непознанных сил. Я видел Киру насквозь, и это не скрыть за её сверкающими доспехами из эмоций и хлёстких фраз. Она просто боится правды, бежит от мира и его истинного обличия, скрывается от собственных пугающих мыслей. Такие люди, самоуверенные и жёсткие, не могут дать слабину, показать, что они ошибались, для них это будет концом их собственной личности. Они убеждены в своей непогрешимости, возводят вокруг себя зыбкий иллюзорный мирок, складно скроенную сказку, и смертельно боятся её потерять. Ведь, кроме неё, у них ничего нет. Только там, зарываясь с головой в сладкий дурман собственного разума, становится всё просто и понятно, они ощущают себя в безопасности, среди привычных правил придуманного мира. Поэтому такие люди избегают споров, они боятся разрушить хрупкую иллюзию, потерять себя и никогда больше не увидеть света. При первой возможности они закрывают все подходы под завесой мрачных слов о недостижимости истины, об её относительности для каждого человека. Но это не так, за тусклым сиянием искусственных ламп нужно не бояться искать яркий свет настоящего солнца.

Только сейчас я понял это и по‑другому взглянул на свою напарницу, на милую, но немного чёрствую и жестокую Киру. Посмотрел в её суровые и обиженные глаза и улыбнулся, стоя под холодными струями дождя у входа в злополучное кафе. Ведь она не такая, какой хочет казаться. Где‑то под этим бесконечным слоем из колючек и ядовитых слов, под слоем напыщенного мрака, прячется милое и добродушное существо, тот радостный и наивный ребёнок, что однажды пришёл в школу Стражей с добрыми помыслами и тягой к свету. Она просто забыла, потеряла себя в тумане дождливого дня. От этих мыслей у меня потеплело на душе, мир сразу обрёл новые краски и стал чуточку понятнее, захотелось идти дальше и выше, открыть оставшиеся двери и узнать, что таится за ними. Не волнуйся, Кира, я не такой, я не боюсь ошибаться и ни за что не сдамся. Я дойду до конца пути, усвою все уроки и докажу, что за вечными тучами прячется солнце.

– Залезай уже в машину, чего застрял! – рявкнула Кира из салона автомобиля.

Я послушно занял своё место.

– Ты почему сразу не сказал, что у нас задание от Хранителя? Ездим тут, прохлаждаемся.

Кира точно затаила обиду за наш маленький междусобойчик, но упорно делала вид, что ничего не произошло. Но я продолжал смотреть сквозь окно на здание кафе.

– Боюсь, что наш с тобой разговор в кафе слышали все присутствующие, – сказал я отрешённо.

Кира поморщилась и покачала головой, явно не желая вспоминать эту тему.

– Забудь, всё равно никто из них ничего не понял. Разбежались, как мыши от грома, и наверняка уже всё забыли. Так что там с заданием, не томи?

– Если бы ты только знала, в чём заключается это задание. – Я отбросил тяжёлые мысли и улыбнулся. – Нам приказали отключить ещё одного беспомощного старичка.

Кира повернулась ко мне всем корпусом и подозрительно посмотрела на меня.

– Это шутка такая? – с сомнением спросила она.

– Какие уж тут шутки? Сама посмотри, Плотников должен был прислать адрес. – Я провёл пальцами по Консоли автомобиля и нашёл необходимый адрес с заданием. – Вот, улица Зелёная, дом номер два, квартира пять.

– Да они издеваются! – воскликнула Кира. – Я не для этого шла в Палачи, чтобы возиться со стариками. Они сами скоро помрут, а изъять чип может любой Техник.

– Хранитель называет это заботой о нашем здоровье. – Я усмехнулся собственным словам. – Расслабься, ты же сама хотела отдохнуть после дозора. Старик, кстати, не совсем обычный. Он сидит на синаптических блокираторах из‑за головных болей.

– Блеск! – Кира всплеснула руками и ударила по рулю. – Он ещё и овощ. Ладно, поехали. Зелёная улица, говоришь? Тогда понятно…

– Угу, судя по карте, это где‑то недалеко от центра.

Напарница с недоверием посмотрела на меня и усмехнулась.

– Стил, ты сколько уже живёшь на этом свете? Каждый раз не перестаю удивляться. Столько времени неустанно колесим по городу, а ты всё не можешь запомнить названия улиц.

– Зачем мне это? Ты у нас главный водитель, и к тому же всегда есть навигатор, – пробубнил я.

Кира хмыкнула, завела двигатель и выехала на дорогу. На самом деле я немного слышал о Зелёной улице из давних рекламных проспектов. Рай на земле, цветущий уголок на задворках мрачного мегаполиса. Заманчивые слоганы наперебой расхваливали преимущества местной недвижимости. Сама улица находилась севернее от центра города, скользя по самой границе Системы, самый дальний уголок от шоссе и спальной части. Безусловно, такое расположение выбрано неслучайно. Местный контингент, скупающий здесь дорогущие и роскошные апартаменты, стремился быть как можно дальше от гнетущего образа бедных районов, отгораживаясь от них высотками центра города, закрывающими собой всё небо. Они предпочитали жить спокойно на своём отдельном клочке земли, в стороне от остального люда. Расстрачивали там свои жизни, любовались бесконечными рядами клумб и вечнозелёных насаждений перед домами, за что улицу и прозвали Зелёной. Изо дня в день они наблюдали перед собой только свой уютный мирок, всю его красоту и безмятежность, где утопали и растворялись в спокойной обстановке в окружении верных слуг: поварих, уборщиц и личных массажистов. Они окружали себя большим количеством охраны, закрываясь и защищаясь от мира, что сами и построили. Ведь за всей этой ширмой так удобно прятать глаза, чтобы не видеть всю боль и страдания остального мира, чтобы не знать о судьбах других людей, об их интересах и потребностях. Так они защищали свою совесть, если она у них была, и круглосуточно тешили своё самолюбие. Если откуда и явилась гидра эгоизма в наш мир, то её головы начали расти из этого лживого цветущего рая, этого островка безмятежности в океане боли и страданий.

Сейчас мы направлялись прямо туда, в логово сильных мира сего, в домашний очаг коренных обитателей небоскрёбов, предпочитающих взирать на мир в одном из трёх положений: с высоты облаков из огромного шикарного офиса, через затемнённое окно лимузина или сквозь эту вечнозелёную призму домашнего уюта. Размышляя об этом, я с каждой минутой всё больше хотел выполнить это задание. Где‑то глубоко в моей душе родилось новое, непонятное для меня чувство ненависти, раздирающее ощущение несправедливости. Оно скреблось из чертогов моего разума, рычало, разрывало клыками мои жизненные устои и выло диким животным. Оно хотело прорваться наружу и завладеть моим разумом, но я вовремя сковал его цепями самообладания. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь сконцентрироваться на задании, и не успел опомниться, как мы уже прибыли на место.

– Но… что это? – воскликнул я, ошарашенно озираясь по сторонам, когда Кира въехала на Зелёную улицу.

– Как что? Зелёная улица, разве не видишь? – недоумевала напарница.

– Зелёная?

То, что предстало пред моим взором, мало походило на яркие рекламные слоганы и слухи из городских легенд. Я ожидал увидеть царство безудержной жизни, все краски благолепия, роскоши и богатства. Я хотел насладиться зелёными насаждениями, скульптурами из кустарника от признанных мастеров топиарного искусства. Я был готов ко всему, кроме этого. Перед нами раскинулась безжизненная пустыня, запустение и смерть во всех её мыслимых проявлениях. Улица была безлюдна и молчалива, ни единого звука не доносилось из этого квартала, только дождь продолжал свою бесконечную траурную симфонию, размывая грязь по старой дороге. По обеим сторонам улицы возвышались некогда величественные и роскошные строения, переживавшие не лучшие времена. Широкие, но невысокие дома в три этажа, выглядели заброшенными и покинутыми. Красивое убранство фасадов, призванное издалека демонстрировать статус жильцов, представляло теперь жалкое зрелище. Высокие декоративные колонны потрескались, частично разрушились и осыпались, окрашенные поверхности потускнели и местами облупились, а резные барельефы и скульптурные композиции раскрошились и стали походить на непонятное месиво, криво приклеенное к стенам. Даже мраморные статуи во дворах нескольких домов почему‑то были разрушены. От некоторых и вовсе остались только ноги и куча мрамора у невысокого пьедестала.

Зелёные насаждения также бесследно исчезли и остались только в названии улицы, что стало горькой иронией. Когда‑то здесь действительно цвели небольшие сады во дворе каждого дома, и каждый богатый зазнайка стремился украсить сад лучше и ярче, чем его менее успешный сосед из дома напротив. У подобного сожительства были свои особенности: местные дома строились исключительно в три этажа, и каждый этаж был поделён на две равные половины. Всего в одном доме проживало шесть семей. Наши богачи не жили каждый в своём личном доме, как можно было подумать. Нет, Система не настолько большая, чтобы вместить человеческую наглость подобных масштабов. Безусловно, более удачливые и богатые люди умудрялись в обход правил выкупить целый этаж, и, если верить местным байкам, то и два, может, даже целый дом, но лично никто не проверял. Впрочем, стеснения явно никто не испытывал. Квартиры были настолько огромные и просторные, что походили на небольшие дворцы, где, к несчастью для многих, приходилось терпеть соседние «королевства». Местные вообще оказались очень склочными людьми, склонными к постоянным конфликтам, ссорам, а иногда даже своеобразным войнам между квартирами и целыми домами. Несколько раз пришлось даже вызывать Стражей, чтобы уладить конфликт. Несмотря на это, дом всё равно оставался общим, как и лужайки перед ним, и даже размолвки не мешали жителям соревноваться в изысканности и роскошности своих дворов.

К счастью, всё это я знал исключительно по многочисленным слухам и домыслам, что окружали территорию Зелёной улицы. Въезд сюда был ограничен для простых людей, а Стражи посещали этот район очень редко. В любом случае проверить эти слухи уже вряд ли удастся, от былого великолепия сладкой жизни не осталось и следа. Все кустарники зачахли, осыпались и погибли, редкие вкрапления деревьев осиротели без листьев, засохли и не подавали признаков жизни. Во дворах поселились мрак и тишина, где на месте бывших райских садов пузырилось под дождём какое‑то отвратительное тёмно‑коричневое месиво, гумус, в который превратилась местная растительность. Похоже, здесь уже долгое время никто не жил, даже огромные широкие окна в домах были наспех заколочены досками.

– Здесь будто ядерная бомба взорвалась, – поражался я. – Что произошло?

– А ты разве не знаешь? – Кира не переставала удивляться моей неосведомлённости.

– Никогда не интересовало это ханжеское место.

– Так эти случаи головной боли, о которых вещают в новостях, начались именно отсюда. Сначала они были редки и никто не придавал им значения, но когда эти богатеи один за другим начали сходить с ума от этой боли, здесь началась паника. Кричали, что это какой‑то новый вирус, доселе неизвестное заболевание. Но откуда оно в Системе? В итоге, толстосумы бежали отсюда куда‑то в центр, поближе к своим башням всевластия, и теперь все живут в небоскрёбах. Странно, что ты этого не слышал. Эта улица давно заброшена, да и Отступники наверняка постарались на славу, мародёрствовали, как могли.

– Так это Отступники разнесли весь район? Они же разобрали его по кирпичику.

– Возможно. – Кира на секунду отвлеклась от вождения, повернулась ко мне и скривилась в загадочной улыбке. – А может, всё ещё хуже. Не знаю, насколько это правда, но я как‑то услышала сплетни в женской раздевалке… Не смотри на меня так, я не специально, рядом просто проходила. В общем, один Наблюдатель рассказывал, что это сами толстосумы приказали всё уничтожить после своего отъезда, что не смогли забрать с собой, чтобы никому ничего не досталось. А вот, кстати, и наш дом!

Каменный образ искомого дома медленно и пугающе выплыл из серой дымки по правую сторону от дороги. Его вальяжные бока, подёрнутые глянцем от треснутой мраморной окантовки, зловеще поблёскивали под бурными потоками воды, стекающей с крыши. Этот дом ничем не отличался от большинства остальных на этой улице: такой же огромный трёхэтажный особняк с некогда великолепным и изысканным убранством. Когда‑то его тоже обрамляли великолепные образчики декоративного искусства, выточенные из мрамора скульптуры, всевозможные ангелы с арфами или трубящие в горны и различные картины из мифов древности. Невероятные, величественные полотна человеческой фантазии, застывшие в камне на века, словно встретили когда‑то на своём пути зловещий взгляд Медузы Горгоны. Большинство из этих украшений уже наполовину разрушены, куски мрамора, гранита и просто каменная крошка устилали всё вокруг подножия здания и утопали в грязи, обломки торчали из земли, словно памятники великому прошлому. Только внешнее убранство дома отличало его от остальных, рисунки и росписи на стенах отражали всю глубину художественной мысли хозяев, а оформление сада, как вычурный способ самовыражения, хаотичный и безыдейный. Но сейчас всё зачахло, искорка жизни погасла и затерялась, а дома слились в общую серую массу, образуя настоящее кладбище бездумной погони за роскошью.

В отличие от других, этот дом непонятным образом пугал меня, в серости его мёртвых стен было что‑то непонятное и гнетущее, он будто притаился, как хищник в предвкушении новой жертвы. Мне вдруг захотелось развернуться и как можно скорее уехать отсюда.

– У меня нехорошее предчувствие насчёт этого места, – тихо сказал я и поёжился. – Аж в дрожь бросает. Здесь вообще кто‑нибудь живёт? Ты же сказала, что все уехали?

– Как видишь, не все. – Кира пожала плечами и указала на метку навигатора. – Вероятно, остались некоторые смельчаки, решившие, что они бесповоротно заражены. Умирают теперь в одиночестве от головной боли. Хотя денег на блокираторы у них явно полно.

– Как тут вообще можно жить? Всё какое‑то жуткое, мрачное, а дом выглядит совсем заброшенным.

– У нас в Системе теперь везде жутко и мрачно, – ответила Кира, а затем остановила машину у края дороги напротив дома и показала пальцем куда‑то наверх здания: – Вон там, видишь? На третьем этаже в правой части дома зашторены окна. Похоже, что там и живёт наш клиент.

Кира была права, все окна в этом здании были заколочены досками изнутри, кроме тех, на которые она указала. Похоже, что вся правая часть дома под самой крышей была обитаемой. Напарница заглушила двигатель и вслед за мной начала пристально вглядываться в зашторенные окна, пытаясь разглядеть в них хоть какие‑то признаки жизни.

– Как хоть зовут нашу несчастную цель? – спросил я сам себя и прикоснулся к открытой Консоли автомобиля, где отображалась карта с текущим координатами. – Ого, Анри Дюбуа… еле прочитал, что это за имя такое?

– Древнее, – бросила Кира, не отвлекаясь от наблюдения за окном.

– В каком смысле? – изумился я.

– Неужели не знаешь, а кто тут у нас специалист по древности? – Кира улыбнулась и покосилась на мой меч. – Я как‑то читала, что подобные имена использовали наши далёкие предки, причём из другой, далёкой страны. Ты же знаешь этих богатеев. Жируют, пируют, гниют и разлагаются. Их жизнь пуста и скучна, вот и начинают придумывать себе разные извращения, чтобы хоть как‑то скрасить своё существование. Некоторые придумывают себе новую жизнь, меняют имена, обстановку, возводят вокруг себя другие декорации, создают сцену и устраивают свой личный мини‑бенефис, где всё ненастоящее. Вся их жизнь – это иллюзия, где они счастливы.

– Ого! – Я даже присвистнул от удивления. – Не думал, что ты читаешь подобное.

– Ах ты, свинтус! – Кира в шутку толкнула меня в больное плечо. – Мало ты обо мне знаешь. Ладно, хватит уже оттягивать неизбежное, пойдём, покончим с этим.

Мы повыше застегнули куртки и с большой неохотой выскочили из машины. Кира сразу побежала к входу, а я немного задержался в пути, осторожно ступая по набухшей грязи, бурлящей под ногами. Дождь тем временем всё ожесточённее хлестал по земле и продолжал усиливаться, пока день неуклонно приближался к вечеру. Но моё любопытство оказалось гораздо сильнее страха промокнуть. Я внимательно вглядывался по сторонам, рассматривал то, что осталось от некогда цветущего уголка нашей Системы, и мне снова становилось не по себе. Бессознательное кричало внутри меня, билось в истерике, таинственный, глубинный страх сковывал каждый мой шаг и умолял вернуться, покинуть проклятое место. Вечер ещё не стал полноправным властителем Системы, но Зелёная улица уже погрузилась в свинцовые сумерки. Весь район покоился под мрачным океаном облаков, лишённый источников света и людских голосов, он быстро отдался на волю дождю и хлынувшей тьме. Хотя улица была на окраине города и не так далеко от оживлённого центра, но сейчас она представлялась оторванной от жизни, затерянной во времени и людской памяти, местом, которое отторгает сама Система.

На полпути до парадного входа с небольшим бетонным навесом я остановился у небольшого фонтана округлой формы. Он стоял прямо посреди дороги и, по всей видимости, когда‑то венчал цветущий сад перед домом. Фонтан был неглубоким, с маленьким бордюрчиком, в центре которого разместилась колонна с проложенными в ней трубами. Раньше она служила пьедесталом для симпатичной фигурки в виде пузатого, маленького ангелочка, который мило и задорно дул в широкую трубу, однако вместо музыки каменный музыкант исторгал потоки воды. Но не сейчас… Публика оказалась не способна оценить творчество маленького гения, его постамент был разбит, часть сторон треснула и раскрошилась, а труба, ощетинившись ржавчиной, угрюмо торчала ввысь. Сама статуя ангелочка лежала в грязи у моих ног с одним отломанным крылом и наполовину погрузилась в бурлящее коричневое месиво из земли и глины. Только один его глаз смотрел на меня из‑под земли и плакал сотнями дождинок, стекающими по мраморной поверхности. Его пустой каменный взгляд устремился прямо на меня… в этот момент где‑то далеко раздались раскаты грома и стрелой пронеслись по пасмурному небу. Я вздрогнул.

– Стил, ты чего застрял? Пошли уже, хватит ворон считать, – окликнула меня Кира, остановившись у парадного входа.

Я решил последовал её совету, чтобы быстрее покинуть этот пустой, осуждающий взгляд. Промокшие и встревоженные, мы вошли внутрь здания. Странно, но массивная входная дверь из тёмного дерева оказалась незапертой. Она с тяжестью отворилась, издав протяжный и жуткий скрип, словно её никто не открывал уже долгое время. К нашему удивлению, внутреннее убранство оказалось гораздо скромнее, чем вычурный фасад здания. Нас встретило тесное простенькое помещение с однотонными стенами непонятного грязного цвета и несколькими крошечными светильниками, что слабо поблёскивали в царящем полумраке. По бокам комнаты располагались большие двери, служащие главным входом в разные половины дома, а в дальнем конце – деревянная лестница, ведущая на следующие этажи. Здесь, в небольшой прихожей общего пользования, уже не было нужды демонстрировать своё тщеславное нутро перед конкурентами жизни из соседних домов, а когда теряется смысл выпячивать свою гордыню, то карета вновь превращается в тыкву, а сумасбродные излишки – в голые безразличные стены. Когда дверь за нами захлопнулась, то в нос сразу ударил мерзкий и зловонный аромат из вековой сырости и затхлости.

– Фу, это ужасно… – Напарница закашляла в кулак. – Этот запах… Пойдём скорее наверх.

Кира поморщилась от окружающей обстановки, стряхнула с себя незваных попутчиков в виде осевших на плечах капелек воды и осторожно направилась в сторону лестницы. Я последовал за ней, стараясь ступать как можно осторожнее, но половицы под ногами то и дело предательски скрипели. Несмотря на то, что дом сделан из камня, внутри всё оказалось отделано деревом и пластиком, что немного разбавляло общий старинный стиль местной архитектуры. В полной тишине и полутьме, под провожающие нас звуки скрипящих ступенек, мы поднялись на последний, третий этаж и подошли к красивой резной двери из красного дерева, ведущей в правую часть здания. Как только мы приблизились, из‑за неё послышался слабый звук, какая‑то мелодия, даже песня, очень мелодичная и плавная. Она играла со странным шипением или посторонним шумом, но за дверью было не разобрать. Я сразу насторожился, сложил два пальца правой руки в привычный жест и провёл ими по воздуху. В открывшемся окне Консоли быстро выбрал нужный пункт меню и создал свою увесистую «слонобойку», которая поспешила вернуться из мира небытия в заботливые руки своего хозяина. «Вернуться» – это, безусловно, неверное слово, каждый раз оружие создавалось заново и затем удалялось из нашего мира, но мне было приятнее думать, что оно где‑то там, ждёт меня и рвётся на помощь.

Кира смерила меня подозрительным взглядом.

– Там кто‑то есть, – шепнул я и кивнул в сторону двери.

– Ага, одинокий старик, к тому же инвалид. Смотри, как бы он тебя клюшкой не забил до смерти! Как зайдёшь, сразу в него весь магазин… только целься в голову.

– Не смешно, – обиделся я. – Мало ли чего.

Кира смотрела на меня из темноты с саркастическим прищуром и таинственно улыбалась. Её очень забавляли издевательские шутки и мои обиды. Потом она игриво хмыкнула и точно так же создала свой пистолет‑пулемёт, пару магазинов и небольшой фонарик. Кира поймала мой вопросительный взгляд и, передразнивая меня, прошептала:

– «Мало ли чего»!

Но в этот раз я даже не успел обидеться, меня интересовало другое.

– А ты где взяла фонарик? Нам вроде заблокировали обычное Создание.

– Фонарик я выпросила у Техников. Пока ты постоянно протираешь ковры у Хранителя в кабинете, я занимаюсь полезным делом. На, держи!

С этими словами Кира передала мне свой фонарик, а сама тем временем создала себе второй. Когда очередные запоздалые сборы на пороге Отступника были окончены, я провёл пальцами по электронному замку и воспользовался исключительным правом Стражей, чтобы открыть замок. Дверь тихо отворилась. Темнота вокруг нас будто провалилась внутрь длинного и тёмного коридора, она обогнула три закрытых двери с каждой стороны и уткнулась в ещё одну в самом конце своего пути. Навстречу нам хлынул поток спёртого и душного воздуха с сильным запахом старости и смерти. Из‑под дальней двери пробивался слабый, дрожащий свет, а музыка стала играть громче, и уже можно было различить её отдельные элементы. Она была мягкой, протяжной, мелодичной, немного бравурной, но пробирала до глубины души, вот только слова этой песни я никак не мог разобрать. Её исполняла какая‑то сладкоголосая певица приятным, немного картавым голосом, но он не мешал наслаждаться музыкой, а скорее наоборот – мелодично переливался, словно трель райских птиц. Она произносила неизвестные слова, я мог разобрать их, но не понимал смысла. Это было немного странно и жутко, я впервые слышал нечто подобное.

Мы переглянулись с Кирой, включили фонарики и осторожно вошли в открытую дверь. Лучи света выхватывали старые, потёртые обои нежного вишнёвого цвета, небольшие бра на стенах, выполненные в виде декоративных канделябров с электрическими лампочками в виде свечек. Но вся эта изысканность прошлого оказалась накрыта толстым слоем грязи и пыли, а в углах висела старинная паутина, повидавшая не одно десятилетие в стенах этого дворца. Какой‑то умник при создании Системы решил добавить в код её случайное появление, но без самих пауков. Их теперь можно встретить разве что в книжках о вымерших животных древности. Сделано это явно с умыслом побудить людей как можно чаще заботиться о чистоте и бороться с собственной ленью. Хотя грязь и прочие мелочи не более чем фикция, умело проецируемая в разум, но именно они призваны ещё сильнее приблизить этот мир к настоящему, со всеми его недостатками и сложностями, чтобы люди полнее восприняли свой новый дом и легче свыклись с новой реальностью.

Мы осторожно, шаг за шагом, приближались к двери в конце коридора, освещая свой путь дрожащими лучами фонариков. Я крепко сжимал в левой руке единственный источник света, а в правой – верное оружие Стража, всегда готовое встретить неприятеля. Темнота, скрип половиц под ногами и странная нескончаемая музыка… даже у Киры начали сдавать нервы от местной обстановки, она чуть отстала, пропуская меня. Я подошёл к двери и мягко ткнул её дулом пистолета, на что преграда податливо двинулась вперёд и со скрипом отворилась. Новая порция едкого, тошнотворного запаха обступила нас со всех сторон. Пахло так, будто наша цель мертва уже многие месяцы. Кира фыркнула, сморщилась, прикрывая нос рукавом куртки. Моё сердце неожиданно кольнул новый приступ паники, оно забилось очень быстро, тело обдало жаром, а нечто глубоко внутри моего сознания вновь закричало об опасности. Хотя, на первый взгляд, здесь не было ничего пугающего: огромный просторный зал с высоким потолком, где по центру висела роскошная хрустальная люстра, но вся покрытая паутиной и пылью. Велюровые обои приятного вишнёвого цвета были отделаны витиеватой золотой нитью, которая пронзала материал насквозь, образуя замысловатый узор. Бра из прозрачного хрусталя, роскошный секретер, мягкие кресла и гладкий паркетный пол стремились внушить любому гостю глубокое чувство подобострастия к хозяину этого жилища, показать его достаток и высокий статус. Возможно, в далёком прошлом это действительно было так, но не сейчас. Стены потускнели и покрылись трещинами, обои в некоторых местах взгорбились, пошли пузырями и разрывами, даже повсеместно встречающиеся на стенах картины покрылись таким слоем пыли, что стало решительно не понять, что на них изображено. Миллионы нарисованных денег покоились под толстым слоем человеческой лени. Но всё это великолепие прошлого тонуло в немного странной и мрачноватой атмосфере. Окна были зашторены плотными бордовыми занавесами, через которые почти не пробивался даже скудный свет дождливого дня. В разных углах комнаты расставлены толстые свечки на фарфоровых блюдцах, но свет от них лишь немного скрадывал тьму и наполнял комнату жуткими дрожащими тенями от ближайших предметов.

В центре этой просторной комнаты, прямо напротив двери, в старом инвалидном кресле с железными колёсами сидел человек, или когда‑то им был. Очень старый, высохший, с огромными складками на лице, словно кто‑то высосал из него все соки, будто сама жизнь торопилась покинуть его увядающее тело. Но он всё ещё был жив. Нижняя половина его лица скрывалась за пластиковой маской, от которой шла тоненькая трубка к двум небольшим баллонам позади кресла. Старик сидел неподвижно и будто бы даже не дышал. На его ноги кто‑то заботливо набросил тёплый ворсистый плед, а его руки с неестественной силой вцепились в подлокотники кресла, словно он пытался их оторвать. Но его глаза… даже сейчас, сквозь этот полумрак, я мог разглядеть его безумный взгляд и покрасневшие белки глаз, которые не моргая следили за нами. В них я смог различить все эмоции разом, я будто услышал безмолвный крик сквозь безмятежное пение сладкоголосой дивы на непонятном языке. Что здесь происходит?

Я быстро обернулся на Киру и заметил, что она тоже с изумлением рассматривает представшую перед нами картину, при этом продолжая морщиться от запаха. Я медленно перешагнул порог комнаты, направил ствол пистолета точно в старика и посветил фонариком прямо в его многословные глаза. Он даже не пошевелился и не моргнул. Может, он всё‑таки мёртв? Или это та самая жизнь на синаптических блокираторах, которую он выбрал как замену смерти? Определённо, оно того не стоило. В этот момент справа от меня что‑то щёлкнуло, и музыка затихла. Я повернулся на звук и заметил древнее музыкальное устройство, стоящее на комоде. Оно смотрело на нас широким металлическим горнилом, откуда теперь доносились лишь шипение и малозаметное потрескивание. Пока я пялился на диковинный аппарат, в левой части просторного зала открылась малозаметная в полутьме деревянная дверь, ведущая в соседнее помещение. Через неё в комнату вплыла приземистая и полная женская фигура, жизнерадостно напевающая под нос ту же странную песенку. Увидев нас, она остановилась, оцепенела на пару секунд, сжимая в руках круглый предмет с ручкой, сильно напоминающий обычную сковородку.

– Mon Dieu, что случилось? Кто вы? – раздался обеспокоенный женский голос.

Она говорила с бархатистым странным акцентом и использовала непонятные слова, похожие на те, что доносились из музыкальной коробки. Женщина сделала несколько шагов вперёд, чтобы оказаться в пределах света от тусклого пламени свечи, стоящей неподалёку на небольшом буфете. Одновременно с этим лучи наших фонариков метнулись в её сторону и перекрестились на лице женщины, ещё больше освещая неожиданную фигуру. Но она не испугалась, не убежала и даже не зажмурилась от яркого света, её глаза ярко отблёскивали в полутьме и пристально наблюдали за нами. Таинственным человеком оказалась пожилая женщина невысокого роста, склонная к полноте и с очень добродушным лицом, а свои сильно поседевшие волосы она аккуратно собирала в пучок на голове. Она укуталась в лёгкий однотонный халат, который красиво переливался перламутром на свету, а поверх него повязала фартук с нашитыми на него аппликациями различных овощей. На её ногах я смог разглядеть пушистые тёплые тапочки, а в руках она сжимала сковородку и маленькую тряпочку, которой протирала своё кухонное орудие, пока не заметила наше вторжение. Судя по домашней одежде, она жила в этом доме, а может, даже в этой квартире. Но кто она? Женщина разглядывала нас искренним непонимающим взглядом, но без особой опаски или сильного волнения.

В этот момент Кира справилась с небольшим замешательством, молниеносно обогнула меня, встала в боевую стойку между мной и стариком в кресле и направила ствол своего автомата в сторону бедной женщины. Та немного вздрогнула, чуть не выронив сковороду, и шагнула назад.

– Стражи Системы, мэм или мисс, или как вас ещё называть? Это нам хочется знать, кто вы такая? – отчеканила Кира и сделала очень суровое лицо.

– Я? – изумлённо переспросила женщина и приложила ладонь к сковороде, которую держала перед грудью, а затем с вызовом продолжила: – Я Вивьен Дюбуа, верная жена и спутница моего бедного Анри. Зачем вы вломились в наш дом без спроса, кто вам дал такое право? Да ещё и смеете угрожать оружием в моём собственном доме, с’est inadmissible! Прекратите, вы пугаете Анри, он и так не в добром здравии. Oh, Mon Dieu, как низко пали люди, что за нравы! Ещё смеют спрашивать, кто я такая?! У вас какое‑то дело к моему Анри?

Кира немного опешила от такого неожиданного напора и не нашлась, что ответить. Она медленно опустила оружие, вопросительно поглядывая в мою сторону, и я тоже последовал её примеру.

– Простите, мы не хотели вас пугать и не думали, что кто‑то ещё здесь живёт. – Я попытался успокоить разгневанную хозяйку, а потом спросил первое, что пришло в голову: – А почему у вас здесь так темно, зачем вы задёрнули шторы?

– Ох, мой бедный муж страдает от частой и жуткой головной боли, порой она невыносима, ему противопоказан яркий свет… И да, выключите вы, наконец, свои фонари, ему же больно! – укорительно приказала Вивьен и маленькими смешными шажками посеменила к своему мужу.

Женщина положила сковородку и тряпочку на небольшой журнальный столик неподалёку от больного старика, подошла к нему, стянула с его ног плед и стала заботливо укутывать в него по самые плечи. Всё это время старик продолжал смотреть на нас неморгающим и жутким взглядом. Новый ураган эмоций сверкнул в глубине его дрожащих глаз, там были боль, страх, немое отчаяние и что‑то ещё, очень пугающее, подозрительное, будто он пытался нам что‑то сказать, прокричать во весь голос, но мог лишь таращиться в многословном безмолвии.

– Анри, mon amour, эти глупые люди напугали тебя? Не волнуйся, они скоро уйдут, и у нас с тобой опять всё будет хорошо, – причитала вполголоса женщина, не обращая на нас внимания. – Хочешь, ещё приготовлю тех вкусных вафель?

Я наклонился к своей напарнице и как можно тише прошептал:

– Ты вроде говорила, что он одинокий?

– Должен быть, – прошептала в ответ Кира и в недоумении развела руками. – В Консоли так написано. Ничего не понимаю.

– Обрати внимание на старика, смотри, как он на нас таращится, как‑то ненормально…

– Ненормальность – у них семейное. Ты только посмотри, как она запустила дом, кошмар! А старик, думаю, просто знает, зачем мы здесь.

– Так и что будем делать?

– Как что? – удивилась Кира. – Выполнять свою работу!

Я обречённо выдохнул и сделал шаг навстречу женщине, продолжающей возиться вокруг своего мужа и что‑то бубнить себе под нос.

– Мисс? То есть, миссис Дюбуа, нам нужно с вами поговорить насчёт вашего мужа.

– Ой, нет‑нет, давайте не сейчас, – запричитала Вивьен. – Мой муж ужасно голоден, я должна закончить ужин, а вы, неучтивые молодые люди, проявите уважение к больному человеку. Сначала я его накормлю, а потом уже займёмся вашими проблемами. – Женщина снова наклонилась к своему мужу: – Потерпи, дорогой, осталось совсем немного, а пока давай я снова включу твою любимую мелодию.

С этими словами Вивьен чмокнула мужа в щёку и охая засеменила к странному музыкальному устройству в правой части комнаты.

– А разве музыка не провоцирует головную боль? – осторожно поинтересовалась Кира.

Вивьен остановилась у аппарата и с явным недоумением повернулась к нам.

– Нет, что вы, наоборот! Анри так любит эту мелодию, что готов слушать её вечно. Только она не даёт ему окончательно сойти с ума.

– Я бы не была так уверена… – чуть слышно пробубнила Кира.

Женщина снова завела музыкальную коробку, и в комнате раздались знакомый треск и шипение из металлической трубы, а потом полилась эта навязчивая мелодия. Странная хозяйка дома закружилась в танце и с лёгкостью поплыла обратно в левую часть комнаты к той двери, откуда недавно появилась. По пути она бросила ещё один взгляд умиления в сторону мужа, подхватила сковородку и, напевая незнакомые мне слова «Non! Rien de rien», поплыла дальше. Когда женщина почти достигла выхода на кухню, Кира окликнула меня очень сдавленным голосом:

– Стил, посмотри, она…

Часть фразы напарница проглотила.

Я повернулся к ней и увидел привычное оранжевое свечение от зависшего в воздухе окна Консоли. Кира не теряла времени даром и, пока я заворожённо наблюдал за Вивьен, плывущей в своих мыслях по комнате, решила ещё раз всё проверить. Как оказалось, не зря. Сейчас в окне Консоли было открыто досье на жену Анри, где красовалась большая фотография уже знакомой нам полной и добродушной на вид женщины, рядом написано её имя – Вивьен Марли Дюбуа, а чуть ниже… дата смерти. Неприятный и пронзающий до глубины души холодок пробежал по всему телу, и одновременно с этим жар прильнул к голове. Ошибка? Возможно, но от чего это волнение? Опять это неприятное предчувствие всколыхнулось на границе сознания. Я же Страж, эмоции – мой враг, нужно взять себя в руки! Но ведь с самого начала всё пошло не так, как задумывалось. Весь этот маскарад, цирк уродцев не забавлял, а нагонял страх и тревогу. Теперь вот это… Ещё один элемент мозаики в очередном дрянном дне, который грозился стать самым необычным в моей жизни.

Заключение в Консоли звучало как приговор безмятежности: Вивьен Марли Дюбуа страдала от сильной головной боли и покончила с собой около пяти лет назад.

Кира смотрела на меня таким же ужасающим, застывшим взглядом, каким одаривал нас Анри. Теперь и она ощутила на себе весь вкус сегодняшнего дня, этой страшной мозаики, которую кусочек за кусочком выстраивал для нас злой рок на протяжении всего пути до этого момента. До этих самых слов, прозвучавших первый раз в моей жизни и достигших псевдо‑Вивьен почти у самой двери. Я вскинул своё оружие и немного дрожащими руками навёл его в дальнюю тёмную часть комнаты.

– Стойте! – скомандовал я.

И женщина замерла, не поворачиваясь к нам.

Сердце стучало так, словно готово выпрыгнуть из груди. Мне показалось, что воздух вокруг меня содрогнулся и затаился вслед за моей целью.

– Вивьен Марли Дюбуа покончила с собой давным‑давно, у Анри нет жены! Поэтому я спрашиваю только один раз: кто вы такая?! – прокричал я на всю комнату, делая свой голос как можно более угрожающим, но в конце всё же сорвался на хрип.

Женщина постояла некоторое время неподвижно, как будто раздумывая над своими дальнейшими действиями, но в какой‑то момент сковорода выскользнула из её рук и со звоном ударилась о паркетный пол.

– Ну почему вам вечно всё нужно испортить, проклятые Стражи?! Почему вы не можете оставить нас в покое?!

Голос псевдо‑Вивьен сильно изменился, стал грубым, жёстким, металлическим, теперь он мало походил на человеческий. С гулким эхом он пронёсся по всей комнате, отразился от каждой стены и достиг нас, пробирая до самых костей. Я почувствовал, как палец начинает дрожать около спускового крючка, и это у меня, у могучего Стража третьего уровня, смертоносного и быстрого Палача, кого должны бояться при одном только упоминании! Какой позор! Как я дошёл до такого? Но в то же время это неудивительно после всего, что мы увидели. Легко быть смелым в знакомой обстановке и с обычными Отступниками, когда знаешь каждый их шаг, их силу, способности, знаешь, что они ничего не могу противопоставить твоей реакции и умениям. Легко быть смелым, когда уверен, что победишь. Но человек всегда боится чего‑то нового и непостижимого, того, что не в силах понять, предугадать дальнейшие действия и силу этого явления. Тогда он сам начинает придумывать себе страхи, рисовать в уме ужасающие картины возможного будущего. Он начинает бояться неизвестного, а точнее того, что сам о нём придумал. Вот и сейчас, с одной стороны, мне было дико интересно узнать, кто она и что происходит, но с другой – мне постоянно нашёптывал страх, давил на сознание, умолял нажать на спусковой крючок. Осталось понять, что сильнее в этой схватке – страх или разум.

Пока мы с Кирой колебались в своих решениях, псевдо‑Вивьен окутал чуть заметный тёмный туман, будто сотни теней обвили её тело, начавшее даже светиться этой бурлящей вокруг неё тьмой. И в этот момент она повернулась к нам. Хотя нет, это неправильное слово, её тело осталось стоять на месте, а вот всё остальное просто перетекло на спину. В затылке прорезались глаза без зрачков, заполненные молочной пеленой, выступил курносый нос, волосы плавно перетекли назад, а руки и ноги развернулись на месте. Тьма вокруг неё всё сгущалась, становилась непроглядной, очень вязкой и маслянистой, она выпускала в разные стороны свои щупальца, ласкала ими стены, оставляя на них тёмные разводы, которые затем быстро впитывались. Потом псевдо‑Вивьен громко закричала, даже завопила, противным, режущим уши свистом и понеслась прямо на меня. Все свечи на её пути окутывались тенями и гасли, превращая всю комнату в обитель моих кошмаров. Её пронзительный крик слился с Тьмой, ударялся о стены, проникал сквозь меня, бил в голову и оглушал. Она даже не бежала, а будто плыла над полом, погружённая в кипящую под ногами черноту. Она протянула ко мне руки, и сама Тьма, казалось, повиновалась ей, извиваясь холодными и страшными щупальцами. Они пытались схватить меня, обнять, утащить к себе в тот мир, откуда я так безуспешно пытался сбежать каждую ночь. Я узнал её… Тьму из своих кошмаров, я будто вновь ощутил её вкус на своём языке, почувствовал тот маслянистый удушающий комок в своём горле. Возможно, я ошибался, и это была не она, но паника уже захватила моё сознание, мне захотелось убежать, завопить во всё горло… Нет, только не это, только не она, не здесь, не в этом мире… Её налитые белой массой глаза жадно обгладывали мою душу, а она сама стремилась заключить меня в смертельные объятия, но тут страх всё же победил. Палец дёрнулся, прозвучал раскатистый гром выстрела, а затем второй, третий. Я отступил, дрогнул, попятился, я словно тонул и задыхался в надвигающемся на меня безумии. Страх продолжал нажимать за меня спусковой крючок так быстро, что за краткий миг я потратил все патроны в настигающую меня псевдо‑Вивьен. Но она не остановилась. Пули пролетали сквозь неё, утопали в черноте, не причиняя никакого вреда, чтобы с грохотом удариться в противоположную стену. Я продолжал нажимать на спусковой крючок, но моё оружие противилось, подчиняясь более важным законам Системы, чем моя собственная воля, и только печально щёлкало в моих руках.

Краем глаза я даже увидел Киру, бедную испуганную девочку вместо той независимой, дерзкой и боевой напарницы, которую я знал когда‑то. Она тоже оцепенела от ужаса, выставив вперёд оружие, и не могла пошевелиться. Бедная Кира… перед маской неизвестного мы все становимся теми, кто мы есть на самом деле. Когда рушится привычная сцена, театр, спектакль, к которому мы привыкли, тогда нет больше нужды носить маски. Тем временем крик становился невыносимым, он всё приближался и приближался, сливался с реальностью, я уже перестал осознавать себя и просто закрыл глаза… сдался. Тьма настигла меня, псевдо‑Вивьен ударилась в мою грудь, обдавая ледяным холодом и страхом, прошла сквозь моё тело и исчезла в стене. Комната погрузилась во тьму, где последовательно утонули все звуки.

Я открыл глаза, всмотрелся, но ничего не увидел. Вокруг была кромешная тьма, как в моих кошмарах, и на секунду мне показалось, что я сплю. Весь свет погас, свечи потухли, могло привидеться, что даже из окон льётся густой и чёрный дым. Я не мог понять, что произошло, страх всё ещё туманил мой разум, только слабый запах потушенных свечей хотя бы немного связывал с реальностью, не позволяя утонуть в окутавшем меня кошмаре. Вдруг яркий свет ударил мне в глаза, я зажмурился, закрылся рукой и попятился. Спустя пару секунд я разглядел наполненные ужасом глаза Киры. Она смотрела на меня с подозрением, осторожно вглядываясь в моё лицо и освещая его лучом фонарика.

– Т‑ты как? – тихо спросила она дрожащим голосом. – Живой?

Я настолько потерялся в чехарде необъяснимых событий, что совсем забыл о фонарике, любезно подаренном Кирой.

– Живой. – Это всё, что я смог из себя выдавить, но при этом всеми силами пытался собраться с мыслями и выглядеть невозмутимым.

В такой ситуации, кто‑нибудь должен сохранять рассудок. Хотя бы попытаться…

– Убери свет, – отмахнулся я рукой, а затем сам включил фонарик.

Я начал судорожно осматриваться по сторонам, луч света прыгал по стенам, пытаясь отыскать доказательство моего безумия, следы тёмной массы, порождённой бесплотной Вивьен. Но комната выглядела обычной, безмятежной, в ней не осталось никаких следов этого существа. Свет выхватывал из густой темноты лишь силуэты старой мебели, фигурки слоников разного размера, стоящих на комоде, стол, стулья… Тени мелькали, сливались, но страх постепенно отступал, крик в голове затуманился, отдалился, стал неестественным эхом из прошлого, нелепым сном. Закалка Стража давала о себе знать, возвращая сознание из тёмного угла, куда оно уже успело забиться.

– Что это было, чёрт возьми?! – Голос напарницы всё ещё выдавал в ней беспокойство. – Призрак?

– Призраков не существует, ты сама это знаешь, – с уверенностью ответил я и сам мстительно посветил фонариком в глаза Кире. – Ну, кроме беглых Отступников.

– Но… тогда что это? Она же прошла сквозь тебя!

– Может, какая‑нибудь ошибка в Системе? – Я пытался выглядеть рассудительным, при этом сам судорожно искал хотя бы одно логическое объяснение происходящему.

– Разве у ошибок бывают руки, ноги и имена?

– У ошибок всегда есть имя, – машинально ответил я.

Кира открыла рот, чтобы что‑то возразить, но нас прервал сдавленный хрип из темноты. Конечно! Анри Дюбуа! Мы уже успели о нём забыть. Лучи наших фонариков быстро скользнули к источнику шума. Старик продолжал сидеть в своём кресле, но при этом весь напрягся до предела, его руки с силой вцепились в подлокотник, вены на запястьях вздулись, а тело от излишнего напряжения чуть заметно трясло. Всё его лицо покрылось багряными пятнами, а на лбу выступил пот. Он тяжело и часто дышал, издавая громкие хрипы, а глаза вылезли из орбит и не моргая смотрели сквозь яркие лучи света. Его зрачки метались из стороны в сторону, испуская потоки несказанных слов, громкий крик из глубин телесной клетки, что стала тюрьмой для его больного разума. Он пытался нам что‑то сказать, возможно, предупредить о том, что случилось или ещё может произойти. Старик начал ещё громче и более грозно сопеть в свою маску, сильнее затрясся в кресле, казалось, что ещё чуть‑чуть – и он разорвёт путы, сковавшие его разум, и бросится на нас.

Я наклонился к напарнице и, не сводя глаз с Анри, прошептал:

– Думаю, нам нужно убираться отсюда как можно скорее. Вызовем Хранителя и Техников, пусть сами разбираются, это ненормально…

– Согласна, – прошептала в ответ Кира, наставила на старика свой пистолет‑пулемёт и попятилась к двери из комнаты: – Пошли!

Мы осторожно подошли к той двери, из которой попали в этот зал, я дёрнул за ручку, но она не поддалась. Я сделал несколько безуспешных попыток открыть её и в растерянности посмотрел на Киру. Напарница помрачнела, потом отошла на шаг и с силой ударила плечом по двери.

– Какого чёрта? – со злостью воскликнула она, когда преграда не поддалась. – Что здесь происходит?

К напарнице возвращалось самообладание, потерянное в схватке с неизвестностью, а месте с ним пришла и ярость. Она порывисто прошлась по комнате, подошла к старику и ткнула дулом автомата в его грудь.

– Эй, ты, что здесь происходит? В какие игры вы вздумали играть со Стражами вместе со своей милой жёнушкой? А? Отвечай!

Анри захрипел сквозь маску на лице и, выпучив глаза, уставился на Киру.

– Это бесполезно, от него ничего не добиться, – констатировал я, ещё раз осматривая комнату при помощи фонарика.

– Тогда давай его просто отключим, как и должны? – зло и насмешливо спросила Кира и ещё раз ткнула оружием в его грудь.

После этих слов Анри затрясся с новой силой, кресло под ним заскрипело, и он выдал из себя сдавленный хрип, прозвучавший настолько пронзительно, что больше напоминал вой раненого волка перед ликом смерти. Кира испугалась такой внезапной реакции, отскочила от старика и угрожающе выставила вперёд оружие. Справа от нас что‑то щёлкнуло, зашипело, и из темноты снова полилась громкая музыка, песня той сладкоголосой певицы. Кира дёрнулась от неожиданных звуков, развернулась на месте, поворачиваясь в сторону источника, и, сама того не осознавая, выпустила длинную раскатистую очередь из своего автомата. Комната на мгновение озарилась светом от грохочущего огня, протянувшегося от моей напарницы до ненавистной музыкальной машинки. Пули с мышиным визгом изрешетили стену и оставили в ней глубокую, длинную борозду, прогрызенную маленькими свинцовыми тварями, порождёнными из этого смертельного огня. Старинное музыкальное устройство моментально разлетелось в щепки, а металлический рупор с грохотом рухнул на пол, но музыка не думала останавливаться. Теперь она исходила не из самой машины, а растворилась в комнате, заливная трель неизвестного исполнителя окружила нас со всех сторон. Музыка стала зловещей, очень громкой, с незначительными искажениями и гулким эхом, будто мы находились в огромном и пустом зале. Кира с ошалевшими глазами крутилась на месте, направляя свет фонарика и оружие во все углы комнаты, пытаясь понять, откуда исходит эта навязчивая мелодия. Я замер у двери, боясь пошевелиться, любое резкое движение – и Кира в таком состоянии запросто отправит меня вслед музыкальной машинке, только мой голос затихнет навсегда.

Неожиданно сквозь музыку прорезался зловещий, неживой голос псевдо‑Вивьен, он завывал от отчаяния и злобы, сливался с музыкой и проносился по всей комнате, отдаваясь жутким эхом.

– Оставьте нас в покое! – повторял голос раз за разом.

Кира продолжала вертеться на месте, стараясь прицелиться в каждую тень, выплывающую в свете фонаря. Тут я, наконец, опомнился, что израсходовал весь запас патронов в своём пистолете. Я быстро провёл двумя пальцами перед собой и приготовился выбрать в меню нужную мне категорию, но воздух в месте прикосновения чуть заметно всколыхнулся, сверкнул оранжевой каймой экрана Консоли, затем она странно скривилась и исчезла. Меня бросило в холодный пот и всего передёрнуло от непонятного ужаса, который смог ускользнуть из глубин моего разума. Сквозь темноту и с непониманием я посмотрел на кончики своих пальцев, потёр их, а затем снова взмахнул рукой, мысленно умоляя Систему подчиниться. Но в этот раз не дрогнула ни одна строчка её кода, Консоль не слышала мой зов. Раз за разом я повторял безуспешные попытки, рассекал пальцами вязкую темноту, выделывал руками странные пируэты, но все потуги оказались напрасными.

– Кира! – громко позвал я напарницу сквозь бесконечные потоки музыки и тьмы, разделяющие нас. – Моя Консоль, она… она не открывается, отказывается работать, я не могу получить боеприпасы.

В этот момент я осознал весь ужас, который испытывают люди, оставшиеся без Консоли. Пустота, ощущение безнадежности, потерянности, как будто от тебя оторвали частичку чего‑то важного и очень нужного, что‑то, без чего ты не представляешь себе жизнь. Скорее, даже нарушили единственную связь с реальностью, то, что заставляет нас чувствовать себя живыми, нужными этому миру и обществу. Словно кто‑то с силой вырвал из рук кучера поводья, и теперь его карета мчится к краю отвесной скалы, быстро, неумолимо, а он ничего не может с этим поделать, лишь с тоской и страхом взирает вперёд. Столько чувств и эмоций я пережил за эту минуту, столько мыслей успело родиться и умереть в мучительном ожидании чего‑то страшного. Призраки называют этот маленький чип в наших запястьях рабскими кандалами, ошейниками, за которые нас водят всю жизнь. Но некоторым рабам их путы дают иллюзию свободы. Их жизнь проста и понятна, они живут по давно придуманным законам, и сами словно программы, неживые, каждый день выполняют однообразную, тяжёлую и рутинную работу, при этом смертельно боятся покинуть этот вечный плен собственного разума. Иллюзия свободы и состоит в том, что ничего не нужно решать, только идти по хорошо изведанным тропкам, безропотно и покорно. Мы все освобождены от самой жизни, от принятия собственных решений, и это понимаешь в тот момент, когда нам дают настоящую, а не мнимую свободу, когда мы выходим за рамки будней и своей программы, когда нужно решать самому, что делать. Я понял это, когда неведомая сила перерубила поводок и оставила меня наедине с самим собой и моими собственными мыслями.

– Проклятье! – раздался возмущённый голос напарницы.

Я поймал её образ в луче света и увидел растерянное и обозлённое лицо, сочетающее в себе целую дюжину эмоций, от ненависти до испуга. Кира повторяла тот же курьёзный танец в темноте, раз за разом расчерчивая пальцами невидимые линии.

– Как такое возможно? – продолжала Кира свою измождённую тираду. – Моя Консоль тоже отказала… всё, пора выбираться отсюда! А ну‑ка в сторону, – скомандовала мне напарница и с криком ринулась на дверь.

Я успел отскочить до того, как Кира с грохотом ударила в дверь с плеча, но та и не подумала поддаться. Тогда напарница отпрыгнула от неё на шаг и выпустила короткую очередь в то место, где находилась ручка. Пули с грохотом вонзались в дерево, разрывая её сухую плоть, и выплёвывали за собой деревянную стружку, но даже после этого дверь не ответила взаимностью на ударную ярость женских плеч.

– Окна! – догадался я и бросился в их сторону.

В несколько быстрых шагов я достиг пыльных и грубых занавесей кроваво‑багрового цвета, свисающих с жёсткой и грязной гардины на больших круглых кольцах, и сильным рывком отшвырнул их в сторону. Шторы противно и обиженно взвизгнули, отъезжая в сторону, и подняли в воздух огромное облако удушливой пыли. Я зажмурился, закашлялся и отступил на шаг от пыльного смога. Затем поднял фонарик перед собой, и его свет ударил сквозь большие оконные рамы, но я застыл в недоумении, не понимая, что предстало перед моими глазами. Ещё недавно, когда мы входили в эту комнату, я отчётливо видел тусклый свет, пробивающийся сквозь плотную материю занавесок, но тьма вокруг неизвестного существа поглотила даже эти остатки пасмурного дня. Сначала мне показалось, что на улицу опустилась ночь, и я готов был увидеть захудалую аллею с богатыми усадьбами, утопающими в полночной мгле, недалёкий и манящий свет центра города, который напомнит мне о реальном мире, о жизни вне этого бесконечного кошмара. Но всё оказалось гораздо хуже. Яркий конус света от моего фонарика, беззаветно и храбро преодолевающий толщу зловещей тьмы и удушливое облако пыли, пронзил прозрачное стекло и беспомощно упёрся в кирпичную стену, вместе со мной недоумевая, что она делает на его пути.

Я повернулся к своей напарнице и увидел в ореоле её фонарика, как пустеет её взгляд, как выгорают последние отблески надежды. Не желая сдаваться, я подскочил к соседнему окну и дёрнул второе полотнище. Оно возмущённо затрещало, заскрипело и частично сорвалось с держащих его колец, большей частью рухнув на пол. Но и здесь, за густой взвесью из поднятой пыли, оказалось не окно в привычный мир Системы, а обычная кирпичная стена, из которой состоял весь дом. Ещё эта музыка, нескончаемый вой на непонятном языке, от неё уже начинала кипеть кровь, бурлить, пузыриться ненавистью и злобой на себя и других, на весь этот проклятый дом. Я окончательно перестал понимать, что случилось и где я нахожусь, я начинал терять голову, и только большое усилие над собой помогало держать себя в руках. Почему за окном стена? Как отсюда выбраться?

– Это точно какой‑то системный сбой, возможно ошибка или утечка. – Мне вдруг захотелось поиграть в здравый рассудок. – Помнишь случай на Западной? Нам рассказывали о нём. Создатели Системы что‑то не доглядели, и из‑за небольшой ошибки в коде чуть не…

Во время нервных жестикуляций я случайно задел эфес меча на своём поясе и запнулся на полуслове. Как я мог забыть о своём главном оружии?

– Отойди, Кир, у меня возникла идея! – сказал я, сорвав с пояса рукоять меча.

Клинок сверкнул в темноте, разрывая удушливый воздух, и замер в моих руках, хищно нацеливаясь на дверь, закрытую непонятной силой.

– Сти‑и‑ил? – обеспокоенно окликнула меня Кира.

Я увидел, что она напряжённо всматривается куда‑то во тьму, освещая фонариком одну из стен.

– Что такое? – спросил я.

– Там! – Она указала пальцем на ореол света на стене. – Там что‑то…

В луче света что‑то промелькнуло, какая‑то тень, очень быстрая и окутанная в бурлящую тьму масса. Кира не выдержала напряжения, её палец дёрнулся, и в комнате снова раздался оглушительный визг автоматной очереди. Вспышка разрывала сгущающуюся вокруг нас темноту, резала глаза, а грохот выстрела затенял собой всю музыку, витающую вокруг. Пули изрешетили всю стену в свете фонарика, не оставив на ней живого места. Кира очень глубоко и тяжело дышала, продолжая смотреть на истерзанную гладь стены, даже когда патроны в её магазине закончились. Через несколько мгновений она перевела дух, достала из‑за пазухи новый магазин, сбросила старый и со щелчком перезарядила автомат. Хоть кто‑то из нас догадался создать больше одного магазина.

– Что это было? – осторожно спросил я.

– Думаю, что это его драгоценная жёнушка, – глубоко вздохнув, ответила Кира.

Я хмыкнул в ответ, вгляделся ещё раз в темноту, выискивая следы таинственных теней, потом схватил покрепче меч, засунул свой фонарик за пояс, чтобы тот не сковывал движения, и подошёл к выходу из комнаты.

– Ты думаешь, что он поможет? – спросила Кира. – Даже мой автомат…

– Проверим, – перебил я напарницу.

Я внимательно оценил дверь перед собой, осмотрел её потрескавшуюся, сухую поверхность, с усилием выдохнул, готовясь к резкому и сильному рассекающему удару. Затем поднял меч над головой, напряг мышцы, и… внутри двери что‑то щёлкнуло, она заскрипела и медленно открылась мне навстречу. Свет фонарика Киры, направленный мне в спину всё это время, скользнул в коридор, прыгнул на стену и отпечатал на ней вытянутый страшный силуэт с занесёнными над головой руками. Я отскочил в сторону, испугавшись собственной тени.

– Что там? – пискнула за спиной Кира.

– Ничего, всего лишь тени, – ответил я и опустил руки с мечом.

– Как раз они меня и беспокоят, – тихо ответила напарница. Но её слова растворились в музыке.

Всеми силами я стремился сохранить самообладание, скрыть от напарницы свой страх. Но с очередным проявлением кошмара, с каждым вздохом в этой проклятой квартире прятать его становилось всё сложнее, нервы начинали сдавать и проливаться наружу. Страх имеет свойство накапливаться, поражать все клетки тела, набирать силу и растекаться по всему организму, выпуская отравленные стрелы в сознание, в способность рационально мыслить. Он словно вирус поедает нас изнутри и, поселившись хоть раз, остаётся там навсегда. Он живёт и ждёт своего часа, чтобы снова подчинить себе разум. Я много чего боюсь в своей жизни, и пусть это никого не удивляет. Мне могут возразить, что я – Страж высокого уровня, Палач с невероятным уровнем подготовки и закалки, что нас готовили сохранять самообладание в любых экстремальных ситуациях, и окажутся правы. Нас действительно учили не поддаваться страху, не пускать его в мысли, защищать свой разум, ведь именно он – наше единственное оружие в этом мире. Мой разум должен быть сильнее, устойчивее и быстрее любого другого в Системе, именно это должно обеспечить победу и полное превосходство над любым противником.

Но страх – коварный враг, он как вязкое отвратное болото, в котором мы начинаем медленно тонуть, неумолимо погружаясь в его беспросветные пучины. Он постепенно пожирает нас, выедая кусок за куском, засасывает в свою трясину и не даёт шанса на спасение. Чем больше мы пытаемся вырваться из его цепких лап, паникуем, мечемся из стороны в сторону, тем быстрее он поглощает нас и убивает всё человеческое. Вот мы стоим посреди тьмы, вдыхаем затхлый запах старого дома, прогнившего пола и покрытых плесенью стен, слышим жуткое дыхание от умирающего старика позади нас и выхватываем из темноты силуэты странных предметов. Свет от фонарика мечется по стенам, трясётся от отчаяния и ищет спасительный выход. Всё в его свете выглядит иным, зловещим, даже обычный стол теперь отбрасывает длинную тень на бордовые обои, предстаёт в облике страшного зверя, чудовища, порождённого воображением запуганного ребёнка. Множество тревожных мыслей успеют родиться в моей голове, они будут нашёптывать безумные вещи, убеждать покинуть это ненавистное место, бежать как можно быстрее и дальше. Все они промелькнут в моих глазах и исчезнут в очередной смелой попытке взять себя в руки. Призраков не существует, чудовища не ждут меня за дверью, всё в этом мире можно объяснить. Осталось сделать пару десятков шагов по этому коридору к спасительному выходу, к шуму прохладного дождя и свету сердитого неба.

Вы думаете, Стражи ничего не боятся? Порой мы сами убеждены в этом. Пройдя своеобразный ритуал Отречения, мы возомнили себя бесчувственными убийцами, механизмами на службе общества, его карающей дланью. Мы хотим казаться невозмутимыми и бесстрашными в первую очередь для самих себя, чтобы оправдать всё то, на что нам приходится идти: каждый день смотреть в глаза смерти и делать вид, что не замечаем её. Но, несмотря на это, мы всё ещё обычные люди. Возможно, где‑то глубоко‑глубоко, там, где мы прячемся от мира, мы все немного боимся, любим, ненавидим и переживаем. Даже в моей жизни Палача существует немало страхов, например: потерять контроль над собой и своими действиями, не выполнить священный долг, потерять Киру… или самого себя в этом новом нахлынувшем страхе. Но я никогда не боялся своих врагов, всех, кого зовёт уничтожить долг и глубокое чувство любви к обычным людям Системы. Я смотрел в глаза своим жертвам множество раз и видел в них сотни искалеченных судеб, мольбы о пощаде и прощении, слепую ярость и ненависть ко мне, а также видел себя самого. Меня учили быть беспощадным, бить врагов без страха и сожалений, учили не видеть в них людей, а только помеху, страшный вирус, разъедающий весь организм. Но всё меняется, сейчас я боялся своего врага, того, кто ждёт меня за этой дверью и чью суть я не мог понять. Но зато я понял главное: Призраки, Отступники, Кукловоды, мы всегда их боялись, ведь страх – это единственное, что движет нами. Мы боимся за себя, свои жизни, за существование Системы, которую они стремятся уничтожить, именно страх толкает нас сражаться, несёт вперёд на поле боя, стучит отчаянно в висках и громогласно трубит в горн, призывая в строй новых бойцов. Мы упиваемся победой над каждым врагом, с которым уходит частичка первородного страха. Человек всегда боится того, чего не понимает, и вместо того, чтобы понять, он стремится это уничтожить.

Вот и сейчас я крепко сжал вспотевшими от тревоги ладонями своё единственное оружие и сделал шаг навстречу неизвестности. Я угрожающе выставил меч остриём вперёд, пронзая им плотную завесу тьмы перед собой, и ткнул им в дверной проём, словно не доверяя своим глазам, что преграда наконец исчезла.

– Я прикрою, – тихо сказала позади меня Кира и щёлкнула затвором, лишний раз проверив, на месте ли патрон.

– Побереги патроны, они ещё могут понадобиться, – не поворачиваясь к напарнице, ответил я. – Держись поближе.

– Думаешь, её испугает твой меч? – несколько язвительно произнесла Кира.

Я посмотрел вполоборота сквозь бьющий прямо в глаза свет фонарика, прищурился и поймал на себе взгляд напарницы.

– Призраков я им уже убивал, – ответил я.

Кира только фыркнула в ответ, когда поняла всю двусмысленность фразы.

– По крайней мере, пули её не берут, – добавил я и пожал плечами.

Получив очередной ушат надменности в свой адрес, я снова выставил меч перед собой и вошёл в дверной проём, пока Кира позади освещала мой путь. Я осторожно перешагнул через порог и сделал два шага вглубь коридора. Сердце рвалось из груди, дыхание становилось всё более поверхностным и частым, а воздух удушливым. Я прислушался к посторонним звукам, но тут дверь позади с грохотом закрылась, отрезая меня от напарницы и погружая в пучину темноты и страха. Все звуки разом стихли, музыка прекратилась, и в давящей тишине я мог различить биение собственного сердца.

– Кира! – крикнул я и ринулся обратно.

Со всей силы я ударился о дверь. Она содрогнулась, осыпалась новой порцией пыли, заскрипела, но не поддалась. Я продолжал кричать, бить в неё кулаком, звать напарницу, но в ответ мне были тишина и глухое эхо, уходящее в темноту. Я сделал шаг от двери, закрутился на месте, судорожно пытаясь придумать, что делать дальше. Бежать к выходу? Звать на помощь? Нет, я не мог оставить Киру наедине с этим чудовищем, как бы страх ни гнал меня прочь из этого дьявольского дома.

Я закричал от нахлынувшей ярости и с размаха рубанул мечом по двери. Клинок застонал, трепыхнулся в воздухе, потемнел и рассыпался при первом прикосновении к деревянной поверхности. В недоумении я посмотрел на эфес меча в своих руках, попытался снова его активировать, но оружие осталось глухим к моим воззваниям. При первой попытке клинок ещё хотел вернуться в этот мир, воскресить себя и мою надежду, но, виновато моргнув для меня на прощание, потух и больше не реагировал на команды. Я продолжал с усилием проводить пальцами по пластине на рукояти, а потом от злости чуть не запустил эфесом в дверь. Сначала Консоль, теперь оружие Хранителя? Тогда я впервые пожалел, что не оставил свой старый меч. Иногда безразличная сталь надёжнее напыщенных игрушек.

Неожиданно тишину нарушил протяжный скрип рядом со мной. С левой стороны коридора приоткрылась одна из дверей, и оттуда вырвался поток спёртого воздуха. Я выхватил фонарик из‑за пояса и направил его в проход, но там никого не оказалось. Меня настойчиво приглашали двигаться дальше и наверняка вели в очередную ловушку, откуда не будет выхода, но, повинуясь непреодолимой силе, я покорно заглянул в предложенную комнату. Внутри оказалось всё так же темно и тихо, а в воздухе повисла удушливая взвесь из пыли, насквозь пропахшей сыростью и старыми вещами.

С помощью фонарика я осмотрелся, посветил во все углы и обнаружил, что попал в весьма просторную кухню, но давно покинутую и с тяжёлым чувством запустения. В прыгающем по стенам пятне света то и дело проскальзывали наросты из паутины и тёмные пятна неизвестного происхождения. Здесь я нашёл большой старый стол из массивного дерева, поставленный прямо по центру просторной комнаты, и несколько красивых стульев с мягкой велюровой обивкой, беспорядочно разбросанных по полу. Над столом свисала роскошная развесистая люстра, также вся укутанная в плотный слой паутины. Но больше всего моё внимание привлекла огромная картина в позолоченной широкой раме, висевшая на противоположной стене. Она немного скривилась и спряталась за метровым слоем пыли, но даже сквозь неё проглядывал красивый совместный портрет семейства Дюбуа. Высокий и статный мужчина, жилистый, подтянутый, с явно военной выправкой, прямым и укоризненным взглядом и густой, но опрятной бородой. На нём было неизвестное обмундирование тускло‑голубого цвета и смешная фуражка цилиндрической формы. На груди красовались пара дюжин различных медалей, которыми мужчина был обвешан как новогодняя ёлка. Художник явно хотел угодить заказчику. Этот импозантный мужчина на картине, вероятнее всего, Анри в его былые и лучшие годы. Сейчас уже и не скажешь, что тот высохший, умирающий старик в соседней комнате, почти облысевший и осунувшийся, был когда‑то таким удалым красавцем. На картине он стоял рядом с дорогим, высоким креслом, скорее даже целым троном, сделанным из дерева и с великолепной резьбой по всей поверхности. Анри держался одной рукой за спинку этого трона, а на нём восседала королева этого дома – его жена Вивьен. Годы оказались к ней не менее жестоки. На портрете сидела утончённая и миловидная юная дева в длинном белом платье из шёлка и с кружевами. Вивьен смущённо сложила руки на коленях и кокетливо выглядывала из‑под свисающей чёлки. В завершении королевского образа её голову венчала серебристая диадема, а в глубоком декольте виднелась драгоценная подвеска с крупным драгоценным камнем красного цвета.

Я так увлёкся этим зрелищем, что не заметил, как углубился в столовую, завороженно приближаясь к картине шаг за шагом. Было что‑то неуловимо притягательное в таком образчике искусства, настоящий отпечаток истории, само время, застывшее в вечности. Сколько чувств, беззвучных слов и эмоций хранит этот портрет. Как, наверное, нестерпимо больно для Анри было смотреть на себя молодого, на свою красивую жену, которую уже не вернуть, видеть всё это безвозвратно ушедшее прошлое, что так не хотелось забыть, но так больно вспоминать. Скоро не станет и этого бравого солдата, который буравит меня суровым нарисованным взглядом. Что останется после них в этом мире? Мы живы только, пока живёт память о нас. Семейство Дюбуа были типичными представителями знатного общества. Как и все, они боялись полного забвения, но пытались оставить свой след в истории руками других людей, продолжить жить в умах поколений за счёт чужих трудов. Но потоки времени бессердечно вымывают имена с картин, лишь автор, воплощённый в своих работах, будет жить вечно.

Я подошёл к портрету на расстояние пары шагов, направил луч света в лицо молодой жены Анри и на фоне немного потрескавшейся краски попытался угадать черты той, с кем недавно столкнулся в соседней комнате. Но стоило мне заглянуть в её глаза, как они неожиданно почернели, провалились, а на их месте начало расползаться тёмное пятно, постепенно поглощая всю картину. Я отпрыгнул в сторону, хотел убежать, но бурлящее чёрное месиво гипнотически сковывало движения, я не мог отвести взгляд от разверзнувшейся бездны. Тут позади меня раздался грохот от закрывающейся двери. Я резко обернулся, метнулся к ней, несколько раз дёрнул за ручку в наивной надежде, что дверь откроется, но уже было поздно. Капкан захлопнулся.

Со стороны картины раздался нечеловеческий, животный голос псевдо‑Вивьен:

– Я слышу твои мысли… я чувствую твой страх… я вижу тебя насквозь…

– Кто ты?! – крикнул я в небытие.

Дрожащими руками я направил свет от фонарика в сторону картины, но там уже всё кипело тьмой, она расползалась всё дальше, постепенно поглощая всю стену и выпуская из себя тёмные щупальца.

– Ты считаешь меня чудовищем, Палач? – Её слова переливались как шипение змеи. – Но ты такой же, как я…

– Что это значит? Мы совсем не похожи! – ответил я первое, что пришло в голову.

В комнате раздался жуткий смех псевдо‑Вивьен. Раскатистым и громогласным эхом он прокатился по всем стенам, и было слышно, как зазвенели тарелки в дальней части столовой.

– В отличие от тебя, я не призрак! – крикнул я в сторону портрета.

– Все мы призраки, – ответил голос. – Ты, я, твоя милая подружка в соседней комнате. Только нас призвали для разных целей. Меня, чтобы защищать, а тебя – убивать.

Прервав свою речь, Тьма поползла по стене в дальнюю часть комнаты, а потом быстро скрылась в темноте. Я проследил за ней лучом фонарика и разглядел в противоположном конце столовой большой шкаф во всю ширину стены с множеством отделений и ящиков всевозможных размеров. Вероятно, в нём хранилась вся столовая утварь.

– Но ты ведь тоже пытаешься нас убить. Не так ли… Вивьен? – парировал я Тьме.

– Я защищаю единственное, что для меня ценно и что вы пытаетесь у меня отобрать, – отозвался нечеловеческий голос и зазвенел тарелками, перемещаясь где‑то в шкафу.

– А я защищаю Систему от таких, как твой муж, и… – Я немного замешкался. – Таких, как ты!

В комнате снова раздался злобный хохот.

– Тогда тебе следовало начать с себя! Я же сказала, что мы одинаковы, – заключил жуткий голос и потом добавил: – Хочешь сыграть в игру, Палач? Давай проверим, как долго ты продержишься?

– Что?

Это единственное, что я успел произнести до того, как в дальнем шкафу открылась дверца и оттуда на огромной скорости вылетела блестящая металлическая кружка и со всего размаху угодила мне прямо в лоб. Удар оказался настолько внезапным и сильным, что я на миг потерял ориентацию в пространстве, и этого хватило, чтобы я не смог устоять на ногах. Я отшатнулся назад, повалился на спину и сильно ударился затылком об пол. Голова вновь напомнила о себе острой болью, в ушах зазвенело, а в глазах запрыгали цветные зайчики. Пока я падал, то неосознанно разжал пальцы, и фонарик вылетел из моих рук, ударился об стену и потух. Теперь я оказался в кромешной тьме, безоружный и напуганный, наедине с этим чудовищем и собственными страхами.

– Мы ожидали лучшего, Палач, – разочарованно произнёс нечеловеческий голос. – Ты оказался слабее, чем мы думали. О вас ходит слишком много легенд и страшилок для наивных дурачков. А на деле…

Я приподнялся с пола, ощупывая больной затылок. Он всё ещё звенел, но в этот раз всё обошлось без крови, насколько я мог судить в этой темноте.

– Ты застал меня врасплох… призрак, – сказал я, придавая своим словам как можно больше уверенности. – Больше этого не повторится.

Для подобной смелости не было причин, только желание оказаться лицом к бешеному волку, загнавшему меня в угол, когда он захочет нанести новый удар. Я с усердием ощупывал руками пол, пытаясь найти в кромешной тьме потерянный фонарик, но когда мне всё‑таки удалось его обнаружить, то радость от находки оказалась не слишком долгой. Несколько раз мои пальцы судорожно скользили по контактной пластине с робкой надеждой на лучшее, но удар об стену лишил его последних признаков жизни. В сердцах я закричал в направлении буфета, где обитало таинственное существо, и запустил туда сломанное устройство.

– Хорошо, твоя взяла, – крикнул я в темноту. – Вивьен… или кто ты там? Отпусти мою напарницу, и мы разберёмся на твоих правилах.

– Торгуешься? – Голос снова рассмеялся со звучным эхом. – Если мы её отпустим, то она всё равно вернётся, и вас станет больше. Вы всегда возвращаетесь. Уворачивайся, Палач!

В дальней части комнаты снова зазвенела кухонная утварь, потом раздался свист рассекаемого воздуха, и рядом с моим ухом пронеслась тарелка. Она со звоном ударилась об стену, разлетаясь на множество фарфоровых осколков.

– Она будет следующей… – добавила псевдо‑Вивьен.

Я снова закричал и метнулся навстречу новой порции летящих тарелок. Они со свистом проносились мимо меня, бились о стены, пока я отчаянно пытался уворачиваться от нарастающего фарфорового града, прыгал из стороны в сторону, прислушиваясь в темноте к звукам, пению терзаемого воздуха. Он стонал под гнётом летящего в меня потока, подсказывал путь и траекторию снарядов – нужно лишь уметь слушать, напрячь своё профессиональное чутьё. Но иногда даже оно может подвести. Я в очередной раз отпрыгнул от неизвестного элемента кухонной утвари, услышал, как он звонко ударился о стену и упал на пол, но в это же время в меня на полной скорости врезался стеклянный графин и разбился о мою грудь. Мне хотелось закричать от резкой боли, но из меня смог вырваться только хрип от спёртого дыхания. Я упал на одно колено и обхватил руками разбитую грудную клетку. Тут я вспомнил о массивном столе посреди комнаты, до которого мне оставалось всего несколько шагов. Я рванул с места, выставив вперёд руки, ударился в него с разбега, и стол, заскрипев ножками по полу, проскользил немного по инерции и перевернулся, превращаясь в удобное укрытие от этого обстрела. Я укрылся за него, чтобы перевести дыхание, и стал растирать ушибленную грудь.

– Хорошо, Палач, очень хорошо… уже намного лучше, – вторил голос.

– Да кто же ты такая? – завопил я в отчаянии.

– Я Вивьен, жена Анри Дюбуа, его верная спутница и соратница. Я та, что хранит его очаг, покой и приносит радость…

– Но ты умерла давным‑давно, – перебил я псевдо‑Вивьен. – Тебя больше нет!

– Я здесь по его желанию.

– Кого? Анри?

Внезапный свист рассекаемого воздуха, сильный удар – и большой кусок стола вылетает рядом со мной, выбрасывая в воздух целую взвесь из мелкой стружки и деревянной пыли. Удар был такой силы, как будто кто‑то с другой стороны выстрелил из мощного дробовика. Но это оказался всего лишь огромный кухонный нож, который по невообразимой причине смог пробить насквозь толстую поверхность стола, а затем улететь в противоположную стену и застрять в ней по самую рукоять.

– Ты утомил нас, Палач, очень утомил. Пора с этим заканчивать и переходить к твоей подружке. – Голос псевдо‑Вивьен звучал всё более устрашающе.

В глубине комнаты раздалось глухое рычание, и темнота вокруг будто задрожала от страха, заискрилась витавшей в ней деревянной пылью. До меня снова долетел свист, этот жуткий крик разрывающегося пространства, сквозь него ко мне навстречу нёсся новый кухонный нож с широким клинком. Я услышал, как преграда застонала за моей спиной, заскрипела и выплюнула нож рядом со мной. Как сквозь масло он прошёл сквозь стол, не замедляя ход. В это же мгновение я почувствовал сильное жжение в плече, схватился за него левой рукой и ощутил, как ладонь начинает обагряться тёплой кровью. Нож тем временем продолжил свой победоносный полёт, унося с собой капли моей крови и с силой вонзаясь в стену.

Вокруг меня снова сгустилась тьма, боль обволакивала сознание, они пожирали меня, стучали в висках. Меня вновь охватил страх перед неизвестностью. Я тяжело задышал, мысли метались по голове как стая взбесившейся мошкары. Я дёрнулся, вскочил и побежал в сторону, где находилась входная дверь. Последним, оставшимся здравым осколком порушенного сознания я вполне понимал своё отчаянное положение, бесплодность и опасность такого манёвра, но уже ничего не мог с собой поделать. Ноги несли меня всё дальше от этой Тьмы, от безумия моих ночных кошмаров, что прорвались за тонкие грани моего сознания и теперь находятся здесь, в этой комнате и в этом доме. Я перестал ощущать разницу между сном и явью. Когда страхи вырываются из мира грёз, больше не остаётся места, куда можно сбежать от кошмаров, реальный мир превращается в бесконечный сон длиною в жизнь.

Но тут новый удар монстра из темноты привёл меня в чувство. Я успел сделать всего пару шагов от своего недавнего укрытия перед тем, как меня настиг ещё один кухонный снаряд, брошенный из самого сердца тёмного сгустка, бывшей жены Анри. Пронзая сознание своим свистом, длинный и тонкий нож добрался до меня и с животной ненавистью вонзился в правое бедро с его тыльной стороны, пробивая его насквозь. Я взвизгнул, схватился за ногу и с грохотом повалился на пол.

Из темноты донёсся радостный нечеловеческий гогот. Мне казалось, он кружит вокруг меня, смотрит своими чёрными глазами и страстно желает укусить.

– Забавно наблюдать, как человек продолжается бороться за жизнь, даже понимая, что всё кончено. – Чудовище было явно довольно текущей ситуацией.

Я сжал зубы, лёжа на боку, закрыл глаза и схватился за рукоять ножа, торчащего из моего бедра.

– Пока мы боремся за жизнь, – процедил я сквозь зубы, – ничего не кончено…

С криком я вытащил нож и сразу почувствовал, как бедро обагрилось теплом, а джинсы начали быстро пропитываться кровью. Прижимая руками рану, я предпринял очередную попытку подняться. Боль в плече, в ноге… Стиснув зубы уже от злости, я поднялся, посмотрел на сердце Тьмы и почувствовал, как моя первая слеза скатывается по щеке. От растерянности я быстро смахнул её рукой, размазал по всей щеке, смешивая с кровью из раны, а затем посмотрел на свою ладонь сквозь непроглядную завесу темноты. Я не мог понять, что произошло. Неужели я плачу? Что это? Этого не может быть. Я выносил немалую боль, получал множество пулевых ранений и рваных ран, бывал в таких жутких передрягах, но выходил из них с улыбкой на лице. Что случилось со мной сейчас? За эти дни? Кажется, я потерялся…

Слёзы, словно капли крови, согревают охладевшие щёки, оставляя солёные шрамы на своём пути. Нет, они страшнее крови, страшнее всего на свете, поскольку их порождает не повреждённое тело, это кровоточит израненная душа, изуродованная психика, это их первый и последний крик. Эти раны нельзя излечить, и они не заживают со временем. С каждым моментом жизни они будут только расти, уродуя нас шрамами всё сильнее. Слёзы – это начало конца.

Я не мог объяснить себе, почему я плачу, просто хотелось. Всё это копилось во мне долгими бессонными ночами наедине с Тьмой, после наших бесконечных монологов в тишине и мук бессилия в этой мерзкой вязкой жиже из моих кошмаров. Вся эта невообразимая ноша давила на меня день изо дня, высасывала последние соки, пугала… но после длинной ночи всегда наступал рассвет, всегда была Кира и чёткое осознание защищённости во время бодрствования, но теперь… Теперь мне некуда бежать, я как загнанный зверь, пойманный в виртуальные сети, на заклании у судьбы, Тьма уже здесь, передо мной, и от неё уже нельзя проснуться. Теперь только один путь – вперёд.

Я сделал ещё несколько неуверенных шагов в сторону, где по моей уверенности должна находиться дверь, но нога отказывалась слушаться и беспомощно волочилась следом. Я понимал, что идти бесполезно, что дверь не откроется при всём моём желании, но у меня не было иного выбора, кроме как продолжать двигаться вперёд.

– А ты неугомонный, Палач, – зашипела псевдо‑Вивьен из темноты. – Хороший солдат. Мне даже стало немного жаль тебя, но нам пора прощаться.

Столовые приборы где‑то в глубине кухни вновь задрожали, звонко выбивая барабанную дробь, затем снова раздался знакомый свист воздуха. Мне показалось, что время на миг остановилось, я отчётливо услышал своё быстрое, прерывистое дыхание, стук сердца, а затем быстро повернулся в сторону свиста, действуя по одной лишь интуиции. Я взмахнул рукой и следом ощутил адскую боль в левой ладони. Я с силой удерживал в сжатом кулаке длинный клинок кухонного ножа. С каждым моим вздохом острое лезвие всё глубже впивалось в руку, прорезало себе путь, с остервенением вгрызаясь в плоть и пытаясь добраться до моего лица. К его неудаче, до моего левого глаза ему оставалось всего с десяток сантиметров, когда мне удалось его задержать. Я обхватил его двумя руками, смотрел на ледяной клинок, что стремился ко мне из темноты. Внутри снаряда вспыхнул импульс огромный силы, и меня отбросило к стене, куда до этого впивались все ножи, и прижало к ней. Нож продолжал наращивать силу, всё ближе продвигаясь к моему лицу, а я всё крепче сжимал руки и разрезал ладонь, откуда уже ручьём лилась кровь и падала на пол.

– Сдавайся! – свирепо прорычала Тьма.

Я чувствовал, что силы покидают меня, но не мог сдвинуться, не мог пошевелиться, чтобы уйти от удара. Малейшее движение или потеря концентрации грозила тем, что нож за долю секунды пробьёт мою голову насквозь. Не в силах больше сопротивляться, я закричал так громко, как смог, и мой крик слился с хрипом, утонул во Тьме, а затем и в моей собственной голове. В висках пульсировала кровь, вены налились горячим безудержным потоком, они вздулись от негодования. Сердце начало разгоняться, биться в груди раненой птицей, желая вырваться на свободу. Я слышал его, каждый стук, как удар молота, слышал, как шумит кровь в голове, и рождается навязчивый шёпот, сливающийся в протяжный гул. В ушах нарастал знакомый монотонный звук, а взор закрыло густой молочной пеленой, и веки сами опустились на глазах. Потом настала тишина. Я перестал чувствовать боль, тревогу и усталость, прекратил ощущать нож в своих руках, только равномерный гул в ушах продолжал вторить мне, что я ещё жив. Потом мои глаза открылись и узрели всё. Я видел, как нож, который минуту назад хотел проделать лишнюю дыру в черепе, рассыпался в моих руках. Видел всю кухню, будто её освещает тысяча ламп, каждое движение, каждую мысль, что пролетает сквозь неё, и я видел чудовище. Огромный комок из Тьмы и ненависти облюбовал широкий стеллаж с кухонной утварью в другом конце комнаты. Он пульсировал от злости, что‑то кричал, но я не слышал его. Я видел его гнев, волны ярости, что исходили по всей кухне, и множество чёрных щупалец, что бились в агонии по всем стенам. Они как длинные и острые шипы впивались во всё вокруг, пытаясь достать меня, но не могли этого сделать. Я – Система, я проводник, перед которым оно бессильно.

Сильный взрыв гнева из самого чрева чудовища и вся оставшаяся утварь, окутанная тёмным смогом, поднялась в воздух, ощетинившись чёрными иглами. Оно пыталось убить меня, но ещё не знало, что это невозможно. Я снял с пояса нерабочую рукоять меча и махнул им в сторону. Затем почувствовал, как сильный жар разгорается во мне, внутри моего сердца, он разрастается, перетекает по руке, переливается в эфес меча и вытягивается, образуя собой настоящий клинок.

Рёв монстра сопровождался сильным всплеском энергии, и в меня полетели десятки снарядов: тарелки, ложки, вилки, чашки и остатки ножей. Комната наполнилась белыми тенями, нитями информационного следа. Я видел, где будет импровизированный снаряд, ещё до того, как он тронулся с места, и видел сотни белых теней от бьющихся в агонии щупалец. Я методично взмахивал мечом раз за разом, спокойно и уверенно. Вся утварь падала вокруг, рассыпаясь от быстрых ударов. Монстр взревел от ярости и двинулся на меня, вытягивая свои призрачные руки. Вся комната наполнилась росчерками белых теней от мельтешащих щупалец. Они проникали в стены, которые трещали под их напором, ломались и изгибались, словно сделанные из картона. Комната исчезла под шквалом белых следов от будущих событий, от того, что случится через краткий миг. Стены шипели, изгибались и ползли ко мне, сверкая своими заострёнными зубами, не оставляя места для манёвра. Тогда я снова ринулся к двери. Я разогнался, выставил вперёд правое плечо и прыгнул в неё. Но перед тем, как снова окунуться во тьму, я увидел, как дверь дрогнула, волна возмущения прошлась от неё по стенам, и потом она разлетелась в щепки, выпуская меня в другую тёмную комнату. И вдруг всё резко прекратилось… свет будущего погас во мне.

Совершенно обессиленный, я пролетел по инерции ещё пару метров и рухнул на пол. Зрение пришло в норму, а гул в ушах плавно перетёк в шум от сильной усталости и ломоты во всём теле. Я разом лишился всех своих сил и способностей и не мог даже подняться с пола, будто всю энергию мира, всё своё желание и стремление к жизни я направил только на то, чтобы сломать эту дверь и выбраться из проклятой столовой. Спустя секунду меня догнало облако пыли и щепок, осыпавшее меня с ног до головы всем, что осталось от недавнего препятствия на пути к жизни. А потом сквозь темноту я услышал знакомое нечеловеческое шипение псевдо‑Вивьен:

– Нет, ты не такой, как я, ты… другой, сильнее…

Её голос даже сквозь маску зверя звучал с ноткой удивления.

Система постепенно отпускала меня из своих объятий, мысли и чувства, разогнанные стократно, замедлили свой ход до привычного состояния, возвращая контроль над собственным сознанием. Когда зрение вернулось в норму, я заметил яркий луч света, осветивший меня из другого конца этой тёмной комнаты. Он становился всё ослепительнее и осторожно приближался ко мне. Тогда я уже знал, где нахожусь и чей свет озаряет меня, и помню, о ком думал в тот момент, когда мчался в закрытую дверь, прорывая все оковы запертой реальности.

– Кира! – источая оставшиеся силы, с хрипом крикнул я.

– С‑стил? – неуверенно и с осторожностью спросил меня знакомый голос за ярким светом. – Это ты? Но как…

Я лежал рядом с тем проходом, откуда впервые появилась миловидная старушка с кастрюлей в руках, казалось, уже вечность назад. Я не мог понять, как мне удалось попасть в другую часть квартиры и выйти, даже вылететь, из совершенно другой двери. Вместо ожидаемого коридора я вновь оказался в центральном зале. Единственное, в чём я уверен, что всеми силами хотел оказаться именно здесь, в этой комнате, вернуться к единственному человеку, который часто первым встречал меня из путешествия по ночным кошмарам и даже иногда одаривал искренней улыбкой. Но в данный момент меня заботит совершенно иное – чудовище всё ещё следует за мной, и теперь нас разделяет только узкий проход, к тому же оставшийся без двери. Я лежал на спине, сжимая в руке вновь осиротевшую рукоять меча, который, как и его хозяин, лишился своих боевых качеств, и смотрел в тёмный проход перед собой. Я видел, как Тьма, застывшая перед ним, робела сделать шаг, обдумывала всё, что она узрела за последнюю минуту, и с ненавистью смотрела на меня. Но это не будет продолжаться вечно, ещё немного – и она решится закончить начатое, её уже не остановить. Нужно уничтожить то единственное, ради чего она пребывает в этом мире, лишить её силы и смысла существования.

Кира быстро подбежала ко мне, склонилась, освещая фонариком, и ужаснулась, увидев моё измазанное в крови лицо.

– Боже, что с тобой случилось? Ты ранен? Дверь закрылась, я не могла выбраться и не знала, что делать. Думала, что никогда тебя больше не увижу. А где… эта… это? – Она тараторила, сдерживая эмоции.

Я посмотрел в испуганное лицо Киры, потом перевёл взгляд на проход в столовую и с трудом поднял руку, чтобы указать на него, но остановился, когда увидел свою ладонь. Она оказалась целой и невредимой, хотя несколько минут назад я сильно повредил обе руки, пока удерживал смертельный снаряд от знакомства со своей головой. Вся моя одежда испачкалась в крови, но от ран не осталось и следа, всё было как прежде, боль покинула меня вместе с шумом. Если не считать дикой усталости, ватной головы, то я чувствовал себя прекрасно. От удивления я даже поднял вторую руку, чтобы разглядеть её в свете от фонарика Киры.

– Что с тобой, что случилось? – повторяла напарница.

Но в этот момент псевдо‑Вивьен решилась на новую атаку, зарычала, и облако Тьмы начало медленно вплывать сквозь проход, пропуская вперёд свои чёрные щупальца. Гадкими змеями они шуршали по стенам и разбегались по сторонам. Кира резко обернулась на шум и выставила перед собой пистолет‑пулемёт и фонарик, чей дрожащий свет моментально растворился в чёрном сгустке. Напарница сдавленно пискнула и сделала шаг назад от меня.

– Сти‑и‑ил? – жалобно протянула она.

– Анри! – выкрикнул я в ответ, пытаясь привстать с пола.

– Что?! – непонимающе переспросила Кира и сделала ещё один шаг назад.

– Это всё он, старик. Убей его! Быстрее!

После этих слов раздался страшный животный визг, стены дома содрогнулись, а пол подо мной затрясся.

– Не‑е‑ет! – злобно прорычала Тьма и бросилась в сторону Киры.

Напарница вскрикнула и рванула в противоположную часть огромного зала, где всё это время находился Анри. Псевдо‑Вивьен бесформенной тенью промчалась мимо, потеряв ко мне всякий интерес. Она громко рычала, кричала, пытаясь схватить Киру своими призрачными чернильными руками. Щупальца били по всей комнате, крушили мебель, сдирали картины и вырывали из стен огромные куски дерева. Чёрные маслянистые жала, протянувшиеся от эпицентра Тьмы, буквально пронзали всё вокруг, ползли под обоями, деформируя стены своей энергией, и всеми способами стремились достичь Киры. Напарница была напугана и уже, казалось, забыла об Анри, она просто кричала и неслась прочь. Великие Стражи, символ отваги и бесстрашия, испугались, как маленькие дети, впервые оказавшиеся перед лицом своих ночных кошмаров. Не такими люди хотят видеть своих защитников. Но сейчас, после сражения с Тьмой лицом к лицу, после того, как я увидел смятение внутри разверзнувшейся бездны, весь мой страх ушёл окончательно.

Когда Кира почти достигла другого конца зала, псевдо‑Вивьен снова громко вскрикнула нечеловеческим голосом и выбросила вперёд пару своих щупалец. Они сначала резко взмыли вверх, сделали в воздухе разворот и с размахом ударились в пол, вгрызаясь в половицы, потом нырнули под паркет и змеями поползли за своей целью, оставляя за собой вздутый след. За краткий миг они догнали мою напарницу, обогнули её по бокам, сомкнулись между собой в единый столб из чёрной материи и резко вынырнули перед ней. Вслед за ними пол затрещал, доски лопнули, и вся поверхность встала на дыбы, образуя перед девушкой препятствие высотой до пояса, и оно продолжало расти, вбирая в себя куски паркета. Кира бежала не разбирая дороги и с криком врезалась в препятствие, перекатившись через него кубарем. От неожиданности и испуга она зажала спусковой крючок своего автомата, и спёртый воздух некогда красивого зального помещения наполнился тонким протяжным воем свинцового дождя. Мерцание огня, крики напарницы и чудовища из Тьмы, щепки из стен, куски мебели и ошмётки всего, до чего доставали маленькие песчинки смерти, порождённые огнём и металлом, – всё смешалось в темноте в едином порыве хаоса, всё утонуло в ту секунду в потоке страха. Кира упала на пол, продолжая крепко сжимать в руках фонарик и стихший после закончившейся агонии пистолет‑пулемёт. По инерции она пролетела по полу ещё метр и остановилась у противоположной стены. На несколько секунд в комнате повисла тишина, прерываемая лишь сдавленным хрипом из темноты, оттуда, где находился Отступник Анри.

Сгусток Тьмы в центре комнаты дрогнул.

Чудовище истерично взвизгнуло, втягивая в себя весь тягучий чёрный туман, успевший покрыть всю комнату. Щупальца заскрипели по стенам, уползая назад, и исчезли внутри Тьмы, что породила их. Потом псевдо‑Вивьен быстро растворилась в воздухе, одновременно уходя под пол.

– Анри, милый…

Секунду спустя до меня донёсся уже человеческий голос его жены, зазвучавший совсем рядом со стариком.

Кира моментально вскочила на ноги и направила свет на Анри Дюбуа. Он всё ещё сидел в своей кресле‑каталке, вцепившись высохшими, морщинистыми руками в подлокотник, и очень тяжело дышал в кислородную маску. Дрожащим руками Кира направила на него своё оружие, где к тому времени уже не осталось патронов, и покачала им из стороны в сторону.

– Выходи немедленно, чтобы я тебя видела! – отчеканила она, явно подавляя свой страх и неуверенность, а затем быстро бросила мимолётный взгляд в мою сторону: – Стил?

– Я жив, – спокойно ответил я, пытаясь встать с пола.

Ноги ещё плохо меня слушались, а в голове гудело, но я ощутил, как силы быстро возвращались ко мне, заплутав среди потока Системы. Мне удалось даже сделать пару шагов по направлению к напарнице. Тем временем из темноты рядом с Анри вынырнула приземистая фигура его умершей жены, которая снова приняла свой человеческий облик. Она печально смотрела себе под ноги, теребила в руках краешек своего фартука, а затем виновато подошла к креслу своего мужа.

Анри с каждой секундой начинал дышать всё тяжелее, послышались горловые хрипы.

– Стой! – скомандовала Кира призраку его жены. – Ни шагу больше!

Псевдо‑Вивьен подняла свой печальный взгляд на Киру, с грустью заглянула в её одновременно озлобленное и напуганное лицо, а потом повернулась ко мне, когда я уже почти дошёл до них неспешным шагом. Она посмотрела на меня с таким уважением, но одновременно с тяжёлым грузом сожаления, которое уже не могла выразить словами. Женщина горестно вздохнула, перевела взгляд на своего мужа и пригладила остатки его редких седых волос.

– Прости меня, mon amour, я не смогла тебя защитить, – ласково произнесла пожилая дама.

Затем её рука скользнула по голове Анри, упала ему на плечо и медленно стянула с него покрывало, закрывавшее его до самой шеи. Только тогда мы заметили, что на него был надет тот самый костюм, в котором когда‑то фальшивый молодой офицер неведомой мне армии щеголял перед прекрасной дамой. В нём он прожигал свою ненастоящую жизнь, полную притворства и лицемерных игр, и вёл незримую войну со своими соседями за право быть самым чудным растратчиком несметных богатств. Именно в нём он был запечатлён на той странной и жуткой картине, висевшей в столовой. Но сейчас этот костюм, повидавший немало выдуманных и карикатурных сражений, сильно истрепался, как и его хозяин. Помятый, потёртый и выцветший, потерявший всякие краски жизни, он увядал на умирающем теле больного старика, висел грузной мешковиной поверх отощавших и дряхлых плеч. Некогда белоснежная рубашка под расстёгнутым офицерским кителем стала грязно‑жёлтой, а на месте груди сейчас разрасталось огромное бурое пятно крови. Шальная пуля из автомата Киры всё же нашла свою цель. Жизнь, которой было суждено оборваться в этот день, не смогла сбежать от своей роковой судьбы, и даже всё зло, витавшее в этом доме, не смогло этому помешать.

– Теперь вы довольны, Палачи? – сухо спросила пожилая женщина. Затем снова положила руку на плечо Анри, повторяя композицию из того портрета, но поменявшись с мужем местами. – Скоро вас ожидает та же участь.

– Ваш… муж нарушил Основной закон Системы и понёс заслуженное наказание, – сбиваясь и тараторя, произнесла Кира, продолжая держать под прицелом пожилую пару. – А вы… не знаю, что вы за чудовище… вы пытались помешать…

– Oh, mon dieu, вы хоть слышите себя? – грустно спросила псевдо‑Вивьен, перебивая Киру. – Наказание? Чудовище? Вы вломились в наш дом с целью убить больного старика, который даже двигаться не способен. Что вы ему вменяете? Кому он мешал своим существованием? Он исправно платил вашим хозяевам за тот жалкий осколок жизни, что ему отвели в этом бездушном мире. Он страдает от бесконечной боли и не только физической. Когда ушла его жена…

Псевдо‑Вивьен резко замолчала, замерцала в воздухе, но потом вернулась в обычное состояние, но её голос снова стал неестественным и низким.

– Когда ушла Вивьен, – продолжила женщина, – Анри поклялся ей жить дальше, бороться за свою жизнь во что бы то ни стало. Только распробовав весь горький вкус боли и одиночества, он понял, что главное его богатство – это жизнь. В чём‑то вы правы, в этой комнате действительно есть чудовище, но это отнюдь не я. – Псевдо‑Вивьен наклонилась и поцеловала Анри в макушку. – Но, возможно, хотя бы теперь он обретёт покой. Помни, mon amour, я всегда любила тебя и всегда буду ждать.

Старик в кресле громко захрипел, дёрнулся, выгибая спину, его руки мелко задрожали, а зрачки повернулись в мою сторону. Они блестели от слёз, которые бравый и гордый офицер не мог себе позволить даже под тяжестью невыносимых мук. Но в его взгляде не было ни капли ненависти, только благодарность, то глубокое, проникновенное чувство, что можно выразить глазами. Уже не было в нём того первобытного страха, что я заметил, когда впервые вошёл сюда. Казалось, он даже улыбался где‑то глубоко внутри себя, за покровом боли, одиночества и отчаяния, за сотнями тёмных вечеров наедине со своим прошлым, где‑то там сейчас ютилось счастье, свобода, которую мы ему подарили. Свобода от вечной боли. Старик дышал уже очень редко и тяжело, иногда дёргаясь на месте и тихо кашляя в кислородную маску, изрядно покрывшуюся россыпью красных капелек. Его прошлое, стоящее сейчас за спиной в виде его умершей жены, колыхнулось в воздухе и расплылось, сливаясь с окружающей её тьмой. Старик сделал последний глубокий вздох, и его глаза навсегда закрылись.

Мы замерли на минуту, боясь сделать лишний шаг, и слушали тишину. Потом Кира повернулась с фонариком в мою сторону и тихо произнесла:

– Я думаю, нам надо валить отсюда как можно…

Напарница не успела договорить фразу, как весь дом сотряс сильный толчок, стены задрожали, заскрипели, люстра в центре зала начала сильно раскачиваться, а пол заходил ходуном.

– Что за чертовщина опять?! – в сердцах бросила Кира.

Новый толчок – и люстра, оторвавшись от крепления, с грохотом рухнула на пол, звонко рассыпаясь на множество мелких хрустальных осколков. В стене, справа от нас, что‑то громко хрустнуло, и в ней образовалась огромная трещина. С каждой секундой она продолжала шириться, быстро продвигаясь вниз, и через минуту уже разламывала на части половицы. Со всех сторон в нас ударил удушливый кислый запах, а в воздух поднялась непроглядная взвесь из пыли и каменной крошки.

– Бежим! – крикнула Кира, пытаясь удержаться на ногах, и рванула к двери.

Но она забыла о главном, что я был ещё не готов к таким физическим упражнениям. Я старался последовать вслед за ней, но не успел. Когда Кира обернулась в дверном проходе, чтобы проверить, где я застрял, то увидела, как под моими ногами быстро разрушается пол. Сначала он засосал в себя инвалидное кресло, где находился труп бывшего хозяина этого дома, а затем и меня. Когда я падал сквозь перекрытия этажей и наблюдал, как следом за мной летят тяжеленные обломки стен и потолка, как рушится всё здание, складываясь надо мной как карточный домик, то в этот момент передо мной стоял лишь взгляд больного старика. Он продолжал неумолимо сверлить мне душу, оставляя в ней очередное отверстие моего собственного ситца, через которое постепенно утекало всё моё прежнее Я.

Перед самым ударом об обломки старого дома я закрыл глаза и провалился в своё привычное место, туда, где властвуют кошмары.

* * *

Я слишком хорошо знал этот момент, когда реальный мир и контроль над ним растворялись в моих руках. Остаточными всполохами сознания он прощался со мной, проскальзывал сквозь пальцы, даря последние ощущения реальности, теплоты и безопасности от вечного, мёртвого холода всепроникающей Тьмы. Я прекрасно знал, каково каждую ночь медленно погружаться в пучину своего давнего страха, набирать полную грудь смолянистой пустоты, вдыхать её, ощущать присутствие чего‑то тёмного внутри себя. Каждую ночь оно забиралось в меня, изучало, сковывало всякое движение, оставляя за собой только выжженную пустыню из детских страхов и боязнь остаться в одиночестве перед лицом этой Тьмы.

Так было каждую ночь, и каждый раз, когда я терял сознание и растворялся внутри себя, но не сейчас. Тьма не смогла заключить меня в свои терновые объятия, я промчался через неё словно вихрь, и не успел до конца погаснуть свет в моих глазах, сияющий сквозь разрушенные перекрытия дома, как он разгорелся с новой силой. Яркая вспышка ударила в меня – и я буквально упал на стул перед своей школьной партой, а яркий свет свернулся в лампы над головой. Это снова была аудитория школы Стражей, яркий миг из моего прошлого и единственное время, когда всё в жизни казалось радужным и перспективным, когда я источал позитив и здоровый юношеский оптимизм. Я сидел на том же месте, за своей любимой партой в главной лекционной комнате школы Стражи. Зеленоватые бра на стенах продолжали источать ровный и тёплый свет, но сейчас мне показалось, что он немного потускнел с моего прошлого визита. Да и все краски в помещении поблекли, воздух стал более сдавленным и сдержанным.

За кафедрой стоял Наставник в своём привычном образе и смотрел куда‑то в сторону, вглубь света, идущего от стен. В комнате царили тишина и напряжённое внимание. Многое изменилось за это время. Наши ряды существенно поредели, многих претендентов отчислили из школы, а кто‑то ушёл добровольно, не выдержав всего морального груза ответственности, о котором нам твердили с утра до вечера. В каком‑то смысле их можно понять, ведь на наши плечи пытались взвалить непосильный груз, требовали стать грозными Атлантами, что понесут на своих плечах судьбы миллионов, без права оступиться и оставить свою ношу. Не каждому пришлось по нраву отдать всю оставшуюся жизнь служению обществу. Многие пришли сюда по обычному юношескому задору, в поисках какой‑то неведомой мечты, духа приключений, романтики и очень быстро понимали, что форма часто очень далека от своего содержания. К тому моменту остались только самые стойкие и целеустремлённые, в ком горел истинный огонь, как любил говорить Наставник и что он всё время в нас искал. Я не мог вспомнить точное количество учеников, но сейчас позади меня сидели только невероятно сильные духом, смелые и преданные делу люди, те, кто очень скоро выйдут на улицы охранять мечты людей. Закончилось время детских шуток, весёлого задора, шума и гама, висевших в воздухе в первые дни нашей учёбы, теперь на их смену пришла тишина, которая останется с нами до конца наших дней.

В то время внутри меня ещё бушевало пламя свершений. Его не смогли погасить никакие невзгоды и тяжести, выпавшие на мою нелёгкую юношескую долю. Я с таким же восхищением смотрел вперёд и выше, на сцену, на кафедру и на своего Наставника, к кому я до сих пор испытывал огромный пиетет, но кто уже стал для меня родным. Главная ошибка других студентов, что они не воспринимали его всерьёз, его слова и лекции. Они думали, что это простая идеологическая работа, попытка просвещения или даже пустой трёп скучающего старика, а я всегда считал это главным испытанием в своей жизни. Я видел в его глазах эту надежду, попытку найти родственную душу, разглядеть в толпе перед собой тех единственных, кто понесёт его зажжённый факел дальше к финишной черте. Он как умелый кузнец из раза в раз сжимал меха из своих слов и раздувал в нас огонь, ковал тот самый карающий клинок, тайное оружие, спрятанное ото всех, свой стилет, который он мечтал вонзить в нарастающую лавину Отступников. В тот же самый момент я видел в его взгляде неутолимую тоску по прошлому, по чему‑то давно потерянному, словно он постоянно искал нечто неуловимое в наших сердцах, огонь страсти, про который постоянно твердил. Наставник будто чего‑то ждал, надеялся, что из пепла потерянного прошлого снова возгорится этот пожар, а он сам восстанет, словно птица Феникс, и понесёт свой дар людям. Он всё ждал и не находил, от того его взгляд становился всё грустнее с каждым днём.

Наставник оставил своё занятие созерцания бра на стене, обвёл взглядом изрядно опустевшую аудиторию, в сердцах вздохнул, и его зычный голос снова эхом разнёсся под белоснежным потолком просторного зала:

– Сегодня я снова хотел бы поговорить с вами о страхах, – начал свой монолог Наставник, – а точнее, о страхе наказания, о том, что должно останавливать человека на пути к преступлению, его последний порог для себя самого, переступив который, он подпишет себе приговор. Кто из вас знает, какой страх для человека самый главный? Чем он дорожит больше всего, что может стать серьёзным препятствием на пути к преступлениям и отступничеству?

Наставник направил свой требовательный взор в аудиторию и медленно обвёл всех пронзительным взглядом.

– Ну давайте? Это же элементарно, – с разочарованием воскликнул лектор.

– Жизнь? – раздался сдавленный юношеский голос где‑то позади меня.

– Что, простите? – повернувшись на голос, переспросил Наставник.

– Самое ценное, что есть у человека, – это жизнь, – более уверенно повторил парень.

На тот момент я уже знал правильный ответ и то, что этот смелый молодой человек позади меня был как никогда близок к истине, но всё же недостаточно для верного ответа. Я же всегда предпочитал молчать. Возможность ошибиться с ответом, разочаровать не только других людей, но и себя самого пугала настолько сильно, что сковывала движения, мысли, и я не в силах был побороть себя. Страх общественного порицания и излишнего внимания оказались настолько сильными, что превратились в своеобразную фобию. Я замкнулся, корил себя этим, но ничего не мог поделать. Возможно, это порочная тяга быть лучшим во всём, боязнь потерять доверие людей и весь смысл жизни. Лишний шаг как новая игра с собственной жизнью на бескрайнем минном поле из людских ошибок. Прочие плюют на условности жизни, на мнения людей вокруг, они способны на безумства – танцевать среди мин, скользить по смертельным граням. Меня всегда поражала их способность не только обходить эти ловушки, но и побеждать, а я боялся этого, завидовал им, ненавидел всех вокруг за этот беззаботный вальс. Всю жизнь я только и делал, что пытался соответствовать каким‑то требованиям, хотел служить обществу, стремился к размытым граням справедливости и ковал себя только для этого момента, когда я наконец стану лучшим. Поэтому я почти всегда знал правильный ответ на все вопросы жизни, но всегда молчал, предпочитая смотреть, как другие обгоняют меня, играя со смертью, толкают, швыряют, бьют в этой слепой гонке со своими жизнями, и всё ради этого… Большая ответственность требует от нас большого кредита доверия со стороны людей, а его приходится копить всю свою жизнь, где одна‑единственная ошибка может разрушить всё.

Наставник тем временем сделал задумчивое лицо, почесал подбородок, больше по привычке, чем по нужде, и снова обратился в зал:

– Вы правы и неправы одновременно. Да, самое ценное, что есть у человека, – это его жизнь. Это единственное, что он никогда не сможет вернуть. Но в то же время машина правосудия требует от нас не устранение угрозы, а её перевоспитание. Мы обязаны были дать шанс Отступнику на искупление своих ошибок перед гражданами Системы, и одновременно он должен был понести суровое наказание. Мы должны были лишить его того, чем он больше всего дорожит, – его жизни, но при этом не убивая его… Да‑да, не нужно делать такие непонимающие лица! Я сейчас поясню.

Наставник откашлялся, взял стакан с водой, спрятанный под кафедрой, и сделал пару глотков. Вся эта пауза была предназначена только для одного, чтобы мы задумались над его словами и сконцентрировались.

– Для начала, – продолжил Наставник, – вы должны чётко понимать, чем стала Система для человека. Это не только новый дом, где должны исполняться все его давние мечты о лучшем мире, это также место, которое должно побороть все страхи людей, всё то, что толкает их на преступления. Мы не должны забывать, что главным страхом человека является неизбежность смерти. Издавна люди находили себе утешения в этом непреложном цикле жизни в форме различных верований, сказаний, создавали образы загробного мира, рая, куда человек мечтал сбежать на протяжении жизни. Вместо страха смерти он научился переводить все ужасы своей реальной жизни, все страдания и тяготы в веру в лучшую жизнь, в место, где он забудет о боли и лишениях. Он мечтал о новом доме, где исполнятся все желания, где он больше не увидит кошмаров и не почувствует страха. Сдавшись под натиском грязи из реального мира, он мог лишь тешить себя иллюзиями. Система стала нашей новой попыткой порвать эти порочные узы, цепи бесконечного рабства человека перед его страхами и тяготами жизни, это будущий рай на земле. Здесь мы сами меняем обстоятельства, стремимся к тому, чтобы побороть саму смерть! В Системе, а точнее в капсуле искусственного обеспечения жизни, наши тела почти не стареют, а вот разум, выкованный в горниле миллионов лет эволюции, оказался намного строптивее биологической оболочки. Что бы мы ни делали, он упрямо следует заложенной в него программе. В Системе человек продолжает стареть с прежней скоростью, его мозг выгорает, изнашивается, подчиняясь ускоренному течению времени. Вы сейчас, должно быть, думаете: «Зачем этот сумасшедший старик нам всё это рассказывает?» Вот мы и подошли к самому главному – к изъяну, которому подвержена любая машина, в том числе и Система. Она не способна обходиться без постоянного обслуживания и контроля со стороны человека, и этого, как вы понимаете, не добиться, находясь здесь, внутри Системы. Никто не хочет бесконтрольно доверять жизни миллиона человек машине и давать ей на откуп всё наше существование. К тому же есть некоторые аспекты нашей жизни, которые не решить, будучи подключёнными к сети, для этого приходится покидать колыбель нашей новой жизни и на время возвращаться в реальный мир.

Наставник сделал небольшую паузу, перевёл дыхание и посмотрел в наши заворожённые рассказом глаза.

– Простите, Наставник? – снова заговорил тот юноша позади меня. – Что же получается, некоторым приходится жертвовать собой, своими жизнями, чтобы обеспечить наше существование?

– Именно. – Наставник улыбнулся. – Вы начали понимать. Об этом не принято рассказывать заранее, ведь механизм консервации наших тел также небезупречен, а природа, она… весьма коварна. Всё это время она сидит и ждёт нас там, за порогом виртуальной реальности. Ждёт своего часа, чтобы с удвоенной силой впиться в наши ослабленные тела. Тут‑то и кроется главный недостаток всей Системы, который нам так и не удалось побороть. Стоит нам только покинуть наш кокон новой жизни, как природа начинает брать своё, она с поразительной быстротой высасывает из нас жизненные силы, словно пытаясь возместить все те годы, что мы обманом скрывали от неё в этом убежище. Да, вы правильно поняли. Те, кто покидают Систему, начинают стареть с чудовищной скоростью, их тела разрушаются, догоняя прожитые годы, но не останавливаются на достигнутом, а продолжают увядать до самого конца, пока природа не заберёт всё без остатка.

– Получается, мы навсегда заперты в Системе без права вернуться в реальный мир? – не унимался настырный юноша.

– Всю свою историю человек заперт в границах своего существования, мы лишь вольны раздвигать их. Виртуальная клетка ничуть не хуже любой другой, созданной природой или человеческими законами. Построив Систему, мы сделали лишь первый шаг на пути к нашему возрождению. Когда‑нибудь мы решим все задачи, справимся с любыми трудностями и разрушим любые природные преграды на пути к истинному бессмертию. Но пока этого не произошло и машина не может оставаться без обслуживания, мы вынуждены идти на такие жертвы. Поэтому сначала мы приняли решение составить список, график дежурств, по которому каждый житель нашей Системы был обязан раз в жизни покинуть эту реальность, отключиться от Системы и провести несколько месяцев там, в подземном куполе, в компании других избранных, заботясь обо всех, кто остался внутри. Такой порядок вещей существовал достаточно долго, пока не появились Отступники. Тогда некоторые из них получили шанс на искупление, одновременно ставший для них наказанием. Люди, не желающие быть частью общества, в конечном итоге были отторгнуты им на долгое время и отправлены во внешний мир обслуживать тех, кого они так презирали. Там они вынуждены жить и наблюдать, как быстро пролетают их года, которые могли превратиться в десятилетия внутри Системы, как смерть на своей хладной колеснице на всех парах мчится к ним навстречу, чтобы заключить в свои объятия. Для человека нет страшнее ужаса и страданий, чем жить в ожидании смерти, знать, что кто‑то очень быстро перематывает стрелки внутренних часов, как стремительно истощается календарь его жизни, как пустые, незаполненные листочки его дней опадают к ногам. Отступнику приходится жить с этим каждый день, с этой вечной осенью, где он может видеть счастье других людей лишь со стороны. И вырванные страницы, на которых ещё можно столько записать и сделать, уже никогда не вернуть. Поверьте, это поистине страшная участь для любого.

Наставник сделал долгую паузу, помрачнел и опустил взгляд на кафедру. Звенящая тишина охватила аудиторию, где все могли прочувствовать описанный страх. Каждый студент представил наяву, каково это – видеть приближение своей смерти и быть неспособным что‑либо сделать или изменить. Справа от меня кто‑то с горечью охнул, отчего Наставник вышел из раздумий и поднял голову.

– Возможно, вы скажете, что это было жестокое решение? – продолжил он. – Вероятно, это так. Но подумайте, что стоит на кону, на что покусились Отступники, выбрав свой путь? Своими действиями они ставят под угрозу мечту всего человечества, всё то, к чему мы стремимся всю свою историю, к раю на Земле. Тем более им дали шанс на искупление, закрывший собой проблему обслуживания Системы. Теперь не нужно выводить так много людей, подвергать их жизни опасности – это возложили на плечи Отступников, чья вина не настолько глубока и кого ещё можно спасти. Это стало их бременем и долгом. Мы смогли отказаться от системы графиков и списков, оставив только возможность добровольцам записываться на дежурства вне Системы. Ведь кому‑то всё равно приходилось следить за Отступниками. Провинившиеся проводили достаточно долгое время за пределами капсул, многие сильно постарели и уже не могли вернуться, их тела попросту не смогли бы пережить повторное подключение. Это, безусловно, грустно, но иного выхода у нас не было. К счастью или к сожалению, поток Отступников никогда не иссякал, и так могло продолжаться ещё довольно долго, пока не случилось непоправимое. Инцидент Ноль… он изменил всё.

Наставник сделал глубокий вдох и замолчал. В аудитории раздался слабый ропот непонимания, но никто не решался спросить вслух. Похоже, Наставник тяжело переживал из‑за каких‑то событий в прошлом, из‑за чего наша жизнь, как он говорил, сильно изменилась. Он задумался на некоторое время и прикусил губу, будто снова ощутил вкус от давно забытой горечи поражения. Для нашего лектора было в порядке вещей моментами уходить в себя, в глубокие раздумья, и так же неожиданно возвращаться из пучин своего бурлящего разума. В каждое слово и мысль, которые он пытался до нас донести, Наставник вкладывал всю душу и эмоции, из‑за чего его бравурная речь иногда звучала слишком наигранной и преисполненной возвышенной лирикой. Но я точно знал, что каждое его слово исходило от чистого сердца, поэтому после особенно горьких воспоминаний он мог временно замкнуться, чтобы в одинокой тишине собственного разума вновь пережить эти мгновения.

– После Инцидента Ноль всё рухнуло в одночасье, – внезапно и тихо произнёс Наставник. – Вся наша прежняя жизнь, все надежды и мечты были сломлены и отправлены на свалку истории. Из наступления мы перешли в глухую оборону и теряем одну позицию за другой и по сей день. Страх и хаос продолжают шириться на улицах нашей Системы. Время изменилось, пришло время меняться и нам. В тот момент мы поняли, что вся наша исправительная система не давала положительных результатов, число Отступников продолжало расти, и даже те, кто прошёл наказание временем вне Системы, – голос Наставника задрожал, а взгляд опустился на кафедру, – даже они не желали более верить в наши мечты и стремились всячески их разрушить. Отступников больше не пугала перспектива выхода из Системы, они перестали бояться приближения смерти. Но раз их не пугает путь…

Наставник внезапно встрепенулся, расправил плечи, поднял на нас строгий взгляд и стукнул кулаком по стойке перед собой.

– У нас не осталось иного выхода, – сказал он громко и свирепо. – Теперь лишь одно может остановить их раз и навсегда, только одно наказание, что Отступники заслужили сами, встав на нашем пути, – Смерть! Она ждёт каждого, кто посмел угрожать всему, что построили наши предки Творцы, всех, кто покусился на мечты людей и желает разрушить наш мир. Они отступили от наших идеалов и должны быть нещадно истреблены во имя нашей великой Мечты. У нас более нет права на ошибку, нет права на милосердие. Мы дали им шанс, а они воткнули нож в спину. Запомните раз и навсегда: нет пощады врагу…

Последние слова Наставника смешались со вспышкой боли в моей голове, всё поплыло перед глазами, меня обволокло ярким светом, и я зажмурился. Послышался выстрел, потом ещё один, они доносились откуда‑то из глубины сознания, а потом боль резко прекратилась. Я открыл глаза. Свет постепенно растворялся в темноте вокруг меня, и только белый квадрат с нарисованной на нём круглой мишенью маячил где‑то вдалеке. Я ощутил тяжёлую прохладную сталь в руке, почувствовал, как снова дрожит палец на спусковом крючке, меня всего бьёт озноб от сильных переживаний и страха за своё будущее.

Я вспомнил это место, тренировочную комнату для отработки обращения с огнестрельным оружием, находившуюся в самом сердце школы Стражей. Здесь нас учили, как правильно использовать табельное оружие, как себя вести, правильно дышать, куда направлять свои мысли и концентрацию, какие стойки занимать… и как убивать. Здесь я впервые ощутил всю мощь человеческой ярости, воплощённой в отполированном куске железа, что был призван концентрировать в себе весь гнев и направлять его в сердца врагов. Я помню, как впервые взял его в руки и он показался мне очень тяжёлым, в том числе с психологической точки зрения. От него веяло какой‑то смертельной прохладой, безразличием к самой жизни, в нём не было ничего возвышенного и целеустремлённого, как нам пытались это преподнести. С той самой минуты я невзлюбил этот пистолет, он стал для меня скорее обузой, навязанной необходимостью, чем верным другом и соратником. Было нечто подлое в таком способе отключения при помощи маленького, металлического кусочка смерти, выпущенного исподтишка. Даже Отступники не заслуживали такой участи. А может, я невзлюбил пистолет из‑за того, что никак не мог научиться с ним правильно обращаться. Я бесцельно тратил множество часов подряд на стрельбище, пытаясь отточить своё мастерство, но всё было безрезультатно. Он не слушался меня, отчего я ещё больше начинал бояться и ненавидеть его, а он, похоже, отвечал мне взаимностью. Иногда по вечерам здесь, на стрельбище, ко мне приходило отчаяние. Неужели я, лучший ученик этого набора, провалю такой простой экзамен? Неужели мечта всей моей жизни может так просто разбиться об эти холодные железные рифы? Каждый день я тратил остатки своих сил, засиживаясь на стрельбище допоздна, но продолжал промахиваться по цели, после чего от злости кидал в неё пистолетом, и даже так он пролетал мимо. Что со мной не так?

Я медленно и протяжно выдохнул воздух из лёгких, как нас учили, встал в стойку и направил дуло пистолета в направлении мишени. Руки дрожали, а ладони вспотели от постоянных тренировок. Я смотрел сквозь прорезь прицела и видел через неё свою цель – маленькую чёрную точку в центре круга на том конце комнаты для тренировок. Палец скользнул по спусковому крючку. Пистолет дёрнулся, выгибаясь от внутреннего возмущения после удара бойка, и пуля с длинным хвостом пламени вырвалась из огненного чрева и унеслась в сторону цели. Звук выстрела был очень тихим, приглушённым, только слабый хлопок раздался в комнате и мой крик, перекрывающий всё остальное. Хорошо, что в этом зале стояла система шумоподавления не только звука выстрелов, но и громкого голоса разгорячённых студентов.

Я посмотрел на новую дыру в мишени, возникшую с самого края и предательски так далеко от центра, потом эмоционально бросил пистолет на стойку перед собой и ещё раз в сердцах воскликнул:

– Чёрт! Опять!

– Какие‑то проблемы, молодой человек? – внезапно раздался очень знакомый голос за моей спиной.

Я резко обернулся и увидел у входа в комнату тёмный силуэт, очертания, которые скрадывал общий сумрак в комнате. Меня немного напугал внезапный гость, ведь всё это время я думал, что нахожусь один в тренировочной комнате и даже не стал включать общее освещение, чтобы создать для себя более уединённую обстановку. Неужели этот человек видел все мои промахи? Я был так взбудоражен и напуган, что не смог удержать расплескавшиеся мысли и нервно выпалил первое, что пришло на ум.

– Не нужно лишнего притворства, вы и сами прекрасно знаете о моих проблемах, – довольно грубо и резко бросил я в ответ.

Человек немного помедлил у входа, потом сделал шаг навстречу, и из сумрака ко мне вышел Наставник, всё в том же комковатом свитере и с несвойственной ему смущённой улыбкой. На секунду меня парализовало волной испуга, а по телу выступил холодный пот.

– П‑простите, Наставник, я не знал, что это вы, – заикаясь, затараторил я. – Я… я просто, тут…

– Всё в порядке…

Наставник назвал моё имя, но я вновь не расслышал его, мгновенная молния острой боли пронзила мой висок и так же быстро скрылась из головы.

– Не волнуйся, я могу понять твоё негодование. – Наставник сложил руки за спиной, раскачиваясь подошёл ко мне ближе и зажмурился, пытаясь разглядеть мишень в другом конце комнаты.

– Всё равно, простите, – всё ещё испуганно пропищал я. – Это сводит меня с ума. Я тренируюсь каждый день, но не могу совладать с этой железякой.

Кивком головы я указал на пистолет, лежащий на стойке.

– Хм, странно… – Наставник задумался. – Я видел тебя сегодня на курсах ближнего боя и видел твою страсть в схватке на мечах. Не похоже, чтобы ты не мог совладать с «железяками». Может, это от того, что мечи тебе нравятся больше огнестрельного оружия?

– Угу, – понуро ответил я, – мне нравится ближний бой, с ним я чувствую себя живым, подвижным, клинок как продолжение меня самого, он слушается, подчиняется моим мыслям, а этот… он ужасен. Я не смогу сдать экзамен.

После этих слов я окончательно помрачнел и поник. С лица Наставника моментально пропала улыбка, он заглянул в мои глаза, недовольно покачал головой и перевёл взгляд на пистолет. Потом взял его в руки, повертел из стороны в сторону и положил обратно.

– Не вижу в нём ничего ужасного. По‑моему, в тебе есть всё, что нужно для сдачи всех экзаменов: достаточно холодная голова, расчётливость, быстрота мысли и отличная реакция. Проблема не в оружии, она в тебе, и нет никакой разницы между мечом и пистолетом.

– Но в убийстве из пистолета нет никакой чести, – с возмущением возразил я. – У противника нет шансов, это подло! К тому же я совершенно не ощущаю самого боя, он как бы отстранён от меня и не подчиняется моим действиям, а контроль – это самое важное для меня.

– В убийстве вообще не может быть чести! – Наставник повысил голос, перешёл на командные нотки и махнул рукой. В его глазах читалось явное недоумение и разочарование моим ответом. – Что за пафосная блажь, где вы этого набрались? Мечи, пистолеты, даже твои кулаки – это всего лишь инструменты, бездушные механизмы, которые вам вложили в руки для достижения определённых целей. Кто вы, по‑вашему? Простые убийцы или видите в убийстве самоцель? Это жестокая необходимость, не более, тяжёлая жертва данности, которую мы вынуждены совершать! Вы – хирурги, что точечно вырезают опухоль, поразившую тело нашей Системы. Ваша основная задача – спасать жизни, отбирая её только у паразитов. Это не благословление и не дар, это тяжёлый каждодневный труд, пытка, которую не каждый способен вынести. Долгие годы мы тренируем вас, оттачиваем мастерство, чтобы сделать из глупых юнцов беспощадных специалистов и мастеров своего дела. А это, – Наставник указал на пистолет, – лишь инструмент вашей работы. Не всегда будет такая ситуация, когда ты сможешь подобраться к противнику для контактного боя. В большинстве случаев он убьёт тебя на подходе. Именно для этого нужно дальнобойное оружие. Для каждой операции – свои инструменты. Вас учат обращаться с ними, и для каждого существуют одни и те же правила. Твоя проблема именно в этом. Ты на многое способен, но ты непостоянен, не всегда можешь держать в узде свой пылкий нрав. Ты даёшь эмоциональные оценки вещам, наделяешь их чувственным восприятием, отношением, что не свойственно, как ты выразился, «железякам». Это просто инструмент, вещи, запомни это!

Я стал мрачнее тучи и выглядел как нашкодивший школьник. В тот момент мне стало действительно не по себе и казалось, что я совершил фатальную ошибку, после которой не будет пути назад. Я всё‑таки сделал то, чего всегда так боялся, – разрушил копившееся годами доверие. Я оцепенел, не в силах больше пошевелиться. Вся учёба разом крутилась в моей голове, моменты из жизни вспыхивали один за другим и безвозвратно угасали в нарастающей тревоге. Я искал ответы на главный вопрос: «Что же мне делать дальше, как жить?» К тому моменту я уже простился с надеждами стать Стражем и почти простился с жизнью. Но Наставник медлил, молчаливо буравил меня строгим назидательным взглядом и чего‑то ждал. Обычно он бывает более решительным и жёстким с претендентами, многие на моей памяти вылетали из школы и за более мелкие провинности. Наставник увидел мои беспорядочно мечущиеся глаза, немного расслабился и усмехнулся.

– Чего ты боишься, юноша?

– Я? – Вопрос показался мне неожиданным.

– Да, ты. Чего ты сейчас боишься? Меня?

– Я боюсь провалить экзамен и не стать Стражем… – пробубнил я себе под нос.

– Ох, вовсе не этого тебе стоит бояться, друг мой. Экзамен по стрельбе – это меньшее, что тебя должно волновать. Это всё мелочи, периферийные знания. Безусловно, они тоже нужны и крайне важны, чтобы получить статус Стража, но в первую очередь тебя стоило бы выгнать по другой причине. – Наставник прикрыл глаза и покачал головой. – Ты хороший, усердный ученик, я прекрасно вижу чистоту твоих помыслов и силу душевных порывов. Но твоя импульсивность порой становится непредсказуемой, хаотичной, ты не умеешь держать эмоции на коротком поводке, сохранять свой разум чистым и защищённым от проникновения скверны. Вместо того, чтобы направить свой гнев против врагов Системы, ты занимаешься саморазрушением. Страх – твой главный враг, он сковывает тебя и не даёт раскрыть свои навыки и способности. Научись контролировать себя и свои мысли, возьми над ними первенство, подчини их конкретной цели. Многие претенденты, такие же, как и ты, пренебрегают моими советами, полагаются на процедуру Отречения, думают, что она поможет избавить их от страхов, сомнений и эмоций, но это не так. Отречение не панацея…

– Что же мне делать? Я отчислен? – через силу прохрипел я сквозь пересохшее горло.

– Что? – Наставник даже немного усмехнулся. – Нет! Пока нет. Пойми, в тебе есть то, чего нет в большинстве других. Я вижу это каждый день на наших занятиях и видел сегодня в том отточенном неистовстве на арене ближнего боя. Ты лучший претендент в этом наборе, даже несмотря на все твои юношеские заскоки. Но пока рано зазнаваться, ты должен собраться. Возьми в руки своё оружие!

Наставник указал на пистолет, и я послушно последовал его приказу.

– Хорошо, теперь прицелься. Что ты видишь?

– Мишень, – испуганно пробормотал я, заглядывая через дрожащую мушку прицела.

– Неправильный ответ! – хлёстко прочеканил Наставник. – Что ты видишь, когда ты смотришь на неё через прицел? О чём ты думаешь?

– Я вижу… цель…

– Какую цель?

Голос его по‑прежнему был очень строгим и напористым, он пытал меня каждым словом, которыми ловко орудовал, как кинжалами.

– Стать Стражем Системы.

– И снова неверный ответ! Ты следуешь за ложными целями, это порочный путь, юноша, он никогда не приведёт тебя к истинно желаемой цели.

Наставник сокрушённо покачал головой и потом посмотрел на мои руки.

– Почему твои руки дрожат? Ты боишься промахнуться?

– Я боюсь того, что за этим последует.

– Ох, юноша, страх когда‑нибудь погубит тебя и всех, кто будет рядом, запомни мои слова. Ты знаешь, почему в Палачи выбирают лучших? Потому что цена их ошибки слишком велика. Они единственная защита от всеобщей гибели, от тех, кто хочет сожрать нас целиком. На этой войне нет места страхам и нерешимости. А ты боишься всего, даже этой мишени! Посмотри на неё! Даже твои страхи вертятся вокруг твоего тщеславного эго. Всё потому, что изначальная цель твоего пребывания в нашей школе ложная. Для чего ты сюда пришёл? Стать Стражем? Зачем? Твоё сознание слишком ограничено, твои мысли не могут выйти за пределы собственных интересов. Так для чего ты хочешь быть Стражем? Ответь!

Наставник зашёл сбоку и требовательно уставился на меня, отчего моё сердце вновь ушло в пятки и жалобно отбивало оттуда быстрый ритм, а дыхание стало очень быстрое и поверхностное. Я всячески старался собрать разбежавшиеся мысли воедино и тщательно подбирал слова.

– Я… я здесь… я хочу защищать Систему, людей, оберегать нашу мечту…

– Стреляй! – резко скомандовал Наставник, обрывая меня на полуслове.

– Что? – не понял я и вытаращил глаза.

– Стреляй немедленно!

Я повернулся к мишени, почти ничего не соображая, и онемевшими пальцами надавил на спусковой крючок. Мне почему‑то очень хорошо запомнился тот момент бессознательного выстрела. Я видел белую, заманчиво сверкающую мишень, окружённую темнотой и смотрящую на меня своим единственным глазом, я слышал бесконечный гул в своих ушах, где утонул тихий хлопок выстрела. Подгоняемый раскалёнными газами, затвор скользнул ко мне навстречу, я почувствовал, как дёрнулся в руках пистолет, увидел яркую вспышку, на время заслонившую собой весь мир перед глазами. Когда я вернул контроль над своими мыслями, то посмотрел вдаль и увидел новую дыру в мишени, зиявшую гораздо ближе к желаемому центру, нежели все остальные. Ещё ни разу мне не удавалось достичь таких результатов без должной и долгой подготовки.

Я немного растерялся, опустил руки и выронил пистолет на подставку перед собой. Наставник подошёл ближе, вгляделся в темноту и чуть слышно хмыкнул себе под нос.

– Ты можешь лучше, – спокойно сказал Наставник.

– Но…

– Вспомни, чему тебя учили на уроках рукопашного боя, и помни, что я тебе сказал. Оружие лишь инструмент в твоих руках, и совершенно неважно, с помощью чего ты ведёшь бой. Тебя учили трём правилам боя, вспомни! Эмоции – твой главный враг, будь холоден и собран, научись управлять ими, направлять, а не подчиняться. Думай быстрее, чем противник, наноси удар молниеносно, точно и смертельно, не трать время на раздумья, в реальном бою его может не быть. В данном случае твои мысли – твои враги. Ты сам низвергаешь себя, травишь себя размышлениями, тратя время на подготовку к удару. И всегда помни, что для тебя является главной целью пребывания здесь! Вот это, – наставник указал в сторону мишени, – это ничто! Воспринимай её как ещё одну ступень на пути к своей цели. Не преграду, а именно ступень, на которую нужно зайти, чтобы идти дальше. Таких ступеней на твоём пути будет ещё немыслимое количество, а восхождение по ним превратится в каждодневную рутину. Сейчас это просто кусок бумаги, а когда‑нибудь на её месте окажется живой человек, и их будут сотни. Шаг за шагом ты должен взбираться всё выше и выше. Без страха и сомнений, без жалости, без кучи бесполезных мыслей и самокопания. Только так ты достигнешь вершины. Так что соберись, наконец, хватит возиться с этой мишенью, сделай шаг наверх и иди дальше. Ты понял меня?

– Да, я вас понял, Наставник, – примиряюще ответил я и снова взял в руки пистолет.

– Нет‑нет‑нет. – Наставник выхватил из моих рук оружие и покачал головой. – Хватит на сегодня, тебе давно пора отдохнуть, а завтра придёшь и пробьёшь вон там красивую дырочку прямо по центру. Пойдём, я закрою дверь, а то всем давно уже пора разойтись по своим комнатам.

Наставник позволил себе небольшую улыбку, вернул пистолет обратно на стойку и положил руку на моё плечо, а затем настоятельно пригласил к выходу из стрельбища. Весь вечер того дня предстал в моей памяти огромным комом снега, что незаметно нарастал всё это время, а потом внезапно прокатился по мне и всей моей жизни за те полчаса, что мы провели вместе с моим кумиром. Я столько грезил этой встречей, хотел задать волнующие меня вопросы, расспросить его о многом, возможно, попросить рассказать истории из жизни, раскрыть таинство службы Стражей. Столько раз я представлял этот миг, прокручивал несуществующий диалог, испытывал неописуемый восторг от несбыточного будущего, но лавина событий, обрушавшаяся в тот вечер на мою голову, прошла настолько быстро и стремительно, что осознание ко мне пришло только на следующее утро. Подумать только, я встретил главного человека во всей школе Стражей, чьё слово считалось законом для каждого, чей авторитет подобен богу, а я позволил себе такое свинское поведение! Один щелчок его пальцев – и я окажусь на улице без памяти и с полной охапкой разрушенных надежд. Я так сильно перенервничал в тот вечер, ворчал, пререкался и вообще мало сознавал, что делал и говорил. Я был на волосок от гибели всей своей мечты. Но в тот момент, когда мы вышли с Наставником в коридор и он запер за мной дверь, я всё ещё не осознавал этого и просто плыл по течению нарастающих событий, изменивших в тот день всю мою жизнь.

Сумрачный пепельно‑грязный коридор далеко раскидал свои рукава и расходился от нас в разные стороны, с обоих своих концов скрытый тяжёлый полумраком, царившем сейчас во всех помещениях школы Стражей. Закоулки утопали в полутонах, тихих перешёптываниях людей за каждой дверью и в тяжком смоге из нервов, напрасных ожиданий и маленьких трагедий. Его вдыхал каждый из нас по вечерам перед сном и задыхался, глядя в пыльный потолок. Сколько здесь было таких же, как я? Сколько судеб, юношеских пустых надежд и романтических порывов разбилось о местные острые скалы? Сколько загублено мечтаний и великих свершений, когда глупые, наивные и дерзкие корабли местных юношей и девчонок с таким же безудержным и залихватским порывом налетали на коварные рифы, скрытые под тихими водами нашего Наставника? В нём была такая великая внутренняя сила, непомерная стать, которую он излучал изнутри, заставлял нас как заблудших мотыльков лететь на этот свет и сгорать, натыкаясь на его острый, как лезвие, фильтр. Он отсеивал многих, выгонял из школы без лишних пререканий и слов. Казалось, что малейшая провинность, неправильный взгляд, нечаянно брошенное слово – и тебя до костей испепелял суровый взгляд Наставника, когда он в мгновение ока менялся с доброго, отеческого прищура, на жёсткий и холодный взгляд, обжигающий и хлёсткий.

После этих событий я ещё долго буду задавать себе один вопрос: «Почему в тот вечер он зашёл в тренировочную комнату к одинокому юноше, ругался, топал ногами, но всеми силами мечтал ему помочь? Именно мне, а не кому‑то другому?» Но я бесконечно признателен Наставнику за этот вечер. Только благодаря ему и нескольким минутам полёта сквозь собственный страх, я тот, кто я есть, и там, где должен быть, и никогда об этом не забуду.

Я услышал, как щёлкнул замок за моей спиной, и осторожно осмотрелся. Стрельбище находилось за одной из одинаковых, непримечательных дверей с маленькими табличками, где были указаны номера комнат. Тренировочная комната располагалась за дверью под номером шестьдесят четыре. Примыкающий к ней коридор был нешироким, мрачным и невероятно длинным, с множеством таких же дверей, расположенных по одной стороне. Почти весь свет в школе уже потушили, и горели только редкие тусклые лампы на потолке, чтобы последние заблудшие претенденты могли найти дорогу в свои комнаты.

Когда Наставник справился с замком и положил увесистую связку ключей себе в карман, я увидел, а потом и услышал, как с левой стороны к нам приближались два человека, о чём‑то увлечённо спорящих друг с другом. Сначала я смог разглядеть две тёмные фигуры, а затем до меня донёсся немного грубоватый мужской голос и лёгкий, задорный девичий смех, от которого у меня всё внутри перевернулось. Я помню этот смех, эти искристые нотки в голосе, и почему‑то именно в этот день. Я никогда не смогу их забыть. Под свет потолочной лампы рядом с нами вынырнула весёлая пара. Высокий парень с хорошо накаченной мускулатурой, широкой шеей, но добрыми глазами шёл, улыбаясь во весь рот, и что‑то оживлённо говорил своей спутнице. При этом я не могу сказать, что видел его лицо, оно расплывалось, как и у большинства людей из моего прошлого, но отдельные черты иногда ярко вспыхивали в памяти. Но рядом с ним была она… стройная красивая молодая девушка с длинными чёрными волосами, они свисали до самых плеч и лежали на них воздушными локонами. Она лёгкой походкой плыла над полом, задорно смеялась, иногда поправляя свои волосы, и светилась счастьем. Я никогда не видел Киру такой… весёлой, жизнерадостной, даже румянец засиял на девичьих щеках, словно лучики солнца ласково коснулись её, даря настроение.

– Ой, нет, ты что, – заверещала Кира из бесконечно далёкого прошлого и захихикала. – Это даже звучит глупо. Я буду Кирой, и точка. Это моё право, что хочу, то и придумываю.

Парень обратился к Кире по её настоящему имени, от чего у меня случился новый приступ головной боли.

– …слушай, а тебе не кажется, что оно немного грубоватое? Нет, я не спорю, имя довольно стильное, но, думаю, оно не очень подходит такой милой мордахе. – Парень довольно хмыкнул.

– Да ну тебя. – Кира игриво обиделась и стукнула его по плечу. – Я ещё волосы укорочу, обрежу вот так, чтобы выглядеть более устрашающе! – Девушка показала рукой длину волос в районе щеки.

– Устрашающе? Ты? – Парень сдавленно засмеялся.

Кира ещё раз ударила его по плечу и демонстративно надула губы. В этот момент они затихли, завидев нас, и молча прошли мимо. Кира повернулась ко мне, посмотрела с каким‑то пренебрежением, а затем, поймав взгляд Наставника, быстро отвернулась и пошла дальше.

– И вообще, – вдруг продолжил разговор спутник девушки, когда они отошли от нас на пару метров. – Мне нравятся твои волосы, не смей их состригать, слышишь? Не смей!

– А что это ты раскомандовался? – наигранно строго спросила Кира. – Хорошо, я обещаю, что не трону их, но… если ты обещаешь, что никогда меня не бросишь и всегда будешь рядом! Обещаешь?

– Обещаю, – пробормотал парень.

– Эй, молодые люди, – неожиданно крикнул им вслед Наставник. – А ну быстро по комнатам, чтобы через минуту вас тут уже не было!

Парочка резко замолчала, ускорила шаг и уже через несколько секунд скрылась в темноте коридора. Наставник поохал, глядя им вслед.

– Дети… – с заметным огорчением произнёс он. – Они так и не поняли, что никогда не смогут быть вместе. Эх, молодость, сладкие наивные мечты о сиюминутном счастье, грёзы о вечной любви и сокровенность первой встречи.

Наставник замолчал, положил мне руку на плечо, чуть заметно подтолкнул, и мы неспешно пошли по коридору вслед за ускользнувшей парочкой.

– Наставник, а почему они не смогут быть вместе? – тихо спросил я, боясь, что они ещё не ушли достаточно далеко.

– Думаю, ты и сам сможешь дать ответ. Эмоции в нашем деле, любая привязанность, кроме профессиональной, – это всё непозволительная роскошь. Они мешают думать, вырабатывать единоверное решение в битве и затуманивают разум. Придя сюда, они сознавали, на какой путь им придётся ступить. Это путь одиночества. Мы вместе, но каждый из нас одинок в этой толпе, мы закрыты ото всех людей и эмоций. Сейчас они счастливы, но это ненадолго. Уже завтра ей придётся сделать очень нелёгкий выбор, что решит её судьбу. Этот парень не справился с уровнем наших тренировок и не прошёл необходимые тесты, а следовательно, скоро будет исключён из школы, а вот девушка должна решить, что для неё важнее: Система или он. Но в любом случае их отношения были обречены с самого начала. Даже если они оба захотят уйти, то им придётся пройти через очищение памяти, и они не вспомнят друг о друге, как только покинут стены школы. Такова жизнь, они сами её выбрали.

– А девушка должна пройти Отречение? Нам ведь при любом исходе промоют мозги? Неужели Системе нужны только бездушные машины, бездумно исполняющие приказы? – смело, но с грустью спросил я.

Наставник даже не злился, он просто повернулся ко мне и таинственно улыбнулся, что в блёклом свете далёких ламп показалось мне немного устрашающим.

– Ты боишься, – мягко заключил он. – Понимаю. Страх потерять себя родственен страху смерти, а невежество лишь подпитывает его. Не знаю, от кого ты понабрался подобных мерзостей про нашу работу и о процедуре Отречения, но уверяю тебя, что это не так. Такие слова недостойны звучать из уст будущего столпа нашего общества. Похоже, тебе ещё многому нужно научиться прежде, чем встать на путь Стража. Но главное, ты должен понимать, что Отречение не промывает мозги и не стирает память, вовсе нет…

– Но как же?

Я с недоумением перебил Наставника, от чего тот недовольно закряхтел.

– Пойми, нельзя заставить человека избавиться от всех эмоций, забыть своих родных и собственное прошлое. Нельзя насильно промывать мозги, избирательно стирая воспоминания. Так это не работает. Та операция, что проводится людям, исключённым из школы, довольно груба, примитивна и прямолинейна, в ней нет никакой хитрости. Память вычищается полностью обо всех годах, что люди провели в нашей школе, включая все знания и приобретённые навыки, они вообще забывают о том, что к нам приходили. А если возвращаются снова, то им просто отказывают в поступлении. К тому же подобная операция очень ограничена по времени, чем больший отрезок памяти мы удаляем, тем выше вероятность разрушить личность. Процедура Отречения же намного тоньше. Человек должен сам захотеть отречься от своих эмоций и от всей прочей жизни, он должен отринуть все чувства и прошлое естество. Путь Стража – это ваш осознанный выбор, и останется им до самого конца. В этом его суть. Мы можем только помочь вам забыть, заблокировать некоторые участки памяти, направить вас, но это нельзя сделать насильно, понимаешь? Всё, что вы делаете, все решения, которые вы примете на службе Стражей, будут по вашей собственной воле. Вы не бездумные машины, не роботы, вы выше всех прочих людей в этом мире и единственные, кто действуют с полным осознанием дела. Ты только подумай, что значит её ребяческая любовь к этому юноше? Она ослеплена эмоциями, она отстраняет себя от мира, Системы, от всех людей. Вместо любви к одному человеку вам предложен дар любить всех до единого. И всё, что вы будете делать, каждое принятое решение, даже смерть каждого Отступника будут во имя любви ко всему человечеству и направлены на его выживание. Вот где истинная любовь, молодой человек, не эгоистичная и мелочная, а подлинная. И это будет твой выбор, твоё добровольное решение. А ты говоришь: «Бесчувственные машины». Хех, задумайся об этом!

Я замолчал, сражённый его пламенной речью, поник и смотрел только на то, как мелькает под ногами серый пол, изредка отблёскивающий редким светом с потолка.

– Чего загрустил, а? – добродушно спросил Наставник, когда мы подошли к широкой двери в конце коридора. – А вот и жилой корпус, иди, отдыхай, готовься к новому дню и новым свершениям. Утро вечера мудренее. Ах да, услышал диалог этой парочки и хотел у тебя узнать: ты уже выбрал себе новое имя?

– Угу, – пробубнил я себе под нос. – Стилет.

– Ого, Стилет, хорошее имя.

– Да, всегда хотелось быть тайным оружием Системы, наносить точечные, быстрые и смертельные удары, всё, как вы говорили, да и слово красивое.

– Вот оно как. – Наставник довольно хмыкнул и закашлялся. – Да, не спорю, слово красивое, но, ты уж прости, слишком прямолинейное. Лучше что‑нибудь покороче, например, просто – Стил. Коротко, ёмко и устрашающе. Что думаешь, а?

– Нет уж, спасибо, лучше я буду Стилетом. Стил звучит немного глупо, как по мне, – буркнул я и пошёл к двери, ведущей в жилой корпус для мальчиков.

– Но ты всё равно подумай надо всем… Стил, – ехидно добавил Наставник.

Я насупился и, ничего не ответив, открыл широкие двери, откуда в меня внезапно ударил яркий свет, а вслед за ним посыпались бетонная крошка и пыль, забивающая все ноздри. Потом пришла сильная боль во всём теле, и где‑то там, в быстро приближающейся ко мне реальности, я слышал уже привычный крик напарницы, от которого мне почему‑то стало грустно.

* * *

Техник Васильев сегодня казался особенно задумчивым и молчаливым. Когда я в очередной раз ввалился в его комнату технического обслуживания весь помятый, побитый, в грязной порванной одежде, залитой собственной кровью, то он не проронил ни слова. В этот раз не было ни возгласов удивления, ни причитаний, ни кучи ненужных вопросов, всего пару секунд он смотрел на меня пустым ненавидящим взглядом, а затем спокойно и механически начал настраивать оборудование для проведения тестов. Я же привычно и послушно сбросил с себя всю одежду, промокшую насквозь и пропитанную пылью разрушенного дома, и остался в одних трусах. Затем прошлёпал голыми ногами по холодному полу помещения, лёг на знакомую кушетку и безразлично уставился в потолок. У меня ощутимо болела спина, ныла старая рана в плече и немного щемило в груди. Всё это последствия от удара огромной балки, которой меня слегка придавило под руинами разрушенного дома, но в итоге она спасла мне жизнь, остановив собой огромную массу бетонных перекрытий, явно желавших моей смерти. Если не учитывать этих ран и пары‑тройки психологических травм, то можно с уверенностью сказать, что я чувствовал себя хорошо, но у взвинченного всем этим Вергилия оказалось иное мнение, и он велел провести полное обследование.

Васильев долго колдовал над моей помятой информационной оболочкой, проводил какие‑то тесты, включал и выключал разное оборудование, открывал окно Консоли и подолгу медитировал рядом с ним. Затем он доставал из малозаметного нагрудного кармана на своём техническом халате небольшой рабочий блокнот, ручку и быстро туда что‑то записывал, а затем всё продолжалось по новой. Спустя какое‑то время и череды меланхоличных кружений старшего Техника я уже скромно сидел на краю кушетки, смотрел в пол и слушал слабое сопение Васильева, продолжающего усердно что‑то выводить в своём блокнотике. Мы оба ждали и прекрасно знали, кого…

Через пару минут дверь в комнату с грохотом отворилась, и в неё влетел Вергилий, сверкая своей белоснежной, но немного взъерошенной шевелюрой.

– Я обновлю вашу одежду, – бросил в мою сторону Васильев, увидев вторжение в свой кабинет, и резко сорвался с места.

На ходу он спрятал в карман свой блокнотик, подобрал мои лохмотья и быстрым шагом направился к выходу, но задержался рядом с Хранителем.

– Отчёт будет у вас чуть позже, – тихо сказал старший Техник, наклоняясь к Вергилию.

– А если кратко? – спросил Хранитель, не сводя с меня глаз.

– Если кратко… – Васильев бросил на меня таинственный взгляд. – Не считая небольших ран, физически он в неплохом состоянии, а об остальном пока не возьмусь судить.

Получив от Вергилия знак одобрения, Техник скрылся за дверью, оставляя нас в гнетущей тишине. Хранитель продолжал молчать, поджимая губы и громко выдыхая на каждом вздохе. Потом он принял позу мыслителя, схватился пальцами за подбородок и стал нервно расхаживать передо мной из стороны в сторону, с трудом подбирая слова для первого удара. Но я его опередил.

– Сейчас я точно ни в чём не виноват, – осторожно сказал я в тишину.

– Стил, что вообще происходит вокруг тебя? – настойчиво спросил на это Вергилий, но почему‑то приглушённым голосом. – Сначала я воспринял череду твоих неприятностей как роковую случайность, но теперь это превратилось в настоящую катастрофу. Каждый твой день – это настоящая лавина бедствий и разрушений. Да что с тобой такое?

– Хотел бы я знать, – ответил я, пожав плечами.

– Что случилось в том доме? Вам же поручили простое задание – устранить беспомощного старика, и что я слышу от твоей напарницы? Какие‑то привидения, сумасшедшие старушки, страшные тени, просто безумие какое‑то! Она выдаёт поток бессвязного бреда. Может, хоть ты мне объяснишь, что там всё‑таки произошло?

– Объяснить? – потерянно спросил я и посмотрел на свою ладонь, совсем недавно изрезанную кухонным ножом. – Простите, господин Хранитель, но я не в силах что‑то объяснить даже самому себе. Мы прибыли на место, но, помимо нашей цели, ещё обнаружили в квартире его жену…

– Жену старика? Это та самая бешеная старушка из рассказов Киры? Но она ведь давно умерла, насколько мне успели доложить?

Я оторвал свой взгляд от созерцания ладони и посмотрел прямо в растерянные глаза Вергилия.

– Умерла, – безразлично подтвердил я после секундной паузы.

Вергилий набрал воздуха в грудь, схватился за затылок и снова стал расхаживать по комнате. А я продолжил:

– Вы можете нам не верить или считать сумасшедшими, но я говорю лишь то, что видел собственными глазами, а с причинами произошедшего пусть разбираются ваши Техники. Возможно, это какая‑то ошибка Системы, локальный сбой, приведший к искажениям, но… эта женщина напала на нас и пыталась убить.

– Старушка? Напала на двух вооружённых Стражей? – Вергилий даже нервно усмехнулся.

– Послушайте, господин Хранитель, я не расскажу ничего нового, кроме уже сказанного Кирой. Мы оба были там и всё видели. На нас напали, Консоль перестала работать, мы убили этого старика, после чего дом рухнул, а я еле уцелел и смог выбраться из‑под обломков. Задача выполнена.

– А его жена?

– Жена? Не знаю, она исчезла. Возможно, погребена под обломками вместе со своим мужем.

– А чип? Вы изъяли его?

– Простите, уважаемый Хранитель, но когда под моими ногами рушился пол и на меня падали стены, то меньше всего в тот момент я думал о чипе, – рассерженно ответил я.

Хранитель остановил свою нервную карусель, внимательно изучил меня своим строгим прищуром и подошёл ближе.

– Хорошо, Стил, поезжай домой. Я прикажу оцепить весь район Зелёной улицы, закроем его тщательнее, пока Техники во всём не разберутся. Ваша напарница поедет со мной, поможет отыскать тела, – протараторил Вергилий, а потом громко позвал Техника: – Васильев, я знаю, что ты там!

Старший Техник, стоявший всё это время прямо за дверью и наверняка подслушивающий наш диалог, в один момент влетел в комнату и встал по стойке смирно.

– Я здесь! – отчеканил он быстро, а потом неловко добавил: – Вот, принёс восстановленную одежду Стража.

– Хорошо, а что скажете по его здоровью? – зачем‑то ещё раз и демонстративно громко спросил его Вергилий, чуть заметно кивая в мою сторону. – Готов к несению службы?

– Несмотря на частые и множественные травмы, Страж на удивление здоров. Но, учитывая тенденцию, боюсь, что в следующий раз его придётся вытаскивать из‑под обломков уже нашего здания.

– Не преувеличивайте, Васильев, – ответил Хранитель с едва заметной ироничной ухмылкой и направился к выходу, где замешкался на секунду, ещё раз посмотрел в мою сторону с неким подозрением и вышел за дверь.

Техник проводил его усталым взглядом, затем подошёл ко мне и небрежно всучил мне свёрнутый куль с одеждой.

– Одевайся! – грубо скомандовал он.

Я прекрасно понимал Васильева, его настрой, реакцию и отношение ко мне. В последнее время многое свалилось на нас: проблемы с Отступниками, вечный ливень за окном, всепроникающая сырость и давящий полумрак пасмурного дня, а вместе с этим тяжёлый моральный груз, висевший на плечах каждого обитателя башни Стражей. Васильев был одним из тех, на кого возложена огромная ответственность за судьбу всего человечества, для многих он герой, на кого с надеждой смотрели люди, жаждущие любого просветления в своей жизни. От него, Техников, да и вообще ото всех Стражей нынче ждут избавления от этих страданий, каких‑то героических свершений, что мы вот‑вот всё исправим, а из свинцового моря бескрайних облаков приветливо выглянет солнце и пригласит нас в светлое будущее. Жители Системы, словно дети, с надеждой и содроганием смотрели на нас, как на своих родителей, и всегда уверенные, что взрослые найдут выход из любой ситуации. Поэтому мы не могли их подвести. Я видел отражение этого непомерного груза ответственности в глазах каждого Стража и Техника, прекрасно ощущал это давление на себе, и поэтому только с улыбкой мог воспринимать недовольство Васильева. Он боялся, как и все мы. Боялся за Систему и людей, что вверили нам своё будущее, он видел, как рушится всё, чем он дорожил, как уходит из его рук власть и контроль над ситуацией. А все мои последние разрушительные действия только добавляют веса на наши усталые плечи.

Я медленно натянул на себя обновлённую одежду и насладился бархатистым теплом мягкого джемпера, а затем поёжился от мысли, что скоро снова выходить под сильный ливень.

– Я заметил у вас множество остаточной информации по недавним повреждениям рук и ног, но внешне на вас никаких следов, – вполголоса пробормотал Васильев, всё это время стоявший ко мне спиной и рассматривающий какие‑то приборы у стены.

Я снова поднял свою ладонь, рассмотрел место недавней встречи с ножом, но никаких следов не обнаружил.

– Что вы хотите сказать? – фальшиво изобразил я небольшое удивление.

– Я хочу сказать, что вы, Страж, получили в том доме множественные повреждения оболочки, но каким‑то необъяснимым образом все ваши раны быстро затянулись, – с подозрением пояснил Васильев и даже на мгновение повернулся ко мне.

– Не помню, – лживо пожал я плечам. – Сейчас я хорошо себя чувствую.

Я спрыгнул на пол, сунул ноги в ботинки, накинул на себя сверху куртку и пристегнул к поясу эфес меча. Затем я медленно, разминая затёкшие ноги, направился к выходу, но, не дойдя до двери, в нерешительности повернулся к Технику.

– Васильев, а этот так называемый «Белый шум» мог ещё остаться в моём организме и мог ли самовольно запуститься на исполнение?

Васильев немного опешил и с изумлением посмотрел на меня.

– Вы считаете, что это всё из‑за него? – Техник с предвкушением великого открытия постучал пальцами по экрану устройства рядом с ним. – С прошлого раза никаких проявлений чужеродного кода я так и не обнаружил. Страж, если вам есть, что мне рассказать, немедленно выкладывайте! Не нужно ничего скрывать!

Пару секунд мы просто молча смотрели друг на друга, после чего я махнул рукой, развернулся и открыл дверь.

– В таком случае вам лучше спросить того, от кого вы подцепили эту дрянь… – язвительно бросил мне вслед Васильев.

– Обязательно так и поступлю, – буркнул я себе под нос и вышел.

* * *

Страх стал негласным символом этого дня. Я видел его повсюду, в глазах ропщущей перед умирающим человеком толпы, животный страх и ярость во взгляде сошедшего с ума от боли мужчины. Я чувствовал его в каждом слове и движении Вергилия, он был напуган как никогда раньше, метался по комнате, искал ответы на все вопросы, даже на те, которые не мог задать. Я видел неимоверную усталость Васильева от всего, что свалилось на него в последнее время, он опустил руки и в своём отчаянии злился на всех в округе. Они будто заблудились в огромном лабиринте и не могут найти из него выхода. Они жаждут свободы, спасения, они злятся и проклинают стены, что сжимаются всё сильнее с каждым днём, бьются о них, разбивая головы и ломая руки, но не могут обрести желаемое и в то же время никогда не смогут остановиться. Невероятно больно видеть все эти безуспешные попытки найти ответы, освободиться из этого мучительного плена, невыносимо наблюдать, как на глазах знакомых тебе людей умирает мечта. Она истекает кровью на их руках, люди бьются в истерике и в криках о помощи, но ты ничего не можешь поделать, и в этот момент приходит твой собственный страх, личный ад на этой земле, ты чувствуешь, как его огонь уже касается твоих пяток. Я тоже испытал его сегодня, встретился лицом к лицу с неизведанным и видел, как ломаются наши личности, вся наша выучка и годы тренировок трещат по швам, стоит нам только встретить что‑то новое, то, что сильнее нас. Призраки, тёмные сгустки зловещего хаоса тянут ко мне свои щупальца, искры от летящих в меня ножей, животный крик человека в машине Техников и громкий выстрел – всё смешалось в моей голове и раз за разом, мгновениями проносилось перед глазами.

По пути на свободу из давящих стен своего личного лабиринта я встретил в лифте Ищейку, что охотно делился своими планами с вышестоящим Стражем и смотрел на меня с восхищением, а я молча вгрызался глазами в пустоту перед собой и отсчитывал этажи. У выхода меня встретила Марина и о чём‑то оживлённо верещала вслед, пока мои мысли несли меня прочь от всего этого кошмара, и я уже не слышал и не видел никого по пути в дождливый вечер. Оказавшись на улице, я быстро зашагал прочь от башни, стремясь как можно скорее слиться с толпой, растаять в спокойной сумятице обычной жизни. Что происходит с Системой и нашей жизнью? Как давно она наполнилась призраками и монстрами из темноты, чудовищами, порождёнными людской болью? Возможно, это какие‑то сбои в ядре Системы, а возможно, весь наш мир катится в наспех придуманный цифровой ад. Уверен, наши Техники во всём разберутся.

Я завернул на ближайшую улицу, потом на ещё одну. Я не знал, куда иду и зачем, мне просто захотелось сбежать от бесконечных объяснений и рапортов, от привычного порядка вещей. На краткий миг я представил себе иную жизнь, где мне не придётся думать о судьбах мира, видеть кровь и убийства, где дни протекают в безмятежной рутине… Новая улица – новый поворот – новая жизнь. Дождь под вечер снова набрал свою прежнюю силу и острыми боковыми струями бил мне по голове, по плечам и бурными потоками скатывался по куртке вниз, где у самой земли пропадал навсегда. На улице окончательно стемнело, зажглись реки красочных огней, ярких вывесок, жизнь только начинала закипать. Несмотря на сильный дождь, люди шумными вереницами потянулись на улицы и гуляли под зонтами по брусчатым тротуарам, катались на своих дорогих автомобилях и наслаждались красотами жизни. Люди – поразительные создания, они как тараканы способны прижиться в любых условиях, найти смысл в любом существовании и продолжать жить, радоваться, несмотря ни на что. Посмотришь на эту ночную феерию, на вечный праздник хмельного безумства – и может показаться, что всем уже плевать на дождь и неудобства, люди нашли себя и при таких условиях. Зачем вообще что‑то исправлять?

На следующей широкой улице я набрёл на небольшой магазинчик. Он скромно расположился между двух горделиво раскинувшихся ресторанов, сверкал огромной светящейся рекламой и призывно умолял обратить на него внимание. Дождь тем временем всё сильнее хлестал в спину, наливался грузом в обновлённой одежде и гнал вперёд, заставляя искать укрытие. Недолго думая, я решил перевести дух внутри приветливо подмигивающего своей вывеской магазина. Сам он оказался довольно типичным заведением для торговых районов города и специализировался на всевозможных предметах одежды, украшениях и прочих атрибутах внешнего образа. Здесь можно найти всё: от простого комковатого нижнего белья до фешенебельных платьев и дорогих головных уборов, от простых рабочих сапог до туфель прямиком с подиумов и показов высокой моды. Теоретически магазин мог продавать всё, что угодно, и в любых количествах, ведь подобный широкий ассортимент товаров не требовал ни вместительных залов, ни огромных складов, набитых тюками с одеждой. Ему необходима только лицензия для использования механизма Создания, небольшая примерочная в углу, да большое зеркало на стене. В мире, где иллюзорно всё и существуют лишь строчки кода и потоки электрических импульсов, пропущенных сквозь мозг человека, не нужны все эти условности. Вся жизнь – одна сплошная иллюзия, управляемый сон, где каждый волен выстраивать его из воздуха, по одному велению своего разума. Тогда к чему все эти огромные и престижные магазины одежды, где люди в богатых убранствах гуляют, будто по подиуму, вдоль длинных помещений с перламутровыми колоннами и услужливым персоналом? Где каждый стремится вам угодить, прельстить и пустить пыль в глаза? Где каждый их шаг, каждое слово и пируэт, что они выделывают перед вами, доведён до совершенства и выполнен с единственной целью, чтобы вы забылись, потеряли контроль над собой, своими финансами и покупали, покупали, покупали…

Но этот магазинчик не из таких, он не пугал вычурностью своих форм и изысканными манерами местного персонала, но в них уже начинала проскальзывать та лицемерная нотка заботливого друга, присущая их старшим собратьям. Каждая торговая точка мечтала когда‑нибудь вырасти, получить больше лицензий и денег, купить как можно больше ненужных помещений и привлекать рыбу покрупнее, с которой можно содрать побольше золотой чешуи. Такова жизнь любого магазина, его истинная сущность – вечная погоня, конкурентная война, где нет места жалости и все методы одинаково хороши. Но когда Техники ввели ограничения на использование Создания, подобные заведения оказались на грани разорения, они споткнулись в этой гонке, сильно поредев в своём ассортименте и предложениях.

Когда я оказался внутри, ко мне сразу величаво подплыла девушка в ярко‑оранжевом комбинезоне, на котором висела маленькая табличка с её именем. Она улыбалась во весь рот, услужливо заглядывала в глаза и спрашивала о моих желаниях. Это был хороший вопрос, на который я сам не знал ответа. Зато только здесь я узнал, как сильно отстал от текущих тенденций в одежде, и окончательно понял, что люди давно привыкли к новым условиям жизни. В отличие от нас, они приспособились и смирились. Вся одежда в Системе теперь покрыта каким‑то специальным водоотталкивающим слоем, он был почти невидим для глаз, лишь изредка поблёскивал, как чешуя под ярким светом.

Я всегда считал себя весьма консервативным человеком и с неохотой менял свой образ, стиль одежды или какие‑то привычные моменты жизни, для меня это всё и есть Я, мой характер и сущность. Тот жизненный ореол, что окружал меня постоянно, я создал сам, сложил, как мозаику, из частичек своего характера, и если отойти подальше, обхватить мою жизнь единым взглядом, то по таким небольшим кусочкам, как фасон одежды или глупые привычки, можно понять меня самого и кем я стал. Если резко попытаться что‑то изменить, броситься в нелепые эксперименты, перекраивая свой образ, то это будут лишь фальшивые попытки скрыть свою истинную сущность. Меняя форму, мы не можем изменить содержание, но именно сейчас мне нестерпимо захотелось перемен. Поэтому я опять купил себе обычные тёмно‑синие джинсы, бежевую рубашку, тёмный однотонный джемпер и бурую кожаную куртку, а затем выбрал неприметные, но непромокаемые ботинки. Продавец с радостью создал это всё в специальной Консоли, я немного покрасовался у большого зеркала, наблюдая, как приятно лоснится водоотталкивающий слой, под постоянно ободряющие возгласы приветливой девушки, расплатился одним прикосновением и направился к выходу. Я редко бывал в магазинах и всегда старался их быстрее покинуть. Возможно, всё дело именно в этой вечно царящей лицемерной атмосфере, где воздух пропитан фальшью, плохой игрой и ощущением плохо скрываемого пренебрежения ко всем, включая продавцов друг к другу. Маленький лживый мирок внутри другого огромного искусственного мира, это всё не для меня.

Я выбежал на улицу, полюбовался с минуту, как капельки весело отпрыгивают от новой куртки и быстро стекают вниз, а потом сразу позвонил Максу. Парень долго не отвечал на настойчивые сигналы Консоли, но вскоре послышался такой расстроенный голос, будто он уже смирился с участью и готов услышать от меня новую дурацкую просьбу. На мой вопрос о Шолохове он только буркнул что‑то невнятное себе под нос, намекая, что это явно не телефонный разговор. Потом я спросил о «Белом шуме», что гораздо больше заинтересовало Макса, и он даже немного оживился, но на все вопросы так и не смог дать вразумительного ответа. Похоже, он сам мало понимал в собственном изобретении. Когда я спросил о своём странном состоянии сегодня на задании и могла ли программа остаться в коде моего тела, Макс о чём‑то долго размышлял и ответил, что раньше никто не выживал после использования «Белого шума», поэтому об её дальнейшем поведении он не может ничего сказать. В расстроенном состоянии я завершил звонок, поймал ближайшее такси и отправился прямиком к Шолохову, в свою родную спальную часть города на улицу Возрождения.

Когда мы подъезжали к дому бывшего Стража, я заметил, что окна его квартиры зияют чернотой. Внутри меня что‑то встрепенулось, закричало от предчувствия беды и погнало скорее вперёд. Я быстро расплатился с водителем, стрелой вылетел из такси и ринулся в открытую дверь подъезда. Спотыкаясь и падая в темноте, я кое‑как влетел на пятый этаж и на время остановился около шестьдесят первой квартиры. Прислушался. Оттуда не доносилось ни звука, как в прочем и во всём доме, хотя, когда я подъезжал, то тут, то там виднелся свет в окнах, и в них мелькали безликие тени местных жильцов. Я осторожно открыл дверь, положил правую руку на эфес меча и шагнул внутрь. Каково было моё удивление, когда в наполненной темнотой квартире я не обнаружил никого, кроме одинокого Шолохова. Он строго, будто по стойке смирно, сидел на краешке своего дивана, тихо сопел и упрямо смотрел вперёд в кромешную тьму. За окном неумолимо барабанил дождь, осторожно шелестя своими каплями по карнизу, и только резвые ручейки из дождинок на окне отбрасывали змеевидные тени от тусклого света, долетавшего с улицы.

– Вы испугали меня, – сказал я, немного успокоившись.

Но Шолохов не ответил, он продолжал смотреть вперёд перед собой и понуро молчать, изредка всхлипывая носом и покачиваясь от напряжения в спине. На мой голос из‑за дивана вынырнуло два зелёных светящихся глаза, а вслед за ними показалось круглое тело с всклокоченной шерстью и пушистым хвостом. Барсик подошёл ко мне, понюхал мои грязные и покрытые капельками ботинки, которые я забыл снять на входе, сел рядом со мной и заглянул в глаза.

– Мяу, – требовательно произнесло пушистое существо.

Я посмотрел на кота, который повторил свою настойчивую просьбу, а потом подошёл ближе к Шолохову.

– Дмитрий Иванович, вы есть хотите? Извините, что вчера не зашёл, у меня такой бедлам в жизни творится, вы даже не представляете! Макс ведь был у вас сегодня? Тот парень с красными волосами, который вам…

Я осёкся, посмотрел на упрямо сидящего Шолохова, положившего руки себе на колени, и тяжело вздохнул.

– Ну, конечно, вы помните… – пробормотал я и отправился на кухню.

– Зря вы это сделали, – грустно ответил мне вслед Шолохов.

На кухне я заглянул во все стеллажи, но они оказались пустыми, зато в холодильнике я обнаружил три пачки дешёвых пельменей, две банки со шпротами и упаковку кефира. Эх, Макс, и это называется «купил поесть», ничего нельзя доверить этому парню. Я даже громко охнул от досады. Но ничего не остаётся, придётся довольствоваться этим, а завтра я куплю уже что‑нибудь более съедобное и менее взрывоопасное для желудка. С этими мыслями я поставил на огонь кастрюлю с водой и вернулся в комнату к Шолохову.

– Дмитрий Иванович, а почему вы без света сидите, мы же оплатили?

Шолохов неохотно повернул ко мне голову, но лицо его всё равно скрадывала тьма. Потом он медленно продемонстрировал своё запястье.

– Меня больше нет, я умер для этого мира, – тихо сказал он.

А ведь правда, как я мог забыть об этом? По официальным данным, Шолохов теперь мёртв, я отключил его, а следовательно, квартира должна пустовать. Я с пониманием хмыкнул в ответ и пригласил его на кухню. Там мы зажгли новую свечу, которых у Шолохова скопилось достаточно много, и вдвоём поели весьма посредственных пельменей. Макс не особо заботился о том, что покупает, и, скорее всего, ненавидел меня всем сердцем за то, куда я его втянул.

Шолохов весь вечер был неразговорчив и угрюм, тихо уплетал свой безвкусный ужин и даже не хотел на меня смотреть сквозь единственный огонёк свечи, горевший между нами. Я пытался разговорить его, даже живописно рассказывал о причудах сегодняшнего дня, хотел отвлечь его от грустных мыслей, но Дмитрий был непоколебим. Изредка он поднимал на меня свои грустные, наполненные вселенской скорбью и сотней немых вопросов глаза и тихо‑тихо сквозь хрип шептал губами: «Зря вы это сделали». А потом он делал глубокий вдох, опускал свой взгляд обратно в тарелку и замолкал, гоняя вилкой остатки пельменей. Вскоре я окончательно сдался и решил, что ему нужно дать ещё немного времени, чтобы прийти в себя. Поэтому сразу после затянувшегося ужина я пожелал ему удачи, наказал никуда не выходить и ждать меня, а затем быстро выскользнул за дверь.

И так продолжалось довольно долгое время. Шли дни, недели, тянулись ставшие рутиной будни, но ничего не менялось. Последние две недели выдались особенно безынтересными и пустыми. Ночные битвы с Тьмой затихли, ослабели и перетекли в режим холодной войны. Тьма выжидательно отступила и смотрела на меня издалека своими жадными глазами, будто ждала чего‑то, моего дальнейшего шага и только изредка пыталась ужалить меня перед самым пробуждением.

В последнее время на службе дела шли не очень хорошо. Вергилий изнывал от ожидания чего‑то крупного, грандиозного, он ждал нового удара противника и на общих собраниях каждый раз обещал нам, что вот‑вот всё решится. Но город будто застыл в одном мгновении, жизнь шла своим чередом, дни сменяли ночи, дождь продолжал наигрывать нам свою ритмичную музыку, часто меняясь с мелодичного вальса под утренний шелест зонтов и перетекая в грозный набат с громом и молниями по ночам. Дождь окончательно стал неотделимой частью нашей жизни, всё меньше обременяя жителей города. Люди гуляли, веселились, с каждым днём улицы всё больше наливались красками шумных будней, пусть даже это всё происходило под зонтами, но в том была своя романтика. Под зонтиками люди встречались, влюблялись, расставались и снова мирились. Жизнь кипела под россыпью брезентовых домиков, как маленькие островки человечности в общем океане безумия.

Мы с Кирой мало обсуждали наши последние злоключения, всё чаще говорили о кино, про людей, иногда спорили по мелочам, обижались, мирились и хорошо проводили время. Жизнь вошла в привычное русло, каким оно было месяц‑два назад. Похоже, что напарница стала вовсе забывать обо всех ужасах рухнувшего дома или тщательно скрывала свои мысли, а я и не стремился разрушать идиллию наших последних дней. Отступники действительно взяли передышку, а череда моих неурядиц оборвалась вместе с жизнью Анри Дюбуа, в какой‑то момент эти насыщенные три дня моей жизни показались мне просто дурным сном, наваждением повреждённого разума. Особо крупные задания перестали нам поступать, и мы с напарницей всё больше катались по городу, патрулировали и просто общались, буднично погружаясь в дождевую завесу вокруг нашего автомобиля. Я даже потерял счёт дням во всей этой однообразной карусели. Каждое утро мы отправлялись в патруль по одному и тому же маршруту, и я стал подмечать, что Павел, которому я недавно подарил путёвку в жизнь, больше не стоит на своём привычном месте. От созерцания пустой обочины мне становилось чуточку грустно и одиноко, но, с другой стороны, это непомерно грело душу.

После патруля я спешил навестить Шолохова, принести ему новой еды, поговорить по душам и просто повидать человека, перед кем я ощущал большую ответственность. Время шло, Шолохов стал свыкаться со своей новой жизнью, стал проявлять всё больше эмоций и ярче реагировать на моё появление. Мы стали больше общаться, хотя поначалу он не мог простить мне сомнительное решение спасти ему жизнь и неохотно отвечал на вопросы, но время лечит всё, даже зияющие раны в гордости бывшего Стража. В последние дни мы стали проводить особенно много времени вместе, сидели допоздна на кухне под дрожащий огонь свечей, вели беседы на различные темы, и Шолохов всё больше открывался мне, рассказывал о своём прошлом, об операциях и наградах, но никогда не переставал грустить. Только одно мне так и не удалось узнать – причину, по которой он решил свести счёт с жизнью.

Такой размеренный темп жизни мог продолжаться бесконечно долго, в какой‑то момент я даже привык к спокойствию, предсказуемости, и мне это нравилось. Но, как известно, затишье чаще всего предвестник страшной бури. В один из таких спокойных вечеров вся моя жизнь, какой я её знал, мигом сорвалась в пропасть, и это стало закономерным результатом всех ненастий минувших дней. Сначала этот день не предвещал беды, очередной бесполезный и заурядный патруль, из которого я всё время мечтал ускользнуть к Шолохову в гости. Маршрут к нему стал уже роднее собственного дома, ведь там я прятался от одиночества. Вечером я, как обычно, заехал к нему, прихватив с собой очередной пакет с продуктами, и мы устроили посиделки на двоих. Шолохов о чём‑то бойко рассказывал, предавался воспоминаниям, а я молчаливо смотрел на пламя свечи и думал о своём. О той самой мысли, что поедала меня изнутри день за днём, которая когтями цеплялась за мой язык и рвалась наружу каждый раз, когда я заходил в эту квартиру. И я не сдержался…

– Дмитрий Иванович, простите за вопрос, но почему вы всё‑таки решили покончить с собой? – довольно грубо прервал я собеседника, которого даже не слушал.

Шолохов резко замолк, распрямился на стуле и вмиг погрустнел. Я был уверен, что сейчас в нём боролись две противоположности: с одной стороны, его скрытность, осторожность, вкупе с подавленной обидой, а с другой – тот пласт доверия, что я уже успел завоевать. Собеседник бессловесно открыл рот, не зная, что ответить.

– Простите, я, наверное, не должен был… – печально изрёк я, опустив глаза.

– Нет‑нет, ничего, вполне резонный вопрос, – с тяжестью прохрипел Шолохов. – Я отвечу, но ты должен понимать, что я не смогу рассказать тебе всё. Некоторые вещи мне сложно объяснить даже себе.

Старик склонился над столом, повертел в руках кружку с остатками чая и долго вглядывался в причудливые игры света на её дне от дрожащего огонька свечи. Он сосредоточено подбирал слова. Я же боялся даже дышать, чтобы не спугнуть давно ожидаемых слов.

– Я видел призрака, – неожиданно произнёс Шолохов и посмотрел на меня.

– Призрака? – в недоумении переспросил я, а на самого в этот момент накатили страшные воспоминания, от чего я заёрзал на табуретке. – Вы имеете в виду Отступника?

– Нет, настоящего призрака одного очень дорогого для меня в прошлом человека… друга. Он пришёл ко мне около месяца назад, может, больше. Я отчётливо видел его, слышал и ощущал, как тебя сейчас, Стил. Понимаешь?

Я утвердительно кивнул в ответ и осторожно спросил:

– И что же он хотел?

– Поговорить, напомнить мне о прошлом, о том, что сделал с ним, о моём предательстве. – Шолохов немного повысил голос и закрыл глаза.

Казалось, что он всеми силами сдерживает слёзы.

– Может, это был просто дурной сон, видения или галлюцинации? Бывает сложно разобрать в памяти, где был сон, а где явь.

– Нет, Стил, это был он, я уверен, мой давно погибший друг. Я знал его в юности, но с тех пор, как его не стало, я каждую ночь закрываю глаза и вижу его лицо, его полный разочарованием взгляд. Он так и не смог простить мне предательство. И вот недавно я просыпаюсь среди ночи и вижу его перед собой, так отчётливо и ясно. Он именно такой, каким я запомнил его в последний раз, молодой и полный сил, с твёрдой уверенностью в своей правоте. Он стоял там, в комнате у окна, и смотрел прямо на меня. Сначала я видел лишь его силуэт на фоне ночного неба, слышал шелест его одежды и ровное дыхание, но я знал, что он осуждающе смотрит на меня.

– Так вы всё‑таки не видели его лица? Может, это был не он?

– Не считай меня за старого маразматика, Стил, я знаю, что видел. Тем более он заговорил со мной… ох, я помню его голос, этот холодный осуждающий тон, чёрствые нотки, режущие острее бритвы. Он подошёл ближе, и я хорошо разглядел его лицо, Стил, очень хорошо. Он нисколечко не изменился. Он сказал, что я один во всём виноват, а потом просто ушёл, растворился в темноте комнаты и даже не обернулся. Всю жизнь меня терзало чувство вины, но его слова ещё глубже прожгли пустоту в моей душе, и с каждым днём эта боль разрасталась внутри меня, становилась сильнее. Однажды я понял, что не могу так больше жить. Я предал его, я предал всех нас! Но я думал, что поступаю правильно, а оказалось, на всём, что случилось с Системой и со всеми нами, лежит тяжёлый отпечаток моей вины.

– Дмитрий Иванович, о чём вы говорите, что случилось с Системой?

– А ты не видишь, Стил, не ощущаешь этот смрад, идущий из окон снаружи? Не видишь этот дождь? Это наша кара, возмездие за тот выбор, что мы сделали когда‑то, за предательство идеалов наших предков – Творцов.

– Я согласен, что Система как‑то изменилась, но кара… По‑моему, вы несколько утрируете, – успокаивая собеседника, ответил я.

– Если бы, Стил, если бы. – Шолохов шмыгнул носом, дрожащими пальцами взял чашку в руку и допил остатки чая. – Мы предали всё наследие, оставшееся нам, я понял это слишком поздно. Мой друг был прав, всегда. Система создавалась как рай на земле, чудесное место, где люди наконец смогут жить как Люди, а не подобно зверям из реального мира. Предки создали Систему как отражение всего идеального, что есть в людях, духа творцов, созидателей – во всём этом была огромная любовь к человечеству и забота о его будущем. Но, к сожалению, люди не могут в один момент измениться, для этого нужно взрастить много поколений в этих новых идеальных условиях, но мы не успели. Эгоизм, тщеславие и прочие пороки внешнего мира неустанно следовали за каждым человеком и год за годом разлагали новое общество, подтачивали все наши основы, столпы будущего мира. В один момент двери рая рухнули, и адские бестии стали плодиться в городе бешеными темпами, старые пороки быстро завладевали хрупкими умами людей, садились на благодатную почву и вгрызались в неё. Падать с горы всегда легче, чем взбираться на неё. Понимаешь меня, Стил? Мы всё падаем и падаем, в то животное и мерзкое, что было в человеке и от чего всеми силами пытались избавиться Творцы. Но мы не сдюжили, не смогли…

Шолохов внезапно замолчал, шмыгнул носом и вытер с глаз тонкую плёнку из слёз, которая грозилась в любой момент потечь солёной рекой.

– Дмитрий Иванович, но почему конкретно ваша вина во всём этом?

– Дурак ты, Стил, – ответил Шолохов с небольшой улыбкой, но с печальным блеском в глазах. – Не только моя вина, но и твоя тоже!

Я встрепенулся от такой мысли.

– Удивлён? – продолжил мой собеседник. – Мы же Стражи, точнее, я бывший Страж, но всё же. Мы призваны охранять мечты людей, оберегать их покой, это наш долг, к этому нас готовили. Помнишь, чему нас всегда учили? Мы как маяки, что светят заблудшим кораблям и оберегают от острых рифов на их пути. Помочь добраться до цели было нашей единственной задачей, и мы её провалили. Мы такие же люди, подвержены тем же страстям и порокам. И вместо того, чтобы светить, сами превратились в концентрированное отражение нашего общества. Мой друг видел это, куда мы ведём народ и к чему всё движется, он просто хотел спасти людей от нас самих, но я не послушал его…

– А почему именно мы?

– Что мы?

– Почему Стражи должны вести людей, говорить им, как жить? Мы же должны только защищать их на этом пути? Мы всего лишь стражи, а не учителя. Так почему именно мы?

– А кто ещё, Стил, кто? Ты думал, что служба Стражей нужна только для того, чтобы карать? Убивать негодных, внушать страх? Ты думаешь, для этого мы были призваны? Чему вас только учили в школе Стражей? Нет, мы никогда такими не были. А люди… Что люди? Посмотри на них, кругом безмозглые бараны, проживающие свои никчёмные жизни. Они ни о чём не думают, ничто их не заботит и не волнует, они послушно плывут по волнам своей жизни. Человек – это такое странное существо, что умеет приспосабливаться к любым условиям, в которых растёт, он как губка впитывает с материнским молоком весь уклад жизни. Он растёт, познаёт мир таким, какой есть, и воспринимает его априорно, то есть неизменным, вечным. Человек учится жить сегодня, сейчас, в существующих условиях, и мало когда задумывается, что всё может быть иначе. Он просто плывёт и плывёт, подхваченный этим течением, до самой своей смерти.

– Как‑то вы слишком грубо, – тихо сказал я. – Знаю, я одного человека, который тоже не любит людей, считает их неразумными детьми.

– А разве это не так? – завёлся Шолохов и ещё раз шмыгнул носом. – Ты сам, похоже, не задумывался, в каком мире живёшь. Посмотри, из чего состоит жизнь обычного человека: из рутинных, однообразных дней, которые с самого его рождения составлены из определённых законов, традиций и суеверий. Это не цельная картина, не мозаика, а калейдоскоп из разноцветных фактов, знаний, праздной мишуры, которую человек крутит в своих руках, думая, что управляет своей жизнью, а на деле он никогда не получит из неё цельной картинки. Никто ни над чем не задумывается, мы живём в мире бездумных роботов, беспрестанно выполняющих заложенные в них программы, а сама мысль – оскорбительна в нашем обществе. Мы живём во всесильной власти традиций, и каждый из нас, совершенно не осознавая того, обречён выполнять одни и те же действия поколения за поколением. Мы учимся, заводим семью, выполняем всевозможные ритуалы и умираем, а если спросить, чем твоя жизнь отличалась от миллионов других, что ты сделал сам, осознанно, а не потому, что так надо? Что ты ответишь? Ведь ты не можешь пойти против традиций и глупых привычек, они настолько срастаются с самой сутью людей, что образуют скелет самого общества. Это рельсы, заранее выложенная дорога для тебя и всех остальных, куда тебя ставят с самого детства и пускают в путь. И ты обязан двигаться от одной станции до другой, по заранее заготовленному сценарию, ты обязан прожить ту жизнь, которую для тебя приготовили ещё до того, как ты появился на свет. Потому что так надо, так делают все и так поступали твои предки – вот их ответы. Скажи, Стил, ты сам хоть раз задумывался над тем, что делаешь? Над каждым своим шагом или решением, ты думал, почему ты должен делать так, а не иначе? Ты пытался найти оправдания всем моментам своей жизни, искал в них хоть какое‑то содержание?

– Странный вопрос. Я порой задумываюсь над своими поступками, но не сказал бы, что ищу смысл в каждом шаге. Так и с ума сойти можно.

– А его нет! Давно уже нет! Когда‑то всё имело смысл, за каждой традицией стоял вполне конкретный прагматизм, причина, но со временем все содержание было выхолощено за ненужностью, оставив после себя только ржавый остов из умерших идей. Мы живём в этом мире, Стил, в мире пустых дрейфующих форм, похожих на своеобразные бездумные островки, по которым мы прыгаем по сей день. А люди как слепые котята, обречены на вечное скитание по этим островам потому, что неспособны думать, размышлять, у них нет на это времени и сил, зачастую даже желания. Поэтому нужны были Стражи, охраняющие мечты людей, большая часть из которых даже не сознательные, но объективные. Люди сами стремятся к ним, даже если не понимают этого. Наша задача понять истинный смысл этой мечты и направить по правильному пути.

– Так разве мы не этим заняты, устраняя преграды на этом пути, отключая Отступников?

– Ох, Стил, тебе бы только убивать людей, рубить им руки, наказывать и наказывать, бесконечно лелея себя тем, что это к лучшему. Ты не слушаешь меня, не понимаешь. Люди не способны сами осознать свою мечту, для этого и нужны Стражи. По крайней мере, в самом начале всё было именно так. Творцы‑основатели были первыми Стражами и набирали только самых лучших и самых умных из людей. Они были проводниками для этих слепых котят, разрабатывали стратегию и строили наш общий дом, они меняли сущность людей и воспитывали новых.

– Подождите, Дмитрий Иванович, – перебил я Шолохова. – То есть вы хотите сказать, что люди по природе такие все глупые, а Творцы, возомнив себя лучше других, просто правили над всеми?

– Нет‑нет, что ты, откуда такие странные выводы?

– Но вы же сами сказали, что люди не способны как бы… осмыслить свою жизнь?

– Да, но это не их вина. Пойми, люди задавлены своим существованием. Все условия вокруг, вся их обыденная жизнь не располагает к учёбе, к размышлениям и творчеству, они всего лишь шестерёнки в этой огромной машине. Творцы не стремились править или властвовать над всеми, они на самом деле любили людей, и им невероятно больно было видеть, во что превратилось всё человечество, в этих озлобленных самовлюблённых созданий, идущих на поводу у своей животной натуры. Они мечтали, что когда‑нибудь каждый житель в Системе сможет стать Стражем, каждый будет управлять своей жизнью, вместе они построят мир равноправных людей, отринувших своё тёмное прошлое. Но время шло, Творцы старели, покидали наш мир, а на их место приходили новые, кто вырос в Системе и в новых условиях. К сожалению, человека нельзя изменить в одночасье, в нём ещё живёт множество пороков, тех самых неосмысленных традиций, привычек, сорные зёрна прошлого в его воспитании. Они постепенно извращали то, что построили наши предки. Сначала это было незаметно, незначительно, но с каждым новым Стражем зёрен становилось всё больше и всё глубже они проникали в основу нашей Системы. То, с чем пытались бороться наши предки, снова подчиняло себе всё человеческое. А люди… они были ещё слишком глупы, чтобы заметить приближающуюся катастрофу, они продолжали надеяться на Стражей, на своих проводников, и воспринимали все изменения как должное. Ломались устои, росло неравноправие, возвращалось всё то, от чего люди бежали однажды, спрятавшись под неразрушимый, как им казалось, купол. Но удар пришёл оттуда, откуда никто не ждал, из самого сердца нашей Системы, от тех, кто по определению должен быть лучше других, на кого должны равняться и кто вёл нас к общей мечте. Стражи, не понимая наследия Творцов, извратили свою суть и из опоры общества превратились в главный источник скверны. Ты можешь мне не верить, но всё это я однажды услышал из уст самого Верховного Стража. Да, Стил, именно мы привели к текущей жизни, именно наша вина во всём этом. Со временем появились Отступники, и их число быстро росло. Стражи стали меняться, превращаясь из символа надежды в сжатый кулак для устрашения. Но все продолжали закрывать глаза на это, пока не произошло событие, которое теперь стыдливо прикрывают названием «Инцидент Ноль»… и я был там, в самой гущи событий. – Голос у Шолохова дрогнул, он опустил голову и снова вытер глаза рукавом рубашки.

– Инцидент Ноль? Я слышал о нём в школе Стражей, но там говорили лишь общие слова. Дмитрий Иванович, что же случилось?

– Унис…

– Что?

– Унис, первый Страж, ставший Отступником, восставший против всех нас. Он напал на башню, перебил кучу народа, он хотел покинуть Систему, добраться до комнаты выброса… Он стал символом, Стил, символом конца нашей жизни. Только тогда мы, наконец, осознали к чему пришли. Жизнь с тех времён сильно изменилась, и всё, что ты наблюдаешь сейчас, – это предсмертная агония. Служба Стражей окончательно превратилась в главный аппарат насилия, она устраняет любую угрозу, явную или скрытую, прикрываясь патетикой из слов, и это единственное, что вам осталось. Я не смог мириться с таким положением дел и поэтому решил уйти из службы. Не об этом я мечтал всю жизнь, не за это боролся, понимаешь?

Я слушал своего собеседника с открытым ртом и не знал, что ответить. Слишком много информации свалилось на меня в одночасье и слишком противоречивой она была. Я не мог до конца согласиться с его точкой зрения, но Шолохов так проникновенно говорил, так искренне, что заронил во мне кучу нерешённых вопросов, начинающих раздирать мой разум на части. Неужели он действительно всё это услышал от Верховного Стража? Подобная мысль пугала. Но всё, что я мог сейчас делать, – это с удивлением взирать на старого Стража и ёрзать на месте. Шолохов смотрел на меня с такой вопрошающей надеждой, с таким отчаянием он жаждал увидеть хотя бы тень поддержки, что я готов был прожечь табуретку под собой и уйти под пол к соседям. Но меня спас телефонный звонок. Чип в моём запястье слабо завибрировал, приглашая к диалогу, и я немедленно открыл окно Консоли, с облегчением нажал на кнопку приватного разговора и жестом приказал Шолохову молчать. Из новообразовавшейся из воздуха телефонной трубки донёсся приятный знакомый голос.

– Ты где? – довольно прямо спросила Кира. – И почему приватный разговор, ты чем‑то занят?

– Да нет, просто гуляю и не хочу, чтобы люди слышали наш разговор. Вдруг ты секреты какие начнёшь рассказывать, эдак придётся устроить небольшой геноцид свидетелей вокруг себя, – сказал я в шутку, явно направляя её больше в сторону Шолохова, чем Кире.

Но ни он, ни напарница никак не отреагировали на моё замечание, погрузившись каждый в свои раздумья.

– Я вот тут вспомнила об одном нашем с тобой обещании Икарову. Может, навестим его, а то давно от него никаких вестей? Я могу прямо сейчас подобрать тебя на машине…

* * *

Что вы видите, когда открываете глаза? Видите ли людей вокруг себя, их жизни, проблемы, перипетии их судеб? Что вы на самом деле знаете о них? Даже о своих друзьях, родных, может, о самом себе? Что мы вообще знаем об этом мире? Я безостановочно задавал себе эти вопросы, пока в спешке покидал дом Шолохова и быстрым шагом уходил прочь по мокрой мостовой. Я хотел отойти подальше от этого места, заплутать во дворах соседних домов, чтобы не вызвать лишних подозрений. В мыслях я был безмерно благодарен Кире за столь своевременный звонок: благодаря ему мне удалось по‑быстрому проститься с Шолоховым и удрать из его квартиры, пообещав продолжить наш разговор завтра. Я был рад, что у меня получилось избежать ответа, я не готов к нему и темам, что поднял мой собеседник. Он ходил по очень скользкому краю, по тонкому льду Отступничества, его слова о людях и нашей службе граничили с предательством. Неудивительно, что Шолохова решили устранить. В чём‑то его позиция оказалась схожа с оценками Киры, которыми она поделилась со мной пару недель назад в том странном кафе. В его словах было нечто неуловимое, бунтарское, но не такое огульное и поверхностное суждение, как у моей напарницы, а более взвешенное, логическое и уходящее корнями глубоко в нашу историю. Правильно ли было оставлять его в живых? Похоже, этот вопрос будет мучить меня ещё очень долго, но выбор сделан.

Что же на самом деле имел в виду бывший Страж? Неужели мы настолько слепы, что не способны заметить агонию целого общества, увидеть за мимолётными взглядами людей их надломленные судьбы, а за дежурными улыбками – глубину печальных глаз и боль от гложущего изнутри одиночества? Да, никто этого не видит. Мы привыкли относиться к людям как к предметам интерьера в обстановке нашей жизни, где каждый её обитатель служит сугубо корыстным и прагматичным целям, а затем отходит на второй план и изгоняется из сферы внимания. Для нас все вокруг лишь мимолётные тени, пустые фигуры на шахматной доске, где, сделав свой ход, они растворяются в памяти. Вся моя жизнь как один сплошной сон, как те прыжки в прошлое, где я ощущаю присутствие людей, различаю их образы, голоса и даже общаюсь с ними, но не вижу их лиц. Они стираются из памяти и остаются в прошлом, а их место занимают другие, но такие же пустые, поверхностные придатки нашей жизни. Мне стало очень грустно от таких мыслей. По словам Шолохова, всё моё существование – сплошная ложь, извращённая суть чьей‑то мечты, а мы лишь тени в кривых зеркалах, которые отбрасывали некогда великие люди. Так ли это?

Я отбежал подальше от дома Шолохова и вызвал через Консоль Киру. Уже через десять минут она подъехала на автомобиле, забрала меня с обочины, и мы отправились к Икарову. Наш бывший начальник проживал в крохотной съёмной квартире в центре спальной части города, там, где множество невысоких серых домов с дешёвыми лачугами опутывала паутиной сеть небольших узких улочек. В местном творчестве безумного архитектора было сложно разобрать, где заканчивалась одна улица и начиналась другая. Икаров всегда говорил, что ему хватит и подобного жилища, поскольку его главной страстью всегда оставалась работа и он проводил на ней целые сутки, лишь изредка возвращаясь в свою скромную обитель, чтобы немного отдохнуть.

Кира выглядела очень печальной и измождённой, а её лицо отдавало бледноватым оттенком. Возможно, именно в этот день ей стало особенно грустно и одиноко в своей большой квартире, поэтому она решила вспомнить о нашем обещании Икарову, которое мы дали в его последний приход в башню Стражей. Спустя некоторое время пустых блужданий по маленьким улочкам мы, наконец, нашли искомый двор и серую коробку дома с нужным нам номером. Кира оглядела его и с тревогой сказала, что в окнах Икарова нет света.

– Вон, видишь их? Это его. Может, Сергея Геннадьевича нет дома? – добавила она.

– Или спит, – предположил я.

Мы всё же решили сходить наверх и проверить его квартиру. «На всякий случай», как сказала Кира. Мы дружно забрались на третий этаж под сетования напарницы о необходимости захватить с собой обещанные кексики и подошли к нужной двери. Я осторожно постучал в неё и прислушался, но оттуда не донеслось ни звука. Тогда я постучал ещё раз, более уверенно и громче, но и в этот раз нас постигла неудача. Кира между тем продолжала настаивать на том, чтобы мы проверили его: всё‑таки человек пожилой, и, возможно, ему нужна помощь. Я согласился и воспользовался правом Стража на доступ в любое жилище. Электронный замок послушно открылся после моего прикосновения, и мы ступили в темноту квартиры.

Меня вдруг подхватило и понесло невероятное чувство дежавю, на миг показалось, что прямо сейчас из комнаты выглянет Барсик, затянет опять свою непонятную кошачью песню, а на диване я увижу силуэт старика, сидящего с непримиримой и горделивой осанкой. Мы снова зажжём пару свечек и заведём очередной заумный и, возможно, заунывный разговор о судьбах Системы, попивая терпкий чай на крохотной кухне. Но в этот раз всё было иначе. У входа в комнату я увидел большой тёмный силуэт, устрашающе повисший по центру помещения, он медленно раскачивался от небольшого сквозняка из‑за открытой входной двери. Я осознавал, что видел, но не мог больше мыслить, моё сознание сковал непонятный ужас, рой из острых слов Шолохова сейчас кружился в моей голове.

– О боже, нет, нет! – закричала позади меня напуганная напарница, включила свет в комнате и ринулась вперёд, с силой отталкивая меня в сторону.

Мёртвое тело Икарова висело на потолочном крюке в центре комнаты, а его шею обвивала туго затянутая верёвка. Он был босой, в домашнем халате, а под ногами валялись поваленная на бок большая стопка книг и мягкие домашние тапочки. Да, безусловно, я понимал, что видел. Я видел конец всей своей прежней жизни, всего, что знал, любил и во что верил, – всё в тот день оборвалось. Лекция Шолохова, смерть Икарова как две ступени в небо… скорее даже в ад, вот справедливый итог всего этого безумия. Я схватился двумя руками за голову, вцепился в свои волосы и не мог пошевелиться. Потом опёрся плечом о стену, моя голова гудела, а взгляд помутнел. Я услышал, почувствовал, как внутри меня оборвалась струна, натянутая до предела последними событиями. Нестерпимо хотелось бежать, кричать… бежать и кричать… Как же невыносимо…

Кира что‑то говорила мне, просила помочь снять тело, но я не мог пошевелиться, парализованный страхом. Во мне не осталось больше ничего от прежнего Стила, весь мир в одночасье рухнул. Кира открыла Консоль и вызвала башню. Она голосила, махала руками, требовала немедленно послать сюда всех, кого только можно. Она умоляла меня сделать хоть что‑то, но я молчал. Вскоре я заметил на столе, в двух шагах от Икарова, плоский и круглый предмет, на котором мигала красная лампочка. Это был голографический проектор с возможностью записи, последний писк моды, довольно дорогая и престижная вещь. Она белым пятном выделялась из всего прочего скромного убранства квартиры. Я сделал шаг вперёд навстречу огоньку и заметил, что с прибора не сняты даже рекламные наклейки и ценник из магазина. Похоже, что Икаров покупал его в спешке и в последний момент. Я сделал ещё один шаг – и прибор щёлкнул, а лампочка погасла. Сработал какой‑то датчик на наше присутствие, и он автоматически включился. Из маленькой щели на приборе ударил белый полупрозрачный луч, и передо мной возник образ Икарова, именно такой, каким я его запомнил в последний раз: с доброй, но немного грустной улыбкой, в широкополой шляпе и в длинном плаще. Эта голограмма была словно призрак, образ нашего настоящего и неотвратимого будущего. Изображение немного плыло, рябило, но Икаров всё равно казался живым и будто смотрел на меня одного.

– Стил, Кирочка, ребята, я знаю, что это вы. Так как никто иной не пришёл бы ко мне, – сказала запись Икарова немного искажённым голосом. – Если вы смотрите это, значит, я… значит… простите меня за всё, что вы увидите, но так было нужно, это мой выбор, и когда‑нибудь вы меня поймёте. Я решил уйти по собственной воле, не нужно никого винить. Тем более себя. Я благодарен вам за всё тепло, что вы мне подарили. Все эти дни я держался только благодаря вам, но вечно так продолжаться не может. Я думал, что смогу жить, как все старики, выкинутые из жизни, забытые, оставленные, брошенные… – Икаров на секунду замолчал, закрыл глаза, а его изображение подёрнулось рябью. – Они тоже думали, что я буду, как все: собирать марки, смотреть телевизор, наблюдать за прохожими через окно и ждать смерти, но я так не могу. Моя работа была единственной целью в жизни, да что там говорить, моя работа и была моей жизнью. Я – это Икаров, Страж, начальник отдела, это и есть я, и не существует другого. Когда у меня отняли единственное, чем я жил, у меня отняли смысл всей моей жизни. Я долго боролся с депрессией, я пытался стать, как все, но, идя по улицам нашего города и заглядывая в лица прохожих, я понял, что так не смогу. Стил, Кирочка, спасибо вам за всё, вы были моими лучшими подчинёнными… Да что я такое говорю, боже… вы были моими лучшими друзьями, почти родными детьми! Мы столько всего пережили вместе, мы понимали друг друга… Ладно, отставить. Не вижу смысла долго распинаться, кому интересно это старческое брюзжание? Я просто хотел попрощаться…

Дыхание Икарова стало прерывистым, а из глаз потекли слёзы.

– Берегите друг друга. – Икаров уже почти не мог говорить сквозь слёзы и проглатывал слова. – Запомните меня таким, каким я был там, на службе. Только там я жил, а умер уже давным‑давно, когда вышел за двери башни Стражей. Я…

Запись зашипела, дёрнулась и растворилась в воздухе, а вместо красной лампочки загорелась зелёная. Бежать… бежать… бежать…

Я сделал шаг назад по направлению к выходу. Моё сердце стучало со скоростью пулемётной очереди, дыхание сбивалось, мне не хватало воздуха, ещё мгновение – и я задохнусь собственной паникой. Кира пыталась привести меня в чувство, кричала, много кричала. Хотела подойти ко мне, но я постоянно отступал, потом оторвался от созерцания зелёного света на проекторе, посмотрел на Киру и рванул к выходу.

Не знаю, почему я убежал, просто не мог там больше находиться, не мог видеть всего этого и дышать воздухом смерти. Мои мысли, словно стая голодных пираний, поедали меня живьём, я пытался сбежать, скрыться от самого себя. Я знал, что поступил неправильно, бросив там Киру, я должен был помочь с Икаровым, но не смог. Мне хотелось домой и только домой, в тишину и покой, в безопасные стены родной берлоги. Я не помнил, как выскочил из дверей квартиры Икарова и как оказался в трёх кварталах от его дома под проливным дождём. Я бежал по тротуару вдоль дороги, мчался, закрыв глаза, навстречу прохладному ливню и мечтал в ту же секунду оказаться дома, но до него ещё было так далеко. Но я продолжал бежать, не ощущая усталости, спасался от толпы своих обезумевших мыслей. Я видел призраков этого мира, и все они рождены от невероятной боли и страданий. Все улицы наполнены слезами, но они лицемерно скрыты, отключены, чтобы в скопившихся лужах никто не заметил своего отражения. Весь наш мир не больше, чем гадюшник зажравшихся свиней и голодных крыс. А ещё этот зуд, нестерпимый зуд в правом запястье. Это чип, он неустанно вибрировал всю дорогу, не прекращая донимать меня ни на минуту. Я знал, что это Кира вызывает меня, хочет найти ответы, почему я убежал и что со мной случилось. Я бы тоже хотел их найти, милая Кира, ты даже не представляешь. Но как же зудит и раздражает рука. Мне хотелось выцарапать чип из запястья, вырвать его зубами вместе с куском плоти или вовсе отрубить руку. Он сводил меня с ума. Но вскоре он затих, когда я очутился рядом со своим домом.

Не ощущая ног, я поднялся на свой этаж, с трудом ввалился в квартиру и в сырой, но не промокшей одежде, рухнул на пол. Я пытался отдышаться, но, словно рыба, с трудом хватал ртом воздух. Как же я от всего устал. Но только я позволил себе на секунду забыться и начал проваливаться в темноту, как чип на запястье снова завибрировал. Я резко вскочил от злости, в беспамятстве провёл двумя пальцами правой руки по воздуху и хотел уже высказать что‑нибудь неприличное Кире, как заметил, что звонок поступил совсем не от неё, источник был неизвестен. Я нажал на кнопку ответа, но вместо лица звонящего на экране Консоли пошёл обычный белый шум и слабый треск.

– Привет, Стил! Ничего не говори и подойди к окну, – неожиданно сказал голос по телефону.

Я повиновался, но меня раздирало неприятное чувство, я помню этот голос лучше, чем мне хотелось бы. Холодный, расчётливый, я слышал его всего раз и никогда не смогу забыть. Я подошёл к окну и увидел на улице, на противоположной стороне дороги, человека в длинном плаще, с натянутым на голову капюшоном. Он стоял в свете уличного фонаря и смотрел в мою сторону, а завидев мой силуэт, помахал рукой.

– Видишь меня, Стил? Хорошо, я, честно говоря, рад, что ты остался жив. Я надеялся на это. Мне очень жаль твоего бывшего начальника, соболезную.

– Как ты…

– Как я узнал? Я многое знаю, и поэтому я здесь, – сказал Кукольник. – Время пришло, Стил, нам нужно поговорить.

Глава 4. Сон длиною в жизнь

А вы что‑нибудь ищете? Хотя нет, не отвечайте, время вопросов прошло, пора, наконец, найти ответы. Присмотритесь к себе, к тому, кто рядом с вами, взгляните на него новым и свежим взглядом. Что вы видите? Из чего состоит вся его жизнь, что наполняет её смыслом, что течёт сквозь него, заполняя всё естество, и тянет идти вперёд, жить? Всё существование человека наполнено бесконечными поисками чего‑либо. Каждый его вздох, любой мимолётный взгляд наполнены им – желанием найти свою цель. С самого рождения ребёнок занят беспрестанными поисками. Только открыв глаза, он начинает познавать первые образы, первые звуки, он ищет себя, своё место в этом мире. Затем он начинает искать свою маму, забытые где‑то игрушки, друзей. Он идёт по восходящей лестнице и никогда не перестаёт бросать свой мечущийся взгляд на всё подряд, выискивая что‑то, чего не понимает, но его к этому принуждает сама жизнь. Жить в движении, жить в бесконечном танце, быть в гармонии с Вселенной и не останавливаться ни на минуту. Он ищет новых друзей, формулы в учебнике, свою первую любовь, деньги на скромный букет из красных роз. Он ищет те немногие, но такие важные в эти в минуты слова, что скромно прячутся за появляющимся от страсти и стыда румянцем. Когда ему покажется, что он нашёл своё счастье, то оно сразу растает, небрежно кольнув его на прощание, и всё начнётся вновь, эта бесконечная карусель из мыслей, образов и мечтаний. Он ищет и находит, теряет и плачет, и приобретает вновь – бесконечный цикл из человеческих смыслов. Поиск работы, своей собственной гавани, пульта от телевизора или номера нужного автобуса, а может даже смысла всей жизни – вот из чего состоит наше существование. Поиски – это сама жизнь во всех её проявлениях. Мы не замечаем этого, но каждая мысль, каждый взгляд сделан с одной целью: найти ответ на нужный вопрос, поставленный сознанием. Миллионы вопросов рождаются в гигантском взрыве сверхновой звезды человеческого разума, всполохи гаснут, найдя свой ответ, чтобы затем вновь взорваться светом новых устремлений. И так каждую секунду, каждый вздох, всю жизнь…

Но есть одна опасность, которая подстерегает на этой дороге каждого из нас. Это сбиться с пути, уйти в неверном направлении в поисках ответа, усыпить свой разум под сладкоголосые пения сирен, увлечься этими лжепророками, что обещают простые ответы и лёгкую жизнь. Так просто, сделав шаг, уйти не туда и утонуть навсегда в этой трясине изо лжи и заблуждений. Бесцельные и пустые поиски ведут к таким же пустым и бесполезным ответам и оставляют за собой лишь напрасно прожитую жизнь, наполненную не красотой сияния звёзд, а мёртвым космосом, пустышкой, кашей из неверных суждений. Люди похожи на слепых котят в картонной коробке, они безостановочно ищут что‑то, ответы на все вопросы жизни, но они слепы к себе и миру. Они тычутся во все углы коробки и не видят целой Вселенной за её пределами.

Время – хороший пример бесплодных поисков и людских заблуждений, где один шаг в неверном направлении способен увести в тёмный лес, в котором можно долго блуждать, не разбирая пути. Обыденное и поверхностное суждение ищет в неизведанном давно понятные и простые формы, представляет время как стрелу, пущенную из прошлого, как цепь событий, картинок, застывших моментов истории и хочет отыскать возможность ими управлять, изменять и подчинять одной только человеческой воле. Человек тратит всю свою жизнь на погоню за иллюзорной мечтой, пытается приобнять вечно ускользающий мираж и не замечает, что давно сбился с пути. У Вселенной нет начала и конца, нет момента зарождения и смерти, не существует некой временной шкалы, на которой запечатлены события, словно отпечатки, снимки каждого мгновения нашего мироздания. Не существует прошлого и будущего, как его представляет себе человек, есть только настоящее. Вся наша история, все события отражены только в сознании человека и передаются из поколения в поколение.

Но есть время как форма существования Вселенной, живущей в одном‑единственном моменте, в виде бесконечного океана материи, который дышит, постоянно движется и изменяется, не останавливаясь ни на секунду. Динозавр, живший миллионы лет назад, римский легионер и философ древней Греции, каждый объект – это особая форма организации материи; и все молекулы, всё вещество, из которого они состояли, не исчезло, не растворилось где‑то в прошлом, а находится здесь и сейчас, рядом с нами, но в виде новых соединений и новых веществ. Всего один шаг из мира субъективных фантазий на дорогу объективности способен перевернуть всю Вселенную внутри разума человека, но наш мир всего лишь коробка с голодными и заблудшими котятами. Немногие из них готовы не хищно смотреть в сторону своих собратьев, а методично грызть стены своей тюрьмы.

Вы, должно быть, спросите меня: «Откуда ты знаешь, что нашёл истинный путь?» На это я могу ответить только…

* * *

– Я просто знаю это, – спокойно ответил Кукольник, явно замечая всё моё раздражение, ярость и испуг. – О жизни в Системе, о каждом происшествии и трагедии я осведомлён гораздо лучше вас, Стражи. О смерти вашего друга мне сообщили пару дней назад. Уверяю, что к его гибели я не имею никакого отношения. Это был его выбор.

– Пару дней? – возмутился я, наблюдая за тёмной фигурой на тротуаре перед моим домом. – И только сейчас ты решил связаться со мной и сказать это?

– Успокойся! – решительным тоном скомандовал он. – Ты должен был увидеть это собственными глазами, иначе наш разговор мог закончиться совсем на другой ноте. У нас нет времени на пререкания, если готов к встрече, то приходи в то место, где я спас твою жизнь. Будь там через час. Для твоего удобства я уже вызвал такси, оно скоро прибудет.

– Подожди! – крикнул я в телефонную трубку. – Зачем тебе всё это? Зачем тебе я? Что мне помешает вызвать туда остальных Стражей?

Кукольник замолчал на краткий миг, затем поднял свой взор из‑под капюшона и посмотрел в моё окно. Его холодный и пронизывающий взгляд я отчётливо ощущал даже здесь, за четыре этажа от него.

– Ты волен поступать так, как захочешь, Страж…

На этих словах таинственный мужчина в чёрном плаще оборвал связь, трубка в моих руках дрогнула в воздухе, затем мгновенно распалась на множество фрагментов и исчезла в закоулках системного кода. Кукольник быстро покинул свет фонаря и моментально растворился во тьме дождливой ночи, будто его разом смыло потоком ливня. Я прислонился лбом к холодному стеклу, продолжая пристально наблюдать за круглым пятном света по другую сторону автомобильной дороги, внимательно вглядывался в бурлящую под дождём брусчатку тротуара и всеми силами пытался сохранить самообладание, понять, что мне делать дальше. Почему сейчас? Почему он не пришёл раньше? Зачем он выбрал именно этот день и этот момент? Вероятно, он играет со мной, моими чувствами, это всё какой‑то хитрый и затейливый план, обман. Он манипулирует мной и прекрасно знает, что в таком подавленном состоянии последнее, о чём я буду думать, – это работа, исполнение долга. Но что же мне делать, что ему от меня нужно?

Дождь за окном продолжал усиливаться, превращаясь в настоящий тропический ливень. Тяжёлые потоки воды сплошной стеной обрушивались на нашу Систему, бились в моё окно, затем бурным водопадом стекали вниз и падали с карниза. Ветер немного окреп, почувствовал свою силу, свою безнаказанность и сильными порывами сливался с дождём, кружил с ним в диком вальсе, выл и стучался в окна. С каждым днём ситуация становилась всё хуже, Система стенала под напором неостановимой стихии и неминуемо катилась к последней черте, за которой уже не будет места нам всем. Техники, Хранители – никто не знает, что творится вокруг, они не видят выхода и мечутся как крысы в лабиринте. Возможно, это всего лишь обман и Кукольник играет со мной, возможно, это всё его рук дело, но я должен узнать, что ему нужно, прежде чем сдам его Хранителю или прежде, чем недальновидные костоломы из «Харона» проломят ему череп.

За окном сверкнула молния, довершая эту композицию, кем‑то написанный реквием, а за ней последовала раскатистая дробь грома. Это громогласный набат войны, что идёт уже давным‑давно, но мы не замечали её, пока звук барабанов не донёсся из‑под стен наших домов. Тяжело наблюдать, как в муках умирает мечта, как истекает кровью прямо на твоих глазах и сочится сквозь пальцы, ты ощущаешь это ускользающее тепло, видишь жаждущее жизни сердце, что бьётся всё реже день ото дня. Но больнее всего осознавать, что ты бессилен, и это сводит с ума, эта неизвестность, неопределённость давит всё сильнее, вызывая лютую злобу, ожесточённость и ненависть.

Струйки воды постепенно превратились в бурный поток перед моими глазами, закрывая улицу мутной пеленой. Свет фонаря, где стоял Кукольник, стал размытым и скривился под напором дождя. Я закрыл на минуту глаза, чтобы ощутить приятный холод от стекла и немного отогнать нарастающую боль в голове. Простые люди – безумны! Они безумны в своей простоте, наивности и податливости, я часто не понимал их, о чём они думают, что желают и чего хотят от этой жизни. Их бьёт, швыряет о борта жизни, некоторых сносит в бушующее море вселенского забвения, но они молчат, привыкают, принимают как должное. Почему? День за днём я вижу, как люди на улицах перестают замечать этот дождь, как затихают вопросы, прекращаются споры в подворотнях у местных мальчишек, даже телевидение делает вид, что ничего не происходит. Будто все разом сошли с ума. Неужели они действительно любят жизнь такой, какая она есть, или это просто отчаяние, и они сдались, сломались под давлением обстоятельств? С каждым дождливым днём они всё больше привыкают к такой жизни, а я, наоборот, всё больше злюсь от этого ужаса и от собственного бессилия, перестаю держать себя в руках. Всё, что я видел за последнее время, что пережил, эти смерти, погони, убийства, бесконечные тайны и загадки, неиссякаемые литры крови – всё поглотил проклятый дождь. Он своими хлёсткими раскалёнными струями обжигал меня, оставлял глубокие раны, которые разъедали душу и вызывали дикий зуд где‑то глубоко внутри сознания. Я день за днём растирал эти раны, расчёсывал и злился всё больше. Меня всего переполняет ненависть, и пусть я продолжаю сохранять личину напускного спокойствия, беспристрастности и безразличия, но внутри бушует настоящий котёл, куда ежеминутно падают новые угли раздора.

Не знаю, что меня пугает сильнее всего в данный момент: этот бесконечный дождь, таинственный злодей, что так жаждет встречи со мной, моя беспрекословная покорность его зову, знаменующее начало моего отступничества или то спокойствие, смирение и отсутствие эмоций, с которыми я вспоминаю о смерти Икарова всего час спустя. Безусловно, во мне ещё сжимался комок ярости, выпускающий с каждым биением сердца свои острые шипы, и я не лукавил, говоря об урагане в своей метущейся душе, я имел в виду несколько иное. Все события последних недель превратили меня в то, к чему я стремился все эти годы, чему меня тщетно пытались научить в школе Стражей. Теперь, заглядывая внутрь себя, я испытывал страх и огромное презрение, я видел чудовище, готовое на всё ради спасения Системы, даже на предательство тех, кому поклялся в верности. Смерть Икарова стала для меня последней каплей, она сломила меня, пошатнула мою уверенность и любовь к людям, я словно выгорел изнутри, оставив после себя обугленные кости, неспособные чувствовать боль. Я не ощущал больше ничего, кроме внутренней пустоты, она поглотила все мои чувства, эмоции, мне стали безразличны люди и их куцые жизни. Икаров всегда относился к нам с большой заботой и теплотой, а иногда со строгим отеческим наставлением. Его показная серьёзность и командирский тон могли быстро смениться мягкой улыбкой, добрым напутствием или житейским вопросом. Но теперь Икарова нет, а в моей душе пустота, неспособная больше скорбеть. Возможно, именно этого хотели мои учителя и об этом говорил Наставник: преданность делу без лишних эмоций, холодный расчёт и чёткое выполнение инструкций, безликая машина, конвейер человеческого счастья. Таким меня воспитало и желало видеть общество? Но с внутренней пустотой пришла ненависть. Она, как та густая Тьма из моих ночных кошмаров, стремится заполонить собой всё свободное пространство, она наполняет лёгкие, поглощает всё тело и обгладывает до костей, оставляя за собой выжженную пустыню из человеческих страхов. Вселенная не терпит пустоты. Там, где умирают чувства, чахнут эмоции и проходит любовь, там непременно поселяется ненависть ко всему вокруг: к людям, событиям, даже самому себе. Сейчас я не чувствовал горечь от утраты, вероятно, единственного человека, которого безмерно уважал, и это ещё сильнее возбуждало мою злобу. Это замкнутый круг – я ненавидел себя за то, кем стал, и от этого ненависть внутри меня только росла, питалась и крепла. Я чувствовал, как начинаю терять связь с реальностью, как перестаю быть защитником общества и выразителем его чаяний, кем я мечтал когда‑то стать. Теперь я хотел только одного: чтобы весь этот хаос, наконец, прекратился и чтобы все извращённые порождения Системы были уничтожены. Я должен добраться до истины любой ценой.

На улице грозно сверкнула молния, освещая собой весь залитый ливнем двор. За окном не было ни души, и только редкие всполохи света в окнах соседних домов немного оживляли эту мёртвую картину мрачной ночи. С новым раскатом грома к дому подъехал чуть заметный легковой автомобиль. Это оказалась небольшая пузатая машина местной службы такси, иссиня‑чёрного цвета, благодаря которому она тонула в черноте буйной ночи, а шум двигателя растворялся в шуршании дождя и звуках грозы. Только горящие огнём глаза выдавали присутствие железного зверя, да широкая полоса белого цвета, протянутая по всему его боку. Она таинственно сияла от слабого света ближайших фонарей, помогая разглядеть моего незваного извозчика.

Машина остановилась у края дороги прямо под моими окнами и пару раз моргнула передними фарами. «Пора!» – подумал я, затем сделал пару шагов от окна и решительно развернулся к двери. По ночному небу вновь промчался рычащий зверь, огрызаясь, он сверкнул своим ветвистым хвостом и на краткий миг озарил собой всё вокруг. Мне показалось, что я увидел тень посреди комнаты, чьё‑то бездыханное тело, подвешенное к потолку и медленно раскачивающееся в такт ударам грома. Я испуганно отскочил, хватаясь за рукоять меча, но в этот момент в голову ударила новая вспышка боли, от чего я зажмурился и склонился над полом, обхватывая виски руками. Спустя пару секунд приступ так же внезапно отступил, а сознание прояснилось. Когда я поднял глаза, то призрачного силуэта в комнате уже не оказалось, только всё та же привычная лачуга, которую я привык видеть каждый день. Разум играл со мной в жуткие игры, слишком свежи ещё были воспоминания от шока, полученные всего час назад. А может, уже два? Кажется, я совсем потерял счёт времени. Но задерживаться дома больше не стоило.

Я выскочил из квартиры, на ходу открывая окно Консоли и проверяя время. Почти час ночи. Когда же я вернулся домой? Не помню. И пока спускался по лестнице, быстро перебирая ногами по ступенькам, я подумал, что панически боюсь встретить Киру. Только не сейчас. Я со страхом встречал каждый пролёт этажа, вглядывался в мелькающие тени, вслушивался в топот своих ног, пытаясь уловить кого‑то ещё. Я боялся увидеть во тьме её глаза, её укоризненный взгляд. У неё будет столько вопросов, на которые у меня нет ответа и, главное, нет времени на них отвечать. Прости меня, Кира! Прости, что сбежал и бросил тебя одну в квартире Икарова, но я не мог иначе.

Я выбежал на улицу под всепоглощающий ливень, с грохотом отворяя входную дверь. Скорее в машину, нужно покинуть это место. Я ринулся к ожидавшему меня такси, уже почти ощущая тяжёлое дыхание напарницы за спиной. Я знал, что она скоро будет здесь. Но не сейчас, Кира, прости. Прежде, чем вы заберёте Кукольника, мне нужно с ним поговорить.

* * *

Всю дорогу мы ехали молча. Я сидел на заднем сидении такси и был настолько поглощён своим состоянием, полной прострацией от происходящего, что не сразу смог как следует рассмотреть своего водителя. Невысокий мужчина средних лет в стандартной для таксиста чёрной кепочке с небольшим козырьком, над которым виднелась такая же светоотражающая полоска белого цвета, как на боку автомобиля. Из‑под головного убора во все стороны выбивались всклокоченные вьющиеся волосы, уже серьёзно охваченные сединой. Он сидел тихо, смирно, ровно дышал и смотрел только на дорогу, лишь изредка переключая скорость. Иногда свет от мелькающих перед нами фонарей проникал в салон, отражался от полоски над козырьком водителя, отскакивал и, попав на зеркало заднего вида, игриво заглядывал в мои глаза. Я щурился от внезапных вспышек, бросал взгляд навстречу прыгающим на меня, надоедливым солнечным зайчикам и иногда ловил на себе испуганный взор таксиста, быстро отводившего глаза в сторону. Тогда я снова отворачивался к боковому окну, где за водопадами жестокого дождя мелькали серые коробки домов и пустынных улиц. Именно сейчас мне стало по‑настоящему грустно и одиноко. Только здесь, в гуще бурной людской жизни, феерии ночных красок и в каскаде цветных огней, можно в полной мере ощутить одиночество. Я давно отдалился от людей и избрал этот путь, в тот самый момент, когда решил стать Стражем.

За окном показались неясные очертания шоссе к центральной части города, а вдалеке светились расплывчатые пятна разноцветных огней. Вскоре мы промчались мимо знакомого места, где совсем недавно каждый день нёс свою службу Наблюдатель Павел. Он скромно стоял на своём посту у обочины дороги, впитывал потоки ливня ради призрачного шанса последовать за мной по этой дороге лишений и одиночества, но зато с яркой мечтой в своём сердце, что когда‑то зажглась и во мне. Я позволил себе небольшую улыбку, когда вспомнил свой недавний поступок, ведь я помог его мечте осуществиться, по крайней мере, я дал ему шанс её обрести. Всё дальнейшее зависело только от его собственного рвения. Я представил на мгновение, с каким восхищением этот юноша выслушивает лекции Наставника, как горят его глаза и пылает наивное сердце, как дрожит рука под тяжестью пистолета и своего первого опыта. Можно ли удержать мечту, хоть раз прикоснувшись к ней? Я задрал рукав куртки, рассмотрел полосы на своём запястье и провёл по ним большим пальцем. Некоторые мечты должны оставаться мечтами, иначе они рассыпаются в пыль при малейшем прикосновении, оставляя за собой только пустоту. Большинство из них – призрачные миражи нашей жизни, и при попытке их схватить оборачиваются сухим песком и осыпаются с ладони, опадая к нашим ногам. Дальше лишь новый мираж и новое отчаяние. Но сейчас меня полностью поглотили мысли о школе Стражей, о счастливом лице Павла, и только это смогло затронуть что‑то в моей душе, заставило дрожать заржавевшие струны и не дало пасть духом. Иногда чужие мечты становятся нашими, чужое счастье – нашими целями и только улыбки других приносят радость, даже когда сам на грани полного отчаяния. С этими мыслями я закрыл глаза и с грустной улыбкой на губах прислонился лбом к холодному стеклу боковой двери, и под шуршащие порывы грозового ливня провалился во тьму. Это был тяжёлый вечер…

…Я очнулся от того, что мой водитель долго и делано кряхтел, кашлял, пытаясь привлечь моё внимание. Машина сбавляла ход и сворачивала на тёмную и пустынную Техническую улицу.

– Простите, что бужу, но мы почти на месте, – хриплым голосом произнёс водитель и снова бросил мимолётный взгляд в зеркало заднего вида.

– Я не спал, – тихо ответил я.

Но, похоже, таксист меня не услышал за шумом двигателя и дождя.

За окном медленно проплывала Техническая улица с её забытыми и опустевшими коробками домов, грязными и пустыми тротуарами, поддёрнутыми слабой дымкой от пузырящегося ливня, и редкими вкраплениями тусклых фонарей, которые, казалось, и вовсе не разгоняли тьму, а только привлекали её, словно мошкару. Вскоре показался знакомый до боли в плече высокий бетонный забор, увенчанный колючей проволокой и массивными железными вратами с приоткрытой маленькой дверцей. Автомобиль, тихо шурша по асфальту, съехал на обочину и остановился прямо у входа.

– Приехали, Техническая, 20, – хрипя пробормотал водитель заложенным горлом и оттого немного прокашлялся. – Ваш друг уже оплатил проезд, не волнуйтесь.

Я без особого восторга кивнул водителю в зеркало заднего вида и вылез из машины. Холодные и противные струи дождя били мне по куртке, весело отскакивали от водоотталкивающего слоя и продолжали свой полёт дальше. И почему я не носил такую одежду раньше? Жаль только, голову мне нечем защитить: у этой куртки не оказалось капюшона. Мои волосы моментально промокали, наливались тяжестью и чёрными сосульками свисали со всех сторон, а холодный дождь то и дело стремился проникнуть за шиворот и отыскать во мне любую брешь. Я почувствовал, как начинаю замерзать, всё тело пробил озноб, а зубы негромко набивали бравурный марш, стуча друг об друга. Я поёжился, обхватил себя и захлопнул дверь автомобиля. Как только она закрылась, машина такси сразу же сорвалась с места и поспешно скрылась за первым поворотом, куда однажды ушла Кира искать кафе и где так удачно сорвала планы Отступников. Я проводил взглядом своего странного извозчика и вдруг осознал, что водитель был одним из них. Тени окружали меня со всех сторон, следили за каждым шагом. Я догадывался об этом, даже знал, но внутренне смирился с происходящим, отдался на волю течения. Я видел смятение в мимолётном испуганном взгляде таксиста, чувствовал страх, его молчаливый упрёк, он знал, кого везёт, и был напряжён до предела. Это был Кукловод? Или Призрак?

И тут я оторопел. Внезапно я почувствовал, как весь мир обвил меня, подобно удаву, и жестоко сдавил, выдавливая страх наружу. Таксист, продавец за прилавком, простой рабочий или крупный бизнесмен, а может, даже Техник или… Страж? Кто они? Что представляют собой? Мы каждый день встречаем сотни лиц, имён, характеров и профессий, мы взаимодействуем с ними, дружим и общаемся, но кто они вне своих ролей? Что творится у них внутри, какие потаённые мысли они скрывают под покровом ночи, когда остаются наедине с собой? Я мог встретить этого таксиста раньше, смотреть в его глаза, ловить фальшивые улыбки или даже мило беседовать о погоде, проблемах, проклятых банкирах и народных кровопийцах. Я мог смеяться вместе с ним над шутками, мог даже подружиться и каждый день с радостью встречать его у дома, жаждать приятельского общения по пути на работу, но совершенно не знать его настоящего. Никто не заметит за чередой дежурных улыбок и расплывшихся в приветствии уголков хитрых глаз его истинное отношение, злобу, обиду и ненависть ко мне и другим людям. Он мог смотреть в мои глаза, называть другом и ободряюще хлопать по плечу в трудные минуты жизни, а сам в это время точить кинжал в своём сердце и мечтать воткнуть его в спину, когда я потеряю бдительность. Мы не видим мир таким, каков он есть на самом деле, а он лжив, лицемерен и погружён в перманентную войну всех против всех. Каждый из нас враг другим, себе и всему человечеству, эта неназванная война идёт прямо здесь, сейчас, каждый день и каждую секунду. Я ощутил на себе весь груз презрения, что молчаливо копил и посылал на меня угрюмый водитель, я чувствовал все его грязные, воинственные мысли, всю скопившуюся ненависть, облепившую меня с ног до головы. Меня передёрнуло от этих мыслей.

Да и кто такие эти Кукловоды? Кто этот Кукольник? Я смотрел в небо, ловил на лице хлёсткие и болезненные удары ливня, жмурился от редких вспышек молний, пытаясь смыть со своего лица налёт этих мыслей. Разве важно, кто на самом деле кукловод? Все люди – куклы, и каждый подчиняется тому, чего не понимает, каждый заложник своих идей и пороков, каждый думает, что он властен над своей жизнью и судьбой, а на деле не более чем кукла в чужих руках. Если присмотреться к любому человеку, то можно увидеть эти незримые нити, что тянутся из его души и вздымаются ввысь, к тем, кто руководит его мыслями и чувствами, указывает, что делать и как поступать, кого любить, а кого ненавидеть, что покупать и как жить. Каждый его выбор – не более чем чья‑то воля. Кто‑то дёрнул за ниточку – и человек уже со злобой в глазах готов разорвать глотку тому, кто ещё вчера был лучшим другом. Нужно ли быть кем‑то другим, быть кем‑то одержимым, чтобы стать такой куклой? Хотя что и говорить, я сам не лучше остальных, я такая же кукла, ведомая простым любопытством, страхом и перипетиями человеческих чувств. Кукольник дёрнул за нужную ниточку, надавил в нужный момент – и я тут же прибежал. Моей цифровой оболочкой никто не завладел и не перехватил сигнал, но нужно ли это, чтобы подчиниться чужой воле?

Я грустно улыбнулся жестокому небу. Больнее всего не понять истоки своих решений, что тебя, возможно, ведут в ловушку неверных выводов, а осознать, что теперь ты не можешь поступить по‑другому и остаётся только смиренно наблюдать, как вся твоя жизнь стремительно мчится к неминуемому финалу.

Я отогнал от себя навязчивые мысли и направился в приоткрытую дверь на территорию склада, где меня ждала судьбоносная встреча. Внутри всё осталось по‑прежнему, будто и не было этих недель и череды безумных событий. Двор склада всё также утопал в грязи, в буро‑коричневой каше из глины, пузырившейся под жестокими ударами тяжёлых капель. Она хлюпала под ногами при каждом шаге, я тонул в этой трясине, скользил и норовил упасть. Здесь было темно и страшно, и только яркая молния, изредка вспыхивающая где‑то в неведомой вышине, на время освещала весь двор, оголяя от вечной тьмы бурлящее грязное море, раскинувшееся передо мной, а также большое количество всевозможных ящиков, оставшихся стоять на своих местах с нашей последней встречи. Рядом показалось моё бывшее укрытие, ставшее для меня единственным спасением в том противостоянии.

Я взмахнул рукой, рассекая тяжёлый, пропитанный влагой воздух, и открыл окно Консоли, чтобы своим слабым оранжевым мерцанием она хотя бы немного разогнала тьму и освещала мне путь. В этом блеклом свете я разглядел своё испещрённое дырами укрытие, и армия ярких осколков памяти разом обрушилась на меня. Картинки из прошлого, звуки выстрелов рождались в моей голове и гасли, растворяясь в равномерном шуме дождя. Сейчас он напоминал мне тот «Белый шум», которым я воспользовался в момент полной безнадёги, он монотонно шумел в ушах, и казалось, что в Системе нет больше ни единого звука, кроме этого ливня. Мне вспомнился крик Киры сквозь толщу нахлынувших воспоминаний, её расплывчатый образ, а ведь тогда она прощалась со мной, приняла свою судьбу и ждала смерти. Я поморщился от давящей тяжести, внезапно сдавившей мою грудь. Я вспомнил резкую боль в плече, и старая рана вновь дала о себе знать, запульсировала как прежде, отдаваясь мерзким жаром. Я помотал головой, отгоняя от себя вереницу бесполезных мыслей, и прибавил шаг к зданию склада. Здесь ничего не изменилось, только вновь вернулись тьма и одиночество, следовавшие за мной по пятам везде, где бы я ни появился. Но почему здесь до сих пор остались все эти коробки, всё так же брошенные на произвол судьбы и отданные на растерзание бесконечному ливню? Техники просто оставили это место. Даже после того, как его разграбили, никто не подумал повесить замок на дверь, привести всё в порядок или вывезти оставшееся.

По небу вновь прокатилась молния, освещая серое здание склада, которое мёртвым бетоном стен бесстрашно приближалось ко мне. Дверь в него также оказалась приоткрыта и как будто услужливо приглашала меня войти. Как можно тише я подошёл к входу, прислонился к стене рядом с ним и прислушался к звукам внутри. Но до меня упрямо доносились только шелест дождя и встревоженное биение собственного сердца. Тогда я создал через Консоль свой стандартный пистолет Стража, крепко обхватил его двумя руками, потом закрыл на мгновение глаза, глубоко вдохнул и на резкий выдох вошёл внутрь, угрожающе выставив вперёд оружие. Склад встретил меня удушливым сырым воздухом с неприятным запахом недавних событий. Внутри было темно, тихо и безжизненно, в какой‑то момент до меня донеслась шальная мысль с ноткой облегчения, что я ошибся местом или Кукольник решил не приходить на наше рандеву. Я даже обрадовался этой мимолётной фантазии, мне нестерпимо захотелось вернуть всё назад, открутить все события хотя бы на месяц в прошлое, забыть обо всём, как о страшном сне, вернуть себе ту меланхолично тягучую жизнь, казавшуюся теперь бесконечно далёкой и нереальной. Каждый мой шаг в огромном и полупустом пространстве склада отзывался громким эхом, которое вихрем вздымалось под высокий потолок, звонко отскакивало от стен и убегало вглубь помещения. Я старался идти как можно тише, мягко переставляя ноги и озираясь по сторонам, но звук шагов всё равно предательски возвещал всему свету о моём присутствии. Я прошёл немного вглубь, обошёл стороной то место, где моё почти бездыханное тело осталось лежать несколько недель назад, постоянно ловил в прицел мелькающие тени от вспышек молнии и держал себя в постоянном напряжении. Я миновал какие‑то заграждения из деревянных ящиков, хаотично разбросанные повсюду, и, по ощущениям, вышел в центр этого склада. Это место оказалось расчищено от местного хлама и представляло собой чистую и широкую поляну среди местного квадратного леса. Неожиданно в глубине помещения что‑то громко щёлкнуло и над моей головой зажглись яркие лампы тёплого жёлтого цвета. Они свисали с потолка на пару метров при помощи обычных кабелей и немного раскачивались под лёгкими порывами сквозняка, что просачивался сквозь заколоченные широкие окна в стенах. Внезапный удар света ослепил меня после долгого пребывания в темноте, я отшатнулся назад, прикрывая рукой глаза, а другой продолжал размахивать пистолетом по сторонам.

– Брось эти шутки, Кукольник, выходи! – крикнул я в пустоту и зазвучал громогласным рёвом во всех углах, сливаясь с эхом.

– Так вот как вы меня называете, да? – прозвучал насмешливый голос, и в десяти метрах передо мной возник тёмный силуэт.

Из‑за рези в глазах я не мог разглядеть собеседника, щурился, прячась за собственной рукой и пытаясь нацелить на него оружие.

– Стой, не шевелись! – скомандовал я.

Тем временем глаза немного привыкали к свету, я даже позволил себе опустить вторую руку и обхватить покрепче пистолет.

– Скажи, почему именно Кукольник? Что это значит? – спокойно и даже с интересом спросил уже более чёткий силуэт.

– Почему я здесь? – Я проигнорировал его вопрос и даже посмел грубо перебить на последней фразе. – Почему ты был уверен, что я приеду, что не привезу с собой всех Стражей города? Что мне сейчас мешает пустить тебе пулю в голову? Отвечай!

Моё зрение полностью привыкло к местному освещению, и я увидел на другом конце расчищенного от коробок центра склада высокого мужчину в длинном плаще и с надвинутым на глаза капюшоном.

Кукольник в ответ покачал головой.

– Эти вопросы ты задаёшь мне или себе? – спокойно и уверенно спросил мой собеседник. – Я думаю, ты пришёл за ответами, как бы банально это ни звучало. Поэтому ты здесь, поэтому ты один, а я всё ещё жив. Ты прекрасно понимаешь, что как только я окажусь в их руках, тебе уже вряд ли представится такая возможность.

Его голос с нашей последней встречи стал очень мягким, но уверенным, он чуть заметно менял тембр, разноголосо мурлыкал и напевал слова, от этого я ощущал странное спокойствие, просыпалось доверие, и усыплялась бдительность. Каждое слово, слетавшее с его губ, звучало очень осторожно, выверено до каждой ноты, он мягко ступал по струнам, натянутым между нами, но при этом не казалось, что он чего‑то боится или смущён, скорее он знал, что делал, и это приносило ему удовольствие.

– Зачем ты это делаешь? – в сердцах выкрикнул я, чуть не сорвавшись на панику. – Всё это?! Зачем ты играешь со мной? Тебя ищут все Стражи Системы, ты враг номер один, и всё, что сейчас происходит, завязано на тебя одного! Каждый день нам усердно вторят, как важно поймать тебя, как важно остановить твои злодеяния. Всё закончится, говорят они, вот это всё закончится. – Я раскинул руки по сторонам, перестав держать его на мушке. – Нужно сделать всего одну мелочь – поймать тебя и остановить Кукловодов! И после всего этого ты заявляешься и хочешь поговорить? Зачем ты так со мной поступаешь? Зачем?!

Кукольник выждал пару секунд, смотря на меня пристальным взглядом из тёмного провала своего капюшона, затем схватил его и медленно стянул со своей головы. Передо мной оказался обычный молодой мужчина, на вид не больше тридцати пяти лет, но его лицо выглядело невероятно уставшим, измождённым и не по годам постаревшим. Большие мешки под глазами и немного обвисшая кожа на скулах говорили о тяжёлых испытаниях, выпавших на его долю. Его тёмные, не особо длинные волосы казались грязными, неухоженными и комковатыми, они небрежно собирались в сосульки и торчали в разные стороны. А ещё этот взгляд, полный боли и отчаяния, глаза, преисполненные усталостью от несовершенства мира и смотрящие куда‑то в пустоту. Нет, он вовсе не выглядел страшным или пугающим, вполне обычный парень, как сказали бы многие. Скорее он был полон грусти, оставившей значительный след на всём его образе, и это несмотря на то, что при разговоре он использовал вполне игривые и мягкие оттенки своего голоса. Сначала это вызвало у меня недоверие и страх, он казался слегка ненормальным или психически нездоровым, но потом пришло понимание, что это всего лишь ещё одна маска, его сценический образ в этой жизни. Он пытался сохранить в себе что‑то живое, позитивное, произвести правильное впечатление на людей, показать свою уверенность и целеустремлённость. Это особенно важно, когда имеешь дело с подчинёнными людьми. Только вот тело не обманешь, даже если оно цифровое. По лицу человека можно сказать очень многое, даже то, что он сам о себе не подозревает. Может, именно поэтому он стремился спрятаться от мира за бездонно глубокой темнотой своего капюшона?

Мужчина смотрел на меня печальными глазами, в задумчивости поджимал губы и в таком виде вовсе не походил на те образы и описания страшного злодея из детских сказок, что так заботливо рассказывал нам по утрам Хранитель. Он был похож всего лишь на… человека.

Кукольник не ответил на мой гневный пассаж и только чуть заметно отрицательно покачал головой.

– У нас мало времени, Стил, – внезапно сказал Кукольник. – Они знают, где я, и скоро будут здесь.

– Они? – сильно удивившись, спросил я и даже посмотрел по сторонам. – Кто они?

– Я позвал тебя не для того, чтобы выяснять отношения или вести пустые беседы, – вновь проигнорировал мой вопрос Кукольник. – С тобой кое‑кто хотел встретиться. Я лишь исполняю его волю.

К моей голове потоком прильнула кровь, я встрепенулся, перехватил удобнее пистолет и чуть приподнял его. Только я немного расслабился под переливами речи Кукольника, только стал чувствовать себя в безопасности, как выяснилось, что мы не одни. Я вновь почувствовал на себе внимательный взгляд из темноты, чьё‑то незримое присутствие. Глупо было надеяться, что он придёт один. Я окинул взглядом всю видимую часть склада, всматривался в каждую тень, в каждую щель между рядами из ящиков и одновременно едва раскачивался на месте, переминался с ноги на ногу, разминая заиндевевшие мышцы. Я всегда должен быть готов к рывку, всегда…

Кукольник, безусловно, заметил мои метания и напряжённость и успокаивающе выставил вперёд ладонь.

– Это излишне, – мягко сказал он и показал глазами на мой пистолет. – Тебе ничто не угрожает.

– Кто он?! – вновь требовательно выкрикнул я.

Тонкие струны моих нервов напряглись до предела, в любой момент я был готов сорваться и исполнить свой долг – отключить всех Отступников в этом здании. В моменты опасности, страха и смятения остаются только простейшие инстинкты, заложенная кем‑то программа.

– Вы же хотели узнать, кто стоит за всем этим? – Кукольник загадочно улыбнулся, развёл руки в стороны, показывая всё вокруг, и специально сделал акцент на последнем слове. – Хотели увидеть лицо коварного злодея, жаждали его поймать и наказать. Вот он, прошу!

Мой собеседник снова таинственно улыбнулся, развернулся вполоборота и демонстративно указал куда‑то рукой, словно приглашая меня пройти. В этот же момент из‑за ящика, стоящего в пяти метрах позади Кукольника, показалась невысокая мужская фигура и осторожно вышла к нам на свет. Я молниеносно среагировал и за долю секунды поднял свой пистолет, направив его в сторону неизвестного гостя. Его странный образ совсем не соответствовал моим ожиданиям и не выглядел угрожающим. Худощавый мужчина в ярко отбеленной и накрахмаленной рубашке, в тёмных, заботливо выглаженных брюках и блестящих чёрных ботинках. Он был очень молод, с простодушным и наивным лицом, как у ребёнка, а на голове смешно расположилось целое гнездо из перекинутых набок волнистых волос. С его губ не сползала добродушная улыбка, даже когда в его лицо смотрела сама смерть, с нетерпением лаская мои пальцы на спусковом крючке и нашёптывая в уши злорадные помыслы. Он будто пришёл из другого мира, менее мрачного и жестокого, где ещё не процветало насилие и не распадалось на части человеческое общество. Он похож на пришельца из далёкого будущего, того самого, что мы так желали, и о котором бредим до сих пор. Его наряд напоминал униформу обычного офисного клерка, но при этом мужчина источал такой мощный поток внутреннего света, что затмевал им всю тьму моего жалкого образа. Он был там, за спиной Хранителя, на вечно ускользающем горизонте, издевался надо мной, дразнил и обидно махал рукой, приглашая туда, где мне никогда не быть. И поэтому уже сейчас я ненавидел его всеми фибрами души и готов спустить курок, размозжить его голову и стереть эту нахальную улыбку с его лица.

Мужчина опустил руки, сомкнул их пальцами перед собой и медленно направился в мою сторону. Он, словно застенчивый юноша, шёл на своё первое и, возможно, последнее свидание, на встречу, где должна решиться вся его жизнь, но которую он жаждал так долго. Кукольник продолжал стоять на своём месте и с улыбкой взирать на нового гостя. Юноша приблизился к нему, встал рядом и заворожённо посмотрел в мои глаза. Я ответил ему презрительным и осторожным взглядом, отступил немного, готовый ко всему, и не выпускал свою цель из вида. Периферийным зрением поймал на себе довольную ухмылку Кукольника, ему это всё доставляло какое‑то извращённое удовольствие.

Но тут загадочный гость окончательно разрушил хрупкую грань между реальностью и безумием, которую я упрямо подтачивал всё это время. Я перестал понимать, что происходит вокруг, мир превратился в страшный сон наяву, откуда невозможно сбежать. Застенчивый юноша в белой рубашке открыл рот, и из него полился приятный женский голос, говоривший с таким сладостным придыханием, будто источал собой полноводные реки любви.

– Привет, милый, – тонким голосочком протянул юноша, совершенно не изменившись в лице, всё тот же наивно‑глуповатый вид и смущённая поза.

Я подпрыгнул на месте от такой неожиданности и сделал ещё один шаг назад, уже попеременно переводя ствол своего оружия с юноши на Кукольника и обратно.

– Кто это, чёрт возьми? Что тут происходит? – рявкнул я на весь склад.

Но Кукольник продолжал довольствоваться представлением и насмешливо улыбался, а неизвестное создание передо мной вновь открыло рот:

– Не бойтесь, господин Немов, это всего лишь царапина.

Юноша продолжал нести полную околесицу, а его тонкий голосок резко изменился, погрубел, он произнёс эти слова очень твёрдо и уверенно, голосом взрослого мужчины. При этом он никак не выражал свои слова внешне: ни особыми жестами, ни движениями или эмоциями на лице. Он выглядел живым, но в то же время очень искусственным, лишённым всякой основательности и глубины личности, он был пуст, словно… кукла. Он открывал рот, произносил странные слова, обращённые к кому‑то другому, будто кто‑то дёргал за верёвочку – и кукла оживала, говорила со мной. Это было очень странно и страшно одновременно. Подобное оцепенение я ощущал совсем недавно, в том доме со старой богатой парой, где мы встретили необъяснимые вещи, но с тех времён я научился контролировать этот страх перед неизведанным, и если целью Кукольника было посеять во мне смятение и ужас, то он просчитался. Кем бы ни было это чудовище, оно ужасно, отвратительно и противоестественно. То, что сейчас смотрело на меня своим невинным взглядом, вовсе не человек, а скорее некое извращённое подобие, нелепая поделка неумелого таксидермиста, воздвигшего этот памятник современному человеку. Всё это было неправильно.

В моих глазах потемнело, нахлынули угасшие воспоминания, старые трюки и навыки, проснулись заблудшие в темноте последних дней отточенные рефлексы. Теперь я видел отчётливо одну только цель, скрытую за бесконечным мраком наших дней, и в мушке прицела я наблюдал перед собой помеху… нет, не так – ступень на пути к этой желанной цели, ещё одну, на которую нужно взойти, несмотря ни на что. И в этот момент я сделал то, что у меня получалось лучше всего, для чего ковались эти руки в долгих боях и тренировках. Глядя в глаза своей жертве, я нажал на спусковой крючок. Громкий хлопок раздался под высокими сводами старого склада, вспышка призрачного света, жадно протянувшего свои обжигающие языки из разгорячённого ствола пистолета, и испуганный взгляд Кукольника, который пришёл на смену глупой насмешке. Он боялся, они все боятся. Теперь настала моя очередь злорадствовать. Но оказалось, что моё воодушевление было преждевременным. Пуля с силой громового молота врезалась прямо в лоб улыбчивому парню, но тот даже не сдвинулся с места, только немного пошатнулся на месте и поджал в расстройстве губы. Его цифровая оболочка пошла волнами, замерцала и пару раз порывалась разрушиться, но спустя мгновение она снова пришла в норму.

– Ты что творишь? Зачем ты это сделал? – расстроенно и недоумевающе воскликнул Кукольник. – Я же говорил тебе, что он не представляет опасности!

Потом он посмотрел на стоящего рядом с ним неизвестного парня. Тот в свою очередь тоже повернул голову, в которой торчала застрявшая пуля, и снова улыбнулся Кукольнику, будто ничего не произошло. Весьма жуткое зрелище, я даже на время потерял дар речи и судорожно пытался найти для себя ответ, что же делать дальше.

– У нас не осталось времени, – сказал парню Кукольник. – Теперь они будут здесь с минуты на минуту.

Парень кивнул и снова повернулся ко мне. Он осторожно поднёс руку к своей голове, взялся двумя пальцами за кончик пули, застрявшей в его непробиваемом черепе, и спокойно вытащил её, как пробку от бутылки, при этом не проронив ни капли крови. Дыра во лбу моментально затянулась, не оставляя никаких следов недавнего столкновения, и кожа приобрела свой прежний румяный оттенок.

– Кто ты тако‑ой… – протянул я, снова поднимая на него ствол пистолета.

А потом резко перевёл его на Кукольника, от чего тот встрепенулся по стойке смирно и поднял в локтях руки вверх.

– Кто он, отвечай?

Но они оба молчали, чем ещё больше распаляли мои нервы. В это же время парень сжал в кулаке вытащенную из головы пулю, а затем разжал ладонь, и из неё посыпалась металлическая пыль, моментально растворившаяся в воздухе. Юноша расправил свою белоснежную рубашку и поправил чуть сползшую на глаза чёлку.

– Ваш сын, миссис Лонне, не привык доверять другим детям, – сказал парень голосом респектабельного и удручённого жизнью пожилого мужчины, который каждой нотой своего голоса стремился передать всю глубину своего величия. – Он всегда был одинок, нелюдим, чурался общества других мальчишек и не находил с ними общего языка. Я удивляюсь тому, миссис Лонне, как он не потерялся раньше. С его замкнутостью и внутренней злобой он всегда выделялся среди наших воспитанников и неслучайно, что теперь он сбежал.

Существо замолкло на некоторое время, потом с ещё более широкой улыбкой протянуло ко мне навстречу руку, его голос снова сменился. Теперь с его губ слетали слова убитой горем женщины, каждое её слово звучало искренне и проникновенно:

– Сынок, я знаю, что ты запутался. Я знаю это чувство смятения и потерянности. Это всё моя вина, не нужно было отдавать тебя в эту проклятую школу, прости меня и, пожалуйста, вернись домой.

– Мне это надоело! Я не знаю, какие игры ты здесь затеял, но я ухожу, и ты пойдёшь со мной, – строго сказал я Кукольнику, слегка покачивая стволом своего пистолета.

– Поздно, Стил, они уже здесь, – ответил Кукольник, продолжая держать руки приподнятыми, затем виновато улыбнулся и пожал плечами.

Меня вновь обдало жаром, я неосознанно попятился, покрутил головой в разные стороны, стараясь не выпускать из вида своих оппонентов.

– Да кто такие «они»?! – повторил я недавний вопрос, но в этот раз очень громко и требовательно.

Я был в шаге от того, чтобы вновь нажать на спусковой крючок и в этот раз прострелить голову тому, кто всё это время манипулировал мной, говорил загадками, нагнетал во мне тревогу и неуверенность, играл моими чувствами. Как опытный хирург, он брал в свои руки острый скальпель и резал меня, препарировал, как черепаху, слой за слоем отделяя от меня кусочки панциря, под которым я так усердно старался спрятать свои страхи и сомнения. Целую жизнь назад я оставил всё это там, в той комнате в школе Стражей, куда пришёл добровольно, чтобы пройти процедуру по отречению от своего прошлого, от всех дурных мыслей и помыслов, чтобы очиститься от страха и отрешиться от мира страданий и слёз. Но когда я зашёл на этот склад, услышал переливы речей Кукольника и странные монологи его спутника, то словно вернулся назад во времени, в ту самую комнату, и всё, что я старался оставить позади, они с упорством вытаскивали наружу.

Всего один только шаг…

– Найдите её, Сергей Иванович, прошу вас, найдите! – неожиданно запричитал взволнованным мужским голосом парень в белоснежной рубашке. – Я знаю, вы сможете, она не могла далеко уйти!

Я немного растерялся и оставил на миг желание раскрасить местный пол источником едких мыслей Кукольника. Я чувствовал, как тончайшая красная нить его речей витала вокруг меня, но постоянно ускользала из моего внимания.

– Я думаю, она сейчас где‑то в самом центре…– продолжал настаивать парень спокойным голосом, уже более походившим на его собственный, потом задорно усмехнулся и продолжил: – Да, всё это время, у вас под носом, представляете…

Вдруг позади меня раздался громкий женский голос и грозно промчался раскатами по всему складу, заставив меня моментально побледнеть от осознания всего ужаса безвыходной ситуации. Безусловно, я узнал этот голос – мой сегодняшний полуночный кошмар. Но что она здесь делает?

– Всем стоять и не двигаться! Служба Стражей Системы! Замрите оба, пока я не превратила вас в решето!

Голос Киры сильно изменился с нашей последней встречи. Я перестал узнавать в ней того заботливого напарника и верного друга, кем она была ещё полдня назад. Всего несколько часов – и человек становится бесконечно чужим, враждебным. Её голос звучал как приговор: холодный, жестокий, но справедливый, её слова хлестали по моей совести и чести. Я изо всех сил пытался придумать оправдание перед Кирой, Стражами, Хранителем, но не находил ответов даже для себя самого. Как всё это выглядело со стороны? Смешно подумать, что сейчас происходит в голове моей напарницы, что она думает обо мне, об этой ситуации, о том, что будет дальше? Смешно и страшно… страшно как никогда. Но постойте, почему она сказала «оба», обращаясь к нам? Услышав её внезапный голос у себя за спиной, я на время опешил и потерял из вида того наивного парня и только потом осознал, что он пропал, растворился в один миг, стоило мне только моргнуть. Неужели Кира не видела его, когда подходила к нам? Это неважно, сейчас в этой патовой ситуации оказались только я, Кукольник и топор палача, что уже занесли над моей головой и который так давно жаждал крови.

– Стил, убери оружие, он нам нужен живым, ты ведь помнишь? – сказала Кира позади меня уже более снисходительным тоном, но при этом я спиной ощущал стальное оперение её пистолета‑пулемёта.

Я продолжал держать на мушке Кукольника и не мог пошевелиться. Ещё минуту назад я всерьёз подумывал пустить ему пулю в голову, но сейчас меня накрыло противоречивое неприятное чувство. Я ощутил укол вины за всё происходящее, будто совершил ужасное предательство, обманул его доверие.

– Я… Я не… – тихо пролепетал я, продолжая смотреть на Кукольника и пытаясь подобрать слова.

– Всё нормально, Стил, – ответил он с небольшой улыбкой на лице, которая не спадала с него ни на минуту, он всё понял и без слов. – Поверь мне, так надо.

– Стил, убери оружие, немедленно, – послышался очень грубый мужской голос, где‑то рядом с Кирой.

С Зетом мы общались не слишком часто, он предпочитал не тратить попусту слова и слыл в нашей компании суровым молчуном, любившим бросать на всех хмурые и сердитые взгляды, но спутать его глубокий и немного хрипловатый бас с каким‑то другим было решительно невозможно.

– Не надо, Зет, я сама, – негромко сказала Кира, подтверждая мои догадки.

Зет, Кира – все неожиданно оказались здесь, на этом складе, в эту самую минуту, и, похоже, знали, зачем или за кем они сюда пришли. Но, поскольку сюда согнали всех Палачей, значит, и эти двое…

– Может, мы его просто пришьём? – раздался ехидный вопрос Рона.

Конечно, куда же без них… Но тут Кира на него со злостью цыкнула, принуждая заткнуться.

– Весело тут у вас, – шутливо сказал Кукольник, продолжая держать перед собой приподнятые руки.

– Эй ты, а ну молчать! – рявкнул откуда‑то из глубины склада Харви.

– Сти‑и‑ил?! – требовательно протянула Кира.

Её назидательный тон отрезвляющей волной вывел меня из оцепенения, куда затягивал пугающе гипнотический взор голубых глаз Кукольника. Я медленно и осторожно опустил пистолет, переложил его в левую руку и резко провёл двумя пальцами по металлической поверхности, будто смахивая с него грязь. Мой боевой товарищ дрогнул, рассыпался в блестящую металлическую пыль, которая ещё некоторое время летела вслед за моей рукой, а затем и она растворилась, стирая из нашего мира недолговечную цифровую форму моего единственного преданного друга. Потом я медленно поднял руки и повернулся к своей напарнице. Кира стояла в десяти шагах от меня, вся напряжённая до предела, а в мою сторону грозно смотрело дуло её пистолета‑пулемёта. Маленькие свинцовые пчёлки уже, наверное, возбуждённо жужжали в предвкушении нового разорванного в клочья тела. Недалеко от неё расположились все остальные, заняв места около потенциальных укрытий, на тот случай, если бы пришлось начать бой. Зет, Харви, Рон – все Палачи в одном месте, и они пришли по мою душу. Нет, не за Кукольником, именно за мной. Это читалось в их глазах, в угрюмых лицах и в напряжённых позах. Они источали смешанные чувства, я видел расстройство и сожаление, злость, непонимание и даже прямую насмешку, но, главное, они уже готовы растерзать меня в любой момент. Харви и Рон стояли напротив меня и со взглядом голодного хищника всматривались в мои движения, ловили мысли и ждали… Ждали того единственного момента, о каком они могли только мечтать. Они хотели, чтобы я начал глупить, сорвался, попытался сбежать или даже просто дёрнулся в любую сторону, – и вот тогда их сжатые до предела руки, сомкнувшие в свои объятия пистолеты Стражей и трясущиеся от вожделенного ожидания, могли бы вздёрнуться в высь и выпустить в меня всю свою ненависть, изрешетить меня пулями, вырвать, наконец, эту занозу. Но самое пугающее, что в этот самый момент я жаждал того же. В моей голове крутились мысли, думы о моём настоящем и почти неизбежном будущем. Я не хотел этого, не хотел, чтобы всё так закончилось. Я не считал себя виноватым и ничего плохого не сделал, но прекрасно понимал, как всё это выглядит со стороны. И мне хотелось дать им повод, сделать вид, что тянусь за своим главным оружием, висящем на поясе, и я почти решился, но не смог. Я слишком ослаб за эти дни, слишком вымотан морально, даже для самоубийства иногда нужна немалая храбрость.

Я закрыл глаза на секунду, чтобы почувствовать биение своего сердца, глубоко вдохнул, чтобы ощутить полной грудью последние минуты ускользающего мира. Я услышал, как приближаются звуки шагов, и когда мои глаза открылись, я увидел Киру, её разочарованный взгляд, что был для меня в тот момент страшнее любого суда. Нет, она не злилась, скорее это были глаза человека, перед которым рухнуло всё, во что он верил. Кира подошла ко мне, осторожно сняла с моего пояса рукоять меча, опустила мои руки и взяла меня за правое запястье.

– Извини, Стил, но твою Консоль мне придётся заблокировать, чтобы ты больше не наделал глупостей, – она произнесла это тихо, слегка охрипшим голосом, старательно пряча от меня свой взгляд за растрёпанной чёлкой.

Кира дотронулась до моего чипа и открыла окно Консоли, чтобы ограничить мои возможности как Стража, так и человека. Кто мы такие без этого маленького квадратика под кожей? Никто! Бесплотные духи, запертые в своём теле, потерявшие право называться людьми. В нашем мире можно в одночасье стать Призраком и даже необязательно физически удалять чип из тела, можно одним лёгким движением руки перекрыть человеку воздух, саму возможность жить.

Пока она возилась с Консолью, мимо меня прошли Рон с Харви и направились к Кукольнику, продолжавшему стоять на своём месте. Проходя рядом, Рон кинул презрительный взгляд, скривился в ехидной ухмылке и ядовито прорычал в мою сторону:

– Теперь тебе конец, придурок!

Я старался делать вид, что не замечаю их, и продолжил с надеждой смотреть на Киру, но она не удостоила меня больше своим вниманием.

– Как вы меня нашли? – Единственное, что я смог выдавить из себя.

– Прибереги свои слова для Хранителя, – небрежно бросила Кира, потом закрыла окно Консоли, отвернулась и пошла прочь, сжимая в руках рукоять моего меча.

– Забери его, – негромко попросила она Зета.

Зет подошёл ко мне, разочарованно покачал головой, затем положил руку на моё плечо и чуть заметно, но требовательно подтолкнул меня к выходу.

– Что же ты наделал, парень? – прохрипел он позади меня.

Поверь мне, друг, я задавал себе тот же вопрос каждую секунду после того, как вышел из двери своего дома навстречу Кукольнику и проливному дождю. Пока мы шли к выходу, я слышал, как позади нас возились Харви с Роном, досматривая Кукольника

– Стой, не дёргайся! – раздался грубый голос Рона, который затем обратился к своему напарнику: – Чёрт, Харви, у меня даже нет наручников, и Создание, как назло, не работает! Может, у тебя они есть?

– Что‑о? – громогласно взревел Харви. – Ты с ума сошёл? Я Палач, а не какая‑то шавка‑Ищейка, откуда у меня могут быть наручники? Веди его так, а если дёрнется, так вдарь как следует, какие проблемы? Я пока ещё раз склад осмотрю, чтобы никакая паскуда не укрылась.

Их голоса скрылись за рядами ящиков, и навстречу мне поспешил холодный и влажный воздух промозглой ночи, а также шум бесконечного ливня.

* * *

– Даже если всё, что ты рассказал, – правда, то это чистое безумие. В это сложно поверить! Да и как ты прикажешь тебе верить после всего, что ты натворил за последнее время? Оглянись вокруг! Сам подумай, как это выглядит со стороны?

Вергилий старался держать себя твёрдо и уверенно. Он смотрел на меня острым на расправу ястребиным глазом, но при этом вся его речь и каждое слово, произнесённые с того момента, как я пересёк порог его кабинета, выдавали в нём некую растерянность, непонимание и явный конфликт его желаний с имеющимися возможностями. Всё это выглядело так, будто его руки сковали невидимые оковы, которые он не мог объяснить. Глаза его метали яростные молнии, стремившиеся высечь на мне всё его негодование в виде слова «предатель» на лбу, но при этом он не решался делать окончательные выводы и принимать необходимые меры. Даже в эмоциональном порыве он останавливал себя, проглатывал часть фраз и слов, боялся сказать лишнего, и обходил стороной свои истинные мысли, которые рвались с его уст острыми, как рапира, языками пламени.

Всю дорогу до кабинета Хранителя никто не проронил ни единого слова, и каждый встречный стремился спрятать свой взор от встречи со мной. Вот так, в одно мгновение, человек может потерять всю человечность, стать изгоем, кого принято сторониться, как чумного, и где каждый боится прикоснуться к нему своим вниманием. Но я никого не винил в своём изгнании, в Системе существуют довольно категоричные и суровые правила по общению с… Отступниками. Как же тяжело произносить это слово, которым я клеймил всех врагов, вешал его как ярлык на лоб своей будущей цели, как знак презрения и сосредоточения всех негативных эмоций, колодец, куда мы изливали свой гнев. Но теперь это ярмо я самолично водрузил на свою шею и вынужден теперь нести этот крест позора до того самого момента, пока ещё один Палач не прервёт мой жизненный путь в нашей Системе. Хорошо, что ждать осталось совсем немного.

Старина Зет, недаром прослывший своей сердитой молчаливостью, всю дорогу до башни Стражей выглядел совсем уж мрачным и погружённым в свои собственные думы. Пока мы добирались сюда, я сидел на заднем сидении его служебного автомобиля и жаждал встретиться с ним взглядом в зеркале заднего вида, увидеть в его глазах хоть что‑нибудь. Пусть это будет шквал презрения, пусть меня растерзает стая голодных псов его негодования… я заслужил многое, но не всего этого изгнания. Это чувство собственной беспомощности, ненужности, когда меня лишили всего: смысла моей жизни, целей, мечты, всего того, чем я жил и дышал. Я не особо любил общественное внимание, предпочитая молча делать своё дело и уходить, теша себя приятными мыслями, что я помог кому‑то, сделал чью‑то жизнь лучше, пусть и через устранение плохих людей. Но такое ощущение сопричастности к судьбам миллионов невероятно пьянило и было всем, ради чего я жил. В эти минуты я, как никто другой, начал понимать Икарова и его поступок, это нестерпимое желание избавить себя от этих мучений. Это невыносимое чувство, словно ты вышел на широкую дорогу, а на ней никого, только твоя собственная смерть на горизонте… она там, неумолимо приближается, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты не видишь ничего, кроме этой дороги и своей смерти, которая с каждым вдохом всё ближе, и тогда единственное желание, возникающее в твоей голове, – это избавить себя от мучений, приблизить неминуемый конец как можно скорее. Нет, я никого не винил. Каждый Страж прекрасно знает, чем ему грозит общение с Отступником: обвинение в соучастии, сговоре и неминуемое отключение. Это одно из самых тяжких преступлений в нашей Системе, после обвинения, в котором почти невозможно доказать свою невиновность… да и никто не будет слушать, ведь легче не рисковать. Я тоже знал об этом, когда согласился пойти на тот склад один, не сообщив никому. Где‑то глубоко внутри себя я всё понимал, но уже не мог остановиться. Больше всего мне жаль Киру, мою верную спутницу, соратницу и просто хорошего друга. Сколько ещё трудностей и оврагов ей придётся пересечь, чтобы избавиться от моего тлетворного влияния, от клейма напарника Отступника, которое будет её преследовать ещё долгое время. Может, хотя бы Зет, наконец, не будет один, а приобретёт себе нового напарника и верного друга.

Только эти мысли продолжали тешить меня, пока Зет вёл меня по первому этажу башни Стражей под испуганным взором Марины. Была уже поздняя ночь, но она всё так же стояла на своём посту и, похоже, ещё не думала уходить домой. Но она тоже молчала, окончательно погрузив весь мир вокруг меня в невыносимую тишину, только украдкой смотрела своими большими и выразительными глазами. Её взгляд был наполнен вселенской печалью, а на глазах навернулись слёзы. В тот момент она понимала всё.

Когда я попал в бывший кабинет Икарова, то встретил разъярённого Хранителя, и никогда не видел его таким прежде. Он всё время стоял на ногах, ходил вокруг своего стола и цеплялся пальцами в высокую спинку кресла. С трудом стремясь подавить свои эмоции, он требовал рассказать ему всё, что я знаю. Но что я мог ответить Вергилию? Только правду! Мне нечего скрывать, нет нужды лгать и изворачиваться, придумывать нелепые отмазки, только правда всегда даёт надежду на спасение. Я рассказал о грузе ответственности на моих плечах, о бесконечной боли, моральном давлении и смерти Икарова. Я рассказал о том, как потерялся в дождливом лабиринте из серых дней, как потерял веру в себя и в наше общее будущее. Я подробно поведал о своей встрече с Кукольником и его таинственном друге. Всё это время Вергилий ходил кругами по комнате, смотрел на меня испепеляющим взглядом из‑под светловолосой чёлки и подавлял в себе эмоции, которые уже когда‑то сгубили человека, стоящего перед ним.

– Как? Скажи мне, как можно тебе верить? – повторил свою просьбу Хранитель.

– Я рассказал всё, что знаю, – печально ответил я.

С той самой минуты, как меня с силой впихнули в кабинет высшего Стража, я встал посередине комнаты, не двигался и почти не дышал, но при этом старался держаться уверенно и прямо. Вергилий кружил вокруг меня белым волком, сопел, сжимал зубы и клацал ими время от времени, предвкушая вкусную жертву. Именно такие чувства у меня вызывал тогда мой непосредственный начальник.

– Проклятье, Стил! – Хранитель вцепился пальцами в свои волосы. – Ты хоть понимаешь, что до сих пор жив только по одной причине? Кое‑кто на самом верху покровительствует тебе, и я не до конца понимаю его мотивов. Скажу честно, тебя не пристрелили… извини… не отключили от Системы только по личному распоряжению Верховного Стража. Не знаю, чем ты ему приглянулся, но в данный момент в твоих непосредственных интересах говорить правду и только правду! Ты понимаешь меня?

Хранитель с каждым словом повышал тон своего голоса, говорил всё быстрее, сумбурнее, проглатывал окончания слов и всё больше давал волю своим эмоциям, а его жестикуляция становилась всё более резкой и открытой.

– Повторюсь ещё раз, я обещал найти Кукольника, и я его нашёл, даже хотел его отключить, когда другие Палачи ворвались в здание склада. Разве это ничего не значит? – с раздражением спросил я.

– Никто не знает, что произошло между вами на том складе, почему вы вернулись туда, где однажды встретились. Зато Стражи знают, что ты стал эмоционально неуравновешен в последнее время, хотел защитить Отступника, отключённого «Хароном», знают о массовом насилии и разрушениях, что следуют по твоим пятам. А также знают, что ты сбежал из квартиры Сергея Икарова после нахождения его цифровой оболочки, скрылся и в тот же момент оказался вместе с главным врагом Системы. Все считают тебя Отступником, Стил.

– Даже вы? Наверняка тоже жалеете о том, что вам запретили казнить меня на месте, – ответил я очень грубо и дерзко.

Я прекрасно понимал, что в такой сложный момент мне следовало держать язык за зубами, проявить капельку смирения и вымаливать для себя прощение… но я не мог. Накопившаяся усталость вперемешку с гневом застелили мне глаза. Я стоял неподвижно, но внутри разгорался настоящий вулкан, мысли перемешались и кипели в моей голове, стремясь выплеснуться обжигающим ядом из моих уст. И я выстрелил, отчеканил острые на язык слова, и они достигли самого сердца Вергилия, отчего тот рассвирепел, оскорбился в самых лучших чувствах, отринул стоящее рядом с ним кожаное кресло и одним рывком подскочил ко мне. Всего пару быстрых шагов понадобилось ему, чтобы налитые злостью глаза остановились в метре от меня и в шаге от той черты, когда быстрым и смертоносным ударом Хранитель выбьет из меня эту дерзость и прервёт моё пребывание в стране кошмаров, даже вопреки воле Верховного Стража.

Но Вергилий оказался более сдержанным, чем я, он лишь ткнул в мою сторону пальцем и процедил сквозь зубы:

– Да как ты смеешь?! Ты… Ты… Я пытался помочь тебе, терпел все эти выходки, твоё отвратительное поведение, недостойное Стража! Я смотрел сквозь пальцы на все глупости и ошибки, покрывал тебя, давал новый шанс, снова и снова, поскольку видел в тебе своё отражение, понимал тебя, как никто другой. Я был таким же когда‑то, но провёл уже, кажется, целую вечность на посту Хранителя, в одиночестве, в отречении от всех и себя, и бросил всё, что любил, когда согласился принять эту должность. Нет, я не жалею о своём выборе, это величайшая ответственность, святой долг и почётная обязанность, но после стольких лет жизни в башне, в полном забвении, в окружении двух молчаливых и нелюдимых Хранителей, всё, что у меня оставалось, – это мой пост на самой вершине башни и Система, простирающаяся далеко внизу. Когда меня назначили вместо Икарова, я был счастлив. Да, представь себе, впервые за долгое время я был счастлив вернуться сюда, к вам, пусть меня и считали каким‑то монстром, недостижимым и непонятным небожителем, спустившимся с Олимпа. Пусть меня боялись и ненавидели, зато я был рад снова оказаться среди людей. Я такой же человек, как и ты, и даже пытался стать тебе другом, пускай неуклюже, но хотел. А ты? Ты…

– Другом? – изумился я и попытался вклиниться в его эмоциональный монолог.

Я никогда не видел Вергилия таким.

– Заткнись, Стил, прошу, заткнись! Ты уже сказал всё, что мог. Единственное, о чём я сейчас жалею, что доверился тебе. Я подарил тебе свой меч, я покрывал тебя, выслушивал твои бредни о призраках, о бесплотных людях, что выдерживают очереди из автомата, я видел, как ты теряешь контроль над собой, как постепенно эмоции порабощают твой разум, и посмотри теперь, кем ты стал? Отступником! Это было закономерно. Когда засыпает разум, то в буре страстей рождаются монстры, эти идейные уродцы, что извращают человека и заставляют выбрать путь отступничества. Как ты мог, Стил, как ты мог?!

Вергилий выдохся, закашлялся от пересохшего горла, опустил руки и обречённо побрёл к своему рабочему месту. Затем расслабленно упал в глубокое кресло и склонился над столом, обхватив голову руками.

– Когда я узнал о твоём предательстве, об этом сговоре с самым опасным Отступником в Системе, я не мог поверить своим ушам, – тихо пробормотал он, не отрывая взгляда от поверхности стола. – Тебя можно много в чём винить: в твоём неуёмном характере, неумении управлять собственными эмоциями, безрассудстве и недальновидности… наконец, в твоей невероятной способности устраивать хаос везде, где бы ты ни находился! Но это?! Кукольник? – Вергилий поднял голову и печально посмотрел на меня. – Предательство? Нет! Ты, скорее, недотёпа с наивной добродетелью в глазах, слон, мечтающий стать хорошим продавцом в посудной лавке… но не Отступник. Я ведь даже пошёл к Верховному Стражу, хотел выбить тебе ещё пару дней жизни, чтобы ты мог объясниться и мы могли во всём разобраться. Но меня опередили. Другие Хранители сообщили, что Верховный Страж знает об этом и даёт тебе своё покровительство, по одному ему ведомой причине. Возможно, это к лучшему, иначе сейчас мне было бы невероятно больно и обидно за свою минутную слабость в желании помочь тебе.

– Вергилий, извини, я… – В эту минуту мне стало нестерпимо стыдно за свои горячие и поспешные слова, которые я так любил раздавать всем подряд в порыве внутреннего ветра.

– А ты оказался просто злобным сукиным сыном! Возможно, я ошибся, и ты действительно тот, кем тебя все считают.

В комнате наступила гнетущая тишина, во сто крат усиленная пронзительным взглядом Вергилия в мою сторону, в котором уже не было той непримиримой злости от ощущения предательства или невыносимой боли разочарования, а скорее он источал сочувствие и сожаление. Весь его гнев иссяк вместе с его горячим, но искренним монологом, он выплеснул всё, что скрывал долгое время. Сейчас же наступила такая тишина, что если захотеть, то можно услышать, как тикают настенные часы, которых тут никогда не существовало, но их непременно следовало бы придумать, чтобы хоть немного разбавить этот кисельный туман из плотно натянутых между нами душевных струн. Спустя минуту тяжёлых раздумий, показавшейся мне вечностью в ожидании страшной казни, Вергилий нарушил это тревожное молчание.

– Всё, что ты рассказал мне сейчас, это правда? То есть все эти «призраки» на складе и прочее? – устало спросил Хранитель.

Я с виноватым видом в подтверждение кивнул, после чего он с тяжестью выдохнул, провёл двумя пальцами по металлической пластине на столе, и перед ним в загадочном оранжевом сиянии появилось небольшое окно Консоли. Вергилий выбрал там пару пунктов меню, и через некоторое время я услышал со стороны окна взволнованный женский голос.

– Да, господин Хранитель? – спросил знакомый мне голос.

– Марин, это Вергилий, – зачем‑то уточнил он. – Пригласи ко мне Плотникова, да побыстрее.

– Конечно‑конечно, сейчас, – затараторила Марина.

И экран Консоли растворился в воздухе.

Больше мы не проронили ни слова. Вергилий в томительном ожидании откинулся на спинку своего кресла и уставился в одну точку где‑то в дальнем верхнем углу комнаты, глубоко о чём‑то задумавшись. А в моей голове плясал целый парад глупых и несуразных мыслей. Они водили хороводы вокруг моей растерянности, сталкивались, сливались и крутились с бешеной скоростью. Слова Вергилия о друге всё никак не выходили из моей головы и не давали покоя. Высшие Стражи всегда оставались для меня чем‑то непонятным, неким непостижимым образом великих защитников Системы, могучих воинов, настоящей элитой Стражей. Они всегда вызывали во мне подобострастный трепет и желание быть похожим на них. Всё это время я старался равняться на Вергилия, хотел быть таким же смелым, сильным и непоколебимым, я бежал от себя самого, видел в них непокорных и властительных небожителей, настоящих повелителей наших судеб. Я всегда хотел быть похожим на этот образ, что выдумал для себя сам. Но все наши стереотипы – только ширма, черта, которую мы сами проводим между собой и другими. Люди, кем бы они ни были, всегда похожи друг на друга. Простые горожане или Стражи, что спрятались от себя самих за стеной отречения, спрятали свои эмоции – все они всего лишь люди, которые хотят жить, любить, творить, ощущать себя нужными обществу, общаться и делиться. Каждый стремится разделить своё Я на сотни людей вокруг, вплести свою душу в этот общий комок человеческого бытия, быть единым и быть счастливым. Вергилий нашёл во мне то единственное, что любил сам, нашёл единомышленника и, сам не осознавая того, вцепился в эту первую за многие годы возможность разделить частичку своей души, поделиться с кем‑то радостью. Подарив свой меч, он отдал частицу себя, связал нас невидимой нитью, которую в нормальном мире называют дружбой. Тем самым он обязался защищать меня, свой неосознанный выбор, оправдывать его и покрывать, ведь разочарование в собственном выборе ведёт к потере части самого себя, той самой, что мы безвозвратно вручаем человеку, когда доверяемся ему.

Пока я продолжал неподвижно стоять в центре комнаты, ожидая своей участи и думая о том, как же сильно затекли ноги, то не сразу заметил, как в кабинете очень тихо отворилась входная дверь и внутрь беззвучно и осторожно просочился Плотников. Он окинул нас с Хранителем немного сонным и озадаченным взглядом, затем обошёл меня, разглядывая со всех сторон, и встал неподалёку.

– Ты тоже по ночам работаешь? – зачем‑то негромко спросил я у Плотникова.

И тот на секунду даже растерялся от такого вопроса.

– Н‑не совсем… вызвали срочно, тут т‑такое творится…

– О, Плотников, наконец‑то, – перебил его Вергилий, очнувшись от собственного транса.

Старший Техник встрепенулся как ужаленный и моментально встал по стойке смирно.

– Вы что‑то хотели, господин Хранитель? – отчеканил он бодро и резво.

Вергилий сам, следуя примеру Плотникова, сел прямо, расправил плечи, сделал серьёзное и суровое лицо, будто принимал деловых партнёров, а на кону были миллионы алчных инвестиций.

– Страж Стил, – обратился ко мне Хранитель с сухим, словно ветер пустыни, обращением. – Мы попали в крайне сложную и беспрецедентную ситуацию. Учитывая всё катастрофическое положение, сложившееся в Системе, а также ваши заслуги перед обществом, важность каждого кадра, особенно в высших эшелонах иерархии Стражей, Верховным Стражем Системы было приказано сохранить вам жизнь до полного разбора всей ситуации. Но пока, в связи с данными обстоятельствами, мы вынуждены отстранить вас от всякой оперативной деятельности и лишить вас звания Стража до завершения следствия. Ваше оружие будет изъято, вы будете понижены в правах до обычного жителя Системы и лишены всех причитающихся привилегий. Вам есть, что сказать?

Только я открыл рот и хотел проронить хоть слово, как Вергилий поднял ладонь в запретительном жесте и помотал головой.

– Не надо, Стил. Это я так, для проформы сказал… положено. Тем более молчал бы уж! – уже более расслабленно произнёс Хранитель и затем обратился к старшему Технику: – Плотников! Чего стоишь? Я для чего тебя позвал? Исполняй решение Верховного Стража!

– А, да‑да, извините, – вдруг засуетился Костя.

Плотников быстро подошёл ко мне, схватил мою правую руку, замешкался на секунду и посмотрел виноватым взглядом.

– Ты это, п‑прости, Стил, будет немного больно и некомфортно. Мне придётся отключить несколько связующих с Системой нитей, отвечающих за глубокое проникновение твоих функциональных способностей. Всё это напрямую связано с функционированием мозга, поэтому при обрыве нейронных связей могут возникнуть фантомные боли в разных частях тела. И, в общем, вот… это нормально, так что не пугайся.

– Не умеешь ты успокаивать, Костя. Делай уже, что должен.

Плотников грустно пискнул себе под нос, затем провёл пальцами по трём полоскам на моём запястье и открыл специальное окно технической Консоли, связанной с моим чипом. Задумывался ли я над тем, что чувствуют Призраки, когда их, словно больной зуб, вырывают из заботливого лона Системы? О чём я тогда думал, когда Шолохову вырезали чип из его запястья? Мог ли я представить ту боль, что ощущает человек, которого буквально отрезают от обыденной реальности, когда все его закостенелые связи рвутся, а в его разуме и душе разрастается дыра, поглощая его прошлую личность? Можно ли научиться жить без привычного мира вокруг, без ощущения связи с ним? Можно ли жить и знать, что ты только прах, временно собранный вместе, который развеется одним неосторожным движением, а после твоей смерти всё, что делало тебя человеком, моментально исчезнет, сотрётся из Системы? В глубине души я мечтал найти ответы на эти вопросы, пройти через эту невыносимую боль, почувствовать свободу от всего на свете, ощутить себя существом без поводка и условностей жизни. Чтобы заглянуть за эту завесу хотя бы одним глазком, я был готов пройти через любую боль. Но сейчас… сейчас была только одинокая бессердечная боль, без сладкой конфетки за спиной. Из меня постепенно вырывали всю жизнь, кусочек за кусочком, безжалостно и методично.

В связи со своим специфическим родом деятельности, я многое знал о всевозможных физических страданиях, нас готовили лицом к лицу встречать опасности, смотреть в глаза смерти и не страшиться отдать свою и чужие жизни во имя всеобщей Мечты. Вергилий прав, я слишком вспыльчив, недальновиден, я ввязывался в драки, исход которых был неочевиден, и слишком буквально понимал учение о бесстрашии, играл со своей жизнью, с судьбами многих людей, что окружали меня. Даже тогда, когда меня действительно сковывал страх, когда разум во весь голос вопил об отступлении, я старался закрывать глаза и бросался под пули Отступников. Ведь нас учили не бояться, призывали быть опорой для людей, их бравым заступником, незримым стражем, а поступать «правильно» для меня превыше собственного страха и даже выше голоса разума. Поэтому я не боялся боли, которой меня пугал Костя, я столько раз получал ранения и прощался с жизнью без шанса на спасение, что боль стала для меня главным спутником и напарником на этом пути.

Но Костя слукавил. Пока он быстро перебирал пальцами в плавающем окне Консоли, внезапный удар пришёл с неожиданной стороны, откуда получить его было больнее всего. Вся моя жизнь и все мои действия были направлены только для одной цели – служить Системе, защищать людей и вести их дорогой к светлому будущему, которое мы все заслужили после стольких лет блужданий по котлам ада. Я ценил свою роль незримого проводника больше всего в жизни. Пока я стоял в кабинете Вергилия и смотрел на его рассерженное лицо, пока ждал смерти, как мне тогда казалось, неотвратимой, я всё равно был скорее разочарован всем случившимся, чем напуган. Я столько раз смотрел в бездну и чувствовал на себе холодное дыхание смерти, что где‑то там, на той стороне нашего существования, в мрачной холодной пустоте уже и не надеялись на жаркое рандеву со мной. Поэтому я был спокоен. Но когда Плотников стал отрывать от меня то единственное, что я любил и ценил в этой жизни, только тогда пришла настоящая боль, которая была намного хуже боли физической, и только тогда пришёл настоящий страх. Шёлковые цепи моего долга рвались в сознании, и с каждой порванной струной, связывающей меня со Стражами, во мне умирала частичка души, та единственная, что ещё могла любить. Это ужасное чувство, будто бездушный хирург засунул в меня свою руку и медленно, с жестоким садизмом вырывал из моей груди всё, что делало меня человеком. Они забирали то единственное, ради чего я жил: мой долг, моё служение и силу. Взамен они предлагали только пожирающую меня изнутри пустоту, к которой невозможно привыкнуть. Они сделали меня сиротой. Мой мозг, как безутешная кошка, что ищет своих утопленных котят, он буйствовал, алкал свою потерянную часть и молил меня вернуть утраченное. Да, я действительно осознал, что на самом деле чувствовал Икаров, и лучше бы я погиб, сражаясь за свои идеалы, чем вот так оказаться выброшенным на улицу ещё одной бесполезной единицей общества.

– Вот и всё, можешь выдохнуть, – сказал Плотников и отошёл в сторону. – Т‑ты как, живой?

В глазах у меня всё плыло, голова обиженно гудела, а ноги налились свинцовым грузом, но при этом я старался выглядеть непоколебимым.

– Всё нормально, – прохрипел я от пересохшего горла.

– Вот и отлично, – с небольшой неловкостью сказал Вергилий со своего места и ободряюще хлопнул ладонями по столу. – Тогда не тяни, Стил, и расскажи старшему Технику про свои видения и новых призраков.

Плотников резко изменился в лице, округлил глаза от испуга и в изумлении поднял брови.

– Что, опять?! – воскликнул он.

Но я в это время мало понимал, что от меня хотят. Я плавал в киселе из собственных мыслей, охваченных настоящим бунтом против своего хозяина, пытался совладать с нагрянувшим тягучим и липким ощущением безудержного страха и беспомощности, я боролся с желанием сделать какую‑нибудь невероятную глупость. Я поднял правую руку, посмотрел сквозь мутную пелену перед глазами на своё запястье, откуда исчезли три полоски, что были единственной отличительной чертой Палача, моим пропуском в будущее, и меня повело назад под грузом собственного отчаяния, я пошатнулся и чуть не повалился на спину.

– Стил! – Хранитель вскочил с кресла и затем рявкнул Плотникову: – Что с ним?

– Я сейчас, всё нормально… голова кружится, – в пустоту ответил я, пытаясь прийти в себя.

– Это, н‑нормально, – заикаясь, подтвердил Плотников. – Так бывает после нейрораспределительного вмешательства. Мозгу нужно время, чтобы смириться с утратой части связей, свыкнуться со своим новым положением.

Старший Техник виновато отошёл в сторону и одёрнул воротник своего халата, чтобы скрыть замешательство и стеснение.

– Да всё нормально, говорю же, – прохрипел я, после чего попытался взять себя в руки, встрепенулся, размял ладони и встал обратно рядом с Плотниковым.

– Ну, коли так… – Вергилий несколько успокоился и сел обратно в своё кресло.

– Так что там с этими… с привидениями? – нетерпеливо спросил меня Плотников, сверкая глазами.

Я безучастно посмотрел на сгорающего от любопытства Плотникова, потом поймал на себе взгляд Вергилия, вновь ставший холодным и отрешённым, и тяжело вздохнул, перебарывая в душе стойкое желание выбежать из кабинета и уйти туда, где я буду один, где мне дадут время поразмыслить, осознать пережитое и смириться со своей участью. С другой стороны, мне рьяно хотелось покончить со всем этим, сбросить с себя тяжкий груз предательства, это тяжкое бремя человека, которого все ненавидят и порицают. Поэтому с маленькой искоркой энтузиазма в общем пожарище пренебрежения я решил рассказать всё, что знал сам.

– Когда я зашёл на склад, – тихо начал я, моё горло всё ещё хрипело от сухости, – то сначала застал там только Кукольника и был точно уверен, что на складе больше никого нет.

– Прости, а почему ты был так уверен? – поинтересовался Плотников, но потом осёкся, увидев мой ненавидящий взгляд в ответ. – Всё‑всё, понял, п‑продолжай. Что дальше?

– Дальше он сообщил, что со мной хочет поговорить кто‑то, кого он представил как своего начальника или главного, не помню точно. Он сказал, что этот человек стоит за всем происходящим в Системе. После этого из темноты внезапно появился юноша, молодой такой, почти, как ты, Костя.

Плотников недовольно скривился.

– А почему он решил с тобой встретиться? Почему именно тебя решили представить своему главарю?

– Да не знаю я! – воскликнул я, потом повернулся к Вергилию и повторил снова: – Не знаю! Это же Кукольник, я сам не понимаю его игр и тайных замыслов. Возможно, он решил меня подставить, воспользовался моментом слабости.

– Так зачем ты один туда попёрся? – не выдержал Костя и выпалил главный вопрос, который его волновал всю дорогу до кабинета. – Почему не сообщил, не позвал на помощь?

– Этого я тоже не знаю, – ответил я и поник головой. – Может, хотел стать героем, доказать свою нужность, а может, эгоистично желал добиться чего‑то сам, ощутить вкус собственного величия и самолично узнать все секреты.

– Ладно, ладно… так что это был за юноша, опиши его?

– Сложно сказать, Костя. С виду он как мальчик с обложки дешёвых девчачьих журналов. Ну этих, ты знаешь… Где обычно показывают улыбающихся мужчин в престижных костюмах, что манят заблудшие женские души. Вот этот парень был таким же, с постоянной улыбкой, вечно всем довольный, эти розовые щёчки, накрахмаленная рубашка, брюки, ботинки, вся эта снисходительная стать офисного короля. Такие бывают разве что в этих самых журналах о красивой жизни в офисной неволе или в фильмах про бытие планктона. Он был словно искусственный, неживой, как красивая картонная реклама у входа в бизнес‑центр. Какой из него предводитель Кукловодов? Он скорее сам был похож на…

Я замолчал, обрывая свой монолог на полуслове, и задумался.

– На куклу? – осторожно предложил свою догадку Плотников.

– На куклу, да‑а, точно… – в сомнениях протянул я, поднимая глаза на старшего Техника. – Но самое странное – это когда он заговорил. Это даже сложно назвать разговором, он скорее вещал, понимаешь, Костя?

– Вещал? Что ты имеешь в виду? – Плотников поднял от удивления брови.

– Будто радио. Когда он заговорил, то из его уст донеслись не его слова, а словно чьи‑то чужие, частички чужих диалогов, жизней, вырванных из контекста. Он изрекал отдельные и малосвязанные фразы, менял тональность своего голоса, а то и вовсе пол. Он обращался ко мне то от лица взрослой женщины, то от какого‑то респектабельного мужчины. Это было очень странно и жутко.

– Хм, этот твой… призрак, он пытался спародировать этих людей? – Костя внезапно побледнел и облизнул высохшие губы.

– Нет же, – возмутился я. – Говорю тебе, он шевелил губами, но при этом изрекал не свои слова, он звучал совсем иными голосами, а лицо его при этом оставалось безучастным, неживым. Он продолжал источать всё тот же глупый наивный вид. Тьфу!

– И что же он тебе сказал чужими голосами?

– Эх, если бы я знал. Какую‑то бессвязную кучу слов, какофонию чужих жизней. Что‑то про сбежавших детей и горюющую мать. Разве я мог запомнить? В тот момент я был настолько потрясён увиденным, что мало осознавал, что лепечет этот сумасшедший.

Плотников снова загадочно хмыкнул, затем уставился в одну точку и о чём‑то задумался.

– А потом я в него выстрелил, – зачем‑то добавил я, разбавляя тягучие размышления Кости.

Плотников моментально вышел из ступора и даже подпрыгнул на месте.

– Ты что сделал? – старший Техник резко повысил голос и сделал шаг в мою сторону. – Ты убил его?

– Как сказать «убил»? Пытался, да. Я выстрелил ему прямо в голову, но это непонятное существо даже не дрогнуло, не сменилось в лице, только его цифровая оболочка слегка замерцала. Потом он как ни в чём не бывало вытащил пулю руками из своей черепушки и растёр её в пыль. Он просто посмеялся надо мной и всеми Стражами. Это было очень жутко. Вот как это можно объяснить?

Чем больше я рассказывал, тем ярче Плотников источал тревогу и беспокойство, он окончательно побелел, занервничал, начал переминаться с ноги на ногу и чаще уходить в себя. Он будто отрешался от мира, общался с кем‑то внутри себя, советовался, размышлял, а потом вновь возвращался в привычный мир. После слов о попытке отключения этого непонятного существа старший Техник задёргался и стал ходить кругами по комнате, что‑то вереща себе под нос:

– Частичное нейронное проникновение… ментальный синтез… переходящий механизм… да, да, прямая проекция, но как же оно…

До меня долетали только обрывки его отдельных фраз.

Вергилий всё это время не вмешивался в наш диалог, с любопытством наблюдая за происходящим со своего рабочего места, но сейчас обеспокоенный реакцией Плотникова он привстал с кресла и обратился к увлечённому своими мыслями старшему Технику.

– Плотников, что случилось? Ты что‑то понял? – с тревогой спросил Хранитель.

– Да‑да, прямая проекция, точно! – громко воскликнул Костя, поворачиваясь то к Вергилию, то ко мне. – Если Стил не врёт, то это очень похоже на прямую проекцию, но… это невозможно.

– Что за прямая проекция? Говори чётче! – требовательно попросил Вергилий.

Плотников прекратил бегать по комнате и на секунду завис, глядя в сторону Хранителя.

– Т‑тут вот какая штука. Все эти симптомы, так сказать, или скорее проявления очень похожи на так называемую прямую проекцию человеческого сознания в виртуальную систему. Если объяснить проще, то данную технологию связи человеческого мозга с центральным ядром пытались применять на ранних этапах проектирования нашей Системы. Я об этом читал как‑то давным‑давно, когда изучал теорию нейронных сетей и историю возникновения Системы. Так вот, изначально предпринимались попытки внедрить человека, а точнее его сознание, без глубокого проникновения в его мозг и без полного переподчинения всех его нейронных связей.

После этих слов Костя снова ушёл в себя и отключился от мира.

– Плотников, давай ещё точнее, – просил Вергилий.

– Иначе говоря, изначально тестировали подключение к Системе на простой основе, поверхностной, чтобы человек мог легко и просто входить и выходить из неё в любой момент. Это была как игра, виртуальная реальность, в которую можно ходить, как на работу, совершать простые вещи, играть в хорошую жизнь, а вечером возвращаться назад.

– Но Творцам‑основателям эта идея не понравилась, так? – спросил я, перебивая Костю.

– Дело даже не в этом, Стил. Изначально это была лишь идея, первая намётка, технология подключения к миру грёз. Ей не дали хода, к тому же эта технология несла много издержек и сложностей, в ней оставалось очень много недоработок. Я уж молчу про общее желание построить новый мир, изменить людей, переселить их полностью, избавить от кошмара настоящего. Поэтому от идеи простой прямой проекции части сознания было решено отказаться в пользу полного и глубокого подключения тела к Системе и поставить его на полное самообеспечение, чтобы больше не было нужды выходить наружу. При этом было использовано ядро Системы в качестве посредника, которое полностью поглощало все сигналы мозга, заменяло их уже обработанными и возвращало назад. Тем самым полностью заменяя существующую для нашего тела реальность.

– Плотников, мы все учились в школе Стражей и отлично это знаем. Объясни, как это связано с рассказом Стила? – настороженно спросил Вергилий.

– А в‑вот тут самое интересное. Из того, что я почерпнул о самых ранних попытках прямой проекции, я особенно запомнил о недостатках и побочных действиях, которые описывались особенно подробно. Человеческие образы, спроецированные только частью нашего мышления, были не больше, чем наши куклы, в этой реальности, мёртвые образы нас самих, одна только тень, осколок души, проникнувший за завесу реальности. Люди не жили в Системе, они лишь играли свои роли, и у них это получалось слишком отрешённо, неестественно, будто дитя играет в куклы, где всё натянуто и лицемерно. Но главная проблема оказалась в способности передать человеческую речь. Казалось бы, что проще? Но передать свои осмысленные действия, свою речь посредством мозговой активности оказалось невыполнимой задачей без полного проникновения в наше сознание. То, что мы говорим, – это сложная работа, разветвлённый механизм связных действий всего мозга. Вся обработка информации, составление осмысленных и связных ответов, по сути, результат этой всеобщей работы. При таком поверхностном подходе в прямой проекции, это оказалось невыполнимой задачей. Применялись даже попытки создать синтезатор речи, представлявший собой архив заранее записанных готовых фраз, которые соответствовали активности того или иного участка нейронной сети. При сканировании этих активных участков синтезатор подставлял готовые шаблоны. Но вы сами понимаете, общаться шаблонами у людей не очень получалось, да и выходила всё больше, как выразился Стил, какофония из разных фраз и кусков готовых предложений.

– Постой, – догадался Вергилий. – Ты хочешь сказать, что это привидение, которое видел Стил, похоже на эту самую прямую проекцию? Но как…

– Н‑не знаю, господин Хранитель, – пожал плечами Плотников. – Симптомы очень похожи, но это, как я сказал ранее, невозможно. Для этого им понадобилось бы подключиться к Системе извне.

Плотников осёкся, испугавшись своей догадки, а Вергилий вытаращил глаза, чередуя на своём лице все эмоции от удивления до тревоги и страха, после чего рухнул обратно в кресло.

– Извне? – внезапно охрипшим голосом спросил Хранитель.

Но старший Техник не успел ответить, как дверь в бывший кабинет Икарова с грохотом и бесцеремонно распахнулась, и в помещение ввалился злой и взъерошенный Харви. Он мельком бросил на меня ненавидящий взгляд и потом повернулся к Вергилию.

– Господин Хранитель, – взревел Харви. – Там этот… эта сволочь не желает с нами разговаривать, ни в какую, он требует вот этого предателя! – прокричал он и указал пальцем в нашу с Костей сторону.

– М‑меня? – пискнул Костя.

– Да не тебя, придурок, – зло гаркнул Харви. – А подельничка своего. Говорит, что общаться будет только с ним.

– Что, так и сказал: «Подельничка»? – укорительно и с интересом спросил Вергилий.

– Ну, это… нет, вроде. Просто сказал, что требует того Стража со склада, – промямлил Харви.

– Хм, ладно, – ответил Хранитель, потирая свой подбородок, а потом встал и вышел из‑за стола. – Стил, пойдёшь с нами!

– А как же… – растерялся Костя.

– А ты, Плотников, срочно напиши мне отчёт со всеми своими мыслями и идеями. Про проекции эти поподробнее и как можно скорее. Спать не отпущу, пока не закончишь, – отрезал Вергилий, направляясь к выходу из кабинета.

В последний раз заглянув в белёсое и испуганное лицо Кости, я ободряюще покивал ему и вышел из кабинета вслед за Харви и Хранителем. Мы в два счёта достигли дверей лифта и уже через минуту втроём поднимались на двадцать четвёртый этаж, где находилась комната для допросов. Всё это время я молча стоял позади Вергилия и за широкой спиной Харви, который всю дорогу до лифта оборачивался и как‑то не по‑доброму бросал мимолётные взгляды.

– Почему предатель всё ещё жив? – глубоким басом спросил Харви у Хранителя, каждый раз делая явный акцент на слово «предатель», прекрасно понимая, что я это слышу.

– Верховный Страж предпочитает не делать необдуманных и поспешных выводов в наше нелёгкое время, когда каждый, пусть даже плохой, Страж на счету. Стилу будет гарантировано место в Системе до вынесения вердикта самим Верховным Стражем.

Харви недовольно фыркнул на эти слова, снова на секунду обернулся, чтобы посмотреть на меня, и, встретив мой ненавидящий взгляд, злобно скривился в ухмылке.

– О‑ох уж эта политика… – протянул Харви.

Кабина лифта чуть заметно дёрнулась, и двери перед нами распахнулись.

– За мной! – скомандовал Вергилий, пулей вылетая наружу.

В несколько быстрых шагов мы оказались у боковой двери коридора, которая вела в уже знакомую мне комнату для проведения допросов. Вергилий остановился у входа и повернулся ко мне.

– Хочешь что‑то доказать, Стил? Это твой шанс, – довольно сухо произнёс Хранитель. – Узнай, кто он такой, чего хочет и кто был этот непонятный призрак рядом с ним. Узнай как можно больше, воспользуйся его странной заинтересованностью тобой. Никаких лишних вопросов и разговоров, делай всё по инструкции и помни: мы будем наблюдать за вашим диалогом из смотровой комнаты. Тебе всё понятно, Стил?

Забавно было наблюдать, как Хранитель на бегу меняет маски, как умело скрывает ото всех, кто он есть на самом деле, что чувствует и желает. Совсем недавно он раскрыл передо мной свою слабую сторону, показал свои пороки, эмоции, иначе говоря, всё то, что теперь вменяют мне как предательство наших идеалов. Но сейчас, рядом с Харви, он вновь включил свою старую роль холодного прямолинейного прагматичного лидера и руководителя. Будто и не было того эмоционального срыва и душераздирающего монолога у него в кабинете, словно две грани одного человека, как доктор Джекилл и мистер Хайд, они не знают друг о друге и предпочитают не замечать. Лишь изредка мы выпускаем на волю наших внутренних монстров, кого потом стыдливо пытаемся упрятать обратно. Но не мне судить Вергилия, когда сам давно запутался в своих бесчисленных Я, и уже забыл, что значит быть Стражем, но пока ещё не вспомнил, как быть человеком. Я метущийся дух между миром живых и мёртвых, я тянусь к свету, источая тьму, и сам же сгораю в этих стремлениях.

– Я понял, – тихо ответил я.

– Вот и отлично! Пошли!

Вергилий услужливо открыл нам дверь, и я вошёл внутрь, проследовал прямо по небольшому коридору и заглянул в допросную, пока в это время Хранитель с Харви прошмыгнули в соседнее помещение смотровой комнаты. Когда я вошёл в небольшую и хорошо освещённую комнату и вновь увидел этот стол с двумя стульями, то сразу вспомнил ту женщину Призрака, что сидела здесь, на том же самом месте, где сейчас находился Кукольник. Я вспомнил её заплаканное лицо и звук выстрела, который повис тяжким бременем средь стен этой комнаты, они будто снова источали его и давили на меня со всех сторон. Я почувствовал, как моё сердце бешено колотится при виде фигуры Кукольника, склонившегося над столом. Я боялся его? Но почему? Его руки прикованы к столу наручниками, а в соседней комнате сидит Хранитель. Возможно, именно сейчас я меньше всего хотел знать ответы, я боялся их. Мне казалось, что стоит ему только открыть рот, как из него полезут ядовитые змеи, жалящие меня в самые уязвлённые места. Он играл со мной, я знал это, но что бы я ни делал, всегда оставался в проигрыше. И вот сейчас мы снова идём на его поводу, его кукольный театр ещё не окончил свою мрачную пьесу.

Когда Кукольник услышал, как открылась дверь в комнату для допросов, он повернулся на звук и, увидев меня, довольно улыбнулся. Затем жестом указал на стул напротив, приглашая меня присоединиться к его увеселительным посиделкам. И, как я успел заметить, он не терял тут времени даром. Его левая бровь и подбородок были рассечены и продолжали кровоточить, а на поверхности стола перед ним образовались кроваво‑багровые следы его упрямства, которые явно намекали, каким образом он получил эти ранения. Харви никогда не умел элегантно вести допрос. Он, похоже, и слова такого не знал и был даже не человеком, а скорее карикатурой на него.

– Прошу, Стил, присаживайся, – словами повторил своё приглашение Кукольник. – Я рад, что ты ещё жив.

– Твоими‑то стараниями это действительно чудо, – пробубнил я, подходя к стулу напротив пленника и с размаху усаживаясь на него.

Я осторожно посмотрел на зеркальную стену, откуда за нами пристально наблюдали, сглотнул ком, внезапно застрявший в горле, и попытался вспомнить список вопросов, которые мне велел задать Вергилий. Кукольник проследил за направлением моего взгляда и грустно улыбнулся.

– Твои друзья были не о‑очень любезны, – протянул Кукольник. – Хотя ты тоже, помню, пытался меня убить…

– Почему я? – перебил я собеседника единственным вопросом, который меня волновал сейчас больше всего.

– Что? – растерянно перепросил Кукольник.

– Почему из всех Стражей ты решил подставить только меня? Чем я лучше других?

– Потому что ты уже мёртв, Стил, как и я, – спокойно ответил Кукольник, пытаясь всё так же оставаться дружелюбным, насколько это возможно в данной ситуации.

– Но я ещё жив!

– Это ненадолго. Для них… – Кукольник качнул головой в сторону зеркальной стены. – Для них и для Системы ты уже мёртв.

– Хватит! – я вспылил от всей той чуши, что он нёс, пытаясь запутать мне мозги. – Кто ты, и как тебя зовут?

– Разве Стражи не должны быть эмоционально нейтральными? Предыдущий меня хотя бы лупил с маниакальным хладнокровием.

– Кто был тот человек на складе? Почему я не смог его отключить? Отвечай! – не унимался я.

Кукольник лишь печально улыбнулся в ответ.

– Ты требовал меня? Ну? Чего же тогда молчишь? Я здесь, пришёл как верная собачонка… снова. Отвечай, кто ты?

Внезапно с лица Кукольника слетела улыбка, он помрачнел, напрягся и со зловещим прищуром посмотрел в мои глаза, потом пугающе медленно повернул голову к зеркальной стене.

– Вы хотите узнать, как меня зовут?! – почти по слогам прокричал Кукольник, чтобы все его хорошо услышали.

Затем он прикрыл глаза, напрягся, сжал сильнее кулаки, поднимая их над столом, насколько позволяли прикованные к столу наручники, и на миг замолчал.

– Меня зовут Сол!

Кукольник прокричал своё имя и одновременно с этими словами сильно ударил кулаками в стол. Раздался взрыв, будто в его руках разорвалась граната. Яркая вспышка, громкий хлопок – и ударной волной меня опрокинуло назад вместе со стулом. Зеркальная стена треснула, захрустела, и по её ровной поверхности заструилась хрупкая паутинка расколовшейся глади, всем своим видом грозившая осыпаться и окатить меня волной осколков. От непонятного взрыва стол перед нами превратился в щепки, а наручники на запястьях Кукольника разрушились, превратились в металлическую пыль и осыпались с его рук. Всё это случилось настолько быстро и неожиданно, что мне оставалось только смиренно наблюдать за его быстрыми движениями и как мир летит перед глазами, а мой затылок с радостью спешит на встречу с бетонным полом.

Перед тем как в моих глазах потемнело от удара головой, я успел увидеть, как Кукольник резко вскочил на ноги и поднял правую руку вперёд, будто удерживал перед собой невидимое оружие. Всего за долю секунды до того, как он завершил этот манёвр, воздух вокруг его ладони поплыл, потемнел от густого и смолянистого тумана, как из моих ночных кошмаров, и из этого маленького чёрного облака появился стандартный пистолет Стража. Раздался оглушительный выстрел, потом ещё один и снова. В таком маленьком помещении они больно били по ушам и расходились волнами по стенам. От нескольких мощных попаданий в повреждённую зеркальную стену она не выдержала и со звоном рухнула волной из мелких осколков, которые смертельным прибоем усыпали пол рядом со мной и подкатили к моему лицу. В этот самый момент я вскочил на ноги, подгоняемый вспыхнувшими рефлексами, но не успел сделать и шага, как Кукольник направил на меня ствол пистолета, останавливая от необдуманных действий, а затем снова перевёл его в сторону бывшей зеркальной стены, где теперь открылась тайная смотровая комната. В темноте её скрытых глубин я увидел Харви, Рона и Вергилия. От полной неожиданности поступка нашего пленника они отринули в стороны от сломанной перегородки и застыли в нерешительности. Такого исхода не могли предсказать даже они.

– Всем выйти в коридор! – громко скомандовал Сол, показывая стволом на выход.

Стражи не сдвинулись с места.

– Чего встали? Я сказал, пошли вон, иначе вашему дружку конец!

Показная дружелюбность и нарисованная улыбка исчезли с грустного лица Кукольника, теперь там остались только решительность и злоба, которые пугали намного больше, чем показное лицемерие. Он снова навёл на меня ствол пистолета, всем своим видом показывая серьёзность своих намерений, и Вергилий медленно, с неохотой потянулся к выходу из смотровой комнаты и дальше к главному коридору. Даже отряд «Харон», в сладких грёзах мечтавший о моей смерти и желавший видеть, как прострелят мою горячую голову, угрюмо поплёлся за Хранителем. Необъяснимый поступок Кукольника напугал всех зрителей его яркого представления независимо от ранга и смелости, никто не понимал, как он смог устроить этот взрыв, как освободился от пут и откуда достал оружие. Я ожидал, что Харви с присущей ему упёртостью носорога порвётся в бой в надежде успеть за время, пока Кукольник расстреливает мою несчастную тушку, вцепиться в горло новоявленного стрелка и свернуть ему шею. Но сейчас даже он не проронил ни слова. Этим балом правил новый король.

– Как ты это сделал? – спросил я в изумлении, осматривая куски развороченного стола с примесью осколков зеркала.

– Что сказать, Система любит меня, – Сол неожиданно сменил свой угрожающий тон на обычный и буднично мелодичный перелив из фраз и даже снова позволил себе небольшую улыбку, когда все Стражи покинули помещение. – Хотя скорее это я беру всё, что посчитаю нужным. Иди к выходу, Стил.

Он не прекращал держать меня на мушке и кивком указал на дверь. Я сделал несколько шагов в её направлении, но потом резко остановился и с недоумением уставился на Сола.

– Но зачем? Ответь мне, зачем ты позвал меня? Зачем весь этот спектакль, если ты мог избавиться от оков в любое время? – настоятельно задавал я вопросы.

– Затем, Стил, чтобы ты мог взглянуть в глаза своим мнимым друзьям и соратникам, чтобы узрел в них то, что видят все твои жертвы, когда ты заносишь над ними клинок. Ты помнишь себя в такие моменты? Помнишь, кем ты был на этом своеобразном эшафоте, что вы устроили всем неугодным? Всем, кто, по вашему мнению, отступил от ваших же собственных законов. Вы все холодные, расчётливые машины для убийства с ледяным пламенем в глазах и со святой верой в свою непогрешимую миссию. Я хочу, чтобы ты сам ощутил на себе этот маниакальный взгляд одержимого своей идеей человека, который не остановится ни перед чем.

– Прекрати! – резко ответил я. – Прекрати играть со мной, брось свои тщетные попытки вызвать во мне жалость к своим преступным отродьям. Посмотри, что ты сделал с этой комнатой! Ты думаешь, я буду слушать тебя после того, что ты устроил? Вы творите подобный хаос по всей Системе, сеете страх, смерть и разрушения, взращиваете в людях новые зёрна раздора.

Кукольник с грустью усмехнулся и покачал головой.

– Ты хоть слышишь себя, Стил? Ты ведь не такой, как они. Я видел это и знаю, о чём ты думаешь, оставаясь наедине с собой в своей крохотной квартире. Зачем ты пытаешься обмануть себя, отрицаешь свою суть, зачитывая эти устарелые мантры?

Знаете, что меня злило больше всего? Нет, не попытки Сола управлять моими мыслями и не попытки меня переубедить или вести неизвестную мне игру, а то, что порой в его словах я действительно находил что‑то правильное и логичное. Неприятно ощущать себя неправым: хочется ещё сильнее злиться и идти наперекор всему миру и даже самому себе.

– Ты ведь понимаешь, что тебе не дадут уйти отсюда живым? – зло спросил я, перебивая Кукольника.

– Как раз я хорошо это понимаю, а вот понимаешь ли ты? Что будет там, в коридоре, когда самый опасный и разыскиваемый Отступник во всей Системе будет прикрываться Стражем, твоей жизнью, чтобы спасти свою? Скажи мне, Стил, что будет тогда? Сколько стоит твоя жизнь в обмен на вашу идею? Ты даже не представляешь, кто я на самом деле. Просто поверь, мне не позволят скрыться любой ценой. Наверняка сейчас твои друзья обсуждают возможность уничтожить половину здания и похоронить десятки Стражей, лишь бы не выпустить меня наружу.

– Я не боюсь смерти и, если это поможет…

– Да‑да‑да, слышали, знаем, – перебил меня Сол. – Даже я не верю вашему петушиному гонору и слащавому пафосу. Тогда пойдём, и будь, что будет.

Сол снова указал пистолетом на дверь, после чего я послушно открыл её и вышел в короткий проход, соединяющий комнату для допросов и главный коридор этажа. Когда мы были уже у выхода, до меня донёсся рассерженный голос Хранителя.

– Вы кого сюда привели, придурки?!

– А мы‑то чего? – хором отвечали Стражи из отряда «Харон».

Но когда я вышел в коридор под прицелом пистолета, все разом замолчали и уставились на нас. Даже прибывшие на помощь Кира и Зет пребывали в растерянности от происходящего. Не знаю, что повлияло на этих грозных Стражей и бесстрашных воителей, которых годами учили самоконтролю, быть сильнее и умнее врага, находить тактики в суматохе боя и в общей творящейся неразберихе, но сейчас они выглядели кучкой озадаченных простаков, что столпились рядом с дверью с оружием наперевес, перекрывая собой коридор. Возможно, та внезапность, с которой Сол освободился от наручников, моментально перебросило незримые оковы на самих Стражей. То ли годами вымуштрованный до автоматизма мозг совсем потерялся, когда что‑то пошло не так, а Кукольник, смеясь, пренебрёг всеми законами Системы и достал пистолет из воздуха, не использовав для этого Консоль. А может, его имя повергло их в шок? Я не знал. Сейчас я мог думать только о том, что случится через минуту. Как долго остатки человечности ещё будут теплиться в их прагматичных сердцах, сколько глотков воздуха мне ещё позволят сделать прежде, чем сознание Стража отдаст приказ исполнить свой долг, защитить Систему от таких, как Сол… и таких, как я. Кукольник был в чём‑то прав, я прекрасно знал своих сослуживцев, да и, что там скрывать, я прекрасно знал самого себя. Наш долг перед Системой и перед людьми, что ждут от нас чудес, куда важнее жизни любого из нас и каждого в этой башне. Проходя школу Стражей, мы рождаемся заново, имея перед собой одну только цель – положить свою жизнь во имя счастья миллионов, и это большая честь погибнуть за эту мечту. Я понимал это и готов принять свою судьбу… но только не так.

Когда‑то давно, когда я был ещё другим человеком и в моих глазах горел юношеский огонь великих свершений, я много думал о том, каким образом я обрету покой, как смерть заберёт меня. Я представлял себе величественные картины своего героического будущего, где я с оружием в руках врываюсь в орды врагов и зубами вгрызаюсь в их отступнические горла, как тёплая кровь моих противников омывает мою ненасытную удаль. И тогда, в эти далёкие наивные годы, я не видел ничего плохого в том, чтобы умереть, мне даже хватало ума мечтать о том, как поскорее приблизить момент моего триумфа. Возможно, даже сейчас во мне ещё осталось то желание и смирение перед собственной мечтой, но в данный момент поруганный и осквернённый ужасной клеветой своих собратьев, стоящий под дулом пистолета главного врага Системы и смотрящий в глаза друзей, полные непонимания, я уже не готов встретить смерть. Только не так, только не сейчас. Надеюсь, Харви или Рон в общем замешательстве не найдут в себе силы сразу открыть огонь, как только Сол покажется из прохода следом за мной. Но вы только посмотрите на них! Почему никто не догадался занять позиции с обеих сторон от двери, ведущей в комнату для допроса, чтобы Кукольнику негде было спрятаться? Но нет же, они все столпились с одной стороны, будто желая мне смерти, мечтая растерзать наши тела огнём из множества орудий. Похоже, Сол тоже был немало удивлён такой растерянностью Стражей. Он выглянул из двери и мигом проскочил ко мне за спину, прикрываясь от взглядов собственных палачей и одного Хранителя. Всё это время Кукольник держал меня на прицеле и теперь изредка тыкал сталью в мою спину, напоминая обо всей серьёзности своих намерений.

– Сол давно мёртв, Отступник, – внезапно громко отчеканил в нашу сторону Хранитель. – Не прикрывайся его именем, тебе нас не запугать. Как тебя зовут на самом деле?

Я уже затылком ощущал натянутую улыбку Кукольника и его насмешливое придыхание при разговоре.

– Послушай, Белоснежка, – злобно ответил Сол. – Мне абсолютно по барабану, веришь ты мне или нет, зато я знаю, кто поверит. Так что передай своему принцу на вершине башни, что Сол вернулся и теперь у него есть армия! Эта цитадель падёт!

Тот момент настал, которого я ждал уже целую вечность, пока шёл из комнаты в центральный коридор. Палачи оправились от охватившего их ступора и заметно содрогнулись от громких слов Сола. Я видел, как вздымаются ввысь их руки, крепко сжимающие орудия казни, видел их ястребиные взгляды, хищно направленные на нас, и в них не осталось больше ничего человеческого, ничего живого и светлого. В их глазах погасли последние лучики ушедшей Мечты, там читались только смерть и механическое выполнение рутины на покрасневшем и пропитанным кровью эшафоте наших жизней. Именно это хотел показать мне Кукольник, чтобы я смог проникнуться этим страхом, что сам вселял в сердца людей.

За краткий миг перед моментом выстрела, когда в нашу сторону устремится с десяток персональных смертей, я почувствовал горячее дыхание Сола у себя за спиной.

– Найди Марию, – отчётливо прошептал он позади меня.

Но прежде чем я успел опомниться, Сол рванул в сторону из‑за моей спины, уводя внимание Стражей на себя, и устремился к противоположной стене коридора. Два быстрых шага, рывок прямо в стену – и вновь раздался громкий хлопок неизвестного взрывного устройства. Кусок стены перед Кукольником будто разворотило и вывернуло вовнутрь, ошмётки от слабой перегородки этажа разлетелись в разные стороны, а в воздух поднялась удушливая непроглядная взвесь. Я находился ближе всего к эпицентру взрыва, и меня откинуло в противоположную сторону, прибило к стене и обдало этим облаком из пыли. В последний момент я успел заметить, как Сол, словно не замечая устроенного им взрыва, нырнул в образовавшийся проём в стене и устремился вглубь здания. Сквозь пыльную завесу раздались выстрелы и отчаянная ругань моих бывших коллег, пули пролетали мимо меня, находя своё последнее пристанище где‑то дальше по коридору.

– Прекратить огонь! – раздался крик Хранителя и сдавленный кашель. – Стил? Стил?!

– Я здесь, – немного опасаясь своих недавних соратников, ответил я и сполз по стене, усаживаясь на пол.

И тут раздался новый взрыв, уже где‑то в глубине этого этажа. Похоже, Сол продолжал своё бегство, буквально пробивая себе путь непонятным взрывчатым веществом, природа которого оставалось неизвестной.

Я закашлялся от удушливой и надоедливой взвеси, повсеместно парившей в воздухе и постепенно оседающей на пол. При каждом вздохе частицы, недавно служившие частью стены, попадали в лёгкие, оставались во рту и носу, изрядно затрудняя дыхание. Но не успел я опомниться, как рядом со мной из толщи рукотворной пылевой бури показалась фигура Хранителя. Завидев меня, сидящего на полу и с запрокинутой на стену головой, он моментально подскочил ко мне.

– Стил, ты живой? – встревоженно спросил Вергилий.

Но я лишь безразлично повернул к нему голову, пытаясь успокоить звон в ушах.

Вергилий хотел сказать что‑то ещё, но ему помешал чип в запястье, он завибрировал, откликаясь на чей‑то зов. Хранитель провёл двумя пальцами по воздуху, открывая окно Консоли, и из оранжевого сияния рядом со мной зазвучал испуганный женский голос.

– Господин Хранитель, вы слышали? Вы… Взрыв в башне? Где‑то бабахнуло! – верещала Марина с первого этажа.

Но в этот момент раздался ещё один взрыв, уже где‑то в другом конце нашего этажа, он был глухой и раскатистый, я даже почувствовал, как подо мной слабо завибрировал бетонный пол.

– Ой, опять! – пищала Марина через консольную связь.

– Марина, не сейчас, не до вас, – грубо отрезал Хранитель. – Хотя объявите тревогу, никому не покидать своих кабинетов, центральный вход перекрыть, никого не выпускать, при попытке прорваться стрелять на…

– Что перекрыть, куда стрелять, на дворе ночь, никого, кроме вас, в башне нет, – причитала Марина, перебивая Вергилия и постепенно переходя в лёгкую истерику.

Величественная башня Стражей – поистине грандиозный памятник человеческой устремлённости. Она служила обителью для всех, кто двигал человечество вперёд, свет в ночи, призванный указывать путникам дорогу в обход множества смертоносных ловушек и бездонных ям. Башня Стражей воплотила всё великое, что есть в нашей Системе. Это непревзойдённый ум, труд сотен Техников, которые поддерживают жизнь и работоспособность каждой клеточки наших новых тел, иной Вселенной. Они волшебники, кудесники, кузнецы нашего общего счастья, ткачи мира, что плетут свои затейливые узоры этой нарисованной реальности, что мы выдумали сами. Благодаря им башня считалась неприступной и непоколебимой на протяжении веков. Сюда могли попасть только Стражи или сами Техники, где любой шаг будет отмечен, каждая дверь проверит вашу личность и уровень допуска. Поэтому ночью в здании почти никого не оставалось, но оно всё равно считалось настоящей крепостью, которую невозможно покорить, и не только благодаря уму наших Техников. Башня содержала ещё одну опору Системы, великую силу Стражей, её незримых защитников, умелых бойцов и отважных героев. Днём здесь собиралась целая армия, готовая встать неприступной стеной на пути любых злодеев, решивших посягнуть на нашу великую цель. Пусть эти юноши и не были могучими рыцарями в сверкающих доспехах, пускай всё их существование посвящено скучной рутине, но в час общей угрозы они сплотятся в единую силу, верную своим идеалам, и отдадут свои жизни во имя главной Мечты. А ночью постоянную вахту несла личная гвардия Верховного Стража, его лучшие воины, элита, каждый из которых стоит сотни бойцов. Но, несмотря на это, расчёт Кукольника оказался идеальным, его план сработал. Словно Троянский конь, он сдался Стражам под покровом ночи. Он прекрасно знал, что его оставят в живых, что сразу отведут туда, куда он так жаждал попасть, в самое сердце нашей башни, минуя всю защиту и множественные редуты, ставшие бесполезной мишурой перед простым замыслом Кукольника. Он выбрал время, когда в здании не останется Стражей, а Хранители будут настолько деморализованы внезапным и таким наглым вторжением, что не покинут своего поста у обители Верховного Стража, надеясь защитить своего господина. Тогда Сол останется один на один со своей желанной добычей. Осталось только понять, что ему нужно?

Тем временем пыль значительно осела, открывая перед нами вид раскуроченной стены и длинного канала, только что пробурённого убегающим Кукольником сквозь всё здание и преграды. Вергилий схватил меня за руку и с силой поставил на ноги.

– Кира, Зет, – обратился он к другим Стражам, недавно вышедшим из оцепенения. – Быстро на первый этаж к главному входу. Когда‑нибудь ему захочется покинуть здание, а выход только один.

– Чего мы стоим?! – грозно возмутился Харви. – За ним!

С этими словами Харви хотел рвануть в дыру в стене и начать преследовать Кукольника, но Вергилий схватил его за рукав.

– Стоять! – скомандовал Хранитель. – Очевидно, что всё это он спланировал заранее, ему что‑то нужно. Будем умнее, предупредим его действия. «Харон», направляйтесь к комнате выброса из Системы, возможно, это его цель, а я немедленно отправлюсь к Верховному Стражу и прикрою его на случай опасности.

– Зачем? Там и так два Хранителя!

Харви совсем обезумел от негодования. Переполненный бесстрашием он накричал на Вергилия, от чего тот немного растерялся, явно не ожидая подобной наглости.

– Это моя главная обязанность! – резко возразил Вергилий.

– Твоя главная обязанность – защищать Систему! – прошипел в ответ Харви.

Все замерли, внимательно наблюдая за натянутыми струнами отношений между командиром и его прямым подчинённым, перешедшим все допустимые границы. Не знаю, что нашло на Харви в тот момент. Возможно, горькая досада от утерянного заключённого, который посмел обдурить такого великого Стража. А может, он злился на Вергилия за то, что тот ненароком защищал меня, прикрывал от их гнева, от их метущихся в бессильной злобе душ. Второе мне казалось наиболее вероятным.

Вдалеке раздался новый гул взрыва, и частички разрушенной стены мелко завибрировали на полу, выбивая похоронный такт для нашей башни.

– Пока вы тут спорите, главный Отступник Системы уйдёт, – процедил сквозь зубы Рон, оттягивая другой рукав куртки Харви в противоположную сторону.

– Я отдал приказ, Страж, – угрожающе ответил Вергилий зазнавшемуся Харви, медленно кладя руку на рукоять меча, прикреплённую к поясу. – Если Отступник доберётся до комнаты выброса, вы будете отключены. Вам всё ясно? Тогда чего ждём? Выполняйте приказ, быстро!

Мой меч, подаренный когда‑то Вергилием, служивший мне верой и правдой и спасший мне жизнь не один раз, вновь вернулся к своему бывшему хозяину и теперь угрожает отнять эту жизнь. «Даже оружие не терпит предательства, – так однажды сказал мне Наставник. – Рано или поздно, но каждая нарушенная клятва вернётся обратно в порочное сердце и оружие, служившее делу предательства, станет первой дланью правосудия».

После грозных слов Хранителя Кира и Зет, недолго раздумывая, резво кинулись по направлению к лифту. Даже Харви, бросив последний ненавистный взгляд в нашу сторону, повернулся и пошёл вслед за ними, увлекаемый от греха подальше своим напарником Роном.

– А ты, Стил… – поворачиваясь ко мне, осторожно произнёс Вергилий.

Для многих должно быть удивительно видеть такую картину, когда бравые Стражи, неведающие страха, вместо того, чтобы броситься в погоню за своим противником, который методично и совершенно безнаказанно разносит нашу башню, стоят в нерешительности и ничего не могут сделать. Для многих, но не для меня. Весь наш мир соткан из правил и норм, из привычных картинок обыденной жизни. Мы бездумно листаем их по старой привычке, просматриваем свои жизни, как старое кино, вяло и без интереса. Мы всегда знаем, кто герой, а кто злодей, что нас ждёт за каждым поворотом сюжета и какой разговор последует через минуту. Всё наше существование настолько безобразно в своей очевидности, что мы абсолютно не готовы к неожиданностям. Особенно здесь, в Системе, где все привыкли следовать чётким правилам, где каждое действие прописано в коде, в высших законах нашего общества, которые невозможно нарушить. Так мы думали до недавнего времени. Я прекрасно понимал их состояние и не винил в этих глупых, совершенно детских поступках. Мы действительно всего лишь дети, которые теряются, попадая в новый мир с другими правилами, мы не готовы встречать рассвет в неизведанном и незнакомом месте. Нам хочется убежать назад, скрыться там, где всё так ясно и знакомо. Совсем недавно, в доме Анри и Вивьен, я всецело ощутил, что значит потеряться среди непонятных обстоятельств, на время забыться и потерять себя. Что значат Стражи в нашем мире, если стоит только выключить свет, и они превращаются в слепых безобидных котят, неспособных на простые действия? Но, в отличие от них, меня уже не так просто выбить из колеи, я был знаком с неизвестным. И пока они спорили, что делать дальше, меня всё больше опутывали последние слова Кукольника, мёртвой хваткой вгрызаясь в мой разум. Мария… кто такая Мария? Казалось, я уже забыл об обещании, однажды данном самому себе. «Найди Марию». Ну почему всегда так сложно, почему никто не может дать прямых ответов? Я ощущал, что непременно должен разгадать эту загадку, что за ней кроется что‑то необычайно важное как для меня самого, так и для всей Системы. Это мой последний шанс, я не должен его упустить.

Я поднял свой отрешённый взгляд на Хранителя.

– Я должен его остановить, – тихо, но уверенно продекламировал я.

– Что? Стил, нет!

Но мой разум уже поглотил хаос, я должен был задать Солу всего один вопрос, последний и единственный. Я рванул следом за ним через дыру в стене, вложил все оставшиеся силы и не обращал внимания на злые, но растерянные крики Вергилия где‑то позади. Его голос отдалялся, таял, сливался с неясным шумом в ушах. Я мчался через все помещения этого этажа, неумолимо преследуя Кукольника дорогой разрушения, что оставил он за собой, пролетев сквозь здание как ураган. Я проносился мимо разных служебных помещений, заброшенных комнат и лачуг, сквозь большой зал с отброшенными в стороны столами, размолотыми в труху и разбросанными осколками дерева по всему полу. В воздухе висела всё та же плотная завеса из бетонной пыли, запаха старой мебели и невыносимого груза забвения. Эти помещения редко использовали по прямому назначению, да и сам этаж казался давно покинутым, оставленным на потеху времени. Но сейчас невероятно глупое устремление застилало мои глаза не хуже бетонной пыли, и я мчался вслед за сбежавшим Отступником, возможно самым сильным и опасным за всю историю существования Системы.

Кто‑то скажет, что это чистое безумие, бессмысленный акт отваги или вовсе самонадеянной глупости и, возможно, окажется прав. Я прекрасно видел, на что способен этот Отступник, чувствовал его силу. Одним касанием руки он разрушал стены, проделывая в них огромные дыры, проносился по зданию, словно табун лошадей, размалывая всё на своём пути. Я видел, как он создал себе пистолет без использования Консоли, он мог уничтожить меня одним пальцем, расщепить на информационные атомы и развеять по всей башне Стражей. Да кто он такой? Система будто подчиняется его воле, склоняется под натиском необузданной силы. Я не ведал ответов, но водоворот последних событий вел меня вперёд, я бежал сквозь оставленные обломки стен, спотыкался и едва не падал, но продолжал преследовать могучую цель. Наконец, я пронёсся через последнюю дыру в стене и оказался на лестничной клетке, в одном из углов башни. Я так привык пользоваться лифтом, что и забыл о её существовании. Лестницы в этом здании были скорее данью реальности, чем важной необходимостью, поэтому проходы к ним всегда надёжно запирались и могли быть открыты только высшим техническим персоналом или Стражами выше третьего уровня. Вероятно, их создавали с целью дублировать функции лифта, на случай каких‑либо поломок или срочной эвакуации, но на моей памяти никогда такого не случалось. К тому же трудно представить, что в здании, полном Техниками, настоящими механиками целого города, могло произойти нечто подобное. Но Сол не мог воспользоваться лифтом, и поэтому его первой целью стала необходимость добраться до лестничного пролёта и умчаться по нему… но куда?

Я посмотрел вниз, на уходящий далеко в темноту спуск, а затем наверх. В этот момент под моими ногами снова задрожал пол, и до меня донёсся глухой звук очередной взорванной стены, где‑то намного выше моего положения. Ну конечно! Очевидно, что план Кукольника гораздо сложнее обычного демонстративного побега из главного обиталища Стражей. Он преследовал иную целью и сейчас направлялся именно к ней, а все важные узлы нашей башни располагались как раз на верхних этажах. Я рванул по ступенькам наверх, спотыкаясь и кашляя от удушливого осадка пыли, скопившегося в моих лёгких. С невероятным усилием я преодолел десяток этажей, пока не оказался у очередной пробитой стены на тридцать пятом этаже. Я торопился, как мог, и отчётливо понимал, что стоит Стражам первыми добраться до Сола, и я больше ничего не смогу узнать, а я не мог этого допустить. Только мне начало казаться, что все ответы были у меня в руках, я вновь ощутил, как они стали просачиваться сквозь пальцы и таять в пустоте. Преодолевая усталость и боль, я мчался вперёд, несмотря ни на что.

Тяжело дыша и задыхаясь, я ввалился в новообразованный проход в нашей башне. После взрыва около допросной, удушливой погони и десятиэтажного марафона по крутым ступеням сил почти не оставалось, ноги неприятно гудели и просились на любимый диван. Я прошёл через коридор и тёмную комнату, где всё ещё клубилось облако пыли, возвещая о том, что Отступник был здесь совсем недавно, а затем вошёл в последний разлом в стене, где дорога разрушений внезапно оборвалась. Я не знал, что это за этаж и для чего он предназначен, поэтому слабо представлял, что меня могло ждать за каждым поворотом. Я очутился в широком прямом и длинном коридоре, который тянулся через весь этаж и упирался в стеклянные стены самой башни. Здесь было темно и душно, а может, это пылало моё тело от невероятной концентрации физических усилий, нетерпения, злости и негодования. В дальнем конце этого коридора я заметил знакомую фигуру в плаще, человек стоял ко мне спиной и разглядывал город за окном, утопающий в лавинообразных потоках ливня, буйстве ярких всполохов и радостях ночной жизни. Вдруг после череды громких взрывов, криков и переживаний в башне наступила долгожданная тишина. Здесь были только я, Сол, длинный коридор, темнота, шелест дождя за окном и редкие всполохи молний, освещавшие нас и нарушавшие это забвение. Он ждал меня, безусловно, только меня одного. Это опять его чёртова игра! Я сделал несколько шагов ему навстречу и чуть не зашёлся кашлем.

– Ты посмотри на них, – тихо сказал Сол, не оборачиваясь, а затем положил ладонь на стеклянную стену перед собой. – Такие маленькие и такие беззаботные создания. Все их жизни не имеют смысла, они пусты и безнадёжны. Огни, огни, праздник, веселье… Страдания – это лишь продолжение жизни, а может, её неотъемлемая часть?

Он обернулся ко мне и рассмотрел приближающийся из темноты силуэт. В руках Кукольника уже не было оружия, а движения стали расслабленными.

– А что будет, если завтра рухнет весь мир? А, Стил? – риторически спросил Сол. – Я уверен, они этого даже не заметят!

Кукольник снова отвернулся к окну и посмотрел вниз, на маленькие серпантины дорог, уходящих вдаль от башни Стражей.

– Ты ошибся насчёт меня, Сол! Или как там тебя звать? – грозно сказал я, подходя всё ближе. – Тебе больше некуда бежать, не двигайся, скоро здесь будут Стражи.

– Ошибся? Почему? – спокойно спросил Сол, поворачиваясь ко мне.

Одновременно с этим новый разряд молнии пробежал по жестокому небу, освещая ставшую такой привычной грустную улыбку Кукольника.

– Все эти глупые игры не для меня! – ответил я и остановился в паре метров от Кукольника. – Я вижу тебя насквозь, знаю, что ты пытаешься настроить меня против своих же товарищей. Ты не заставишь меня предать службу Стражей, предать всех, кем я дорожу. Что бы ты о себе ни возомнил, ты не заставишь меня плясать под свою дудку! Слышишь?!

– Но ты уже здесь, ты пришёл, – с улыбкой ответил Сол. – Можешь сколько угодно обманывать себя, Стил, но ты уже не сможешь остановиться. Тот, кто хоть раз ступил на путь знаний, уже никогда не свернёт с этой дороги.

– Что ты несёшь, каких знаний? – возмутился я. – Всё кончено, Сол, ты не добился того, чего хотел, не достиг своей цели. Не сопротивляйся, для тебя же будет лучше.

Сол снова печально улыбнулся и покачал головой.

– Наивный, глупый мальчишка. Я уже добился всего, чего хотел.

– Но подожди, ты же… почему?

Я остановился на полуслове, услышав позади себя шум в разрушенном проходе, ведущему к лестничному пролёту, а потом до меня донёсся грозный окрик Вергилия.

– Стил! Отойди от него, немедленно! – Вергилий вышел из дыры в стене, держа наизготовку мой бывший меч.

Он не знал, как относиться к происходящему, и видел, что у Кукольника больше нет пистолета, поэтому осторожно продвигался в нашу сторону и медлил с принятием решения. И тут я опомнился.

– Кто такая Мария? Сол, кто она? – внезапно спросил я как можно тише.

Всё время, пока я преследовал Кукольника, на моём языке вертелся один и тот же вопрос, ради которого я бросился в пасть к этому льву, но, оказавшись с ним лицом к лицу, я, как всегда, растерялся. Моё замешательство грозило вновь упустить единственную возможность узнать… правду? Боже мой, что он со мной сделал? Ведь он был прав, я следую за ним словно кукла, ведомый только одним желанием – узнать что‑то, найти ответы. Постоянные поиски решений на нескончаемые загадки – это и есть его тонкие, незримые ниточки, за которые он дёргает, направляя меня. Но почему даже сейчас, понимая это, я продолжаю настырно следовать за ним по пути вопросов и ответов? Неужели именно в этом теперь заключается моя жизнь – в вечных поисках?

Сол раздражающе молчал, искушая своей надменной улыбкой, чем злил ещё сильнее. Он сделал шаг назад, ближе к стеклянной стене башни.

– Стой, где стоишь, мерзавец! – крикнул Вергилий. – Ещё шаг, и… Стил, я велел тебе отойти от него! Сейчас же!

– Сол, прошу, – настойчиво повторил я. – Кто такая Мария, и почему я должен её найти?

– Ответы ближе, чем ты думаешь. Они всегда были прямо под твоим носом, – тихо сказал Сол и посмотрел на закрытую дверь справа от себя, а потом снова улыбнулся и кивнул мне: – Ещё увидимся, Стил, ещё увидимся…

Сол сделал шаг ко мне навстречу, чем спровоцировал Вергилия, и тот, шаркнув ногой позади меня, бросился в нашу сторону, одновременно делая замах мечом. Но Сол напряг все мышцы, в последний раз посмотрел мне прямо в глаза и рванул в стеклянную стену, выставив вперёд руки.

Я отчаянно закричал и хотел схватить его за плечо, но было уже поздно.

Раздался звонкий взрыв передо мной, и Кукольник, окружённый облаком блестящих осколков, вылетел наружу и быстро устремился к земле. Тридцать пять этажей полёта, несколько секунд страха – и человек займёт место в вечности, не дождавшись нашей Мечты. Так будет с каждым, будь то пекарь из местного ресторана или продавец обувного магазина, или даже Страж самого высокого уровня. Все мы люди, и все подчиняемся единым законам, единому порядку вещей, который выше каждого из нас. Но только не Сол. Существо, способное создавать оружие по своему желанию, разрушать стены одним прикосновением ладони, оказалось выше простых банальностей человеческого мира. Тёмная фигура Кукольника пролетела тридцать пять этажей и рухнула на землю с таким грохотом, будто под ним взорвалась мощная бомба, а затем с не меньшей прытью выскочила из облака поднятой пыли и устремилась в темноту. Наверное, впору начать удивляться, не верить своим глазам или вовсе пойти жаловаться Технику на сбои в работе мозга, но только не мне и уже не сейчас. Мы стояли с Вергилием у разбитого окна и смотрели сквозь непроглядный ливень на то, как неизвестное существо, именующее себя Сол, умчалось прочь в нарушении всяких законов физики.

В наше с Вергилием задумчивое молчание, отягощённое пустыми взглядами в темноту, где скрылся самый опасный Отступник Системы, ворвался сигнал с чипа Хранителя. Он слабо, но настойчиво жужжал, привлекая внимание своего хозяина. Высший Страж безразлично провёл двумя пальцами перед собой, воздух слабо колыхнулся, сверкнул оранжевым сиянием, очерчивая квадрат, и выплюнул в мир окно Консоли. Шум стихии за окном прервал испуганный голос Киры, который внезапно ворвался к нам из возникшего свечения.

– Господин Хранитель, что случилось? Похоже, на улице что‑то взорвалось, разрешите покинуть центральный вход, чтобы проверить?

– Это Отступник, он… он прыгнул с восточной стороны башни, – неуверенно ответил Хранитель, выходя наконец из ступора и выключая свой меч.

– В смысле «прыгнул»? – растерялась Кира.

– Спрыгнул с тридцать пятого этажа и ушёл… убежал.

На той стороне двухсторонней связи возникло аналогичное замешательство, Кира некоторое время не находила, что ответить.

– Нам преследователь Отступника? – смущённо спросила она.

– Я думаю, это бессмысленно, – обречённо выдохнул Вергилий. – Стойте пока на месте, я позже с вами свяжусь.

Вергилий в первый раз столкнулся с чем‑то подобным, необъяснимым и жутким и явно пребывал в сильном недоумении. Наверное, впервые в жизни он так растерялся, потерял веру во всё, что знал, и никак не мог собраться с мыслями, понять, что делать дальше. Он метался глазами по темноте коридора, о чём‑то размышлял, прикидывал, пытался понять и осмыслить всё, что сейчас произошло. Но в эту минуту он уже не был похож на решительного и сильного Хранителя, скорее на потерянного ребёнка, обременённого великой властью и ответственностью.

Пока он размышлял, из разрушенной стены к нам вышел Харви и тут же устремился в нашу сторону.

– Где он? Где Отступник? – взревел он, быстро подходя к нам.

– Почему ты не на посту? Я же велел идти к комнате выброса из Системы! – встрепенулся Вергилий и грозно парировал его выпад.

– Где он?! – ещё громче и требовательнее повторил Харви, который уже был на пределе.

– Он скрылся, выпрыгнул в окно, а я повторю свой вопрос. Страж, почему вы нарушили прямой приказ?! Возвращайтесь на пост и ждите дальнейших указаний. – Хранитель перешёл на официальный, менторский тон, всем своим видом пытаясь внушить страх пренебрегающему субординацией Палачу.

– Что‑о?! – с вызовом протянул Харви.

А Хранитель в это время повернулся ко мне и бросил строгий взгляд.

– Стил, немедленно покинь башню, ты больше не Страж, и тебе тут не место. С тобой мы ещё поговорим позже.

– Это всё ты! – зло процедил Харви, указывая на меня пальцем. – Ты это сделал, маленький гадёныш, ты позволил ему уйти! Я уверен, что именно ты протащил оружие и взрывчатку к нему в допросную. Я всегда знал, что рано или поздно ты нас предашь, воткнёшь нож в спину, но меня никто не слушал.

Харви сжал кулаки и хотел даже угрожающе направиться ко мне, как путь ему преградил Хранитель, который вновь взялся за рукоять меча.

– Хватит нести чушь! Какое ещё оружие, какая взрывчатка, он всё время был у меня в кабинете, досмотрен и лишён всех привилегий, – прошипел ему в лицо Вергилий.

– Так, может, вы заодно?! – со злостью воскликнул Харви, вскидывая руки, и никак не мог успокоиться.

– Я сказал, пошёл вон, Страж, возвращайся на пост! – прикрикнул на него Вергилий, угрожающе снимая с пояса эфес меча и чуть отводя руку в сторону, а затем снова бросил на меня быстрый взгляд.

– Тебе тоже что‑то неясно, Стил? Вали домой и не высовывайся, пока не скажут!

Вергилий защищал меня, изо всех сил стараясь сохранить нейтралитет, по крайней мере, в глазах Харви, который окончательно поддался волне эмоций, и она уносила его всё дальше на запретную территорию, откуда уже не возвращаются. Я решил послушать совета Хранителя и не испытывать больше судьбу. Я прошёл мимо них по коридору под испепеляющим взглядом Харви и явственно ощущал в напряжённой атмосфере его страстное желание сжать руки вокруг моей шеи. Но прежде чем уйти, я бросил мимолётный взгляд на дверь, на которую так явно указывал Сол и куда всё это время вела его дорога от самого склада. На двери красовалась широкая табличка с надписью «Центральная Консоль Системы». Сол снова оказался прав: ответы на все вопросы всегда были прямо под моим носом.

* * *

Когда‑то давным‑давно, когда мир ещё не был похоронен под пеплом человеческой жестокости, когда не было войн и люди по глупости не разделялись на враждующие стороны, ведомые жадностью единиц, тогда все жили в единой общине. Там не было корысти, лицемерия и фальши, все жили и трудились сообща, помогая слабым и поддерживая отстающих, они вместе шли к общей мечте, где каждый отдельный человек ничего не значит без остальных. Худшим наказанием за проступок в те времена становилось изгнание из общины, когда виновник шёл сквозь строй своей бывшей семьи, под их пристальными и осуждающими взглядами, которые выжигали его изнутри ещё до того, как он успеет переступить порог своей деревни. Эта была дорога в один конец, верная погибель от голода, холода и одиночества, это медленное затухание искорки жизни, что однажды прервёт дикий зверь или сам изгнанник. Тогда человек ещё не до конца понимал, но уже интуитивно чувствовал, что без общества он никто. Оно взрастило его, воспитало, научило всему, что он знает и умеет, он обязан жизнью всем людям, перед кем провинился. Он часть этого общества, его продолжение и будущее, и вся его жизнь посвящена служению ему, ибо забота о своём роде, племени и семье есть забота о самом себе и будущем всех остальных. Это составляет основу его жизни, её течение; но стоит изгнать его из общего потока, оторвать от единственной цели, ради которой он жил, и человек зачахнет в страшных муках, что станет страшнее любой физической боли.

Я чувствовал это, когда покидал башню Стражей, ощущал разрастающуюся внутри себя пропасть, чёрную дыру, разверзнувшуюся в самом сердце. Если остановиться хотя бы на миг и задуматься о своём положении, о том, что я наделал, или о своём будущем, как это сделал Икаров, то следующим в петле могу оказаться я сам. Икаров… о боже, во всей этой кутерьме я уже успел забыть о своём старом друге, выбравшем для себя ужасный путь избавиться от боли утраты, от ощущения собственной бесполезности. Сколько времени прошло? Ведь это было сегодня? Кажется, прошла уже целая вечность, подумать только, а ведь этим вечером я стоял в его квартире и смотрел на этот памятник слабому духу. Столько всего случилось за эти несколько часов: встреча с Кукольником, допрос, череда его сумасшедших слов и странных событий, побег… Так давно всё это было, как же я устал. Спустя какое‑то время, когда адреналин в крови начал постепенно спадать, я почувствовал себя по‑настоящему несчастным. Меня терзал голод, я уже и забыл, когда ел в последний раз, а ещё ужасно тянуло спать. Даже не знаю, чего мне хотелось больше: упасть лицом в подушку и забыться на недельку‑другую от всего этого кошмара или набить молящий о милости желудок всякой гадостью из старых запасов в холодильнике. Но самое страшное было то, что вместе с отнятыми привилегиями Стража я потерял возможность пользоваться всеми дверями и услугами нашей… их башни. Лифты и даже двери теперь отказывались подчиняться моим командам. Вергилий, увлечённый перепалкой с зарвавшимся Стражем, вероятно, забыл, что я не мог покинуть башню без посторонней помощи. И когда я вернулся к лестнице, взглянул вниз на тридцать пять этажей в зияющую темноту, то подумал, что сигануть в окно следом за Отступником – не такая уж и плохая идея, одновременно покончить со всем этим сумасбродством раз и навсегда. Как же я от всего устал.

К счастью, вернувшись обратным путём через разрушенный тоннель, оставленный Кукольником, я наткнулся на группу Техников, внимательно изучающих последствия взрыва в камере допроса и первую, пробитую в стене дыру. Они помогли мне вызвать лифт и спуститься на первый этаж. К моему великому удовольствию, ни Марины, ни Киры там уже не оказалось. Почему‑то меньше всего мне сейчас хотелось встречаться именно с ними. Марине, скорее всего, повелели найти себе укрытие, или вовсе выставили её за дверь после начала всех этих крысиных бегов, а Кира, наверняка пренебрегая приказом, пошла исследовать место, куда спрыгнул Сол, и оставила Зета одного дежурить у двери. Да, это вполне на неё похоже. Сам Зет не выказал ко мне никакого интереса. Он, по обычаю, молчал, смотрел куда‑то в темноту и, насупившись, тяжело дышал в свою бороду, и, только когда я подошёл к выходу, он сделал шаг в сторону, выпуская меня наружу.

Оставшись без прав, друзей, прежней жизни и даже транспорта, на чём можно было доехать до дома, я вызвал себе такси. Пока ждал, хорошенько промокнул под сильным дождём, от которого не спасала даже хвалёная водонепроницаемая куртка, а капли всё время норовили залезть в любое оставленное для них место. Когда я, наконец, залез в подъехавший легковой автомобиль и назвал адрес своего дома, моментально отключился на заднем сидении.

Но главный сюрприз этой ночи ещё поджидал меня впереди, а череда несчастий продолжала терзать моё и так измученное тело. Когда я вытолкал свою отяжелевшую от усталости и невзгод тушу из машины, а затем с трудом поднял себя на четвёртый и этаж и с предвкушением скорой мягкой перины моего дивана провёл двумя пальцами по пластине рядом с дверью, то удар судьбы последовал незамедлительно. И, конечно же, мало мне быть всеми покинутым, с вырванным из груди сердцем Стража, так ещё только сейчас я вспомнил, что эту квартиру самолично выбрал, когда начал свою службу обществу. Она носила статус служебной и подчинялась только чипу Палачей. В копилку общих несчастий сегодня ночью я стал бездомным. Невероятное отчаяние сковало мои мысли с новой силой. Я всегда был готов вынести любые передряги, но сейчас переступил некий внутренний предел, за которым кончается человек по имени Стил и начинается кто‑то другой, кто не хочет так жить, не может больше терпеть этот мир и людей вокруг, кто готов стать пылью и развеяться над землёй. В бессильной злобе я ударил кулаком по двери, потом прислонился к ней спиной и уселся на пол. Впервые в жизни именно в этот момент мне захотелось как следует заплакать, стать кем‑то иным, простым человеком, встать и уйти в завесу из дождя. Но я не такой, я не могу остановиться перед порогом чего‑то важного и значимого в своей жизни, осталось сделать всего один шаг, протянуть руку и открыть последнюю дверь. Теперь только один человек сможет мне помочь, и он живёт не так далеко отсюда, нужно лишь сделать последнее усилие.

Макс жил на улице Свободы, находившейся в тридцати минутах ходьбы неспешным шагом. Я устал, меня неимоверно тянуло ко сну, но я всё равно вышел из своего дома и пошёл пешком по мокрой дороге под монотонный и раздражающий шум надоедливого ливня. Времени прошло достаточно много, и ночь постепенно катилась к своему завершению. Уже совсем скоро за чёрной завесой облаков зардеет новая заря и осветит промозглые улицы серым светом нового дня. Но я всё равно не стал вызывать такси, мне хотелось ощутить на себе холодные потоки дождя, как его карающие хлёсткие удары бьют по голове и льются за шиворот, обжигая льдом моё горячее сердце. Сейчас мне очень хотелось пожалеть себя, почувствовать себя несчастным, чтобы весь мир увидел дыру в моей душе и чтобы всех людей засосало в бездну моего отчаяния. Я знал, что всем вокруг безразличен, как и мои проблемы, что никто не узнает, что случилось, и никто не обратит внимания на одинокого мужчину, бредущего под дождём куда‑то вдаль. Но иногда этого достаточно, чтобы погрустить наедине с самим собой.

Погружаясь всё глубже в волны отчаяния, я не заметил, как быстро подошёл к невысокому серому зданию старой постройки, стоявшему здесь, по виду, с начала существования Системы. В нём было всего три этажа, но его квартиры славились необычайно высокими потолками, широтой души и щедрости строителей нового мира. Несмотря на общую ветхость, все те, у кого оставалось за душой чуть больше средств, чем на собственный прокорм, стремились заиметь себе скромное обиталище именно в таких домах. При должном ремонте и отделке такая квартира могла превратиться в настоящие королевские хоромы. Неприглядный снаружи, но красивый внутри… хм, в этом что‑то было, будто девиз местных жителей, настоящий гимн простолюдинов. Когда‑то давно мы достаточно тесно работали с взломщиком Максом, и я частенько заезжал за ним домой, чтобы отвезти в башню Стражей, поэтому путь к его дому я знал наизусть. Тем более в этом здании всего один подъезд, скромно ютившийся грязным пятном по самому центру, а квартира Макса располагалась на первом этаже, сразу же справа от входа. Когда‑то он даже шутил, что такое расположение позволит ему в случае опасности быстро покинуть свой дом и скрыться в переулке. Тогда мы посмеялись, но в каждой шутке, как известно, всего лишь доля шутки, и теперь я его понимал. Сегодня ты всеобщий любимец, а завтра враг номер один.

На улице ночь давно перевалила через середину, и мне не очень хотелось будить Макса, но выбора не было. Меня совсем не прельщала перспектива остаться на улице и где‑нибудь внезапно отключиться, упав лицом на тротуар. Я осторожно вошёл в подъезд, по старой привычке стараясь создавать как можно меньше шума, подошёл к нужной двери и огляделся. В подъезде было темно и тихо, лишь одинокая лампочка в углу площадки тихо потрескивала, покрытая толстым слоем пыли. Я понимал, что за квартирой взломщика, скорее всего, наблюдают, но что мне оставалось? Они сами лишили меня дома. Я собрался с духом и осторожно постучал в дверь, но никто не ответил. Может, Макса нет дома? Затем я постучал ещё сильнее, потом ещё и ещё.

Наконец с той стороны двери раздался сонный и немного охрипший голос:

– Стил? Это ты? Ты чего, совсем оборзел? Чего припёрся?

Дверь в квартиру была полностью металлической и без какого‑либо глазка на ней, но Макс всё равно смог разглядеть меня. Это означало лишь одно – у него настроена интеграция входной двери с Консолью. В последнее время это стало популярным решением у большинства жителей, желающих обезопасить себя и своё жилище. В любое время они могли посмотреть, кто находится за дверью. Я слышал, что существовали решения даже для извращенцев особого рода, когда дверь могла становиться полностью прозрачной со стороны квартиры, что создавало иллюзию полного её отсутствия. Человек мог стоять в квартире, смотреть гостю в лицо всего в метре от него и корчить рожи. Чего только люди ни придумают…

– Макс, открой дверь, мне нужна твоя помощь!

– Что «Макс»?! Всегда Макс, как что – сразу Макс! Убирайся прочь, Стил, ты сказал, что мы квиты! Ты теперь и домой ко мне будешь приходить по ночам? Совсем сдурел?

– Мне правда нужна твоя помощь, – тихо сказал я, затем опёрся рукой на дверь и уткнулся в неё лбом. – Мне больше некуда идти, открой дверь, прошу…

– Хватит придуриваться, Стил, ты сам можешь открыть эту дверь, прекращай разыгрывать этот спектакль.

– Не могу… я… я больше не Страж.

Я вновь осмотрел подъезд, чтобы убедиться, что никто не слышал моих слов. По ту сторону теперь уже непреодолимой преграды повисла растерянная тишина, и через минуту дверь немного приоткрылась, и в щель высунулось обескураженное лицо Макса, всё с теми же растрёпанными и причудливыми волосами красного цвета. Он схватил мою правую руку, грубо подтянул к себе и внимательно осмотрел моё запястье, где теперь отсутствовал привычный знак, так пугающий многих.

– Да ладно? Очуме‑еть! – протянул Макс, затем нырнул обратно в квартиру, оставляя дверь открытой.

Квартира у него была большая, просторная, а ещё очень чистая и аккуратная. Когда я впервые оказался здесь давным‑давно, то помню, как меня поразила его щепетильность во всём, небывалое внимание к деталям и стиль общей обстановки. Некоторые назвали бы его излишне педантичным и одержимым мелочами, но я старался избегать таких негативных оценок. Скорее это было некое стремление к порядку или здоровый перфекционизм, граничащий с гениальностью. У каждого предмета в комнате или объекта мебели имелось своё особое место и состояние души, любая вещица находилась именно там, где ей предписано быть самой Вселенной. По крайней мере, так говорил Макс, когда выстраивал стройные ряды своих хитроумных устройств на каждой полке, с соблюдением всех геометрических заповедей. Но, несмотря на это, во всей обстановке чувствовалась сладкая нотка спокойствия, утончённости, уверенности в себе и всеобщей гармонии. Сразу за входной дверью начинался огромный зал, утопающий в приятных кремовых тонах с опрятной отделкой стен, под ногами шуршал мягкий и тёплый пол, покрытый каким‑то коротким ворсом, а над головой светила хрустальная люстра с закрученными формами и линиями под старину. Ближе к центру комнаты располагался большой кожаный диван, необычно повёрнутый поперёк помещения и несколько глубоких кресел. У левой стены можно заметить небольшой стеллаж со всякой непонятной всячиной, а рядом с ним рабочий стол Макса со встроенной домашней Консолью, где он проводил всё своё рабочее и свободное время. Также на столе лежало множество различных устройств и приспособлений, назначение которых мне сложно было понять. Этот скромный список вещей – почти всё, что находилось в просторном зале. Остальные многочисленные, но мелкие элементы интерьера, будь то декоративные искусственные растения или непонятная мазня на стенах, что, по недоразумению, Макс называл картинами или даже громким словом «творчество», всё это призвано скрывать общую пустоту помещения и наполнять его осмысленностью. Иногда у них это даже получалось.

Помню, как в свой первый визит я поразился увиденному, ведь от словосочетания «квартира взломщика» я ожидал увидеть нечто иное: что‑то грязное, неухоженное, с остатками старого завтрака и терпким привкусом одиночества, а также с кучей непонятного хлама, заполняющего всё пространство. Да и неряшливый внешний вид Макса подпитывал эти иллюзии. Когда я рассказал ему об этом, то он надолго затаил на меня обиду и угостил порцией неприличных слов. Он был таким же странным, отрешённым от остального мира, как и его жилище. Всё это бунтарство, красные волосы, претенциозные интерьеры и общее чудачество – не более чем обычный эскапизм, попытка сбежать от опостылевшего мира, заявить о своём несогласии, идти наперекор нормам и обычаям. Такие, как он, стремятся скрыться внутри себя, спрятаться за эпатажной вывеской. Но что там, за ней? Такой же несчастный, как и все, обуреваемый бесконечным дождём, и кто не смог смириться с тем, что он видит вокруг. Много ли времени нужно, чтобы даже такой человек, как Макс, наконец, сломался и сдался перед лицом неизбежного? Надеюсь, что много.

В этой квартире было необычно всё: отделка, планировка, да и сам хозяин. Из центрального зала вело три двери. За одной располагался местный санузел, за другой – крохотная спальня Макса и за последней – кухня. Сейчас я стоял у входа и с нескрываемым желанием смотрел то на диван, то на дверь, ведущую на кухню, и не знал, куда двинуться в первую очередь. Макс при этом отошёл в центр комнаты и виновато переминался с ноги на ногу. На нём была надета только протёртая и выцветшая футболка и широкие трусы, в чём я его и вытащил из кровати.

– Я же тебе говорил, что эти твои делишки до добра не доведут? – ядовито усмехнулся Макс. – Завёл себе питомца, теперь расплачивайся. Ну? Зачем пришёл, говори давай!

– У тебя есть что поесть? Я голодный, как… – Я запнулся, ясно ощущая, что язык почти уже не ворочается.

– Чего?! – ошарашенно спросил Макс.

– Давай всё объясню утром, хорошо? Я… это, сделай что‑нибудь поесть, а я пока прилягу, не могу больше. Хорошо? – спросил я, пребывая уже одной ногой в бреду.

Не дождавшись ответа, я прошёл мимо ошарашенного взломщика к его манящему дивану. Макс ошалело уставился на меня, не понимая, что происходит, и от растерянности начал приглаживать свои растрёпанные волосы. А я в это время дошёл до дивана и рухнул в его объятия.

– Что‑нибудь, бутербродик там, например, – пробормотал я, закрывая глаза и моментально окунаясь в привычную дрёму без снов.

Я не знал, сколько времени провёл в забвении, в плену собственной пустоты, окутанный никогда не сдающейся Тьмой. Но когда мне удалось разлепить глаза, то в широкие окна уже проникал ровный серый свет пасмурного дня и тихий шум слабого дождя, наполняющий общую тишину этой комнаты. Я не сразу сообразил, где нахожусь, что случилось вчера и что происходит вокруг. Мой разум с неохотой очищался от всепоглощающей Тьмы и не спешил ввести меня в курс дела. Только пару минут спустя я заметил, что к запястью моей правой руки прикреплён какой‑то датчик, а на пальцах с контактами от Консоли надеты считывающие прищепки. Тонкие и гибкие провода от всей этой конструкции уходили прямиком в непонятное квадратное устройство, стоящее на рабочем столе Макса, где всё это время совершенно бесшумно восседал сам хозяин квартиры. Перед ним было открыто большое окно стационарной домашней Консоли и такая же призрачная клавиатура с ровным оранжевым сиянием. Макс быстро набирал на ней технические команды, неустанно наблюдая за многочисленной информацией на экране, и лишь изредка ёрзал на стуле.

– Ма‑а‑акс? Это чего такое? – спросил я, привставая с дивана.

Взломщик подпрыгнул на стуле от внезапности, выныривая из водоворота собственных мыслей. Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах ту самую искорку одержимости своей работой, предвкушения открытий и свершений, он был безудержно увлечён своим делом и горел от нетерпения узнать, что же там, за новой дверью непознанного.

– Я так и знал, так и знал, – быстро затараторил Макс, переводя взгляд то на меня, то на экран Консоли, а затем указал пальцем на непонятную таблицу перед собой. – Видишь? Вот здесь? Я был уверен, что они не станут переписывать твой чип, это слишком сложно для них. Все функции Стража всего лишь отсечены блокираторами, похожими на те, что я использую при извлечении чипов. Но это и понятно, ведь я позаимствовал наработки ваших Техников.

Макс довольно хихикнул, вскочил с кресла и подпрыгнул ко мне, чтобы снять с моей руки все датчики. Когда он был чем‑то увлечён, то быстро забывал все обиды, менялся в лице, а из его голоса исчезали грубые нотки и общий пренебрежительный тон. Для него это особый вид наркотика – возможность решать загадки, находить решения, чувствовать, как мир подчиняется его воле. Нет ничего приятнее для человека, чем искать и находить ответы, идти по пути познания, только тогда он начинает гореть ярче и светить всему миру. Макс пребывал в весёлом и приподнятом настроении, он витал в собственных мыслях, и сейчас я стал для него тем самым риторическим собеседником, придуманным другом, с кем он обычно ведёт беседы и сам себе даёт ответы в эти долгие вечера своей отшельнической жизни. Выглядел он ещё смешнее, чем сегодня ночью, когда я застал его сонным и злым. Он нацепил на себя длинные, до самых колен, шорты и цветастую футболку с изображением какого‑то древнего чёрно‑белого зверя из той эпохи, когда люди ещё не уничтожили свой собственный мир. По моим воспоминаниям, это была своеобразная птица, и вроде её называли «пингвин», не помню точно, но выглядела она очень забавно. Он, будто ребёнок, шлёпал босыми ногами по ковролину и увлечённо рассказывал «отцу» о своих новых открытиях, он в красках пытался объяснить вещи, о которых я ничего не знал, бегал по комнате, сворачивал провода от датчиков и активно жестикулировал. Да, Кира… все мы дети, когда не пытаемся играть во взрослых, когда не наводим на себя гримасу лицемерия и фальши, а просто радуемся жизни и наслаждаемся тем, что любим.

– Я хочу сказать, – продолжил Макс, – что у тебя только на время отсекли возможности Стража. Часть твоей интеграции с Системой заблокировано простыми механизмами, иначе говоря, всё довольно примитивно и банально. Но вернуть тебе статус Стража я не в силах. Точнее, я могу это сделать, для меня вообще нет ничего невозможного. Но такое подключение не пройдёт незамеченным, и уже через десяток минут во‑о‑он в ту дверь постучат твои бывшие коллеги и расщепят нас с тобой на атомы. Вот так. Поэтому извини, ничем помочь не смогу. А теперь ты узнал, что хотел, и можешь идти домой. Не заставляй ваших крыс, пристально следящих за моим домом, слишком нервничать.

– Я не могу уйти, у меня теперь нет дома, – с грустью и сожалением ответил я на выпад взломщика.

– Ах да, у тебя же служебная квартира, я и забыл. – Макс почесал в затылке и загадочно посмотрел в сторону окна. – Вот незадача. Зато у тебя есть личный питомец, вот он тебя и приютит. Всё, иди‑иди!

Парень беззлобно, но настырно продолжал выпроваживать меня за дверь. Я насупился и грозно посмотрел на него, не желая сходить с дивана.

– Мне нужна твоя помощь, Макс, мне больше не к кому обратиться.

– Но, Стил, я же сказал тебе, что не могу вернуть тебе статус Стража, если только посмертно. Чего непонятного?

– Да при чём тут это?! Что ты заладил? Я вообще не за этим пришёл. Я хотел спросить, что ты знаешь о Центральной Консоли?

– Чего‑чего? – Его лицо скривилось в странной гримасе удивления, он попятился и уселся в одно из кресел.

– Консоль, Центральная, в башне Стражей, ну? Ни за что не поверю, что ты о ней ничего не слышал.

– Слы‑ышал, конечно, – протянул он, бросая подозрительные взгляды, – только не понимаю, что ты хочешь узнать?

– Для начала хотя бы расскажи, для чего она нужна?

– Странный вопрос, Стил. Насколько я знаю, Центральная Консоль – это что‑то вроде главного банка знаний. Там содержится любая информация, когда‑либо проходившая и записанная в Системе. Там вся наша история, имена, биографии, все знания и достижения, слава и грехи отцов, даже финансовая, справочная и, вообще, любая информация. Неужели ты сам об этом не знал?

– Как‑то не приходилось сталкиваться по долгу службы, и даже в разговорах никогда не всплывало, – развёл я руками. – То есть это просто обычная Консоль с кучей информации?

– Нет, это не обычная Консоль, это врата в глубины Системы, во все тайны, что хранятся за её цифровыми стенами, в самых секретных чертогах центрального ядра. Эх, вот бы хоть глазком заглянуть за эту завесу, это ведь моя мечта, Стил. Я даже в одно время Техником хотел стать по этой причине. Иметь доступ к информации, это как владеть всем миром, понимаешь? Но, увы, оказалось, что там нужно иметь о‑го‑го какой высокий уровень допуска, чтобы хоть пальцем разрешили прикоснуться к этой Консоли. Знаю только, что Хранители имеют доступ к этой информации и высший эшелон Техников, а это те ещё выпендрёжники, которые мнят о себе невесть что только за то, что имеют доступ к ядру. Пфф, тоже мне, пусть попробуют чип наживую вытащить, а я посмотрю! Ой, что‑то меня не туда понесло, так что ты конкретно хотел узнать?

– Как думаешь, кроме Хранителей, кто‑то ещё имеет доступ к Центральной Консоли? Палачи, например?

– Да кто же их знает? Возможно. Только ты уже не Палач. У вас ведь как всё устроено – все Стражи могут пользоваться своей ограниченной информацией. Наверняка в твоей Консоли тоже был справочный отдел? Вот, считай, это частичка того общего банка знаний. Но особо важная или секретная информация доступна только с Центральной Консоли и только с высоким уровнем допуска.

– Получается, я не смогу получить доступ к Консоли без возврата статуса Стража?

Макс почесал в затылке, глядя куда‑то в сторону экрана, и нахмурился под тяжестью собственных мыслей.

– Может быть, и можно, – ответил он, протягивая каждое слово через скрипящий от напряга мозг. – Если пробросить мост через блокиратор и пустить по нему запрос доступа, то, возможно, мы сможем обойти систему идентификации, обмануть её, выдав правильный ответ, и без общей разблокировки статуса Стража. Тогда мы раскроем замок, даже не демонстрируя ключ в наших руках. Хм, это могло бы сработать, но я не понимаю, зачем тебе…

Тут Макса внезапно озарило очевидной догадкой, он подпрыгнул на месте, вскочил с кресла и уставился на меня.

– Т‑ты чего, Стил? Чего удумал? Сдурел? Пошёл вон, слышишь? Пошёл вон! Хватит с меня твоих «дружеских» просьб, под могилу подведёшь обоих!

Макс подскочил к дивану и начал настойчиво толкать меня в плечо, вынуждая встать.

– Пошёл вон из моей квартиры, провокатор несчастный! – испуганно верещал взломщик.

– Макс, мне очень надо, пойми, на тебя вся надежда. Ты же говорил, что у тебя была мечта заглянуть в этот банк знаний, так вот она – возможность!

– Подохнуть – эта возможность, – парировал Макс. – По твоей милости, между прочим!

– Но я же спас тебя уже один раз от смерти, помнишь?

– Хватит притыкать меня этим постоянно, ты же сказал, мы квиты? Тем более ты больше не Страж, ты никто, слышишь? Я вот сейчас как дам тебе по башке, и… и всё.

– Ха, по башке он мне даст. – Я постарался улыбнуться, чтобы немного сбить накал его эмоций. – Я потерял только немного власти, а не сил, я всё ещё могу сломать любую шею за пару секунд. Это я так шучу, не пугайся. Ты же понимаешь, что мы давно с тобой в одной лодке, повязаны до самого конца, а натворили мы с тобой уже немало. Мы же с тобой друзья, ведь так?

– Мы? Друзья? – Охая и вздыхая, Макс вернулся к креслу и рухнул в него как мешок с мукой, обхватив свою голову руками. – Убьют нас с тобой, «друг»… обязательно убьют. Один, всего один след, оставленный в системе, и нам обоим конец. Вот такой ты мне друг, Друг!

– Ты лучший взломщик, которого я когда‑либо встречал, Макс. Я уверен, что ты справишься с любыми трудностями. Прошу, мне нужно получить доступ к Центральной Консоли.

– Лесть тебе не поможет, Стил, – пробормотал он тихо и отрешённо, словно осознавая, что его участь уже предрешена.

Взломщик сидел в кресле с отпечатком вселенской трагедии на лице и иногда громко вздыхал, о чём‑то усиленно размышляя. Он цеплялся за свои красные локоны, будто собирался выдрать огромный клок, а его правая нога нервно отстукивала на полу задорный ритм.

– Ма‑а‑акс? – с нетерпением позвал я.

– Возможно, в этом нет ничего предосудительного. В конце концов, это всё ещё твоя башня, и окончательно тебя не лишали звания Стража. Хорошо, какой у тебя план? – сдавшись, пролепетал он, не поднимая головы.

– Что? План?

Макс взглянул со жгучей ненавистью в глазах, и мне показалось, что сейчас в мою сторону полетит что‑то очень тяжёлое.

– Понятно, весь твой план закончился на том, чтобы прийти ко мне, а дальше, как всегда: «Макс, милый друг, выручай». Какой же ты, Стил… ай ладно, мне нужно время подумать.

– Спасибо, я тебе очень благодарен, – с воодушевлением воскликнул я и вскочил с дивана. – Ты думай пока, а я пойду по утренним делам, где у тебя тут туалет и, самое главное, холодильник? А то я скоро твой диван начну грызть от голода.

Посетив главные достопримечательности любого дома, я с облегчением и предвкушением большого гурманского торжества направился на кухню к большому белому холодильнику. Он уже пугливо прятался от меня в самом углу просторной кухни, со страхом ожидая мои завидущие глаза и загребущие руки. Когда я открыл дверцу холодильника, то застыл в изумлении, сверху донизу он оказался набит всевозможными яствами: как быстрого приготовления, так и замороженными полуфабрикатами. Под стеклянными крышками стояли тарелки с различными экзотическими блюдами, салатами и мясной нарезкой. Как будто Макс ограбил половину ресторанов города. А может, и правда ограбил?

– Вот ты свинья, Макс, слов не подобрать! – крикнул я в комнату. – У самого холодильник ломится от съестного, набору которого позавидует любой ресторан, а моему «питомцу» тогда пельмени принёс.

Но пока я разглядывал содержимое своего нового металлического друга, Макс незаметно подошёл сзади и дотронулся до моего плеча.

– Стил? – позвал он скромно. – Примерь это.

Я обернулся и увидел, что взломщик протягивает мне на ладони небольшой предмет, похожий на затычку для уха. Я помню, как‑то раз хотел купить такие, когда неизвестный умник по соседству принялся каждую ночь включать громкую музыку, но, к счастью, тогда хватило простой просьбы не шуметь и «случайной» демонстрации отличительного знака Стража.

– Что это? – с недоверием спросил я. – Зачем оно мне?

– Вставь в ухо, – настойчиво попросил парень и снова протянул мне ладонь.

Я взял двумя пальцами эту затычку телесного цвета и осторожно поместил её в ушной канал.

– А теперь поставь вот это, – сказал Макс и протянул мне информационный куб.

Я вспомнил его последнее изобретение, поставленное с помощь такого же куба, и меня немного передёрнуло. Я боязливо протянул два пальца, но всё же послушно провёл ими по контактной пластине на боку кубика и затем установил неизвестную мне программу. Когда на открывшемся окне Консоли пробежала информация об установке и появилась надпись: «Проверка», то в моём ухе раздался такой пронзительный высокочастотный визг, что я схватился за голову и громко вскрикнул:

– А‑а‑а, Макс, что за чёрт? Я же оглохну! Зачем это?

– Ну, ты же должен знать, что всё работает? – нарочито громко ответил он и при этом как‑то подозрительно и мстительно улыбнулся. – Знакомься, моё новое изобретение, я назвал его «Свободная рука» или «Безрукий телефонист», я ещё не решил, что будет звучать глупее. Теперь мы можем незаметно общаться с тобой через Консоль, не привлекая внимания. Если раньше тебе приходилось включать видеосвязь или создавать себе телефонную трубку, то теперь в меню ответа на звонок будет третий пункт под названием «Ухофон». Да, как я и сказал, название я ещё не выбрал. В общем и целом, голос тебе будет идти прямо в ухо без лишних свидетелей. Вот так. Я смогу координировать наши действия.

– Это гениально, Макс! Почему ты не рассказал об этом изобретении Техникам?

– Да брось, Стил, кому это нужно в нашем консервативном обществе? Они привыкли искать правды лишь в прошлом и с опаской смотрят на будущее. Скажу больше, я мог бы вовсе обойтись без этой глупой затычки, я об этом думал. Можно в сам чип внедрить возможность перехвата звуковых сигналов от Системы, направляемых в твой мозг для симуляции слуха, и наложить на него звук от переговорника твоей Консоли. Тогда голос звонящего будет сразу звучать у тебя в голове. Гениально, правда? Вот это, я понимаю, прорыв, но, к сожалению, за такие игры с разумом меня сразу подвесят ваши ястребы на ближайшем столбе. Поэтому пока так, через глупые устройства.

– Всё равно, это действительно гениально! – воскликнул я, поправляя пальцем затычку, чтобы она не давила на ухо.

– Так что объедай меня быстрее и собирайся, поедешь в башню. Только для начала надо установить тебе небольшую программу для проброса моста к твоим способностям Стража…

– Подожди, как это, собирайся? Уже? Сейчас? Я думал, что такие дела проворачивают ночью? – испуганно перебил я Макса.

Тот посмотрел на меня, как на несмышлёное дитя.

– А что не так, Стил?

– Ты что, там сейчас переполох страшный, ночью было совершено нападение на башню. К тому же меня выгнали, помнишь?

Я запнулся на полуслове, осознавая, что рассказал Максу то, о чём следовало молчать. Подобные инциденты зачастую становились секретом даже для остальных Стражей. Но, с другой стороны, я и так собирался вломиться в свой бывший чертог всевластия, тогда зачем что‑то скрывать? Тем более Макс почему‑то не придал эти словам особого значения.

– Кто знает, что тебя исключили из Стражей? – спокойно спросил он.

– Хранитель знает, Палачи другие знают, некоторые Техники и, возможно, наш регистратор на входе, – перечислял я, задрав глаза к потолку.

– Иначе говоря, никто не знает, – поправил Макс и, заметив недоумение на моём лице, продолжил: – Поэтому разгар рабочего дня – самое идеальное время для проникновения. Все твои бывшие коллеги сейчас находятся в патруле, а среди оставшихся почти никто не знает о твоём исключении. Войдёшь, затеряешься в хаосе рабочих будней.

– А как же я буду открывать замки и двери?

– Замки я беру на себя, не волнуйся. Итак, наш план будет такой…

* * *

Есть такое мелкое неприятное чувство, когда собираешься нагадить в своём собственном доме, пусть и бывшем, но всё же ставшим таким родным. Ощущаю себя маленьким котёнком, скрытно ползущим в ближайший угол, чтобы справить свою нужду, при этом весь напряжённый, взъерошенный, с прижатыми от страха ушами. Я понимаю цену своего поступка и осознаю возможные последствия, но не могу остановиться. Всё моё естество несёт меня вперёд по пути мелкой пакости, и нет уже дороги назад. Я же просто хочу знать правду, что в этом такого? Всего одним глазком я загляну в базу знаний и уйду, никому от этого не будет плохо, я не совершаю предательства. Я всё ещё Страж, пусть и без титула, и обязан знать всё о Системе, которую поклялся защищать, какие бы гадкие секреты она ни хранила в своём потаённом чреве.

Именно этим я успокаивал себя, пока водитель такси вёз меня в центр города к башне Стражей. Водитель то и дело пытался завести разговор на различные темы, но я не отвечал ему взаимностью, а только смотрел в одну точку на крыше автомобиля и слушал, как слабый дневной дождь барабанит над моей головой. Похоже, он что‑то шепчет мне, он знает мои секреты и просит остановиться. Спустя некоторое время таксист бросил безуспешные попытки навязать мне невероятно «интересный» разговор о своих семейных проблемах, и остаток пути мы доехали в гробовой тишине. Он явно остался недоволен своим несговорчивым пассажиром, впрочем, в последнее время внушать недовольство и разочаровывать людей стало моей второй натурой. Вскоре мы оказались у самых дверей башни Стражей. Не вылезая из автомобиля, я посмотрел по сторонам, в страхе выискивая знакомые лица, но, к моему удивлению и большой радости, сегодня днём оказалось довольно безлюдно. К тому же на стоянке рядом с башней почти не осталось служебных машин, все Стражи давно разъехались по своим делам. Собравшись с духом, я расплатился с таксистом, вышел на улицу и сразу же набрал номер Макса. Одному мне было очень неуютно. Всё‑таки даже мелкая пакость вызывает у человека совести невыносимые душевные терзания, хотя есть вероятность, что я всего лишь боялся оказаться на эшафоте из‑за своего неуёмного любопытства.

– Ты на месте? – раздался сухой голос Макса в моём ухе.

– Думаешь, у нас получится? – пытаясь успокоить себя, спросил я дрожащим голосом.

– Я надеюсь. Сейчас всё зависит только от тебя. Моя работа небольшая.

– Как считаешь, я найду в Центральной Консоли необходимые ответы?

– Я не знаю, что ты ищешь, Стил, и, честно говоря, не желаю знать. Но если это что‑то вообще существует в Системе, то центральная база знаний – это единственное место, где ты точно найдёшь нужную тебе информацию. Так что давай, меньше слов – больше дела! Я тут не языком трепаться с тобой сижу.

– Ладно. – Я с тревогой выдохнул и направился к входу в здание. – Но что мне сказать Марине, нашему регистратору?

– Мы это с тобой уже обсуждали, успокойся, наконец, веди себя естественно. – Макс всё ещё был раздражён и явно не в восторге от всей этой затеи, куда я его втянул. – Соври что‑нибудь, придумай сам? Ты что, врать не умеешь?

– Я не люблю этого делать, – пробубнил я в ответ, останавливаясь у центрального входа.

– Ага‑ага, я заметил, да вся твоя жизнь в последнее время – одна большая ложь.

– Вся моя жизнь – сплошная ложь… – прошептал я больше для самого себя и сделал шаг вперёд.

Главная дверь в башне Стражей с шипением отворилась и с радостью пропустила своего бывшего сотрудника, кого она встречала почти каждый день и по кому, кажется, уже успела соскучиться. Моё сердце начало бешено колотиться, угрожая выпрыгнуть из груди, а всё тело обдало жаром. На прямых ногах и с остекленевшим взглядом я зашёл внутрь и направился к стойке. Марина при этом продолжала усердно заниматься своими делами, склонившись над рабочим столом, и всё ещё не замечала меня. «Будь проще, расслабься, иди налегке», – повторял я сам себе, пытаясь унять мандраж, охвативший всё моё тело. Ещё и затычка‑телефон Макса постоянно пыталась выпасть из моего уха, и приходилось её поправлять, что не добавляло уверенности в своих действиях.

– Твоя затычка постоянно вылетает при ходьбе, не мог сделать размер побольше? – тихо и раздражённо прошипел я.

– Больше? – удивился Макс. – Ты там чего, на ушах ходишь, что ли? Встань на ноги, и не будет вылетать. Нормальный у неё размер, стандартный, тем более она расширяется в ушном канале, всё нормально должно быть. Не надо было растить уши, как у слона.

Мне хотелось ответить что‑нибудь грубое на фамильярности Макса, но, похоже, Марина всё же услышала моё шипение и оторвала свой взгляд от стола, после чего её глаза округлились, когда она увидела моё лицо.

– Стил? – удивилась она. – Ты чего здесь делаешь? Что‑то случилось?

– Привет, Марин! Как дела в башне? – спросил я, неуклюже подходя к ней и облокачиваясь на высокую стойку.

Я старался выглядеть как можно спокойнее и увереннее, но всё получалось строго наоборот, и Марина наверняка заметила мою нервозность.

– Ой. – Она театрально охнула и приложила руку к груди, – тут такое творилось, ты даже не представляешь! Все что‑то бегают, суетятся, всех Стражей на уши подняли. Техники снуют туда‑сюда целый день, голова от них кругом уже с утра. А вчера? Вчера вы такое натворили. Взрывы… один, второй, третий, у меня стол ходуном ходил, я так испугалась! Ты знаешь, как я испугалась? Я тут же звонить, а Хранитель ничего не говорит, а я не знаю, что и думать, куда прятаться, бежать…

Марина тараторила, как заведённая, и потеряла всякую связь с реальностью, с головой уходя в водоворот своих воспоминаний и переживаний. Я уже успел пожалеть, что завёл с ней этот разговор.

– Хранитель выгнал меня вчера домой, – не унималась Марина. – Никто ничего говорит, сплошное безумие! Что случилось, Стил? Конец света? Я не знаю, что и думать, ох! Да ещё вся эта история с тобой… – Тут она осеклась и смущённо посмотрела на меня. – Извини, Стил, я не хотела поднимать эту тему.

– Да ничего, Марин, не переживай, всё нормально, – улыбнулся я в ответ.

– Я тут такого наслушалась о тебе, это правда? Хотя нет, не отвечай, не хочу даже знать. Рон рассказывал мне всякие гадости. Мне так жаль, Стил. Ты лучший Страж, которого я только знала, а я знаю всех.

– Не верь всему, что говорят злые языки, всё гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Я снова улыбнулся, но в этот раз вышло очень печально и искренне. Марина даже смущённо отвела взгляд в сторону.

В этот момент миниатюрный динамик в моём ухе слабо щёлкнул, и в моей голове снова зазвучал голос Макса. Я ещё не до конца привык к этой новомодной придумке и каждый раз неприятно вздрагивал. Мне всё время хотелось обернуться, чтобы посмотреть в глаза неожиданному собеседнику, посмевшему так близко подойти ко мне со спины.

– Завязывай трепаться, Дон Жуан! Чем дольше мы здесь находимся, тем больше вероятность попасться на крючок, – раздражённо прошипел мне на ухо Макс.

– Марин, тут вот какое деликатное дело, я вообще пришёл, чтобы повидаться с Вер… с Хранителем. Мне нужно ему кое‑что рассказать о вчерашнем происшествии, это очень важно, – сказал я, пытаясь показать всем своим видом, как мне неловко.

– Конечно‑конечно, – запричитала Марина. – Я сейчас сообщу Хранителю, что ты пришёл.

– Нет‑нет, ты что, не нужно! – чуть было не закричал я, размахивая перед собой руками. – Я же говорю, очень деликатное дело. Тем более ты сама знаешь, что со мной приключилось, Хранитель не желает меня больше видеть и прикажет меня не пускать. А мне очень надо его увидеть, понимаешь? Может, просто пропустишь меня, и тогда он уже не сможет отвертеться от разговора, а?

Марина посмурнела, насупилась и наклонилась поближе ко мне.

– И как я это потом объясню? – спросила она и состроила таинственный прищур.

– А тебе не нужно ничего объяснять, – радостно ответил я. – Ты же сама сказала, что слышала обо мне только слухи. Я пришёл к Хранителю, ты меня пропустила, только и всего. Ты ничего не знаешь про его негодование и запрет, да и не могла знать, вот и всё.

– Ну не зна‑аю, Стил, тут сейчас такой переполох, Стражи на ушах ходят, – протянула Марина.

Макс, услышав фразу про уши, весело хрюкнул в моей голове.

– Ладно, иди, только не впутывай меня ни во что, мне сейчас и так нелегко.

– Спасибо, ты чудо! – радостно воскликнул я.

– Ой, Стил, не нужно лести, я уже и так тебя пропустила, – Марина расплылась в довольной ухмылке.

Я на радостях, что всё так легко и непринуждённо получилось, сорвался с места, подошёл к лифту и замер около него, занеся в привычном жесте два пальца перед пластиной справа от дверей. Марина, увидев моё замешательство, привстала из‑за стойки.

– Тебе помочь? – ехидно спросила она.

– Да, спасибо, я… я ещё не привык к своему новому положению, когда всё в одночасье в твоём доме стало чужим. Неприятно по возвращении домой обнаружить, что жена сменила замки, – грустно ответил я.

Марина понимающе кивнула в ответ, вышла из‑за стола, подошла ко мне и вызвала лифт.

– Ничего, Стил, всё ещё образуется, – тихо сказала она.

– Безусловно, – произнёс я на выдохе и вошёл в отворившиеся двери лифта, после чего Марина нажала за меня на пятый этаж, где находился бывший кабинет Икарова, и проводила прощальной улыбкой.

– Молодец, – раздался в ухе голос Макса. – Ты обманул привратника, осталось дело за малым, пройти девять кругом ада.

– Тридцать пять кругов, если быть точнее, – поправил я, оглядывая кабину лифта, будто искал в ней кого‑то невидимого, кто приютился в углу и подслушивал мой разговор.

Но тут лифт очень легко и плавно дёрнулся, останавливаясь на пятом этаже, и створки его дверей доброжелательно уползли в разные стороны, представляя моему взору длинный и светлый коридор, устланный багровой ковровой дорожкой. По его бокам расположилось множество кабинетов Ищеек, а в самом конце этого ворсистого пути зияла дверь в бывший кабинет Икарова, нагло оккупированный нынче Хранителем. Его вход, словно стервятник, смотрел на меня с другого конца коридора, заглядывал в самые потаённые и извилистые уголки души, вытаскивая оттуда подавленные позывы к совести, чести и долгу. Дверь грозилась в любой момент распахнуться и исторгнуть из себя разгневанного Вергилия, который всего за несколько секунд промчится тенью сквозь частокол местных обиталищ Ищеек и настигнет меня в этом лифте, сожмёт моё горло в железный хват и раздавит его, как гнилой арбуз. Ох, о чём я только думаю?! Мне нужно срочно выбираться отсюда, пока меня никто не заметил.

– Макс, ты меня слышишь? – почти переходя на шёпот, спросил я.

– Что, тебя уже пытают? – усмехнулся мой внутренний собеседник.

– Не до шуток сейчас, мне нужен тридцать пятый этаж, действуй! – приказал я и приложил два пальца к кнопке нужного этажа.

Но, как и ожидалось, реакции не последовало.

– Держи палец на кнопке, Стил, и не смей убирать руку, иначе всё придётся начинать сначала. Пока ты воздействуешь на контактную пластину, она будет постоянно сканировать твой чип, ожидая получить от него соответствующий ответ. В этот момент между вами устанавливается прямая связь. Я могу перехватить запрос, перенаправить его в обход заблокированного сектора в твоей Консоли и подписать нужным уровнем доступа.

– Меньше слов – больше дела, – прошипел я себе под нос, раз за разом выглядывая в коридор с толикой надежды, что ещё никто не вышел из своих кабинетов и не заметил лифт, застрявший на пятом этаже.

Время тянулось очень медленно, превращая каждую секунду в эхо вечности и сливаясь в безграничный поток тревоги и страха. Сколько я уже нахожусь в этом в лифте: пару секунд, минут или несколько часов? Каждое мгновение, как длинная череда пугающих мыслей, вперемешку с пулемётной канонадой в груди, что выбивало моё сердце и заглушало всякие попытки разума совладать с овладевшим его страхом. Больше всего я боялся не пресловутой двери в конце коридора, за которой меня, скорее всего, ждала смерть, а того, что вспотевшие и дрожащие на кнопке пальцы вот‑вот сорвутся и весь этот кошмар начнётся сначала.

– Макс, давай быстрее, – процедил я сквозь зубы, извиваясь как змея у распахнутой двери.

Вдруг у входа в лифт совершенно беззвучно возник молодой юноша в белом халате Техника и с толстой кипой бумаг, которую он с любовью прижимал к себе. Вероятно, он вышел из бокового коридора, примыкающего к стене справа от дверей лифта, поэтому выпал из поля моего наблюдения, пока я всеми силами удерживал кнопку. От неожиданности я подскочил на месте и отпрыгнул вглубь кабины, тараща на парня круглые от страха глаза. Но Техник, похоже, сам пребывал в чертогах своего разума и не ожидал увидеть в лифте человека, поэтому также вздрогнул и отшатнулся, когда заметил фигуру неизвестного. Парень показался мне очень знакомым в тот момент, но от сильного испуга моя голова оказалась пуста от всяких мыслей.

– Ты чего натворил?! – заверещал в ухе Макс. – Ты зачем руку убрал, я не успел… – Макс резко замолк, услышав другой голос.

– Ой, – пискнул Техник, внимательно разглядывая меня. – Вы меня напугали, Страж… здравствуйте!

Он чуть заметно кивнул головой, приветствуя меня и одновременно извиняясь за то, что напугал. Я же продолжал стоять у задней стенки кабины лифта и глупо таращился на Техника.

– С вами всё хорошо? Что‑то случилось? Или проблемы с лифтом? – поинтересовался молодой Техник, подходя всё ближе.

Так много вопросов и так мало ответов. Но я немного отошёл от приступа паники и постарался принять непринуждённый вид.

– Ой, простите, я немного задумался. В последнее время что‑то голова идёт кругом, все эти события, знаете ли… – дружелюбно ответил я, прикладывая руку к сердцу.

Техник немного расслабился, повеселел и с широкой улыбкой зашёл в кабину лифта.

– Вам на какой? – добродушно спросил он.

– На тридцать пятый, – с небольшим колебанием ответил я, но Техник не придал этому значения.

– Едете искать ответы? – совершенно по‑дружески и без тени сомнения спросил молодой человек, нажимая на кнопку долгожданного этажа. – Только, боюсь, там вы их не найдёте.

Техник встал рядом со мной в глубине кабины, после чего двери плавно закрылись, и кабина с пыхтением понеслась наверх.

– Какие ответы, почему вы так решили? – с небольшим испугом и подозрением ответил я на странную реплику Техника.

– Ну, я так полагаю, вы направляетесь расследовать вчерашний инцидент? Вороху вы навели знатно. Техники всю ночь работали не покладая рук. Но даже в нашем отделе вам не смогут объяснить всю суть произошедшего и природу сил Отступника, а ведь мы знаем всё, что происходит в Системе, – шутливо ответил Техник.

– Похоже, что не всё, – двусмысленно сказал я в сторону.

Парень неожиданно прищурил глаза, посмотрел на меня внимательно, потом расплылся в улыбке и радостно воскликнул:

– Я вспомнил! То‑то вы мне показались знакомым. Кажется, я знаю, кто вы!

– Кто? – испугался я.

– Вы тот Страж, Палач, кажется, из отряда «Феникс»? Стил, да? Я прав? Вы не помните меня? Я Андрей, старший помощник Техника Васильева. Пару недель назад или больше к нам привозили какого‑то Стража со спёкшимися мозгами, вы были там. Мы ещё с моей напарницей Аней помогали Виктору Степановичу спасти вашего друга. Жаль, не смогли, – сказал Андрей и немного поник, но через мгновение снова расцвёл лучезарной улыбкой.

– Ну, блеск! – раздался трескучий и ворчливый голос Макса из затычки в моём ухе. – Ты ещё не всех известил в этой башне о своём присутствии и цели пребывания?

Я машинально махнул головой, словно пытаясь избавиться от надоедливой мухи, которая постоянно жужжит в моей голове, и чудо‑изобретение Макса снова чуть не вылетело из моего уха, но в последний миг я успел поймать её и снова засунуть пальцем обратно на место. Такой резкий взмах рукой не остался незамеченным, и мой попутчик в этом напряжённом путешествии сквозь этажи обеспокоенно посмотрел на меня.

– Что с вами, всё хорошо? – ещё раз поинтересовался Техник.

– Да ничего особенного, в ухе стреляет. У меня такое бывает, пройдёт, не обращайте внимания, – отмахнулся я.

– Васильев много рассказывал о вас, он беспокоится, говорит, что вы испытываете некоторые осложнения после процедуры Отречения, в том числе серьёзные нарушения сна. Вам следует беречь себя. Вы давно были на приёме у Техника?

Лифт плавно остановился, когда на табло над дверью высветилась цифра «35», что помогло мне избежать опасного разговора и дальнейших расспросов.

– Ой, извините, мой этаж, – суетливо ответил я, затем выскочил в открывающиеся двери и, даже не попрощавшись с услужливым попутчиком, быстрым шагом стал удаляться от лифта.

– Берегите себя! – крикнул мне вслед Техник Андрей.

Но я даже не обернулся. Чем быстрее он забудет об этой встрече, тем лучше будет для нас обоих.

Я стремительно продвигался вглубь по тёмным, слабоосвещённым коридорам, которые даже днём были окутаны мраком. На этом этаже, насколько мне известно, нет ничего примечательного, кроме помещения Центральной Консоли и следов недавнего присутствия Сола. Несмотря на своё грозное и величественное название, это место редко посещали, скорее оно служило своеобразным складом информации, полузабытым архивом, отделом глубокой памяти Системы, куда обращались только в крайнем случае. У каждого жителя нашей города имелась личная Консоль с доступом почти ко всем общедоступным разделам базы знаний, а информация давно минувших дней, секретные картотеки работников башни и прочие мелкие тайны, а также грязные портки обитателей верхних этажей мало кого интересовали. Тридцать пятый этаж – это этаж‑призрак, вечно окутанный пыльной мглой и слабым светом из оконного витража, куда упирался один из длинных коридоров и откуда совсем недавно выпрыгнул наш таинственный Кукольник. Тот самый коридор, ведущий к помещению Центральной Консоли, казался очень знакомым, но за ночь ставшим каким‑то другим. Может, из‑за того, что дыру в стене и другие следы разрушений уже успели убрать, и теперь ничто не говорило о вчерашних событиях. Этаж снова окутали тишина, грусть и одиночество.

Я подошёл к огромной стеклянной стене, прислонился к ней лбом и посмотрел сквозь стекающие ручейки дождя на крохотную россыпь дорог, на снующие туда‑сюда маленькие фигурки машин, размытые пятна людей и с тяжестью вздохнул. Никто из них даже не подозревает, что сейчас происходит над их головами. Если бы только они могли оторваться от никчёмных проблем, посмотреть на вершину башни и увидеть моё лицо за зеркальной стеной, если бы только узнали, как много сейчас стоит на кону, может, тогда я стал бы намного счастливее и менее одиноким в своём восхождении.

– Стил, ты на месте? – раздался нетерпеливый голос Макса в моей голове.

– Да‑да, на месте, – с раздражением ответил я, затем отринул от стекла и подошёл к двери, ведущей в помещение Центральной Консоли. – Открой мне дверь, не тяни.

Я прикоснулся двумя пальцами до пластины справа от двери и стал терпеливо ждать, вслушиваясь в гипнотический щебет ненавистного дождя. В этот раз время для меня остановилось, умерило свой неотвратимый бег и дало передышку, чтобы подумать. Секунды больше не растягивались в бесконечное тягостное ожидание, что меня вот‑вот схватят, мне не было нужды трястись от страха, вглядываясь в темноту, в слабые очертания дверных проёмов, и необязательно вслушиваться в ворох мелких звуков вокруг и выискивать среди них тот единственный, что уничтожит всё, к чему я стремлюсь. Вместо этого меня окружали лишь тишина, невероятное умиротворение и слабое покалывание кончиков пальцев, пока они касались небольшой металлической пластины около двери. Я временно сорвался в пропасть небытия, мысли растворились в потоке дождя за окном и только довольный, но немного обречённый голос в моей голове мгновенно вырвал меня из своеобразного транса.

– Всё, Стил, можешь входить. И не благодари! Это всё равно не вернёт мне тысячи загубленных нервных клеток, – выпалил Макс одновременно с тихим щелчком замка где‑то внутри двери.

Я взялся за ручку и толкнул дверь, после чего она послушно отворилась, открывая передо мной необычную картину. Что люди думают в первую очередь, когда им рассказывают о комнате с Центральной Консолью, о кладовой, где хранится всё знание человечества, все их великие подвиги, жестокие ошибки и уроки истории? Что они представляют, когда слышат о величайшем архиве человеческих знаний и пороков, о месте, где вся наша жизнь лишь строчки кода, снующие меж огромных скал с залежами драгоценных алмазов наших знаний. Правильно! Они мыслят просторные и хорошо освещённые залы, где длинные ряды стеллажей хранят в себе мириады единиц информации, где сияние всевозможных индикаторов и экранов Консолей затмевают звёзды, а бесчисленные Техники, молчаливые хранители знаний, снуют туда‑сюда, словно огнедышащие драконы, что день и ночь охраняют свои богатства. Я не знал, чего ожидать за дверью, но, когда она не спеша отворилась с тонким и пронзительным скрипом, я увидел всего лишь маленькую тёмную комнату, больше похожую на кладовку для ненужных вещей. Пустая мрачная пыльная и лишённая всякой помпезности. Только в дальнем углу ютился одинокий стол для стационарной Консоли и небольшой деревянный стул, отставленный в полразворота. Всё это освещалось слабым красноватым сиянием из непонятного источника, будто сам стол и область вокруг него сами источали этот слабый свет, утопая в бордовом тумане.

Я стоял в изумлении, смотрел на всё это и не мог поверить своим глазам, непрестанно задавая себе один и тот же вопрос: «Как так получилось, что за всё время моей работы я ни разу здесь не был?» Словно и не было того безграничного неуёмного любопытства, коим я часто раздражал всех вокруг. Эта комната как будто сама отторгала всякое внимание к себе, защищалась от любопытных глаз.

– Ну, чего ты ждёшь? – обеспокоенно спросил Макс. – Ты меня слышишь? Дверь открылась или нет?

– Я ожидал увидеть несколько иное, – с сомнением пробормотал я, перешагивая через порог.

– А чего ты ждал? Швейцара и красные ковровые дорожки? Это техническое помещение, а Техники – люди разума и рационального рассудка. Они не склонны к излишней роскоши и показухе. Вот ты чудной, Стил. Это… как в туалет сходить. Зашёл, сделал дело и вышел. Чего тут свои комплексы выставлять напоказ? Всё должно быть очень скромно и аскетично. Короче, это неважно, ты уже у Консоли? Шевелись быстрее, сколько можно? Ты как на экскурсию вышел! Положи два пальца на пластину Консоли и, повторяю, не убирай руку, пока не скажу, мне нужна постоянная связь для перехвата сигнала.

Я податливо угукнул в ответ и осторожно прикрыл за собой дверь. Я находился не в том положении, чтобы чего‑то требовать от своего единственного оставшегося друга, и снисходительно относился к его распустившейся фамильярности, грубости, бесцеремонному и бестактному общению. После всех лет совместной работы, после стольких проблем, которые служба Стражей взвалила на его юные плечи, когда рисковала его жизнью и здоровьем, после долгого и трудного времени под нашим гнётом, возможно, он заслужил своё право на маленькую месть. Макс сам почувствовал эту силу, власть в своих руках. Впервые не Страж командовал им, не Страж указывал, в какую беспросветную дыру ему нужно залезть на этот раз. Сейчас именно Макс стал источником власти, в нём нуждались, его слушались и ему потакали. По крайней мере, он был нужен мне. Пусть я всего лишь бывший Страж и Макс грубо обходился со мной, отыгрываясь за наше прошлое, но всё равно он согласился мне помочь, он пошёл на эту смертельно опасную авантюру, и теперь по собственной воле. Что руководит им сейчас, когда кандалы пали, а цепи выскользнули из моих рук? Жалость к такому же, как он, отринутому обществом, желание проверить свои силы или обычная месть своим бывшим хозяевам? Он словно загнанный и свободолюбивый зверь, пойманный в клетку, что изо всех сил бьётся о железные прутья, разбивая свою голову в кровь. Он знает, что, скорее всего, погибнет в этих безуспешных попытках разорвать оковы, но всё, что ему нужно в данный момент, – это месть, ударить как можно сильнее по границам своей стальной тюрьмы, отомстить тем, кто лишил его свободы. Я не столь наивен, чтобы полагать, что хоть сколько‑то значу для молодого взломщика. Я никогда не был ему другом или ценным союзником, скорее средством для его личных целей и амбиций.

Я подошёл к столу, подвинул поближе грязный и пыльный стул, уселся на него и положил два пальца на небольшую металлическую пластину в правой части стола. Воздух всколыхнулся, взбудораженный прикосновением редкого гостя, засиял слабым оранжевым свечением, и через краткий миг передо мной развернулось большое и широкое окно Центральной Консоли, повисшее в томительном ожидании. Через секунду парящий экран чуть заметно моргнул, приветствуя меня, и на нём отобразилась крупная надпись: «Идентификация личности. Пользователь: Стил. Должность: Страж третьего уровня. Статус: Блокирован. Доступ запрещён».

– Макс? – осторожно позвал я своего незримого спутника.

– Знаю, вижу, мне нужно время. Главное, не вздумай убирать пальцы с панели, попробую снова обеспечить мост через твою блокировку. Центральная Консоль – это тебе не кнопочки в лифте, здесь гораздо больше степеней проверки, да ещё в несколько потоков. Разорвёшь контакт раньше времени – контур может замкнуться, и сработает тревога.

– Здорово, – с ноткой безразличия ответил я, не до конца понимая лепет взломщика. – Ты, главное, сделай!

– Ты бы хоть для приличия проявил интерес к тому, что я рассказываю, – с обидой в голосе прошипел Макс. – Где твоя благодарность, восхищение? «Как ты интересно рассказываешь, Макс!», «Какой же ты умный, Макс!», «И как ты до этого додумался?».

Взломщик продолжал причитать, передразнивая сам себя, но тут экран Консоли довольно пискнул откуда‑то из‑за стола, и на экране появилось стандартное меню с множеством различных иконок. Макс недоверчиво замолчал на несколько секунд, а потом с подозрением хмыкнул:

– Хм, вот и всё, получилось гораздо быстрее, чем я предполагал. Вот и чудно! А теперь слушай внимательно, Стил, буду повторять тебе снова и снова. Чтобы ни произошло, продолжай держать пальцы на контактной пластине, слышишь меня?

– Но мы же вошли в систему?

– Повторяю: ни за что! Вся эта схема работает до тех пор, пока идёт трансляция сигнала через мой канал, но стоит тебе только разорвать цепь, как мышеловка захлопнется и оторвёт нам с тобой обоим головы. Так что, хоть гвоздями руку прибей, но прежде, чем отключаться, подожди, пока я замету все следы и разомкну мост.

– Замечательно, очень обнадёживает, – прошипел я в ответ.

Я поднёс левую руку к столу, и над его поверхностью, неподалёку от парящего окна, послушно материализовалась ещё одна прямоугольная панель, переливающаяся оранжевым светом. Она предназначалась для набора запросов и прочих сложных действий, которые выполняли здесь Техники, а функционал большинства клавиш пугал меня только одним своим видом. Я описал пальцем вокруг панели с кнопками полный круг и со злостью тряхнул рукой в воздухе.

– Как мне что‑либо набрать? Я не могу одной рукой работать, я совсем не привык, тем более левой! – возмутился я.

– Ох, что же ты такой безрукий совсем? А, Страж Стил третьего уровня? Я могу за тебя всё сделать отсюда, говори, что искать.

– Мне нужно найти всю возможную информацию об исчезновение некой Марии. Имена, адреса, служебные или технические записи, любые, даже мелкие упоминания о пропаже кого‑либо с таким именем или прозвищем.

– Подожди, так ты про ту самую Марию? – догадался Макс. – Про которую намалёвано на каждой стене?

– Ты что‑то знаешь о ней?

– Ну, я же не слепой и не глухой. Хожу по городу, слышу всякое, но понятия не имею, кто она такая. Никогда не придавал слухам особого значения, мало ли кругом дураков? Подожди секунду, попробую что‑нибудь отыскать.

Экран Консоли моргнул, почернел, и по нему поползли белые строчки непонятного текста, но при этом он продолжал источать по краям лёгкий оранжевый свет, образуя красивую рамку. По всей видимости, Макс считал себя выше обычных простаков, использующих стандартное меню Консоли и встроенные программы поиска. Даже здесь он предпочитал идти своим путём, показать свою независимость и уникальность, поэтому он сразу начал действовать через инженерное меню. Если его спросить в такой момент, зачем он пишет все запросы вручную, почему не использует стандартные методы, давно разработанные другими Техниками для всеобщего удобства, к чему эта напряжённая деятельность по изобретению очередного колеса, то Макс непременно ответит, что ему так удобнее. Хотя очевидно, что это не так и причина кроется намного глубже в паутине его психики.

Через несколько напряжённых минут на экране высветился результат поиска в виде множества записей, разбитых на несколько колонок. Тут оказалось гораздо больше результатов, чем в базе знаний моей личной Консоли, но даже здесь не нашлось ничего полезного.

– Это всё? – раздосадованно спросил я.

– А тебе этого мало? – возмутился Макс.

– К сожалению, да… Если мы не найдём что‑нибудь про эту женщину, то весь наш риск окажется напрасным. Макс, я не могу уйти отсюда с пустыми руками, это мой последний шанс докопаться до истины. Здесь точно должно что‑то быть!

– Ох, Стил, я могу сказать тебе только одно: в этой базе знаний содержится абсолютно вся информация из всех уголков Системы, и если в ней чего‑то нет, то этого не существует вовсе. Извини… – Макс попытался сделать как можно более виноватый голос, но у него это плохо получалось. – Слушай, а почему ты решил, что это женщина или… м‑м‑м… или вообще человек?

– В каком смысле? – удивился я.

– Ну, не знаю, просто спрашиваю. С чего ты решил, что Мария – человек?

Вопрос Макса ввёл меня в лёгкий ступор. До этого я не задумывался над такой возможностью, мне даже в голову не могли прийти столь безумные мысли. Что значит не человек?

– Что значит не человек? – вторил я своим мыслям. – Они же требуют её, то есть Отступники не могут же требовать вернуть им не… Подожди секунду!

Я почувствовал, как бешено стучит моё сердце. Я ещё не знал почему, но уже сейчас ощущал некий волнительный ропот перед нахлынувшей на меня догадкой, будто всё это время я смотрел сквозь вуаль призрачной цели и никак не мог схватить руками вечно ускользающий мираж. По телу прошло тревожное тепло, я часто задышал от подскочившего в крови адреналина. Я не мог понять, что со мной, и никак не мог успокоиться, вернуть назад свои мысли, разлетевшиеся по всем уголкам разума. Что значит не человек? А что же тогда?

Левой рукой я ощупал подол своей куртки, потом скользнул пальцами во внутренний карман, вывернул ладонь, чтобы удалось зацепить и вытащить тот маленький заветный клочок прошлого, запечатлённого на старой фотографии, частично пропитанной моей собственной кровью. А ведь я уже почти забыл об этом тяжёлом, но полном надежд подарке из рук умирающего по моей вине старика. Весёлая, задорная улыбка маленькой девочки продолжала с укоризной смотреть на меня с потёртой от времени фотографии, она всем своим видом напоминала мне об обещании, данном её отцу. «Алиса» – надпись внизу фотографии почти истёрлась, но с первого взгляда ничего так и не говорило ни о какой Марии.

– Стил? – обеспокоенно позвал меня Макс. – Что случилось? Что будем делать?

Старик дал мне это фото и назвал имя Мария, но зачем? Может быть, это всего лишь агония угасающей жизни, но зачастую именно в такие моменты человек впервые начинает говорить правду. Я пристально всмотрелся в фото, но не мог разглядеть ничего необычного. Обыкновенный ребёнок в светлом платье розоватого оттенка стоит на фоне зелёной кроны деревьев, задорно улыбается и радуется жизни. Но тут мой взгляд упал на небольшое пятно голубоватого цвета, пробивающееся сквозь пушистые зелёные листья. Это знак! Безусловно, это металлический информационный указатель, которые обычно ставят около дорог горе‑бизнесмены, чтобы намекнуть на свой терпящий убытки магазин в ближайшей подворотне. Знак последней надежды, как его ещё называли. Также иногда подобные таблички устанавливали городские службы, чтобы указать названия особо важных мест. Но, насколько я помню, такая практика уже давно не применялась да и выглядела слегка архаично в мире, где у каждого есть доступ к Консоли. Этот знак на фотографии почти полностью скрывался за густой кроной деревьев, и только небольшая его часть блестела на солнце. Я пытался разглядеть на нём хоть что‑то, но это оказалось невыполнимой задачей. Если только…

– Макс, а у этой Консоли такой же функционал, как и у всех прочих? Можешь включить режим увеличительного стекла?

Парень что‑то раздражённо буркнул в ответ, затем экран Консоли потускнел, стал прозрачным и превратился в одну огромную линзу, увеличивая всё, что подносили к нему с обратной стороны. Я протянул руку с фотографией, и изображение на снимке моментально отпечаталось на экране и растянулось в окне, демонстрируя во всей красе осколок чужого прошлого. Теперь счастливый взгляд девочки ещё сильнее прожигал во мне дыру ответственности, цеплял своими острыми крюками за плоть человеческого долга и тянул на себя. Я с трудом отвёл взгляд от её искренней улыбки и всмотрелся на небольшой фрагмент придорожного знака. Его совсем поглотила разудалая растительность местных зелёных насаждений, но мне удалось рассмотреть несколько расплывшихся белых букв, которые образовывали надпись «св. М».

«Она с Марией» – вспомнил я слова умирающего отца бедной девочки.

– Святая Мария! – воскликнул я и подскочил на месте, чуть не оторвав руку от пластины на столе.

– Что случилось? – взволнованно и быстро произнёс Макс.

– Нет, ты не понял! Это оно! Святая Мария! Это не имя, это название какого‑то места в Системе. Что это? Ты слышал про Святую Марию?

– Очень немного, какие‑то старые легенды…

– Да нет, я про место, что это такое? Можешь поискать в базе?

– Сейчас попробую… – немного неуверенно ответил Макс.

Я уже весь трясся в нетерпении и с большим наслаждением расплывался в улыбке от собственной догадки, словно передо мной разом открылись все тайны Вселенной. Это небывалое чувство триумфа собственного разума.

– Хм, странно. – Голос Макса казался немного напряжённым. – Вот, посмотри.

Он выключил режим увеличения, экран снова почернел, и на нём появилось несколько записей, но все они оказались просто непонятным и бессмысленным набором букв и цифр.

– Что это? – озадаченно спросил я.

– Это результат запроса о местности, как‑то связанной с именем Святой Марии, но они зашифрованы. Здесь стоит гриф «Секретно», и, похоже, доступ к записям закрыли от всех, кроме высшего руководящего состава. Увы, но твоего доступа Палача не хватает, для начала тебе придётся подрасти как минимум до Хранителя. Извини… это всё, что я могу сделать.

– Но как же? Макс? – Восхищение собой быстро сменилось жгучим отчаянием, которое сразу же отдалось биением в висках. – Мы не можем вот так просто, мы… ведь правда?

– Извини…

– Но ты ведь можешь обойти это? Ты всё можешь, я знаю это!

– Да, я всё могу! – вспылил Макс. – Могу прямо сейчас разнести весь ваш клоповник к чертям, могу такое устроить через эту Консоль, что вы все… все… но есть грань, понимаешь? Грань, за которую нельзя заходить! Сейчас мы стоим у самого порога, и, если переступим его, уже не будет пути назад. Что ты от меня требуешь? Чтобы я обманул Систему? Подменил твой уровень допуска? Я могу это сделать, могу наречь тебя хоть господом богом в этой Консоли, но что дальше? Что дальше, Стил? Есть разница между мелкой шалостью, чтобы вернуть тебе заблокированные права, и между тем, чтобы взломать Систему, залезть в секретные данные. За этим порогом конец, ты это понимаешь? Этого уже не скрыть. Нас обоих покромсают на лоскутки ещё до того, как наступит следующее утро. Ты только послушай себя, ты одержим!

– Макс, пойми…

– Я всё понимаю, Стил, хватит! – прервал меня Макс, его голос звучал резко, громко, он был напуган. – Я знаю, что ты сейчас скажешь и что ты попросишь. Ты зашёл слишком далеко. Хватит играть нашими жизнями, моей жизнью! Игры кончились. Хочешь переть рогами на поезд – пожалуйста, вперёд, только не тяни меня за собой. Я всю свою жизнь хожу по тонкому льду, смеюсь над опасностью, но вместе с этим я всегда был осторожен, выверяю каждый свой шаг и всегда знаю, когда стоит остановиться. А что делаешь ты? Лезешь напролом, предлагаешь станцевать на этом льду, а теперь ещё просишь подпрыгнуть.

Я услышал, как Макс насупился, сидя далеко отсюда в своей уютной квартире, и на время замолчал. Потом выждал момент, пока я пытался осознать его испуганный поток мыслей, и тихо прошипел охрипшим горлом:

– Я завершаю сеанс.

– Нет, подожди! – встрепенулся я. – Макс, всё‑таки выслушай меня. Ты не до конца понимаешь всю тяжесть нашего положения. С самого начала этой затеи я ни на минуту не сомневался в степени опасности, которой я подвергаю нас обоих. Я знал, на что иду и что нас ждёт в случае провала. Но, поверь, иного выбора у меня не было. Теперь я точно уверен, что стою на пути великих открытий, а за этой дверью находятся ответы на все вопросы, решение всех проблем. Это путь, который я должен пройти до самого конца, даже если он будет стоить мне жизни, а иначе всё было зря и наша жертва окажется напрасной…

– Какая ещё жертва? – вновь перебил меня Макс.

– Прости, Макс, я не был до конца с тобой честен, да и не мог рассказать всей правды по долгу службы. Для тебя это всё ещё шалости, прогулка по тонкому льду, как ты это называешь, и я поддерживал эту наивную веру в твою безопасность, в детскую игру в роли взломщика на службе Стражей. Но на деле это не прогулка, а скорее заточение на льду до прихода весны. Когда я говорил, что ты жив только благодаря мне, я не врал и совсем не преувеличивал. Я не стремился господствовать над тобой, понукать или принуждать к чему‑то, но был вынужден держать тебя рядом, делать вид, что ты мне нужен, всё это для твоей же собственной безопасности.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что таймер, отсчитывающий твои дни, был запущен давным‑давно, в тот самый момент, когда тебя поймали за извлечение чипов. Ты уже тогда воспринимал это некой игрой, наказанием от строгих родителей, но Стражи не знают пощады для Отступников, и приговор всегда один – отключение. Его нельзя отменить, а свою вину нельзя загладить, приговор можно только отсрочить, выиграть для себя лишние минуты жизни, и я растягивал их как можно дольше. Как только Стражи решат, что ты больше не нужен, или вдруг меня не станет, они придут за тобой, но в тот момент меня уже не будет рядом, чтобы укрыть от правосудия. – Я даже усмехнулся своим словам. – Ведь когда‑то давно я действительно видел в тебе лишь выгоду для нашего дела и вполне цинично уговорил сохранить тебе жизнь только из практических интересов. Пожалуйста, не обижайся на эти слова, это было давно, ещё в моей прошлой жизни. Мне важно только одно, чтобы ты, наконец, очнулся и узрел мир, в котором живёшь. Здесь твоя жизнь чего‑то стоит только до тех пор, пока ты исправно выполняешь отведённую роль, ты всего лишь инструмент, но уже скоро превратишься в помеху. Когда я вошёл в это здание, то уже подписал себе смертный приговор. В мире Стражей не бывает мелких проступков, игр и шалостей, есть только Основной закон и люди, отступившие от него. Как бы далеко мы сейчас ни зашли, это уже неважно, нельзя умереть дважды. У нас с тобой осталось очень мало времени, и теперь вопрос только в том, как мы распорядимся остатками жизней, поступим ли правильно или просто ярко сгорим на прощание? Я свой выбор сделал, я буду идти вперёд, до самого конца, до последнего вздоха, чтобы на закате жизни в ней остался хоть какой‑то смысл. Надеюсь, ты поступишь так же. Макс, прошу, мне нужны эти данные. Я даже самому себе не могу объяснить зачем, но это единственная зацепка и надежда… для всех нас и для тебя тоже.

Макс не отвечал мне целую минуту. Его напряжённое сопение можно было различить даже через устройство в моём ухе.

– Замести следы нашего пребывания будет гораздо сложнее, если я взломаю ключи доступа, – грузно ответил он, разрывая вязкую тишину.

– Но ты ведь сможешь?

– Иного выбора у меня всё равно нет… сиди смирно, уберёшь руку – и смысла в своей жизни ты так и не дождёшься. Я перенаправлю вывод информации к себе на экран, так мне будет легче, быстрее и меньше следов. Но запомни одно, Стил, после всего этого я больше не желаю тебя видеть или слышать, или вообще знать о вашем существовании. Горите вы все в аду с вашей Системой!

Экран Консоли ещё раз дёрнулся в воздухе, по его гладкой поверхности пошла слабая рябь, и затем вся информация с него исчезла, оставляя в воздухе слабо мерцающую рамку с оранжевым контуром. На некоторое время Макс совсем затих, перестав даже дышать. Поначалу я даже подумал, что его чудо‑устройство сломалось, но всё‑таки через пару вечностей томительных ожиданий парень на той стороне удалённой связи облегчённо выдохнул.

– Наконец‑то! Передо мной только что пронеслась вся моя жизнь, и я вновь пережил наше неприятное знакомство. Поздравляю, по мнению машины, ты теперь Хранитель. Ты ведь всю жизнь мечтал об этом, не так ли? Вот, радуйся, мечты сбываются, пусть и всего на пару минут. Жаль, что машины не умеют удивляться. – При всём своём саркастическом содержании его голос продолжал оставаться тихим, грустным и угнетённым.

– Так что там с Марией? – с нетерпением спросил я.

Макс задумчиво хмыкнул, изучая только что открытые данные.

– Интересно… здесь в основном отчёты о работе Ищеек на месте какого‑то Инцидента за номером три. Хм, третий? А, вот, послушай: «…к нам поступало множество обращений от напуганных жителей, которые сообщали о пропаже своих родственников и знакомых на озере святой Марии…»

– Озеро?! – недоумённо переспросил я. – Не помню, чтобы у нас было озеро!

– Вот ещё, подожди. Они пишут: «…когда мы прибыли на место, то обнаружили, что…» – Макс запнулся и замолчал, с недоумением вчитываясь в слова.

– Обнаружили что?

– Что озеро исчезло, – недоверчиво и по слогам произнёс Макс.

– Исчезло? В каком смысле исчезло?

– Откуда я знаю, Стил? Читаю, что написано. Было озеро, а теперь его нет. Пишут, что пропало не только озеро, но и огромные прилегающие территории за городом, вместе со всеми отдыхающими. Техники списали это на непонятный крупный сбой в Системе, но его источник так и не удалось обнаружить.

– Почему я об этом никогда не слышал? Хм, странно.

– Ещё тут сказано, что озеро было любимым детищем одного из Творцов, создавших первоначальную Систему, его личным творением. Ко времени исчезновения это место перестало пользоваться особой популярностью, и уже мало кто помнил о его существовании. Люди предпочитали вдыхать аромат городской жизни, и только откровенные бедняки иногда посещали территорию озера. Так что особой шумихи никто не поднял, большинство даже не заметило потери. Так, подожди, тут есть ещё кое‑что…

Макс снова замолчал и с разочарованием громко выдохнул.

– Что такое? – спросил я.

– Очень быстро все эти данные засекретили, озаглавили как «Инцидент номер три» и зарыли в глубинах архива. Всем участвующим в расследовании промыли мозги, помогли им забыть. В базе есть несколько заявлений о пропаже людей в районе озера, но им было отказано в поисках и строго‑настрого запрещено приближаться к месту Инцидента. Особо рьяные заявители, очевидно не пожелавшие просто забыть о своих родных и продолжившие поиски, были… отключены?

Когда в мою голову пришло осознание случившегося, я помрачнел сильнее обычного. Одно дело исполнять приказы и долг перед Системой, быть уверенным в своей правоте, а другое дело – знать действительные причины. Неприятно ощущать себя частью ужасных событий, быть одной из пешек, разыгравших эту партию на поле жестокой политики.

– Да, отключены, – подтвердил я, с грустью смотря на старую фотографию в своей руке, и затем стыдливо убрал её обратно во внутренний карман куртки.

– Что будешь делать? – с надеждой спросил Макс.

– Если всем так нужно это озеро, то необходимо побольше разузнать о случившемся и увидеть то, что осталось вместо него. Ты можешь сказать, где оно находится… то есть находилось?

– Точно я не скажу, здесь лишь обрывочные данные из рапортов. Где‑то между центральной частью города и спальными районами. На запад от трассы раньше вела просёлочная дорога. Это все упоминания. Теперь её вряд ли удастся найти, если дорогу вообще не стёрли из Системы. Я бы так и сделал на месте Техников.

– Ни разу не видел там… – Я задумался над словами Макса.

– Всё на этом? – хрипя уставшим и замученным голосом, спросил Макс. – Мы сильно рискуем, нужно уходить как можно скорее.

– Нет, подожди, ещё одно. Что ты знаешь об Инциденте Ноль?

– Да ничего особого, какие‑то факты из истории Системы. Время больших потрясений, перелома в жизни Системы, создание иерархии Стражей, появление Палачей. А что?

– Мне нужно, чтобы ты нашёл информацию о человеке по имени Сол и его роли во всей этой кутерьме.

– Секунду… – устало ответил Макс и продолжил своё путешествие по бескрайним просторам центральной базы знаний.

Сначала он был даже рад нашей затее, ему хотелось прикоснуться к источнику всех знаний Системы, и только ради этого он согласился помочь, но очень быстро его энтузиазм угас, стоило ему оказаться меж двух огней, что стремились опалить его карающим жаром. К этому времени он совсем забыл, зачем так рвался годами к этой машине, что мечтал здесь увидеть или узнать, теперь ему хотелось лишь одного – побыстрее сбежать от источника судьбоносного огня, что становился всё ближе с каждой минутой. Он стремился сбежать от самой смерти, которая неустанно мчалась к нам навстречу. Макс послужил отличным примером достижения своей мечты. Когда мы всю жизнь стремимся к чему‑то, живём одной только мыслью дотронуться до своей мечты, хоть на мгновение оказаться с ней рядом и вдохнуть такой желанный аромат, то зачастую восхождение к ней ломает, уродует, искажает нас самих и порабощает душу. Поэтому, оказавшись на самой вершине этого долгого пути, вымотанные и измученные, истерзанные и ослабшие, мы можем только с ненавистью смотреть на результаты своего труда. Мечта, казавшаяся такой манящей у подножия этой скалы, стала лишь воплощением всей пережитой боли, символом загубленных жизней, которую мы положили на её достижение, она стала источником ненависти и обжигающего огня, от которого мы теперь бежим без оглядки. Нет, некоторые мечты не должны сбываться.

– Так, Стил, послушай, – начал читать Макс. – Здесь написано, что Сол, он же Страж Шквал, непосредственный участник и виновник событий, именуемых ныне «Инцидент Ноль». Так‑так, секунду… Стражи Шквал и Гром были одними из лучших оперативных работников, вместе они задержали множество Отступников, раскрыли громкие дела своего времени и даже удостоились кучи наград и почестей, а также личной похвалы Верховного Стража. Ого, вот это да…

– Шквал? Гром? Это их имена? – удивился я и даже немного усмехнулся. – Как странно. Столько детской непосредственности в этих словах, словно читаешь о ребяческой забаве, а не о борьбе с отступничеством.

– Ой, да ладно тебе, Стил, будто в банальнейшем названии вашего отряда меньше такого ребячества?

– Хорошо, давай дальше, – прервал я Макса, немного затаив обиду в душе.

– Тем более случилось это давным‑давно, тогда времена были совсем другие – более спокойные, добрые, без этих лишних разглагольствований с серьёзными лицами, да и люди были другие, – никак не успокаивался Макс. – Хорошо, смотрим дальше… Написано, что Шквал и Гром были отличными напарниками, шли рука об руку долгое время. Так, вот тут интереснее. Последним их совместным заданием было поймать Стража‑отступника, именовавшего себя Унис, но что‑то пошло не так. Хм, а что среди Стражей тоже встречаются Отступники? Ах да, я тоже знаю одного. – От издевательского удовольствия он даже подпрыгнул на месте, но, услышав мой угрюмый вздох, снова вернулся к изучению данных. – Ладно, забудем. В общем, тут не особо понятно, что произошло, данные много раз переписывали, удаляли целые фрагменты. Известно одно: Шквал примкнул к предателю, сменил имя на Сол и затем… ого, ничего себе! Они вместе совершили нападение на башню Стражей, устроили тут настоящую бойню. Более сорока простых сотрудников и Техников было убито при атаке, но Отступникам удалось добраться до комнаты выброса, и Сол помог сбежать Унису из Системы. Дальнейшая судьба Униса неизвестна и что с ним стало на той стороне. Там ведь тоже должны быть Техники, Стражи? Тут ничего не сказано.

– А Сол, что стало с ним?

– Здесь написано только то, что после выброса Униса из Системы Сол был настигнут и отключён своим бывшим напарником Громом. Дальше информация обрывается.

– То есть как отключён? Странно, он явно не выглядел мёртвым, – задумался я.

– Тут так написано, а кто этот Сол? Я понимаю, что не должен спрашивать, и вообще не хочу лезть, но всё же?

– Так это твой друг, Макс, тот, которому ты сделал «Белый шум» и кого так и не нашёл по моей просьбе. Неужели не признал?

– Сол был тем человеком в капюшоне?! – громко запищал Макс в микрофон. – Но… но как это возможно?

– Значит, у Сола когда‑то был напарник, – продолжал размышлять я, игнорируя истерику своего друга по ту сторону удалённой связи. – Что нам известно про этого, как его? Грома?

Макс некоторое время молчал, обдумывая новую информацию, а потом смиренно продолжил читать.

– Так, поиск по Грому. Страж, награды… бла‑бла‑бла… герой, а, вот, нашёл! После отключения своего бывшего напарника, ставшего предателем для всей Системы, Гром попал под опалу других Стражей, начались гонения, проверки, переполох. Некоторое время он ещё пытался нести службу, но потом ушёл из Стражей. Учитывая его блестящее прошлое, Верховный Страж сделал для него исключение: его очень рано выгнали на пенсию, лишили звания, наград, ну и, по обычаю, промыли мозги и вернули старое имя.

– Какое имя? – я заёрзал на стуле от любопытства.

– Сейчас… хм, Шолохов Дмитрий Иванович… подожди‑ка, а это не тот? Чёрт!

– Шолохов?! – я аж подскочил на стуле от неожиданности. – Тот самый?

– Чёрт… – продолжал чертыхаться Макс. – Во что ты меня втянул?

– Шолохов – бывший напарник Сола? Так вот про какое предательство он говорил! Теперь всё стало намного понятнее. Макс, ты можешь посмотреть… – Я запнулся на середине вопроса, заслышав неясный шум за дверью. – Макс, кажется, кто‑то идёт…

– Что‑о‑о?! – завопил взломщик в моём ухе.

Я отчётливо услышал, как приближаются шаги нескольких человек, они медленно двигались по коридору и что‑то возбуждённо обсуждали.

– Знаешь что? А иди‑ка ты… в следующий раз будешь сам разбираться со своей сестрой, а то я, как всегда, оказываюсь крайним, – раздался разгорячённый голос молодого человека уже почти рядом с дверью, что вела в комнату с Центральной Консолью.

Внутри меня вмиг похолодело. В возбуждённой горячке новый открытий я совсем потерял бдительность, перестал воспринимать окружающий мир и погрузился в мир собственных грёз. Словно и не было вокруг меня сотни и сотни квадратных метров вражеского бетона, толпы Стражей, которые захотят разорвать меня на части. Я будто очутился дома, с упоением изучая новости в своей Консоли и попивая при этом крепко сваренный кофе. Только сейчас меня глодала не горечь дешёвых кофейных зёрен, а горечь за собственное растяпство, поставившее меня на грань поражения. Я мысленно метался по комнате, безуспешно пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, и только годы психологических тренировок помогли мне вспомнить о предупреждениях Макса и не сорваться с места, желая спрятаться в четырёх голых стенах.

– Макс, срочно всё выключай, завершай работу! Сюда кто‑то идёт! Прошу, быстрее! – скороговоркой процедил я, стараясь особо не шуметь, но при этом запинался от нахлынувшего на голову потока нервозности и растерянности.

– Только не убирай руку с Консоли, только не убирай! – причитал Макс визгливыми нотками, плавно скатываясь в неожиданную истерику. – Доигрался?! А я говорил, говорил…

В это время уже вплотную за дверью снова зазвучал тот же голос неизвестного посетителя:

– Подожди, меня тут вызывают опять, – рассерженно сказал молодой человек и, по всей видимости, открыл Консоль. – Да, слушаю! Что? Опять? Вы издеваетесь там все? Хорошо… хорошо, подождите, сейчас буду, говорю же, сейчас буду.

Затем голос снова обратился к своему спутнику, с которым стоял у двери:

– В общем, так, Серёж, потом договорим. Ты иди пока проверь, что там с ЦКшкой случилось, а я позже к тебе присоединюсь. Эти кретины без меня совсем не могут ни в чём разобраться.

Получив от своего напарника утвердительный ответ, молодой человек чертыхаясь стал удаляться прочь.

– Макс, ты всё? Я не могу больше ждать, они собираются войти, нужно отключить Консоль! – прошипел я быстро.

– Нет, подожди! – закричал он. – Я ещё не закончил, не успеваю закрыть соединение. Нужно ещё почистить журнал операций, скрыть наше проникновение. Ещё пару секунд, прошу!

Неизвестный посетитель дотронулся до пластины рядом с дверью, после чего она радостно пискнула в ответ и замок с тихим щелчком отворился. К этому моменту хватка разума над силой инстинкта окончательно ослабла, и я рванул с места, на ходу смахивая плавающее окно Консоли и распыляя его из реальности. Всего за секунду до того, как дверь широко распахнулась внутрь помещения, я умудрился бесшумно спрятаться за ней и затаил дыхание. Моё сердце предательски заливалось стуком в груди, и, казалось, его набат был слышен по всей башне. В комнату вошёл невысокий парень в белом халате и с грязными взъерошенными волосами, словом, типичный Техник, никогда не покидающий родные стены технического отдела. Когда он сделал несколько шагов по направлению к столу с Центральной Консолью, я вдруг осознал, что Макс непривычно затих, и это совсем на него не похоже. Я поднял руку к своей голове, ощупал ухо и с ужасом обнаружил, что затычка Макса всё‑таки выпала во время моего панического рывка из‑за стола. Пока ко мне приходило понимание приближающейся катастрофы, пока я беглым взглядом пытался найти место, где потерял своё переговорное устройство, молодой Техник достиг стола, и в этот же момент под его ногами что‑то хрустнуло. Он с удивлением поднял свою ступню и заметил на полу какое‑то крошечное устройство телесного цвета, сломавшееся под его весом. Но тут мои рефлексы снова не выдержали напряжения. Не отдавая себе отчёта, я быстрым и бесшумным рывком подскочил к Технику, обхватил его сильным удушающим приёмом, что однажды испытал на мне Вергилий. Я так сильно сдавил его горло, что он не мог ничего сказать, лишь сдавленно хрипел и совершенно нелепо, бессильно сучил руками в воздухе, пытаясь схватиться за меня, но от сильного шока не понимал, что делает. Через некоторое время хрипящий Техник прекратил попытки освободиться, осел вместе со мной на пол, его глаза закатились, и от нехватки кислорода он потерял сознание.

– Прости, Серёжа, так надо, – прошептал я, опуская размякшее тело на холодный пол.

Я медленно разжал смертоносную хватку, и беспомощное тело юного Техника упало к моим ногам. Он всё ещё дышал, издавая прерывистые и короткие хрипы, и с упрёком бессильной злобы смотрел на меня своим бессознательным взглядом, устремлённым в пустоту белизной закатившихся глаз. Я отступил от тела на шаг, посмотрел на свои дрожащие от напряжения ладони и затем схватился ими за голову. Кто я такой и кем был всё это время? Похоже, эти вопросы будут мучить меня до самой смерти, и, учитывая, что я натворил – напал и чуть не убил Техника, ждать мне осталось недолго. Я уже не знал, где скрывается моё истинное лицо. За той ли маской добродетели, что я пытался надевать каждое утро? Через прорези её глаз я смотрел на мир и на своё отражение в зеркале собственного разума. Каждый день я искал оправдания своих действий в нескольких заученных мантрах, глубоко засевших в моём сознании. Они будто призма, сквозь которую я пытался разглядеть мир и людей вокруг, познать самого себя. Каждый раз я щурился от окружающего света мироздания, прятался за эту призму и радовался всему, что вижу, как ребёнок восторгался каждому новому дню и выполненному заданию. Я видел в этом великое предназначение, и это давало мне сил, чтобы жить и двигаться дальше.

Почему все люди так боятся взглянуть на свет без всяких преломляющих оков? Я думаю, они боятся увидеть бесцельность своих жизней, ощутить всю пустоту мира, которую они пытаются заполнить слепым самопожертвованием, считая, что творят великое. Кто мы без этих масок самооправдания? Кто мы без этих пустых слов, лишённых содержания? Бездумные машины, куклы на службе чужой алчущей прихоти. Нам дали простые роли мелких деталей этого большого механизма, нам дали оправдание нашего положения, жалкого существования, нас снабдили лживыми целями и отпустили на волю. Мы думаем, что свободны, и эта свобода есть наш выбор, который мы совершаем каждый день. Но это иллюзия, наш выбор давно предопределён, мы те, кем нас научили быть, какой путь указали при рождении. Мы свободны только в рамках единственного выбора, отказ от которого равносилен смерти.

Так всё же кто я на самом деле? Тот ли ненормальный человек, что так безрассудно ищет ответы, восстаёт против бывших друзей, совершает безумства и идёт на поводу у новых хозяев? Или моя настоящая суть в тех инстинктах, глубоко заложенных ещё в школе Стражей? А может быть, я простой убийца и психопат, чья личность просыпается во мне каждый раз, когда засыпает мой разум под гнётом сильного страха и тревоги? Кто сидит где‑то глубоко внутри и ждёт момента, чтобы накинуться на очередную невинную жертву и свернуть ей шею? Но времени на раздумья оставалось всё меньше. Ещё пара минут – и вернётся напарник этого бедного Техника, и тогда на полу этой комнаты может стать на одно бессознательное тело больше.

Я подхватил раздавленное Техником переговорное устройство и быстро выскочил из комнаты, оставляя позади себя на холодном полу очередное доказательство своего безумия. Я осторожно прикрыл дверь и прислушался к шагам, но, к счастью, кругом царила мёртвая тишина. Тогда я стремглав понёсся в сторону лифта, на ходу открывая Консоль и напрямую вызывая Макса без всяких его чудодейственных творений. Спустя мгновение неуклюжая телефонная трубка появилась из воздуха и упала в мою руку. Стоило мне только поднести её к уху, как Макс заверещал, спотыкаясь на каждом слове:

– Стил, Стил?! Что случилось? Связь резко оборвалась, ты жив?

– Невероятно, но пока ещё жив, – запыхавшись, ответил я, быстро продвигаясь к лифту. – Ты успел стереть все следы?

– Слава богу, я уже не знал, что и думать, куда бежать, я…

– Ты успел или нет? – грубо прервал я его встревоженные причитания.

– Да‑да, вроде успел.

– Вроде?!

– Да успел я, успел, но, признаться честно, мы были в секунде от провала. Почему ты пропал? Ты сказал, что кто‑то пришёл, а дальше тишина.

– Нагрянул Техник, твоё устройство сломалось, а Техника пришлось вырубить. Мне нужно скорее покинуть башню, Макс, срочно нужны твои таланты, я уже у лифта.

– Ты сломал переговорник? – спросил Макс, но потом запнулся и закричал: – Ты что сделал?! Кого вырубил?! Ну всё, теперь нам точно конец.

Тем временем я уже достиг дверей лифта и остановился рядом с кнопкой вызова.

– Успокойся! Он не увидел меня, если всё сделаем быстро, то он не поймёт, что случилось. Я у лифта, поторопись, Макс, времени очень мало.

После этих слов я положил два пальца на кнопку лифта, которая ожидаемо отвергла эти знаки внимания и осталась холодна к моим просьбам. Беспрестанно ругаясь и ворча себе под нос, Макс начал творить своё маленькое чудо, и в этот раз он сработал неожиданно быстро. За тот краткий миг, что я провёл в очередном тяжёлом ожидании, я даже не успел испугаться или разглядеть в пыльных завесах и тёмных уголках коридора несуществующие силуэты людей, или услышать цокот ревущего табуна Стражей. Безусловно, всего этого не существовало, но в такие моменты израненное постоянным давлением страха сознание начинает порождать невиданных чудовищ и постепенно сводит с ума. Но Макс оказался милосердным к моей психике. Кнопка чуть слышно пискнула, одобрительно отвечая на мой зов, и из шахты лифта за железной дверью послышался равномерный гул поднимающейся кабины.

– Что будем делать, Стил? – взволнованно спросил взломщик тихим и сухим голосом.

– Ничего не будем, – отрезал я, стараясь звучать как можно увереннее, хотя самого терзал образ молодого Техника, лежащего без сознания на полу комнаты с Центральной Консолью, его образ никак не сходил со страниц моей памяти. Бедное, бедное дитя. – Всё, что сейчас от тебя требуется, – это сделать последний рывок, доставить меня на первый этаж и на время залечь на дно. А мне нужно довести дело до конца.

Кабина лифта остановилась на моём этаже, и двери распахнулись. Кнопку первого этажа Макс взломал ещё быстрее, похоже, он приноровился к местной системе безопасности и уже щёлкал такие преграды как орехи. В какой‑то момент я даже подумал, что следует донести эту информацию Косте, чтобы они перепрограммировали систему проверки доступа, но я прогнал эти мысли прочь и уже не считал их своими.

– Пойдёшь искать это озеро? – спросил Макс, когда двери лифта сомкнулись и кабина поползла вниз.

– А что ещё мне остаётся? В моей жизни больше нет иных путей и дорог. Меня лишили работы, дома, смысла жизни, мне некуда идти и возвращаться. Наше вероломное турне скоро раскроют, несмотря на все твои попытки замести следы. Не подумай, я не сомневаюсь в твоих силах и уверен, что ты сделал всё правильно, просто я хорошо знаю Стражей, даже слишком хорошо. Скоро мне придётся ответить за всё. Не бойся, я постараюсь тебя защитить, вся вина лежит только на мне, я втянул тебя в это под страхом смерти и заставил помогать. Надеюсь, я смогу их убедить в твоей исключительной полезности, но пока у меня ещё осталось время, я должен закончить то, что начал. До встречи, Макс!

Я не дал юному взломщику ответить на мои слова. До меня долетел лишь обрывок его фразы, перед тем как трубка развеялась в воздухе, навсегда обрывая нашу связь. Чем раньше это случится, тем больше вероятность, что ему сохранят жизнь, хотя бы ещё на какое‑то время. Затем я зашёл в Консоль и полностью заблокировал удалённую связь, чтобы уже никто не смог меня побеспокоить. Сейчас мне хотелось побыть одному. Возможно, это попытки сбежать от чего‑то, а может, простое желание защитить всех, кого по несчастливой случайности угораздило оказаться рядом со мной. В это время лифт довёз меня до первого этажа, слабо качнулся, и двери распахнулись. Я осторожно выглянул наружу, но зал оказался всё таким же печально пустым, где только стойка с Мариной неукоснительно несла свой тяжкий пост на прежнем месте. Я вышел из кабины лифта и уверенным шагом двинулся к выходу. Увидев меня, Марина сняла очки и привстала со своего места.

– Как прошла встреча с Вергилием? – очень сбивчиво и тихим голосом спросил она.

Похоже, она была чем‑то напугана. Я остановился напротив её стойки, натужно улыбнулся и подошёл поближе.

– Всё хорошо, мы славно пообщались. Хранитель, конечно, был зол и раздосадован, но всё обошлось. Спасибо тебе, – весьма неправдоподобно соврал я, при этом криво улыбаясь и косо поглядывая в сторону выхода.

Марина стояла несколько секунд в нерешимости, а её губы слабо дрожали. Выражение её лица стремительно менялось несколько раз, после чего она рухнула обратно на свой стул, а на её глазах выступили первые слёзы. Она смотрела на меня, источая такое разочарование, неуверенность и одновременно некую любовь, что мне стало совсем не по себе. Неужели я в чём‑то прокололся?

– Вергилий и «Харон» покинули башню вскоре после твоего прихода, Стил, – произнесла Марина, шмыгая носом и вытирая рукавом слёзы. – Зачем ты так со мной? Я же верила тебе.

Нет, только не это! Что же делать? Так глупо и неумело попасться, какой позор.

– Марина, прости, я…

– Не надо, Стил, прошу. Я не хочу больше ничего слышать и видеть тебя тоже! Не вовлекай меня в свои дела, я не заслужила всего этого.

– Но…

– Уходи, просто уходи, не хочу даже знать, где ты был и что делал. С меня хватит! Меня теперь отключат по твоей вине… – С глаз Марины срывалось всё больше слёз, и появились следы лёгкой истерики.

– Прости, – единственное, что я смог прошептать, ещё больше сгорая во внутреннем карающем огне.

– Уходи, ну же! – ответила Марина, начиная повышать тон.

И я ушёл. Быстрым шагом преодолел весь зал, выскочил на улицу и при этом ни разу не обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на последствия своих решений, на борозду из сломленных жизней, которые я оставлял позади себя. Мне было стыдно как никогда раньше, я умудрился сломать всё, что можно, не построив ничего взамен. Но почему‑то в тот момент я был уверен, что Марина не выдаст меня до последнего и никогда бы не смогла. Но теперь я догадывался почему, какое чувство она скрывала все эти годы где‑то очень глубоко внутри себя, за непрозрачной вуалью деловой женщины и неприступной стеной из холодных приветствий.

* * *

Я быстро удалялся вдаль по улице, оставляя за своей спиной длинную вереницу страхов, переживаний и странных мыслей, следы своих преступлений и невероятно высокую башню собственных сожалений. Я не смотрел назад, потому что боялся встретиться лицом к лицу с самим собой, с той частичкой своего прошлого, что ещё не до конца умерла, подпитываясь угасающими инстинктами. Я лишь мчался вперёд, шлёпая по мокрой мостовой, под равномерное шуршание автомобилей и разномастные разговоры проходящих мимо людей. Они неспешно гуляли по улицам, прикрываясь широкими зонтами, весело о чём‑то болтали и совсем не хотели замечать, как мимо них на огромной скорости мчался человек, осуждаемый с головы до ног непрекращающимся дождём и под ужасной маской скорби на задумчивом лице.

Я свернул на соседнюю улицу и залез в первое попавшееся такси, которое стояло на обочине. Спустя несколько минут после того, как мы тронулись с места и поехали дальше по улице, я уже успел пожалеть, что сразу выпалил таксисту все свои планы по поиску таинственной дороги на озеро, располагавшееся где‑то между центральной и спальной частями города, прямо на безлюдной части шоссе. Я по привычке сел на заднее сидение автомобиля и мог наблюдать в зеркале заднего вида, как водитель странно посматривал на меня, делал внимательный прищур и настороженный вид. Возможно, он принял меня за какого‑то психа или маньяка, кто любил потешить себя видом свежеубиенного таксиста на безлюдном пустыре, а может, с опаской поглядывал на сумасшедшего больного, обожавшего ходить по улицам без зонта и посвятившего свою жизнь бесконечным теориям заговора. Сейчас мой водитель, скорее всего, усиленно размышлял, стоит ли меня сразу сдать Стражам или сначала отвезти бедного больного человека, куда он хочет, стрясти с него побольше денег за поездку, припугнув озёрными чудищами, и только потом обрушить на меня кару Основного закона. Боже мой, о чём я только думаю? Уверен, что таксист за свою долгую трудовую жизнь насмотрелся и наслушался куда более диких просьб и требований, и его уже ничего не могло поразить или испугать. Похоже, здесь только я один испытывал страх и дискомфорт. Но водитель, выслушав мои объяснения о том, чего я хочу, всё же впал в небольшую прострацию и пару минут соблюдал эту гнетущую и пугающую тишину.

Насколько я успел разглядеть своего извозчика, то им оказался обычный пожилой мужчина в стандартной фуражке таксистов со светоотражающей шахматной полоской, которая немного сползла с макушки набок и грозилась свалиться при каждой тряске. Немного побитый жизнью, морщинистый, с лёгкой небритостью, но, в целом, ничем не примечательный работящий житель города, коих можно встретить превеликое множество в спальных районах. У таких обычно своих забот хватает в жизни, чтобы не обращать внимания на придурковатых и холёных пассажиров из центральной части города; зато на них можно неплохо заработать, чтобы вернуться вечерком с работы и отдохнуть от смрада городской жизни со стаканом дешёвого вина. Судя по отёкшим глазам моего водителя, выпить он любил. Но мне ли его судить? Порой даже мне приходили ужасные мысли, желание забыться в плену пьянящего дурмана, залить всё, что я видел, все свои воспоминания очередным стаканом отвратительной горечи. Может, именно так люди пытаются перебить вкус собственной жизни, приглушить ноющее бессознательное, которое мечется как волк в клетке, сердито воет и скребётся изнутри, пытаясь вырваться на свободу. Очень часто мы с нарочитой радостью принимаем такие правила жизни, иногда напиваемся до беспамятства, не понимая, что побег от реальности не способен унять эту непонятную каждодневную боль.

У меня была своя замена такому дурману, особый вид духовной сивухи – вера в непогрешимость Основного закона и в священные догмы нового мира. Я смывал ими кровь со своего лица под громкие овации своих коллег, тешил иллюзиями свою гордость, а перед сном выпивал двойную дозу снотворного, чтобы попробовать уснуть и забыться до самого утра. Я считал, что бездумной покорностью смогу уничтожить Тьму, но на самом деле лишь взращивал её и позволял ей жить. С той самой ночи, как всё это началось, когда Кира разбудила меня и началась погоня за призраками этого мира, Тьма неожиданно дрогнула. Вся моя жизнь тронулась с места, покатилась под откос навстречу несущемуся на меня локомотиву, но я был рад сбежать от собственных цепей, чтобы хотя бы на миг протянуть руки к свету, – оно того стоило. Теперь же я смотрю на лицо таксиста, и мне становится очень жаль его. Остаётся только догадываться, от чего безуспешно бежал этот человек и в цепкие лапы какой Тьмы он бросал себя каждую ночь.

– Простите, я немного не понял, так что же мы всё‑таки ищем? – внезапно, но осторожно спросил таксист, совершив при этом крутой вираж на очередную улицу, ведущую к трассе между частями города.

– Озеро святой Марии, – безучастно ответил я, всё ещё боясь сболтнуть лишнего, чтобы меня не высадили на обочине или того хуже.

– Это я понял. – Таксист почесал у себя в затылке. – Но не помню, чтобы у нас вообще было озеро.

– Было, – с придыханием ответил я, – на западе от города. Где‑то на трассе между спальной и центральной частью должна быть просёлочная дорога, вот её нужно найти.

Водитель недовольно крякнул и даже на секунду повернул голову назад, чтобы напрямую заглянуть в мои глаза и найти там хотя бы тень от шутки, но, на его беду, я был мрачен и серьёзен как никогда.

– Вы меня, конечно, простите, – издалека начал мужчина, с каждым словом повышая свой голос и эмоциональный окрас речи, – но я уже два десятка лет работаю водителем такси. Я исколесил каждую улочку не одну сотню раз и знаю здесь каждый закоулок. Вы даже представить себе не можете, где я бывал и каких мерзостей насмотрелся. В какие дыры приходилось заезжать, куда даже длинные руки Стражей не всегда дотягиваются. Я это к тому, что видел всё и всех, каждый уголок Системы, от самого центра до сточных канав с дешёвыми проститутками и наркоманами, и, уж поверьте мне, я никогда не слышал ни о каком озере или съезде с трассы. Там ничего нет. Поля да леса до самого горизонта, а сама трасса прямая, как извилины тех, кто вдолбил вам подобные глупости!

От такой неожиданной и завуалированной агрессии я пришёл в некоторое замешательство. Теперь я стал побаиваться этого таксиста, уж слишком он оказался неуравновешенным и дерзким. С такими людьми стоит быть настороже. Я догадывался, что подобному поведению может способствовать наркотическая ломка, в том числе от острой алкогольной зависимости, но я пока предостерёг себя от дальнейших выводов.

– И всё же я должен хотя бы попытаться его найти, – тихо и спокойно ответил я. – Я должен узнать правду.

Последняя фраза была явно опрометчивой, но я уже пребывал в отстранённой задумчивости и говорил больше сам с собой. Некоторое время после моего ответа водитель такси сидел молча и в странном напряжении, но эта тягостная тишина, словно моль, проедала пространство между нами. Я ощущал, как внутри мужчины что‑то росло, огромный ком возмущения и страха, что увеличивался с каждым его вздохом. Мне постоянно чудилось, что он вот‑вот выпустит руль из своих рук, резко повернётся ко мне и начнёт избивать. Таксист ёрзал на сидении, переключал скорости и спустя пару минут всё‑таки выехал на трассу и помчался прочь от центральной части города.

– Вот здесь помедленнее, пожалуйста, и прижмитесь к правой обочине, попробую обнаружить съезд на просёлочную дорогу, – осторожно попросил я.

Но водитель неожиданно облокотился на спинку соседнего кресла, оставив на руле только одну руку и, активно жестикулируя, снова повернулся ко мне, почти не обращая внимания на дорогу. Тут я понял, в чём причина такого развязного поведения этого человека. Всё, что он пытался донести о своих весёлых рабочих буднях, о дне общества, что он наблюдал каждый день, всё это было правдой, и он прямое тому доказательство. Он как странная и пугающая карикатура, которая явила собой отражение всего того пласта общества, среди кого он был вынужден жить все эти годы. Всё это извращённое нутро некогда великого прошлого находит себя в том числе и в нас самих. Каждый день, встречаясь с тьмой, повсюду окружающей нас, мы постепенно теряем весь свет, что несём в себе с юности. Этот мужчина привык жить среди отбросов, видеть каждый день ужасающие картины тлеющего общества, он слился с ним и незаметно для себя стал с ним единым целым, он перестал отдавать отчёт в своих действиях. Он ругает мир вокруг, людей, порицает их поведение и образы жизни, он с надменным самолюбованием возвышается над всеми, но при этом сам давно превратился в чудовище с чёрной высушенной душой, как печальный памятник своей жизни. И сейчас мне стало немного не по себе сидеть в одной машине с подобным человеком. Он вызывал некоторое омерзение, брезгливость, будто всё моё естество противилось находиться рядом с ним и отчаянно скрывало последние остатки света, за которыми он уже протянул свои жадные лапы. Я больше не хочу смотреть в бездну, я хочу, наконец, увидеть небо!

– Я вот, что тебе скажу, – агрессивно продолжил таксист, немного повышая голос и переходя на ты, окончательно выпуская из своих рук последние остатки напускного этикета. – Знаю я таких, как ты, вечно что‑то ищете, постоянно вам что‑то нужно, до всего надо докопаться, всё‑то вас не устраивает. Хочу это, хочу то. Был у меня однажды такой знакомый, тоже всё бредил похожими идеями, правду он, видите ли, искал. Такой же напыщенный индюк… как индюк и закончил. Пропал он с концами, много лет его не видывал. Доискался этот придурок правды. Наши поговаривали, что это Стражи его забрали, вот так просто, пришли однажды ночью – и не стало этого горе‑искателя. Отключили его, одним словом, или из Системы выперли прогуляться с голой задницей по радиоактивным пустошам. Кто теперь знает? Вот и тебя туда вытурят за твои глупости, вот увидишь!

– А что в этом плохого? – я старался не реагировать на его оскорбления и излишние фамильярности.

– В том, чтобы по пустыне бегать и светиться, как лампочка? Ха! – водитель грубо усмехнулся.

– Нет, в том, что вы называете глупостями?

Водитель снова бросил на меня свой пренебрежительный взгляд и всеми силами сдерживал в себе желание ударить мне в лицо, которое уже давно стало непреодолимым спутником всей его жизни, источником неиссякаемой ненависти к человечеству и к каждому отдельному пассажиру.

– Вот скажи мне, парень, кем ты работаешь? – надменно спросил таксист, чуть прищурившись хитрым взглядом.

– Я? – несколько растерявшись, переспросил я. – Хм, как бы так сказать… уборщик мусора, в общем. Правда, уже бывший.

– Да ты не стесняйся, уборщик так уборщик, хорошая профессия, да и вообще все профессии хороши, пока ты приносишь пользу обществу. А почему бывший? Что, уже вытурили за эти твои глупости? Ха, а я про что говорил? Это ты ещё мягко отделался. Эх, вот что вы всё лезете в каждую щель, почему вам спокойно‑то не живётся? Работай себе уборщиком, приноси пользу городу и бед не знай. Вот из‑за таких, как вы, проклятых тунеядцев, паразитов, не желающих просто жить и работать, мы и живём в подобной клоаке с проститутками и бандитами!

Таксист с омерзением сделал вид, что плюнул через левое плечо, а потом посмотрел в зеркало заднего вида, ожидая моей реакции. Но я в ответ только чуть слышно хмыкнул себе под нос, возмущённый в душе его словами, но при этом старательно разглядывал дорогу и пейзаж за окном. Несмотря на буйный нрав и петушиный гонор, водитель оказался сам зажат в тиски собственной идеологии примерного работника. Он злился, ругался, обзывал меня последними словами и всячески нарушал свой незримый кодекс таксиста, предписывающий ему расстилаться перед клиентами в напущенной любезности. Но всё это – бессильная злоба загнанного в угол зверя, придавленного собственной жизнью, которую он так старательно пытался оправдать передо мной. Нет, он не пытался очернить меня, укорить в неведомых грехах перед обществом или воззвать к моей совести, даже если он сам так считал. На самом деле он отчаянно пытался найти оправдание для себя самого, скрыть зловоние гниющей жизни и тот кошмар, от которого он никак не мог проснуться. Поэтому, несмотря на источаемую злобу, он послушно выполнял мои требования и продолжал неспешно вести автомобиль по правому краю трассы между частями города.

Слева и справа от дороги тянулось широкое поле невысокой пожухлой травы, устилающей всё пространство вокруг трассы желтовато‑бурым ковром. А где‑то там, почти у самого горизонта, виднелась густая полоса непроглядного леса, куда и упиралось это бескрайнее травяное поле. Сейчас, когда небо затянулось огромной серой массой облаков, постоянно генерирующих потоки дождя, холодные струи орошали это мёртвое поле и скрывали горизонт за сизой туманной дымкой, вследствии чего кромка леса совсем расплывалась, превращаясь в трудноразличимое тёмное пятно.

– Как вы думаете, – задумчиво спросил я, продолжая игнорировать потоки желчи в свою сторону и указывая пальцем через боковое окно, – там действительно есть лес? Кто‑нибудь пытался до него дойти? Или это всего лишь иллюзия, искусственная граница нашей Системы?

– Ты опять за своё? – Водитель скривился в страшной гримасе и нервно поправил свой головной убор. – Снова тянет до всего докопаться?

– Вот вы сказали, – перебил я таксиста, – что важно исполнять свой долг, работать на общее благо, что из‑за таких, как я, Система находится в упадке. А вы не думали, что это именно ваше молчаливое согласие, послушное выполнение своей работы консервируют текущее положение? Что именно вы, а не я, то связующее звено в огромной цепи послушания, утаскивающей Систему на дно. Вы же не знаете этого?

– Что‑о?! – взревел водитель, повернувшись ко мне всем корпусом и бросив презрительный взгляд. Не знаю, что было в нём больше в эту минуту: злости или растерянности. – Ты тоже этого не знаешь!

– Но я хотя бы пытаюсь узнать, – парировал я. – Вы же, напротив, отвергаете всякие поиски, всякое желание достичь правды, а всё потому, что вы боитесь. Да, именно так. Вы ругаете общество, людей вокруг себя, вы ненавидите саму жизнь и хотите перемен, но одновременно вы смертельно боитесь их, любых изменений в вашей жизни. Вы до того задавлены своим текущим положением, что каждый день всё больше разочаровываетесь в людях и в самой жизни. Вы не видите дороги к лучшему, для вас за любым поворотом только новый виток неприятностей, и вы до того привыкли к ним, привыкли уживаться с проблемами, что стали бояться всего нового, страшитесь, что новый виток жизни принесёт ещё худшие страдания. И поэтому вы бежите от перемен, боитесь, что станет только хуже, начинаете придумывать оправдания своему положению и всячески защищать свою унизительную жизнь. Мы ведь пришли сюда, в Систему, чтобы построить новое общество, чтобы стать лучше, чем были когда‑то. Вы забыли об этом?

– Ты смотри, как запел, – издевательским тоном ответил таксист. – Старые избитые мантры про светлое будущее, тьфу. Слышали, знаем. Я смотрю, у тебя язык‑то подвешен, вон какие речи задвигаешь, надо было тебе в Стражи идти, там любят таких сосунков, летающих в своих грёзах, а нас уже такими словесами не проведёшь. Хлебнули мы достаточно вашего светлого будущего, хватит! Вот скажи мне, парень, ещё кое‑что: у тебя есть семья, дети?

Я отрицательно покачал головой.

– Оно и видно, – брезгливо продолжил таксист. – А у меня вот есть, понимаешь? Жена и две маленькие дочки, которых я вынужден всем обеспечивать, кормить, одевать, дать моим дочуркам хоть какое‑то будущее…

– Будущее?! – перебил я водителя своим возмущённым саркастическим выдохом.

– Да, будущее! Кто им всё это даст? Ты, уборщик? Стражи с их длинными языками о райских кущах за горизонтом? Может, эти надменные пижоны из клубов? Кто? Я вынужден думать о них, работать изо дня в день, не лезть, куда не следует, а просто выполнять свою работу. Что будет, если у меня отнимут мой единственный заработок? Если бы у тебя была семья, то ты бы меня понял и выбросил из головы всякую блажь. Знаю я таких, как ты, прекрасно знаю.

– То есть всё, как всегда, упирается в деньги? За очередную миску похлёбки вы готовы вытерпеть любые трудности, смириться с надзирателем за своей спиной, с визгом плети, что ежедневно рассекает воздух. Вы даже готовы смириться с тысячами загубленных жизней, что не смогли, как вы, удержаться на месте или не вынесли груза совести за Систему? Всё это ради возможности протянуть ещё один день под дождём?

– Что ты несёшь, парень? Какой дождь, какие надзиратели, ты что, болен? Я тебе про простые проблемы жизни, про выживание, а ты…

– Выживание – отличное слово. – Я покачал головой и снова отвернулся в боковое окно, за которым медленно ползло грязно‑бурое поле умирающей травы. – Как я и думал, вы теперь даже не замечаете этого дождя, не пытаетесь понять его, вы теперь просто… выживаете. Нет у ваших детей будущего, этого вы не способны понять. Вы настолько увлеклись днём сегодняшним, настолько втянулись в эту жизнь с её проблемами, что уже принимаете их за данность, за основу любой жизни. Ваше соглашательство и губит Систему. Не я, желающий каких‑то изменений, ищущий ответы или мечтающий о будущем, и даже не Стражи, заклавшие свои жизни на алтаре общей судьбы человечества, а именно вы со своим крайне узколобым и мещанским сознанием уничтожите всё до основания. Даже не вы конкретно, а все вы, толпа одиночек‑эгоистов, мечтающих только о своём замкнутом мирке, возвели свою жизнь в культ, в жертву которого готовы положить бесчисленное количество других таких же семей. Вашего ума хватает только на удовлетворения низменных потребностей, а ваши глаза абсолютно слепы и ничего не видят за пределами стен вашего собственного дома.

– Эй, ты чего, совсем офонарел, парень, чего грубишь?! – возмутился таксист, но его голос испуганно дрогнул, потерял дерзкие нотки, а в глазах появилась растерянность.

– Заткнитесь и послушайте! Вы смело заявляете мне о некоем будущем для ваших детей, но не хотите понять, что ваша жизнь немыслима без существования всей Системы, именно в ней будут жить и расти ваши дети, именно она будет воспитывать их в худших традициях бандитских подворотен, именно Система, которую вы так незаслуженно игнорируете, уничтожит, раздавит их впоследствии как людей. Вот вы никогда не задумывались, зачем вы вообще существуете? А? Чтобы кормить своих детей, жену? Безусловно, это важное дело, но вся ваша жизнь сводится исключительно к этому придатку – быть простым рабочим винтиком, где сила вашего разума без остатка поглощается Системой, а взамен вам даются лишь пустые и безликие цифры на вашем счету. Вы идёте домой, наполняете на эти деньги своё брюхо, а затем всё повторяется снова и снова, каждый день. Вы боитесь потерять тёплое место для своих задниц здесь и сейчас, но не способны заглянуть в будущее, хотя бы на пару лет вперёд. Ваших детей ждёт нечто ужаснее, чем голод после временной потери работы, это медленное и мучительное существование в тех же бездушных жерновах жизни. Кто вспомнит о вас через много лет, кто скажет спасибо за то, что вы были в этом мире? Скорее вы будете прокляты вашими внуками за тот мир, что вы оставили после себя. Наша жизнь проходит, моя и ваша, каждую секунду мы теряем её на бесполезные вещи. Вы крутите баранку, ругаете всех вокруг, чтобы потом прийти домой и забыться в пьяном угаре, а я вот пытаюсь что‑то сделать, найти хоть какие‑то ответы. Пусть у меня никогда не будет семьи, как у вас, пусть меня не поймут при жизни, но следующие поколения вспомнят о таких, как я, пусть и не поимённо, но обязательно вспомнят и скажут спасибо. Скажут, что именно такие люди, которые к чему‑то стремились, учились, искали ответы на вопросы жизни, именно они своими маленькими, скромными человеческими шажками двигали это огромное и неповоротливое колесо истории. И когда я сам встречусь с неминуемым концом, то хочу быть уверен, что сделал всё возможное для этого и что жизнь не прошла зря…

Я совсем распалился, ушёл в пространные рассуждения, при этом водитель странно притих и уже внимательно слушал мою тираду, которую я произносил очень размеренно, тщательно подбирая слова. Ход моих мыслей прервала странная проплешина, внезапно возникшая посреди монотонной картины бескрайнего поля и пролетевшая перед моим взглядом.

– Стойте! – возбуждённо воскликнул я. – Вот здесь, остановите!

Водитель вышел из глубокого ступора, куда его молотом загнали мои слова, и нажал на тормоза. Когда автомобиль остановился, я расплатился за проезд, поблагодарил водителя, но тот ничего не ответил и больше не желал смотреть в мою сторону. Тогда я выскочил из машины на обочину и поспешил обратно, шлёпая по сырому асфальту трассы. Таксист ещё некоторое время стоял неподвижно на краю дороги, вероятно, размышляя над тем, сообщить ли обо мне ближайшему Наблюдателю или уехать от такого странного пассажира от греха подальше. Но стоит ли винить таких, как он? Люди настолько привыкли к своему размеренному темпу жизни, к повторяющимся однообразным действиям, что любой человек, кто ведёт себя несколько иначе, говорит им, что они живут неправильно, видится для них полным сумасшедшим. Хотя мне ли судить? Возможно, так оно и есть.

Через сто метров прогулки в обратную сторону я всё‑таки нашёл то место, мимолётно промчавшееся перед окном автомобиля. Неширокая песчаная дорога прямой стрелой уходила далеко на запад от шоссе и терялась где‑то в тумане вместе с тёмной полоской леса на горизонте. Скорее, это походило на трудноразличимую от времени тропинку, сильно заросшую пожухлой травой вперемешку с бурым слоем глины. Всё это превратило остатки местной дорожки в непроходимую кашу из песка, грязи и погибшей растительности. Почему я раньше не замечал этого? Хотя сложно обнаружить среди бескрайнего монотонного поля слабую проредь старой заросшей тропы, по которой уже много лет никто не ходил.

Позади меня на большой скорости проносились автомобили, громко шурша покрышками по мокрому асфальту, и мало кого удивлял одинокий человек, стоящий на обочине и мечтательно смотрящий куда‑то вдаль сквозь призрачный горизонт. Центральная часть города осталась уже далеко позади, высокие здания тонули в серой дымке и прятались за шумным покрывалом из надоедливого дождя, а спальные районы только‑только начинали стыдливо показывать свои первые грубые очертания сквозь сизый туман. Макс оказался прав: дорога к озеру находилась где‑то по центру между частями города или, скорее, немного ближе к спальной части, главному потребителю таких простых семейных развлечений, как поход на природу, пусть и виртуальную.

Я ещё раз оглянулся, проследил за пролетающими мимо меня машинами и осторожно ступил на травяной покров рядом со старой просёлочной дорогой. Я не рискнул идти прямо по тропе, где легко увязнуть в грязи или разбить себе голову о ближайший камень, поскользнувшись на глинистой почве, и предпочёл пойти вдоль неё по более крепкой травяной поверхности. Каждый шаг, отдаляющий меня от трассы и привычной жизни, оказался невероятно тяжёлым. Необъяснимый страх сковывал все движения, мои инстинкты вопили и кололи в висках, но одновременно я испытал невероятное чувство и восторг от чего‑то неизведанного, нового и немного пугающего, но неимоверно захватывающего дух. Я как маленький ребёнок, который делает свой первый шаг, мне страшно и тревожно, я ощущаю, будто сошёл не с трассы, а с дороги собственной жизни, разорвал какой‑то порочный круг, который властвовал надо мной на протяжении всего времени. Мы день ото дня совершаем одни и те же действия, проезжаем мимо неизведанных мест и не обращаем внимания на кипящую вокруг жизнь. Каждый из нас как белка в колесе впадает в транс и не может выбраться из замкнутой ловушки. И чем больше человек к нему привыкает, чем больше навязывает себе определённый образ жизни, тем тяжелее сойти с этой дороги, сделать свой первый шаг в неизвестность, освободиться от гнёта собственных мыслей и своего бессмысленного существования.

Некоторое время я просто шёл вперёд, подгоняемый суетливым ненастьем. Я оставлял за собой вечно суетливый шум шоссе, и с каждым моим шагом он становился всё тише и тише, пока окончательно не растаял в шорохе холодных капель дождя. Они колотили по мне нескончаемой канонадой хлёстких ударов, шуршали по умирающей траве и пузырились в грязно‑бурых оттенках глины под ногами. Вскоре незримая программа сотрёт их из этого мира и возродит где‑то там наверху, среди печальных дюн серого неба, чтобы снова и снова повторить этот путь, вновь ударить меня по голове и попытаться обжечь мою кожу ледяными каплями.

Странный туман тем временем всё больше сковывал воздух, заполнял всё пространство и с каждым моим шагом всё сильнее властвовал над миром вокруг. Местность становилась всё непрогляднее и гуще, она сдавалась под натиском серо‑молочной волны. Теперь шаги давались всё сложнее, воздух делался тягучим, холодным и каким‑то безжизненным. Сначала этот туман поглотил тёмную полоску шоссе, что осталось позади меня, затем исчезли последние очертания высоток в центре города, пропал и вечно манящий горизонт из густой кромки леса. Спустя пару минут я ощутил, как в этом зловещем тумане, который обступил меня уже со всех сторон, пропали все звуки, он будто поглотил весь мир вокруг, отрезал меня от остальной Системы. Но я настойчиво продолжал идти вперёд даже тогда, когда видимость сократилась до пары метров перед моим носом; я уже с трудом различал просёлочную дорогу слева от меня и ступал наугад.

С очередным шагом в неизвестность на меня вдруг нахлынули порочные мысли и вязкими корнями начали опутывать мои ноги. Я принялся задавать вопросы самому себе. А что находится на краю Системы? Как далеко простирается симуляция нашего мира, сколько территории вокруг города успели сделать Творцы‑основатели? И что будет, когда я найду эту границу, этот своеобразный конец света? Я упрусь в кирпичную стену или, может, сорвусь с обрыва в бездонную пропасть, и прежде, чем мою цифровую оболочку разметает в пыль, я успею укорить себя в ослином упрямстве? Может, та кромка леса, что видна на горизонте, и есть та самая граница, за которой никто не был? А может, её и вовсе не существует, а есть лишь этот туман, который так или иначе вернёт меня обратно, заставит снова выйти к трассе, только с восточной стороны? Наверное, я буду первым, кто совершит подобное «кругоСистемное» путешествие. Я даже усмехнулся своей догадке, но затем снова пришёл в ужас и почувствовал себя таким одиноким, брошенным, единственным человеком в целом мире. Все звуки пропали, растаяли в молочном тумане, но самое удивительное, что он поглотил даже дождь. Я взглянул наверх, туда, где раньше виднелось небо, но впервые за долгое время не почувствовал обжигающий ледяной душ на своём лице. Это было так прекрасно, словно я освободился от чего‑то ужасного, что не давало мне жить все последние месяцы. Некоторое время я даже наслаждался этими первыми минутами безмятежности в моей жизни, продолжая смотреть на несуществующее небо. Весь мир вокруг растворился, оставив меня наедине с собой и унося все проблемы и весь тот груз, тяготивший меня день за днём. Я почувствовал, как сам начинаю растворяться в этой тишине. Я поплыл вслед за туманом и ощутил невероятную лёгкость в каждом мускуле своего тела, каждое движение стало таким простым и осмысленным.

Но предание себя тишине не продлилось слишком долго. Неожиданно я услышал какой‑то шум позади себя, лёгкий шелест, словно небольшой ветерок, устав от спокойствия, с тревогой пронёсся рядом со мной и разбудил поникшую траву. Вслед за этим пришёл кошмар. Вместе с тихим шелестом до меня донёсся мягкий шёпот в несколько голосов. Он переливался и кружил совсем близко, прямо за спиной. Я обернулся, но никого не обнаружил. Туман стал настолько густым, что ослеплял меня, а вытянутые вперёд руки начинали расплываться в тёмные пятна на молочной пелене. Шёпот кружил вокруг меня, звучал в голове и снова уносился прочь. Моё сердце громко заверещало в груди, ещё больше разрывая ускользающую тишину и спокойствие.

Пространство вокруг меня начало наполняться новыми голосами: мужчины, женщины, плач сотен детей – они все кружили вокруг меня, шептали, но я не понимал, что им было нужно. Их голоса терялись среди шелеста травы, сливались с ней и составляли с кружащим ветром единое целое. Иногда мне начинало казаться, что кто‑то кличет меня, призывает идти дальше, я готов был поклясться, что слышал своё имя. Они звали меня, они хотели, чтобы я продолжал идти. И я шёл вперёд или, может быть, назад, я уже плохо понимал, что происходит вокруг, я просто шёл в туман, в неизвестность, где меня опутывали тысячи голосов, они пронзали мой разум, хватали меня за руки своим холодным шипением. Я стал замерзать, всё моё тело пробила дрожь, а в висках раздалась барабанная дробь. Кровь стучалась изнутри моей головы, пронзала её сильнейшей болью, но я уже не мог остановиться. Я заблудился в этом тумане, потерял самого себя, когда отдался на попечение голосам, когда решил сдаться на волю такой манящей тишине и раствориться в её спокойных водах. Теперь я был никем. Я знал, что меня кто‑то зовёт, но я забыл своё имя и всех, кого знал, но самое страшное – я забыл, зачем сюда пришёл. Туман забрал меня в свои объятия, и теперь я стану одним из них, обрету, наконец, вечный покой, и только умирающая вместе со мной трава будет моим вечным спутником. Я буду летать над ней, проникать в каждую травинку, я стану шёпотом в тумане, шорохом в ночи, я стану лёгким ветром в дождливый день…

Как же невыносимо болит голова, нет сил больше думать. Я упал на колени, одурманенный хором голосов, их шум заглушал все мои мысли. Я увидел, как в этой завесе начали мелькать чуть различимые тени, фигуры давно ушедших в туман людей. Они проносились мимо меня, тянули ко мне свои руки, но не решались схватить мою душу. Тёмных силуэтов становилось всё больше, шёпот перерастал в настоящую лавину из голосов, а боль в голове стала совсем невыносимой. В последний момент я успел заметить, как тени ринулись на меня из тумана, после чего я потерял сознание и окончательно рухнул на землю.

* * *

Когда я окунулся в пучины своего сознания, то больше не обнаружил там Тьму, моего давнего попутчика, терзавшего меня, сколько себя помню. Теперь остались только пустота и бездна, куда я неумолимо падал, погружаясь в своё осиротевшее сознание. Я знаю, она была ещё где‑то здесь, пряталась, забившись в тёмный угол, Тьма ждала, надеялась, что я одумаюсь, отступлюсь и прыгну обратно в её ежовые объятия. Она страдала и была напугана, боялась меня и того, во что я превратился. Но, покинув чертоги разума, она оставила за собой бескрайнюю бездну моего сознания, которая жадно накинулась на меня, не желая оставаться в одиночестве. Ведь, когда уходит Тьма, а с ней и пытка совестью, то на её место приходят пытки одиночеством и отчаянием. Я остался один даже в собственных мыслях. Тьма хоть и была воплощением всего ужаса, что я неосознанно копил в себе и которым сам стал для остальных, но всё же она удерживала меня над этой бездной, не давала упасть. Кто или что теперь займёт её место? Возможно, что‑то более ужасное, более жестокое и отвратительное, а возможно, на увядшей почве взойдёт зерно света, прорастёт сквозь моё заиндевевшее и промёрзшее нутро и расцветёт красками жизни, яркими всполохами счастливых снов. По крайней мере, я не жалел ни о чём. Я там, где должен быть, куда бы ни привела меня эта дорога.

Я не знал, что сейчас происходит с моим телом там, посреди туманного поля, где я его оставил. Вероятно, его раздирают на мелкие кусочки загадочные тени давно ушедших людей, они будто коршуны кружат над источником жизни, они завидуют мне, ненавидят и хотят, чтобы я страдал так же, как они. Что случилось с тем озером, на месте которого поселился этот загадочный туман? Что стало с людьми? Похоже, они точно так же сгинули в нём, их поглотил этот алчущий и вечно голодный туман, оставил от них лишь слабые тени, обречённые вечно звать на помощь и молить о спасении, но у них хватает сил только на сдавленный шёпот. Теперь я стал частью их истории, и на дне этой бездны, в глубинах моей сознания, я найду конец своей жизни, превратившись в жестокую тень некогда хорошего Стража.

Внезапно я почувствовал, как что‑то сильное схватило меня, потащило наверх, вытягивая из пустоты. Что это? Оно было таким тёплым, ласковым, я ощутил приятный аромат цветочных духов, после чего меня снова дёрнуло. Надо мной раскрылся красивый цветок света, он распустился прямо над головой, расправил свои лепестки, протянул их ко мне, и я ринулся навстречу его манящему и ослепляющему сиянию. Я услышал ласковый женский голос и увидел, как оттуда на меня смотрит миловидное девичье лицо с тёмными волосами. Оно взволнованно, оно кричит мне что‑то, пытается вырвать из жадных рук моей собственной бездны, но я никак не могу разглядеть его точные черты, оно теряется в ярком сиянии. Когда я совсем близко приблизился к свету, мою голову снова пронзила сильная боль, и я опять услышал голоса в своей голове, невыносимый шёпот.

Я на мгновение прикрыл глаза и закричал навстречу свету:

– Кира!

После чего чьи‑то сильные руки вытянули меня обратно в то поле с таинственным туманом.

Мои глаза вновь привыкали к такому яркому дневному свету, встретившего меня после долгого падения в чёрную бездну. Я не мог разглядеть лицо девушки, которая склонилась надо мной и изо всех сил тормошила за плечо. В глазах всё плыло, а в голове всё ещё страшно гудела какофония из стенающего шёпота. Всё, что я смог разглядеть, вернувшись из небытия, – это длинные чёрные волосы моей спасительницы и невероятно зелёные глаза. Даже сейчас, когда моё зрение всё ещё отказывалось признавать старый мир, от которого уже успело отречься, этот зелёный свет пронзал моё сознание, увлекал вглубь этих глаз и не позволял оторваться. Среди этой бесконечной серости, сизого тумана и поблекших красок, среди выцветшей травы, покрытой бурым слоем грязи, её взгляд светил, подобно спасительному солнцу после долгой и холодной ночи. Он будто вобрал в себя все краски мира, и теперь только там, в живом блеске её глаз, сохранилось нечто действительно живое, то, ради чего стоит жить. И я тянулся к этому свету, стремился вырваться из окутавшей меня пустоты, только ради них, только ради неё одной…

Неожиданно девушка размахнулась и изо всех сил ударила ладонью по моей щеке, приводя меня в чувство, и я вдруг ощутил всю живость текущей ситуации, вспомнил, кто я и зачем сюда пришёл. Я резко вынырнул из пленяющего дурмана этого места, почувствовал, как болит всё тело, наливается тяжестью и как горит моя щека от ободряющего приветствия незнакомой дамы. Именно сейчас я наконец‑то понял, что женщина, кто так отчаянно борется за мою жизнь, не была моей бывшей напарницей Кирой, как бы мне ни хотелось обратного.

– Вы можете встать? – Девушка изо всех сил тормошила меня за плечо, хватала под руки и пыталась приподнять. – Здесь нельзя оставаться, вы погибнете! Ну же, вставайте! Приходите в себя! Я не смогу вас поднять.

Высокая и стройная молодая девушка, на первый взгляд, выглядела очень хрупкой, но за этим обманчивым первым впечатлением скрывалась очень смелая и уверенная натура. Тем не менее она оказалась достаточно сильной, чтобы почти самостоятельно, одним сильным рывком поставить меня на ноги. Неизвестная гостья в моей обители скорби обхватила меня за плечи весьма крепкой хваткой и с силой потащила куда‑то сквозь туман, постоянно подгоняя и заставляя идти всё быстрее. Я молчал и послушно следовал за ней, буквально плыл по местному туманному морю, постепенно возвращая свои заблудшие мысли, всё больше приходил в сознание и понимал весь ужас, что я повстречал на пути своего авантюризма. Мои мысли всё ещё путались, заглушаемые жутким шёпотом в голове, но с каждым нашим шагом голосов становилось всё меньше, они звучали всё тише и неразборчивее, пока их гул окончательно не слился с шумом гуляющего ветра и шуршанием травы под ногами. В мир вокруг меня внезапно вернулись все звуки и запахи, я почувствовал, как снова на мою голову опустились первые холодные капли, а затем дождь хлынул с новой силой. Туман сдавался над уверенным напором сильной девушки. Она безостановочно тащила меня вперёд и всё время поддерживала, чтобы я не свалился в грязь, а я очень часто был близок к этому. Агрессивные тени, обитавшие в этом тумане, высосали из меня все силы и почти обглодали мой дух до костей, поэтому мои ноги передвигались с большим трудом и постоянно грозились бессильно повиснуть под напором моей спутницы.

Спустя пару минут мы, наконец, вышли из густого тумана, поле вокруг нас просветлело, оставляя место лишь для негустой сизой дымки, порождаемой долгими дождями. Вдалеке показались небоскребы центральной части города и очертания домов поменьше. Силы моей спутницы тоже подошли к концу, и она с трудом усадила меня на краю просёлочной дороги, потом достала откуда‑то из‑за пазухи сложенный зонт, раскрыла его и встала надо мной, защищая от дождя.

– Зачем вы пошли туда? Это же чистое самоубийство! Вам повезло, что я была рядом, – отдышавшись, строго спросила незнакомка.

Её голос был невероятно нежным, бархатным, даже когда ругалась, она произносила слова очень мягко и заботливо, словно отчитывала глупое дитя, за которого очень волновалась, но при этом была неимоверно счастлива, что он оказался жив. Я задрал голову, чтобы снова посмотреть в её глубокие зелёные глаза, и немного глупо улыбнулся в ответ. Наконец, придя в себя, я смог хорошо её разглядеть. С осуждением на меня смотрело худоватое, но миловидное лицо, сияющее ярким взглядом зелёных глаз, встретивших меня первыми из темноты туманной ловушки. У неё был острый орлиный нос и плотно сжатые губы, всё это вкупе со строгим прищуром могло дать ложное впечатление об излишней жестокости и сухости человека, но её мягкий голос говорил об обратном. Ну не мог человек с такими интонациями быть плохим или чёрствым. Она рисковала жизнью, чтобы вытащить меня из этого тумана, и теперь стояла надо мной, вся обессиленная и промокшая, а длинные и прямые чёрные волосы падали на её широкие плечи. Она сама при этом не сводила с меня глаз, внимательно изучала и, наверное, точно так же составляла первые и нелепые выводы, основанные на моей внешности. Её вкус в одежде чем‑то напоминал Киру, девушка тоже одевалась в тёмно‑синие джинсы, спортивные кеды и в плотную кожаную курточку цвета морской волны, а в руках она удерживала широкий зонт чёрного цвета.

– Спасибо… – улыбаясь, прохрипел я в ответ. – Спасибо, что спасли меня.

– Пожалуйста. – Незнакомка улыбнулась в ответ, и от её серьёзного выражения лица не осталось и следа. – Только в следующий раз постарайтесь избегать этого места, неподготовленному человеку здесь не выжить. Кстати, а как вас зовут? А то я даже не знаю, кого спасла и чьё имя мне теперь вписать в долговую книжку.

– Стил… я, да, Стил, – немного замешкавшись, ответил я. – Простите, у меня немного мозги плывут после всего этого.

– Стил? Какое интересное имя. – Девушка немного усмехнулась и поправила волосы, которые всё время норовили сползти ей на лицо, пока она смотрела на меня сверху вниз. – А я Анири, или можно просто Ани. Будем знакомы!

Ани, широко улыбаясь, задорно протянула ко мне руку, приглашая к знакомству. Я с удовольствием пожал её, и одновременно девушка помогла мне встать на ноги. Это стоило мне значительных усилий. Голова ещё немного кружилась и болела, но годы тренировок на службе Стражей, сотни часов физической подготовки позволяли мне в считанные минуты возвращать себе боевую форму, чтобы продолжать нести свою службу. Ани, безусловно, заметила моё состояние.

– Вы… – Она задумалась, а потом поправилась: – Ты можешь посидеть немного, отдохнуть, я подожду. Я понимаю, как это нелегко.

– Да нет, всё хорошо, Ани, я в порядке. – Я по‑дружески улыбнулся в ответ и попытался отряхнуть себя от грязи, которая налипла на меня, пока я валялся в беспамятстве на земле, но всё было бесполезно: грязь уже глубоко въелась даже в непромокаемую ткань, и осталось надеяться, что дождь со временем вымоет с меня большую часть. – Пойдём лучше подальше от этого места, а то мне всё ещё кажется, что я слышу их шёпот. Брр, до сих пор всего передёргивает, как вспоминаю.

Ани с немного недоверчивым и озабоченным взглядом осмотрела меня с головы до ног, потом одобрительно кивнула и заботливо прикрыла меня от дождя своим зонтом. Она старалась держаться рядом со мной на тот случай, если я всё же переоценю способности своего организма. Девушка при разговоре часто сводила брови и морщила лоб, что придавало её лицу серьёзное выражение, и мне начинало чудиться, что она постоянно хмурится или чем‑то недовольна. Но на деле она оказалась очень приветливой и милой, что в такое сложное для меня время произвело очень странное, буквально наркотическое воздействие. Под влиянием её таинственных чар я совсем потерял бдительность и осторожность, расплылся в довольной улыбке и радостно перебирал ногами в компании с такой очаровательной спутницей.

Но я не мог понять, что со мной произошло. Нет, я имею в виду не события на месте пропавшего озера среди глубокого тумана, об этом я пока не мог даже помыслить. Любая попытка вспомнить то ужасное место приводила к новому всплеску шёпота в моей голове. Я говорю об этой загадочной девушке, что спасла меня. Она появилась ниоткуда, вихрем ворвалась в мою жизнь и будто околдовала меня. Я чувствовал, что сейчас готов на всё, что бы она ни попросила. Пусть это будет любое безумство, даже если мне придётся перебить половину Системы, чтобы отплатить за её добро, но я сделаю это. Я ничего не мог с собой поделать, я знал её всего десять минут, мы перекинулись всего парой фраз, но она источала такое тепло среди этого морозного поля, да что там… среди всей этой чёртовой Системы, что я не мог думать ни о чём другом. Каждый раз, когда я смотрел на блеклую траву под ногами, на серые и безликие очертания каменных зданий, то везде на их фоне мне виделись её красивые зелёные глаза. Кажется, они похитили не только все краски этого мира, но и кое‑что у меня – небольшую частичку моей личной свободы.

Я понимал, с чем связана такая реакция. После всего безраздельного чувства одиночества, что меня охватило посреди того убийственного тумана, после всей пустоты, где я чуть не погиб, в мою никчёмную жизнь, терзаемую холодом и Тьмой, вдруг ворвался настоящий лучик света. Кроткий ласковый и тёплый лучик обжёг мою умирающую душу, он только прикоснулся ко мне, но уже оставил значительный шрам где‑то глубоко внутри меня. Он пришёл именно в тот момент, когда я больше всего в нём нуждался. Когда я почти уже отчаялся, сдался, он вдруг наполнил мою жизнь смыслом и теплом, он напомнил мне о давно забытом чувстве, огне, что бушевал когда‑то в моём сердце, пока оно окончательно не остыло и не превратилось в камень. Именно тогда в мою жизнь мимолётом ворвалась она – Ани и протянула руку помощи. И я уцепился за эту спасительную соломинку обеими руками, я нуждался в ней и не хотел отпускать. Мне казалось, что стоит только разжать пальцы – и эта бабочка упорхнёт, взмахнув на прощание крыльями, и тогда я снова останусь один, без друзей, в состоянии войны со всем миром. Осталось только в порыве нахлынувшей на меня одержимости случайно не раздавить этот пригревшийся на груди огонёк. Я всё понимал, но сейчас мог только глупо улыбаться и идти рядом с зеленоглазой девушкой, которая первая за всё время, с того момента, как начался этот дождь, догадалась укрыть меня зонтом, поделиться частичкой себя.

– Так всё же, Стил, что ты тут делал? – нетерпеливо и с небольшим подозрением спросила Ани, а затем снова окрасила своё лицо в солнечную улыбку. – Ты выбрал не лучшее место для прогулок.

В любой другой ситуации я бы замешкался, придумал нелепую отговорку или вовсе холодно ответил отказом, но только не сейчас, когда на растаявшем пепельном снегу отчаяния вырос первый цветок и открыл свой скромный бутон навстречу свету.

– Я искал здесь озеро, – спокойно ответил я.

– Озеро? – Казалось, что ответ её немного удивил.

– Да, один мой хороший знакомый уверял меня, что где‑то здесь давным‑давно было озеро Святой Марии, представляешь? Я вот решил проверить, насколько он сошёл с ума.

Неожиданно спутница не поддержала мой полушутливый тон и улыбку. Она вдруг нахмурилась, о чём‑то задумалась и бросила на меня странный взгляд.

– Твоему другу не следует бросаться такими заявлениями направо и налево. Это может плохо кончиться как для него… – Ани сделала небольшую паузу. – Так и для тебя.

– Что? Почему?

– А тебе я советую сюда больше не приходить и помалкивать об этом, – перебивая меня, ответила Ани, потом насупилась и замолчала.

– Но ты ведь тоже сюда пришла, – грустно ответил я. – Может, расскажешь, что случилось? Хуже для меня уже всё равно не будет.

– Это личная и долгая история, Стил. Я не думаю, что ты захочешь слушать мои жалобы.

Ани произнесла последние слова очень сухим и чёрствым голосом, словно её задели за самое больное место. Потом она отвернулась от меня в сторону дороги и зашагала быстрее, да так, что я еле поспевал за ней. Такими темпами мы очень быстро вернулись на обочину шоссе, где всё так же безмятежно пролетали тёмные пятна автомобилей, приветливо шурша колёсами и обдавая нас холодным ветром с неприятной изморосью. Каждый из них куда‑то ужасно спешил, торопился сделать нечто важное в своей жизни, будто сегодня его последний день и единственный шанс что‑то исправить. Ани на миг замерла у края дороги, наблюдая за мелькающими безразличными тенями, пролетающими мимо нас, а затем посмотрела по сторонам, словно ждала кого‑то.

– Может, тебе вызвать такси? – осторожно и смущённо спросил я.

Я прекрасно понимал, что она и сама может это сделать в несколько нажатий на экране Консоли, но в данный момент мне очень хотелось казаться полезным и благодарным за всю её помощь, а может, я старался хоть немного продлить эти случайные, но такие приятные минуты вместе.

– Нет, спасибо. – Ани замотала головой и снова улыбнулась. – Я люблю гулять под дождём и не пользуюсь автомобилями. Это сложно объяснить. Когда идёшь в задумчивой тишине под тихий рокот капелек дождя по зонту и слышишь, как ревёт небо над твоей головой, то чувствуешь невероятное чувство единения с самим собой, забываешься на время о своих проблемах, отрешаешься от мира и просто мечтаешь. Вот ты любишь мечтать, Стил? А я вот люблю. И даже люблю этот дождь за то, что он даёт мне силу мечтать о чём‑то хорошем, приятном, мечтать о будущем, видеть себя счастливой. Ведь это так прекрасно. Обожаю укутаться потеплее в домашний плед, смотреть, как по окну стекают ручейки дождя, как весело и задорно капельки выбивают чечётку по моему подоконнику, в эти моменты мне хочется улыбаться и плакать одновременно, чувствовать себя невероятно одинокой и несчастной, но в то же время мечтать, что когда‑нибудь я тоже буду счастлива. Всё это невозможно без дождя. Я люблю гулять…

Ани скромно и грустно улыбалась, смотря куда‑то в небо, она выглядывала из‑за края своего широкого зонта и иногда на секунду закрывала глаза, когда с её губ снова и снова слетали слова о мечтах. Ани внезапно прервала свою завораживающую речь, повернулась и зашагала вдоль шоссе. Я нагнал её и как верная дворняжка пристроился рядом под зонтом. Я боялся прикоснуться к ней, мне начинало казаться, что одно лишнее движение – и это странное наваждение последнего получаса внезапно рассыплется в прах и исчезнет вместе с девушкой и её зелёными глазами, со всей этой аурой безмятежности и спокойствия, которые я не ощущал уже долгое время, если не сказать, никогда. Я боялся неожиданно очнуться посреди того мёртвого поля, снедаемый густым туманом в окружении множества безликих силуэтов, и понять, что это был всего лишь сон, видение умирающего сознания, что Ани – это только воплощение моих подавленных фантазий, желаний и стремлений. Я бы не смог пережить такое, только не сейчас, только не после всего этого, поэтому я старался держаться как можно ближе к ней, чтобы слышать её дыхание, но недостаточно близко, чтобы развеять эту возможную иллюзию. Лучше погибнуть так, в объятиях сладкой фантазии, чем ещё раз окунуться в мрачный мир моих собственных кошмаров.

Мы направлялись к спальной части города, а путь туда был не близким. Мы долго гуляли по обочине шоссе, подгоняемые шумом и холодным ветром от проезжающих автомобилей, мило улыбались друг другу и много общались на простые темы. Точнее, это Ани стремилась поведать мне обо всём на свете: о бытовых тяготах жизни, дрянной погоде, о странных музыкальных вкусах большинства людей, а иногда мечтательно закатывала глаза и снова говорила о счастливом будущем. Её настроение улучшалось с каждой минутой, она становилась всё более открытой и разговорчивой. Я же большинство времени молчал, любовался её светлой улыбкой, но не переставал думать о самом главном – той важной цели, ради которой я оказался здесь.

В один момент я не выдержал.

– Ани, я знаю, что ты не хочешь мне рассказывать об этом озере, но я прошу, для меня это… – скромно начал я свои мольбы, боясь спугнуть её хорошее настроение и оттолкнуть от себя.

Но она больше не пыталась сопротивляться, она всё понимала и ждала этого момента, поэтому даже не дала мне закончить свою заунывную речь.

– Я плохо помню своё детство, – внезапно произнесла Ани, смущённо уставившись себе под ноги. – Какие‑то обрывки воспоминаний, яркие вспышки, образы и почти не помню маму. Папа рассказывал нам, что она долго болела и покинула этот мир сразу после появления второго ребёнка. На тот момент мне было уже семь лет, а моей сестрёнке – пять, но я всё равно не помню лица своей мамы. Иногда всплывают какие‑то неясные образы, когда я ложусь спать или вот так мечтаю под дождём. Я словно ощущаю тепло её прикосновений, мягкость её рук на своей щеке, но каждый раз, когда я пытаюсь поймать это чувство, схватиться за него, заглянуть в глаза своим воспоминаниям, надеясь увидеть там лицо моей мамы, тогда это чувство неизменно ускользает от меня, растворяется как мираж. Зато я хорошо помню свою сестрёнку, наши с ней игры, забавы, я помню каждый её смех и каждый день, что мы проводили вместе. С детства я была очень замкнутым ребёнком, тихим, неразговорчивым и даже несколько нелюдимым. Я сторонилась местных детишек, предпочитая их шумные и весёлые компании тихому вечеру в одиночестве за чтением какой‑нибудь интересной книги. Папа никогда и ничего не говорил по этому поводу, он с пониманием смотрел на мою кроткую натуру и всё понимал. Может, он видел в моей скромности и замкнутости некую обиду, затаённую из‑за смерти мамы, но мы никогда не говорили об этом и уже никогда, наверное, не поговорим. А вот Алиса, моя сестрёнка, была очень весёлым, неугомонным ребёнком, настоящей непоседой. Моя полная противоположность. Она вечно куда‑то убегала, не слушалась отца и всячески заставляла его нервничать по пустякам и выводила из себя. Он часто ставил в пример меня, и Алиса частенько меня дразнила и всячески подначивала, но я никогда не обижалась на неё, она… она… Лисой Алисой я её звала, такой же хитрющий прохвост.

Ани шмыгнула носом, и мне показалось, что я увидел, как блеснули слёзы на её глазах. Теперь я понимаю, почему она любила долгие прогулки в одиночестве под проливным дождём и вдоль центрального шоссе, где воздух наполнен сыростью и влагой, поднимаемой сотнями проезжающих машин. Только так она могла спокойно поплакать, чтобы никто не заметил её слёз. Ани явно привыкла выглядеть сильной натурой в глазах других людей и предпочитала вот такое уединение вдали от всех, лицом к лицу со своими воспоминаниями и страхами. Девушка всё время смотрела вперёд и старательно прятала свой взгляд, стремясь даже сейчас, во время рассказа о себе, хоть как‑то побыть наедине со своей историей. Я не до конца понимал, как связана история её детства с моим вопросом об озере, но боялся спугнуть поток её мыслей, что она закроется от меня, и я уже никогда не найду ответов. Поэтому я держался поближе, затаив дыхание, и надеялся, что витиеватая и долгая дорога её мыслей всё‑таки выведет меня к свету.

– Извини, я… – Ани ещё раз шмыгнула носом и потёрла левый глаз кончиками пальцев. – Так вот, в детстве я была очень замкнутой девочкой, мечтательной, вечно витающей в облаках и живущей скорее жизнью выдуманных литературных героев, чем собственной. У меня почти не было друзей, а в школе обходили стороной, считали чудной, да и я особо не искала себе компанию. Но моя сестра стала для меня всем, моим единственным настоящим другом, и когда я выползала из горы прочитанных книг, то мы непременно отправлялись с Алисой во двор, бегали там, играли в прятки и весело проводили время. Алиса была немного младше меня и такой заводной, весёлой, она вечно придумывала какие‑нибудь глупости, постоянно её тянуло испытать что‑то, нарваться на шалость и похулиганить вдоволь. Нам часто попадало от её выходок, и отец часто злился, кричал на неё, но Алиса в это время обычно сидела на стуле, совершенно безбоязненно болтала ногами и с согласием кивала, выслушивая нравоучения отца, чтобы на следующий день всё повторилось вновь. Я знаю, наш папа вовсе не был злым или жестоким человеком, он нас никогда не бил, не наказывал, но мог достаточно долго и продолжительно кричать. Он любил нас, Стил. Любил больше всех на свете, особенно после того, что случилось с нашей мамой. Ведь мы – это всё, что у него осталось и что напоминало ему о той, кого он любил больше жизни, и кого боялся потерять. Все его страхи воплотились в нас, в возможности потерять последнюю частичку его настоящей любви. И если относительно меня он был спокоен и всё прекрасно понимал, то вот Алису он любил сильнее всего потому, что чувствовал, как теряет контроль над вторым ребёнком. Он понимал, что если не совладает с её буйным нравом, то рано или поздно случится беда. Но я не рассказала тебе о главном, об озере, ведь ты этого ждёшь?

Я ошарашено смотрел на Ани, не в силах произнести ни слова и только смог утвердительно покачать головой.

– Я знаю, что, возможно, утомила тебя своими рассказами о детстве…

Я отрицательно замотал головой.

– …и всё же, – настойчиво продолжила Ани, – я тебя предупреждала, что рассказ будет долгим. Я хочу, чтобы ты понял всё, что я хочу до тебя донести, чтобы не осталось ни одного вопроса, который ты мог бы задать, когда я закончу. Озеро Святой Марии, насколько я помню, было создано одним из первых Творцов‑основателей, который решил таким образом почтить память одного из своих любимых мест, где он бывал в детстве ещё до ужасной войны. Он воссоздавал это озеро и территорию вокруг кустик за кустиком, каждую травинку и каждый камушек он доставал из своей памяти, словно краски из заготовленной палитры, рисовал место своих грёз, о котором он мечтал с детства и видел во снах и куда всегда хотел вернуться. Место должно было служить напоминанием о доме, где он вырос, и символом утраченного мира. Так романтично, правда? Символ Мечты, её памятник, прямо в центре Системы, созданной для воплощения подобных грёз. Скорее всего, это просто красивая легенда, что обросла множеством мифов, как это всегда и бывает, но она слишком прекрасна, чтобы в неё не верить, но в то же время слишком прекрасна, чтобы в неё хотелось поверить. Так вот, с этим местом нас познакомил папа. Он как‑то раз привёл меня и Алису на это озеро, взял с собой фотоаппарат и хотел запечатлеть нас на фоне природы. Я не любила фотографироваться и всячески пряталась от любых попыток навести на меня объектив, а вот сестрёнка, наоборот, вечно лезла в любой кадр, везде ей хотелось быть первой. Как сейчас помню этот день. Безмятежный солнечный денёк, сейчас уже кажется, что это было в прошлой жизни, на Алисе надето новое розовое платье, которое ей купил папа на последний день рождения. Алисе так понравилось это платье, что она отказывалась его снимать и всегда стремилась нарядиться в него по любому поводу и в любую погоду. Я помню, как нам понравилось на этом озере, там было так прекрасно, тихо, уютно, там я действительно почувствовала себя как дома, в лоне дикой природы. Мы с сестрёнкой буквально влюбились в эту густую поросшую зелень и высокую траву, где так удобно было прятаться. А ещё я помню тот запах. О, чудесный запах, такая свежесть, лёгкость, а гуляющий между деревьями ветер способен был прогнать из любого человека все страхи и тревоги и погружал в безликую безмятежность. Там всегда было малолюдно, и каждый раз, когда отец приводил нас гулять на это озеро, мы встречали только редких прохожих, влюблённых парочек, гуляющих меж зарослей кустарника. Но стоило занырнуть в ближайший куст, зайти за большое дерево, как тебя снова покидал весь мир, и ты оставался наедине с самим собой. Это было прекрасно, Стил, поистине прекрасно. Как любительница подобных уединений я испытывала дикий восторг от этого места. Почему только озеро Святой Марии не пользовалось особой популярностью? Не понимаю. Может, из‑за того, что задавленные тяжёлым трудом жители спальных районов уже не находили в себе сил выбираться в свободное время за город, а жители центра мегаполиса и вовсе потерялись в своих каменных джунглях. А может, люди вовсе оторвались от природы и забыли, что значит быть её частью и радоваться даже таким, казалось бы, незначительным мелочам, как тихий шелест травы и журчание ручейка. Не знаю.

Ани всё‑таки сделала волевое усилие и повернулась ко мне, блеснула солёными искорками своих зелёных глаз и с надеждой посмотрела на меня, явно желая найти в ответном взгляде хоть что‑то родное, близкое ей, а возможно, она искала хотя бы тень сочувствия или переживания. Но сейчас я был слишком напуган, чтобы источать какие‑то положительные эмоции. Алиса… ну конечно! Я прекрасно понимал, о ком шла речь и кто была эта маленькая сестрёнка в красивом рассказе моей спутницы, и это пугало меня ещё сильнее. Бессмертный образ весёлой девочки в красивом кружевном платье навсегда отпечатался на старой потёртой фотографии, которая лежала сейчас во внутреннем кармане моей куртки. Я знал конец этой печальной истории, и от этого мне стало совсем грустно и страшно. Ани шла рядом со мной, укрывая от дождя убийцу своего отца, и даже не догадывалась, как близко находилась разгадка всех мучавших её вопросов. Стала бы она спасать меня, зная о моей страшной тайне?

– Зря папа тогда показал нам это место, – грустно прошептала Ани и снова уставилась себе под ноги. – Алиса тоже влюбилась в это озеро и каждый выходной умоляла папу сводить её туда, плакала, кричала и всячески обижалась, когда он не мог этого сделать. Он был очень занятым человеком, а после смерти мамы на него разом столько всего свалилось, столько дел и забот, ему приходилось кормить и обеспечивать двух подрастающих дочерей. Но Алиса была ещё не способна понять это. Терзающие её юное сознание детские прихоти стали брать верх над всяким здравым смыслом, она начала придумывать коварные планы и вовлекала меня в свои шалости. Пока папа был на работе, мы начали частенько сбегать из дома, чтобы вдоволь повеселиться на этом озере, и всегда успевали возвращаться до его прихода. Но однажды случилось то, чего мой отец боялся большего всего. Одним будним утром он, как обычно, ушёл на работу и наказал нам с сестрой никуда не выходить из дома и никому не открывать дверь. Но стоило ему переступить порог, как Алиса бросилась ко мне, стала водить вокруг меня хороводы и проситься сходить с ней на озеро. Я тогда уже училась в старших классах и на следующий день у меня была важная контрольная, поэтому я попросила Алису потерпеть, когда я закончу подготовку. Но она не послушалась и, ещё немного побродив за моей спиной, незаметно собралась и по‑тихому выскочила за дверь.

Ани очень грустно вздохнула и снова посмотрела на меня.

– Больше я её не видела. Что случилось с озером, никто не знает до сих пор. Оно просто исчезло вместе со всеми людьми, кто находился там в этот момент, оставив после себя лишь этот смертоносный туман. Я помню это опустошение внутри себя, помню пустой от боли взгляд отца, когда он узнал о случившемся. Он рвался в этот туман, хотел найти там Алису, но прибывшие Стражи уволокли всех очевидцев в башню и велели молчать обо всём увиденном. После этого я не видела отца несколько дней и не знала, где он и что с ним случилось. Я не получила ни одной весточки и осталась одна в пустой квартире, наедине со своими мыслями. Я несколько раз приходила сюда, смотрела вдаль, в этот непроглядный туман над полем, стояла по несколько часов и ждала, втайне надеясь, что хотя бы в этот раз всё окажется чьей‑то глупой шуткой, игрой или временной ошибкой Системы. Я ждала, что туман рассеется и я увижу знакомый силуэт сестрёнки, увижу розовое сияние в этом тумане, из которого появится Алиса, подойдёт ко мне, обнимет, и весь этот ужас, наконец, закончится. Но время шло, и ужасное осознание случившегося начало заполнять мой разум, я много раз корила себя за то, что не уследила за сестрой, за то, что потакала её глупым прихотям, что не рассказала всё отцу, не предупредила. Иногда я жалела о том, что не пошла в тот день вместе с ней и не исчезла из этого мира вместе с тем озером. Возможно, это был бы лучший выход для меня, чем теперь остаться наедине с опустевшим миром и сжигающей меня виной. Отец, к сожалению, так и не смог оправиться от случившегося. Через несколько дней он вернулся домой, бледный, молчаливый, он появился в дверях и словно призрак вошёл в квартиру. От него веяло смертельным холодом. Больше всего я боялась, что он станет обвинять меня во всём, что я не смогу перенести этой ноши, но он не произнёс ни слова. Для меня это оказалось сильнее прямого обвинения, его молчаливый укор и безразличие. Он потерял всякий вкус к жизни, стал немногословным и безэмоциональным, он часто погружался в свои мысли и с пустым взглядом смотрел в одну точку, а затем вставал и уходил в неизвестном направлении. Я думаю, он приходил сюда, на это озеро, и точно так же с надеждой смотрел в туман, ведь надежда – это всё, что у него оставалось. Позволь задать тебе вопрос, Стил? Ты терял кого‑нибудь в этой жизни?

– Я? Я… не знаю, – сбивчиво ответил я, пытаясь судорожно вспомнить хоть один пример и распутать собственные мысли. – Я думаю, что все мы кого‑то теряли.

– Нет, ты меня не понял, – склонив голову, сказала Ани. – Если бы ты терял кого‑то, то непременно запомнил бы это, поверь. Когда уходит кто‑то очень близкий, кого ты любишь больше всей жизни, то в этот момент в тебе что‑то обрывается, рушится какая‑то частичка тебя самого. Ведь что такое «мы», то есть люди? Ты никогда не думал об этом? Мы не существуем сами по себе в отрыве от других, от их сущности и жизни. Мы – это люди вокруг, это все, кто нас окружает, кого мы любим, они часть нашей жизни, а мы часть их. Когда ты кого‑нибудь любишь, то ваши сознания будто сливаются вместе, становятся общим. Ты живёшь ради любимого человека, а он живёт ради тебя, ты меняешь привычки, образ жизни и все свои мысли, и всё, что рождается в твоей голове, проходит через эту психологическую и моральную связь с другими людьми. Понимаешь, Стил? Может быть, это звучит несколько сложно и чудаковато, но я этому научилась у одного очень хорошего человека. Он всегда говорил, что мы – это совокупность других людей, мы отражение их всех. Между мной и Алисой, мной и папой существует неразрывная связь, и такая же связь между всеми людьми: отцом и сыном, любовной парочкой или лучшими друзьями. Даже между мной и тобой теперь существует такая связь. Другой человек замещает часть твоей личности, и вы сливаетесь в единое целое, и вот эта психологическая смычка между разумами – самая сильная и самая великая вещь в человеческой жизни, но в то же время и самая уязвимая часть. Наши достоинства – это продолжения наших недостатков и наоборот. Когда близкий тебе человек погибает или просто уходит из твоей жизни, то в тебе что‑то ломается, разрушается та часть тебя, которую он наполнял. Ты начинаешь чувствовать себя неполноценным, полым изнутри, и эта пустота с каждым днём всё больше напоминает о себе, скорбит о потере и разрушает твою психику. И ты никогда не сможешь восполнить эту потерянную часть, тот уголок разума, который был неизменно связан с другим человеком. Ты просто умираешь в этой части своей личности и носишь шрам до конца своей жизни. А вообще, знаешь, что самое страшное и невыносимое? Каждое утро просыпаться и вспоминать о людях, которых ты любил и которые ушли навсегда. Каждый день ты начинаешь ловить себя на мысли, что больше никогда не увидишь любимого человека, не прикоснёшься к нему, что вы никогда больше не посмеётесь вместе и не погуляете в солнечную погоду. И вот это слово «никогда» становится твоим неизменным спутником на всю оставшуюся жизнь. Меня пугает эта вечность, пугает своей неотвратимостью и бессердечием. «Никогда» когда‑нибудь поглотит мой разум, как это уже случилось с моим отцом. Когда начинаю вспоминать те деньки, что я провела с Алисой, её улыбку, её смех и слёзы, когда вспоминаю обо всех её обидах и радостях, то неизменно в моё сознание врывается эта вечность и внемлет раз за разом, что это больше не повторится никогда, никогда… никогда! В такие минуты хочется сесть под дождём на этой серой мостовой, смотреть в туман, куда ушла Алиса, и просто ждать своей смерти.

Ани шмыгнула носом и вытерла слёзы рукавом, а затем посмотрела на меня и как‑то грустно улыбнулась. За весь этот рассказ, куда она с таким упоением погрузилась, доверяя мне самое сокровенное, я стал для неё почти родным. Долгое время Ани была одинока в своём горе, держала эти слова за стальными засовами своего характера, но тут плотина прорвалась, омывая меня солёными водами чужой судьбы. Она мечтала об это минуте с тех самых пор, как её отец ушёл в своей бессловесности, оставив маленькую девочку наедине со своим горем и целым миром.

– Извини, мне грустно всё это вспоминать, но мне уже легче, – сказала Ани и снова попыталась улыбнуться сквозь слёзы.

Ей действительно становилось легче от того, что её слова нашли выход и от чувства сопричастности к её горю.

– Ничего, я понимаю, спасибо, что поделилась со мной, – неловко ответил я и осторожно погладил её по спине. – А где теперь твой отец?

– Он пропал, и уже давно. Но теперь ты должен понять моего отца, как поняла его я, когда повзрослела и осознала всё это. Смерть любимой жены, потом потеря дочери – всё это доконало его окончательно. Со временем он всё больше сторонился меня, всё чаще и дольше пропадал из дома и почти перестал со мной разговаривать. Вот это самое «никогда» постепенно свело его с ума. Однажды он вернулся с этого поля и начал твердить о том, что теряет образ своей дочери, что постепенно забывает Алису, воспоминания как бы начали улетучиваться из его сознания. Он постоянно ходил к месту, где было озеро, пытался ухватить исчезающей образ Алисы и жаловался, что у него всё чаще начинает болеть голова, когда он изо всех сил пытался сохранить хоть что‑то в своей памяти. Для этого он всегда хранил при себе фотографию Алисы, ту самую, что он сделал в тот счастливый солнечный день на озере Святой Марии. Но однажды он просто исчез, и я его больше не видела. Он, как обычно, не говоря ни слова, ушёл из дома и больше не вернулся. Я думаю, что Стражи всё‑таки добрались до него, ведь его постоянные походы к этому месту не остались незамеченными. Я не знаю, где он и что с ним случилось, до сих пор, но надеюсь, он хотя бы обрёл заслуженный покой с самим собой и, может быть, встретил Алису, с которой, наконец, обрёл своё счастье.

Ани ещё раз шмыгнула носом и прильнула к моему правому плечу. В эту минуту ощутить чьё‑то живое присутствие и поддержку было её самым страстным желанием.

– Сколько же тебе было лет, когда отец пропал, и кто тогда тебя воспитывал?

– Мне стукнуло уже пятнадцать, когда он ушёл, но потом меня приютил один хороший друг нашей семьи и оформил на меня опекунство. Теперь я тоже иногда прихожу к этому озеру или к тому, что от него осталось, смотрю в этот туман и всё так же жду, когда из него выйдет Алиса в своём милом розовом платьице. А может, даже увижу их вместе с отцом, как весело играют друг с другом и радуются жизни.

– А ты не боишься, что Стражи могут также забрать и тебя?

– Кто, я? – Ани даже усмехнулась. – После всего моего рассказа о жизни и о том, что я пережила, ты спрашиваешь, боюсь ли я? Нет, не боюсь, иногда я даже мечтаю о смерти, думаю о том, как бы прервать этот долгий спуск в бездну и встретить там единственных людей, кого я любила в своей жизни. Но тебе я бы всё же не советовала сюда больше приходить, не нужно так рисковать, я совершенно не шутила. Стражи многих забрали, кто особенно ретиво пытался добиться справедливости или поднимал много шума вокруг этого случая. И всё же, Стил, мне тоже интересно, а что ты искал здесь?

– Наверное, то же, что и все остальные, кто приходят сюда. Правду, ответы, решение всех проблем.

– И как, нашёл, что искал? – Ани мило улыбнулась, всеми силами стараясь как можно скорее перевести тему, отогнать от себя грустные мысли и скинуть тяжкий груз внимания к своей персоне.

– Нашёл, – несколько замешкавшись, ответил я. – И даже, наверное, нечто большее.

– А ты немногословен, – ответила Ани, смущённо пряча глаза, а затем тихо хихикнула и добавила: – Одна я тут трещу без умолку уже полчаса. Прости, в жизни мне не часто доводилось с кем‑то вот так просто пообщаться, а когда даётся такой шанс, то уже не могу остановиться. Ой, тогда давай сменим тему на менее грустную, а? А то и так тошно, так мы ещё нагнетаем. Позволь тогда задать вот такой глупый вопрос, а где твой зонтик, потерял в том тумане?

– Почему же глупый? Я не ношу зонты, принципиально, – ответил я и попытался приветливо улыбнуться в ответ.

– Ой, а почему так? Что случилось? Чешуйки на одежде ведь не сильно помогают, или ты любишь, когда дождик капает с ушей? – хихикнула Ани, а потом немного опомнилась и шлёпнула себя по губам. – Ой, прости, глупая шутка.

– Да ничего, – успокоил я девушку. – Это мой личный выбор, моя жизненная позиция, если так угодно. Понимаешь, вот этот бесконечный дождь, что заливает улицы, это вечно угрюмое серое небо… не могу я так. Не могу и не хочу подчиняться этому дождю, всей этой ситуации с погодным модулем. Для меня взять в руки зонт – это как смириться с дождём и со всей этой ситуацией, это будто бы сдаться на волю стихии.

Лицо Ани вытянулось от удивления, и она посмотрела на меня застывшим взглядом. Она явно не ожидала нечто подобного от такого невинного вопроса.

– Не стоит так удивляться, – улыбнулся я. – Я каждый день выхожу на улицу и вижу людей, которые смирились с этим ливнем, вижу, что каждый день зонтов над их головами становится всё больше, а желания что‑то изменить – всё меньше. Весь мир из царства мечтателей с чистыми устремлениями превращается в царство подчинения и покорности. Люди сдались на милость непокорной стихии, приняли её как данность. Зонт – это не просто кусок брезента, это символ, белый флаг, который человек водрузил над своей головой. Тебе, вероятно, смешно всё это слышать. Скажешь, вот дурачок, развязал такую трагедию из бытовой ситуации, но мне это важно. Пока этот ливень барабанит по моей голове, я продолжаю бороться, чувствовать, что живу, чувствовать свою цель и ни в коем случае не мириться с проблемами.

– Вот ты и правда дурачок. – Ани расплылась в улыбке, источая поток симпатии. – Извини за прямоту. Но какое же это смирение? Какая борьба? Что за ребячество, право слово? Я вижу здесь лишь бегство от проблем, а не борьбу с ними, нежелание признать действительность такой, какая она есть. Зонт – это не смирение, а ровно наоборот, признание проблемы, осознание того, что мешает нам жить, подчинение неизбежному и устранение его последствий.

– Но я не хочу устранять последствия, я хочу устранить причину! – возмутился я.

– Всему своё время, Стил. Идя на таран головой о стену, многого не добьёшься. Для начала нужно признать проблему. Да, если хочешь, то смириться с её наличием, научиться с ней жить, устранить её вредное воздействие и только после этого, когда все преграды сняты, начинать решать первопричину. А отказываясь принять этот дождь, ты не борешься с ним, точнее пытаешься ударить палкой воздух и в этой бессмысленной войне тратишь все силы. Вот так! Забавный ты, я не ожидала такой реакции на вполне безобидный вопрос. Похоже, мы с тобой оба ненормальные и не умеем нормально общаться.

Ани снова тихо хихикнула себе под нос и посмотрела с глубоким пониманием. Но мне нечего было ответить на её доводы, я только пожалел, что завёл этот разговор с неизвестным мне человеком. Всё‑таки это было что‑то личное, нечто из моих глубоких тёмных кладовых, где днём ютилась Тьма, смиренно дожидаясь ночи. Я не хотел, чтобы Ани когда‑нибудь заглядывала за эту преграду и увидела моё истинное лицо. Мне стало жутко неловко перед этой милой и невероятно умной девушкой за всю свою лживость и лицемерность, за то, что внушаю ей обманчивый образ светлого человека. Она столь невинна в своей доверчивости, но в то же время перенесла столько бед и страданий за свою недолгую жизнь, что её нутро давно должно было превратиться в один большой колючий комок, источающий только мизантропию и ненависть. Но она продолжала светить, и это притягивало к ней сильнее всего. Вопреки всему, что она пережила, вопреки бесконечно глубокой боли утраты, что преследует всю её жизнь, она осталась необычайно сильной и смелой. Её внутренняя сила оказалась направлена не на разрушение и ненависть к окружающим, а к непреодолимому стремлению жить и дарить свет другим людям, кому повезло меньше и чей свет давно угас, сдавшись под тяжестью проблем. Таким, как я. Но заслуживаю ли я быть рядом с ней, вот так идти по краю шоссе под одним зонтом и весело щебетать о жизни, заслуживаю ли я её внимания и дружбы? Я тот, кто частично виновен в разрушении её жизни, кто отнял у неё самое дорогое. Смогла бы она когда‑нибудь понять меня и простить? Я давно уже запутался в этих бескрайних дебрях тернового куста и давно не верю в самого себя.

Всё это время, пока я с восхищением слушал длинный и завораживающий монолог Ани, пока спорили о глупостях и о погоде, мы медленно шли по окраине местного шоссе в сторону спальной части города, провожали взглядами проезжающие мимо машины и были счастливы. Простое человеческое счастье – быть услышанным, чувствовать себя частью другой жизни, ощущать свою вовлечённость и духовную близость. В своей вечной погоне за более далёкими целями я совсем разучился видеть прекрасное в окружающих меня людях, позабыл, ради кого я рисковал жизнью.

Но наша совместная прогулка не оказалась слишком долгой, бессердечная Система решила лишний раз напомнить мне, к какому миру я принадлежу. Она вернула меня с небес на грязную землю и ещё сильнее втоптала в ту лужу, откуда я так отчаянно пытался сбежать в своих мыслях последние полчаса и что так сильно хотел забыть, утонув в паре чарующих зелёных глаз. Всё разом закончилось, когда из сизой дымки над дорогой, по другую от нас сторону, показалась одинокая фигура в длинном плаще. Она привычно мялась у самого края шоссе и приплясывала от холода. В тот самый момент меня пронзило невидимой стрелой, я встал как вкопанный, смотря в сторону этого человека, а мои мысли будто окаменели под взглядом бессердечной Горгоны. Павел? Но как? Он уже не должен здесь быть! Ани заметила моё странное поведение и тоже остановилась, встала рядом и проследила за направлением моего взгляда.

– А, этот, – отмахнулась она. – Это местная крыса, Наблюдатель, не пугайся ты так. Он нам ничего не сделает. Он всегда тут стоит, важный такой, напыщенный, думает, что никто о нём не знает. Я постоянно хожу мимо него…

Я сделал шаг на дорогу.

– Эй, ты куда? – обеспокоенно спросила Ани.

– Подожди здесь, – сухо ответил я. – Мне нужно кое‑что выяснить.

– Постой! – воскликнула девушка.

Но я уже ринулся через дорогу, рискуя попасть под колёса проезжающих автомобилей.

Через несколько волнительных мгновений, сдобренных сигналами автомобилей и руганью водителей, я оказался на другой стороне и быстро направился к замерзающему человеку в коричневом плаще. Когда я подошёл ближе, то мои опасения подтвердились. Из‑под тёмного провала капюшона на меня смотрели хмурые и безразличные глаза Павла.

– Паша? – спросил я его, подходя ещё ближе.

Но парень только вздрогнул и испуганно отступил на шаг назад.

– Что ты тут делаешь? Я же дал тебе рекомендации? Что случилось, почему ты ещё не в школе Стражей?

Парень растерянно уставился на меня и приоткрыл рот.

– Вы кто? – сдавленно пропищал он. – Откуда вы меня знаете?

– Паш, ты чего, это же я, Стил! – Пустота его глаз начинала меня пугать.

– Оставьте меня в покое, гражданин, а то я позову Стражей.

Взгляд Павла был очень напуганным, но в то же время очень пустым и безжизненным. Он не врал, что не узнаёт меня, и продолжал пятиться, спасаясь от непонятного сумасшедшего, приставшего к нему прямо посреди скоростного шоссе.

– Паша… – тихо прошептал я, не в силах больше ничего сказать.

Что они сделали с ним? Как так получилось? Это всё моя вина! После того, как я попал в опалу к Стражам, все, кого я знал и с кем контактировал, они все оказались под угрозой. Уничтожая свою жизнь, я совершенно забыл, что уничтожаю и судьбы всех остальных, кто неразрывно связан со мной. Моя жизнь не принадлежит мне одному, она принадлежит всем, кто со мной знаком, как же я мог забыть? Даже Ани говорила об этом. Они теперь все под угрозой! Стражи могут всё проверить… Чёрт! Шолохову грозит опасность, нужно его немедленно увести из дома.

Тем временем Ани также преодолела дорогу, подбежала ко мне сзади, схватила за плечо и стала утаскивать прочь.

– Пойдём, Стил, не нужно их трогать, – прошептала она. – Почему у тебя такой взгляд? Ты знаешь его?

– Да, когда‑то давно его знал, ещё в прошлой жизни, – ответил я, когда мы отошли от Наблюдателя. – Не ожидал его увидеть здесь, вот так. Он даже не вспомнил меня, как будто я стал для него чужим, а ведь я столько для него сделал, я только хотел помочь…

– Это нормально для Стражей, Стил, не нужно так убиваться. – Ани мило улыбнулась и потрясла меня за плечо. – Попадая в их сети, люди теряют себя, их память стирают, отрезая им путь назад. То, что случилось с твоим бывшим другом, это печально, но этого уже не изменить. Он ходячий труп на службе у Системы, послушная машина. Твоего друга, что ты знал, больше нет, как и тебя в его памяти. Ты теперь чужой.

– Да, я теперь чужой, – грустно повторил я, а затем на прощание ещё раз заглянул в её глаза. – Ани, мне нужно идти. Извини, что не могу проводить тебя до города, но мне срочно нужно уладить одно дело. Спасибо тебе за всё, было очень приятно познакомиться.

Быстрым движением руки я открыл перед собой окно Консоли и в пару нажатий вызвал себе такси.

– Хорошо, – печально выдохнула Ани. – Мне тоже было приятно познакомиться. Пожалуйста, храни себя и старайся не нарываться на Стражей. Помни всё, что я тебе рассказала. Я надеюсь, мы ещё увидимся, и, пожалуйста, купи себе зонтик!

* * *

Когда идёшь к намеченной цели по прямой и понятной дороге, то ни в коем случае нельзя оборачиваться или смотреть по сторонам, иначе можно сойти с этого пути, заблудиться и никогда больше не найти его вновь. Тот, кто однажды вкусил аромат непокорности, необходимости делать каждодневный выбор, тот с каждым шагом будет всё больше увязать и теряться в собственных мыслях. Все события вокруг меня начинают расти и ускоряться, как снежный ком, по нерасторопности однажды спущенный с горы, куда я так старался взобраться. Я не могу остановить это или повернуть всё вспять, вернуть то беззаботное время, размеренные, хоть и наполненные опасностями деньки, когда жизнь была очень проста и предсказуема. В какой‑то мере я скучаю по тем временам. Пусть я делал что‑то не так, но был доволен своей отведённой ролью, доволен собой, я чувствовал себя великим среди малых и малым среди великих и был в какой‑то мере счастлив.

Сейчас же всё резко стало сложным и непонятным, я уже не могу быть уверенным, куда приведёт меня следующий шаг и что случится со мной в следующий момент. Свобода выбора дарует страх перед неизвестным, чувство одиночества и покинутости, страх перед чрезмерным грузом ответственности за свою жизнь и судьбы всех остальных. Этого я не мог простить своим бывшим коллегам. Мысленно я уже смирился с потерей своего звания, со статусом изгнанника и гонимого всеми Отступника, но Павел? Боже, что они с ним сделали, и в чём он был виноват? В том, что ему не повезло связаться со мной? Я даровал ему будущее, но оказалось, что вовсе лишил его всякой надежды. Это был мой первый личный выбор, единственный раз, когда я поступил не по чьему‑то приказу, а по собственной воле. Первый раз, когда я своими действиями действительно старался улучшить чью‑то жизнь, помочь подняться с колен, и это моё крошечное, но такое искреннее деяние у меня отняли, оторвали, как первенца у безутешной матери. Зачем они так поступают со мной? В тот момент я по‑настоящему испугался, что теперь всё, связанное со мной, подверглось огромной опасности. Нужно увести Шолохова, спрятать где‑нибудь, и неважно где, лишь бы подальше от их мстительных рук. Не знаю, что именно сейчас движет мной: желание спасти старика, чувство долга перед ним или паническое стремление узнать побольше о Соле прежде, чем мои бывшие коллеги доберутся до Шолохова.

Но больнее всего мне было покидать Ани, вот так оставлять её одну на обочине шоссе, смотреть в её манящие глаза, когда такси очень быстро увозило меня прочь. Но я ничего не мог поделать. Когда моя жизнь начала рушиться и распадаться на осколки, я не хотел, чтобы ко всему прочему досталось и моей новой знакомой. Только потом, уже в салоне уходящего вдаль такси, меня вдруг осенило, что я так и не поинтересовался, где она живёт, не спросил даже номера её Консоли. Меня с головой накрыло такой волной страха, что захотелось прямо на ходу выпрыгнуть из автомобиля и умчаться как можно скорее назад к той, что однажды укрыла меня от дождя. Я испугался, что никогда больше не увижу её милой улыбки, не услышу её чарующего голоса, который уже успел въесться в мою память и теперь звучал в моей голове без остановки, заставляя сердце сжиматься всё сильнее. Лишь на грани утраты чего‑то ценного для нас, что мы привыкли не замечать в круговороте дней и теперь стремительно упускаем из своих рук, только тогда мы начинаем ценить каждое мгновение и каждую частичку тепла, подаренную другим человеком. А для меня это стало настоящим наваждением, единственной яркой искоркой в пучине жизни, что умудрилась мимолётом коснуться моего сердца, той его части, которую я далеко запрятал ото всех людей и которая не ведала ничего, кроме боли и страха. Неужели я теперь никогда не увижу Ани и не услышу её ангельского голоса? Боже, «никогда»… похоже, теперь ты стало и моим спутником, что окончательно сведёт меня с ума. А такси всё это время безучастно и безразлично увозило меня вдаль, всё глубже окуная в мою прошлую жизнь, о которой я уже успел забыть за эти мимолётные минуты, проведённые под одним зонтом вместе с Ани.

Такси быстро домчало меня до дома Шолохова, после чего я пулей влетел на последний пятый этаж и стал колотить в его дверь. Новоявленный Призрак долго не решался её открывать, но после моих настойчивых ударов он всё же отворил запор. Тогда я резко ворвался в квартиру с взбудораженным взглядом и задыхаясь больше от нервов, чем от рывка наверх. Своим внезапным и громким появлением я сильно напугал кота, обычно вальяжно встречающего меня у входа. Барсик встал на дыбы, распушил хвост и боком упрыгал обратно в комнату.

– Что же ты делаешь, изверг?! – накинулся на меня старик. – Ты зачем кота пугаешь, чего стучишь как ошалелый, что случилось? Почему сам не вошёл по‑тихому? – Затем он поискал взглядом кота в комнате, где тот успел скрыться. – Барсик, Барсик, ты где? Выходи, не бойся.

– Я… это… – Я пытался ответить хоть что‑то, но внезапный приступ удушья не давал вымолвить ни слова.

– У‑у, как всё запущено, вас, Стражей, физкультуре больше не учат? Пойди присядь, отдышись сначала. Кота успокой! Сам виноват, сам и извиняйся перед ним.

– Д‑дмитрий Иванович, нет времени, собирайтесь, вам нужно уходить! – выпалил я, переводя дух.

– Не по‑онял, – с подозрением протянул старик.

– Я больше не Страж, понятно? Поэтому не смог войти сам. Меня выгнали, я… долго объяснять, вам нужно уходить! Они могут проверить мои дела, прийти, найдут вас, – тараторил я без остановки.

– Понятно, – разочарованно ответил Шолохов, потом поморщился и пожевал губами. – Никуда я не пойду, Стил, ты же знаешь. Проходи на кухню, попьём чаю в последний раз. Эх, я же говорил, говорил…

Затем Шолохов плавно развернулся на месте и поплёлся на кухню, и только Барсик продолжал смотреть на меня с укоризной, выглядывая из‑за дивана.

– Вся эта затея была твоим глупым и эгоистичным желанием, Стил, – спокойно пробормотал Шолохов, зажигая огонь под металлическим чайником, подаренным мной в один из визитов. – Твоим и только твоим. Я лишь просил отпустить меня, позволить уйти из этого мира. То, что ты сейчас здесь, один, лишённый звания Стража, преследуемый своими же друзьями – всё это закономерный итог твоего неуёмного любопытства. А что если? Почему? Все эти вопросы привели тебя к этой черте. Действуй ты по правилам, соблюдай закон, как положено гордому званию Стража, то мы бы сейчас не вели эту беседу, каждый из нас находился бы на своём месте, там, где он хочет быть.

– А что если я уже не хочу там быть? – спросил я, входя следом на кухню.

– Тогда для тебя всё кончено, молодой человек. Для Стража нет пути назад.

– Но вы же его нашли?

– Как видишь, я нашёл только смерть. То, через что я прошёл, будучи в твоём возрасте, я бы не пожелал никому. Такая жизнь – это не дар, а сплошное наказание, и я устал от этого, Стил. Как же я устал… Ты можешь бежать, скрываться, продолжать разрушать свою жизнь, а я устал бегать от прошлого. Оно каждый раз неминуемо настигает меня.

– От прошлого? Вы про своё прошлое в качестве Грома?

От неожиданности Шолохов даже подпрыгнул на месте, замешкался на секунду, а затем продолжил свои приготовления к чайной церемонии, доставая чашки из кухонного буфета.

– Да‑да, Дмитрий Иванович, я знаю про ваше прошлое, про вашего напарника Шквала, и это ещё одна причина, по которой я пришёл сюда.

– Я думаю, что это единственная причина, по которой ты здесь, – сухо отрезал Шолохов, со звоном водружая чашки на стол. – Ох, что же ты наделал, Стил? Только не говори, что вломился в Центральную Консоль?

Шолохов посмотрел мне в глаза и, судя по его реакции, увидел в них столько ужасных событий последних дней, что прямого ответа не потребовалось. Он только покачал головой, снова поохал и стал наливать заварку из маленького фарфорового чайника.

– Скажите для начала, почему Шквал и Гром? Откуда такие забавные прозвища? – спросил я, осторожно пытаясь зайти издалека.

– Мы были молоды, безрассудны и глупы, прям, как ты, Стил. Да и времена были иные. Стражи ещё не разделились на Ищеек и Палачей, Отступники не обладали такой мощью и организованностью, а мы, парочка молодых ребят, грезили подвигами, приключениями и смело рвались в бой. Тогда никто об этом не задумывался, все брали громкие и зачастую кричащие пустым пафосом имена и буквально играли в войну с Отступниками, жили этим.

– Я знаю, что Громом были вы, а вот Шквал, кто он? Расскажите о своём напарнике?

Шолохов некоторое время не знал, что ответить, слова будто застряли в его горле и не хотели покидать родное гнездо, боялись снова оголить что‑то, давно оставленное позади. Я видел, как скривилось от боли его лицо, но он всеми силами пытался скрыть свои чувства.

– Шквал был весьма милым парнем, насколько это вообще возможно в нашей профессии. Тихий, добрый, он страстно горел своей работой, всегда рвался в бой вместе со мной, был смелым и умным, я бы даже сказал, бесстрашным. В обычной жизни он казался очень скромным и немного замкнутым, но когда он замечал несправедливость, то его глаза вспыхивали праведным гневом, а оружие в руках запевало бравурную тризну по отключённым Отступникам. Мы столько пережили вместе, столько всего повидали и столько раз спасали друг другу жизни, что сейчас уже и не счесть. Хорошая была команда, без скромности сказать, лучшая! Я часто вспоминал те времена, наши бои, задания, зачистки притонов. Это ни в коем случае не красиво, в убийстве людей нет никакой гордости, а война с преступностью всегда ужасна. В моих словах нет восхищения жестокостью, это всё, безусловно, трагедия, но сейчас, после стольких лет, я вспоминаю те дни с теплотой. Была в нашей работе какая‑то величественная романтика, доступная только молодым и горящим сердцам. Ой, подожди, чайник‑то уже нагрелся, поди!

Шолохов вдруг вскочил из‑за стола, снял с плиты чайник и стал разливать кипяток в чашки.

– Вы ведь знаете, о ком я хочу спросить, не так ли? – Я загадочно прищурился. – Расскажите, пожалуйста, как Шквал превратился в того, кого теперь называют Солом, и почему это произошло.

Шолохова всего передёрнуло от этого имени. Он быстро достал из буфета блюдце с засохшим печеньем, бросил его на стол передо мной, а сам плюхнулся обратно на своё место.

– Однажды мы охотились за одним Отступником… – Голос его начал дрожать, но тем не менее Шолохов попытался выпрямиться и не показывать свою слабость. – Только это был не обычный преступник, с которыми мы имели дело до этого времени, это бывший Страж, предавший наше общее дело и всё общество. Мы думали, что он сошёл с ума, он всё время нёс какие‑то бредни, словно в горячке, но когда остальные попытались его образумить, он убил одного из Стражей и сбежал. Меня со Шквалом отправили в погоню как одних из лучших оперативников и дали задание – любой ценой остановить этого Отступника, пока новость об этом не просочилась в народ. Ты представляешь, что бы произошло, если люди узнали бы об этом? О том, что Стражи – единственные, кто должен вести их к светлому будущему, даже в своих рядах не способны хранить идейную чистоту, что среди нас находятся психопаты‑убийцы? Случился бы крах всей нашей Системы и общества.

– Это был Унис? Тот Страж‑отступник? – догадался я.

– Да, Унис. – Шолохов слегка кивнул головой. – Это имя ещё долго будет внушать страх в границах нашей Системы, как и имя Сола.

– А что за бред он нёс? Вы говорили что‑то о его безумстве?

– К сожалению, я никогда не общался с ним лично и знаю об этом только понаслышке. Нас не было в башне Стражей, когда случился его срыв, мы приехали слишком поздно. Мы пустились в погоню и очень скоро загнали Униса в угол на окраине города, но в результате перестрелки я оказался ранен, и преследование продолжил мой напарник. Но, как он сообщил позднее, Унису удалось сбежать, и он потерял его след. Время шло, и я всё чаще стал замечать, что Шквал начал частенько где‑то пропадать. То он опаздывал на работу, то сразу исчезал после окончания дежурства. Когда я стал расспрашивать его об этом, то он начинал злиться, просил не лезть в его личную жизнь. Шквал окончательно стал замкнутым и неразговорчивым. Мы почти перестали общаться, на заданиях он всё реже проявлял инициативу, стал каким‑то апатичным, потерянным, вечно витал в облаках. Однажды утром он, как обычно, пришёл в башню и заявил, что меняет своё имя и теперь его зовут Сол. Это вызвало бурю веселья у его коллег, которые и так часто потешались над тихим и скромным Стражем, а теперь и вовсе стали посмеиваться над его чудачеством. Но Шквал, точнее уже Сол, молча терпел все насмешки, косо смотрел на остальных и не обращал на их издевательства никакого внимания. Безусловно, я пытался что‑то выяснить и как‑то повлиять на парня, даже обращался к Верховному Стражу, но все оказались глухи. Они называли это возрастными проблемами и простым ребячеством. Их больше заботил сам Унис, которого активно искали по всей Системы и на кого было направлено основное внимание. Я пытался сам поговорить с Солом, выяснить причины такого резкого изменения характера, спрашивал, что означает его новое имя, но в ответ получал только таинственные взгляды и отговорки, что это его личное дело. Пока все остальные Стражи разыскивали Униса, главная угроза росла и крепла внутри наших рядов. Я чувствовал это, но, к сожалению, не смог донести свою обеспокоенность, привлечь всеобщее внимание. Как мы выяснили потом, в тот день Унису не удалось сбежать от Сола, он отпустил его сам, поддавшись его тлетворному влиянию. Они долго о чём‑то общались, пока я раненый ждал помощи, он вскружил голову бедному мальчишке, смог завладеть его сердцем своими бреднями. Потом они часто встречались втайне от всех, общались, строили планы, и коварный яд Униса разлагал некогда добрую, светлую и невинную душу моего напарника. Он стал другим, сменил себе имя как символ перерождения, и вскоре случилось то, чего никто не мог ожидать.

– Инцидент Ноль? – перебил я Шолохова, с интересом слушая его рассказ и уже пять минут не решаясь надкусить печенье в своей руке.

– Да, так его потом назвали. Меня разбудили среди ночи на срочный вызов, объявили о высшей степени тревоги и велели срочно явиться в башню Стражей. Уже тогда я чувствовал что‑то, внутреннее чутье кричало мне о том, что в этом замешан Шквал, но я до последнего глушил свой внутренний голос. Но, к сожалению, оказался прав. Под покровом ночи Сол и Унис напали на башню Стражей, устроили там настоящую резню, убили несколько десятков человек, дежуривших в башне, в основном безобидных Техников. Их целью было добраться до комнаты выброса из Системы, и, оказавшись там, Сол помог Унису бежать, но сам не успел или не захотел уходить. Я настиг своего бывшего напарника прямо там, в этом зале, он даже не думал скрываться, а просто сидел там и ждал меня, только меня одного. Унис воспользовался бедным мальчиком, чтобы выбраться из Системы, а затем бросил его там на верную смерть. Как только я вошёл в зал, Сол сразу бросил к моим ногам пистолет и посмотрел на меня таким счастливым взглядом, словно он сделал всё, о чём мечтал в жизни, и был готов к смерти. Он стоял и улыбался, а я умолял его сдаться, не делать глупостей, но мы оба тогда понимали, чем всё закончится. Потом Сол достал из‑за спины припрятанный нож и, глядя на меня, демонстративно вырезал из своей руки чип и бросил к моим ногам вслед за оружием. За всё время он не издал ни звука, только стоял и улыбался, как сумасшедший, даже тогда, когда его рука истекала кровью, а из глаз брызнули слёзы. Затем он бросился на меня с ножом, и мне ничего не оставалось, кроме как выстрелить в него. Сол добежал до меня с пулей в груди, затем рухнул на колени, ещё раз заглянул в мои глаза и молча упал, рассыпаясь передо мной на множество осколков, как и моё сердце в тот момент. Я никогда не смогу забыть тот последний взгляд и его улыбку, когда он вырезал из себя чип, я видел это каждый день в своих снах и каждый раз, как только закрывал глаза. Я больше не мог работать Стражем и вскоре ушёл. После всего случившегося Верховный Страж разрешил мне покинуть службу. Мне дали пенсию, кота Барсика и пятьдесят лет одиночества, в течение которых я сгорал от этих воспоминаний и прошлого, не оставляющего меня больше ни на минуту. Я часто спрашивал себя, почему они полностью не стёрли мне память, почему оставили жить со всем этим невыносимым грузом? Возможно, их устройство для промывки не такое уж чудодейственное и те, у кого есть совесть, не способны забыть свои грехи, как бы они того ни желали.

Шолохов закончил свой рассказ, затем дрожащими руками поднял чашку с уже остывшим чаем и промочил высохшее горло.

– Так Сол умер? – удивился я. – Но как? Как такое возможно?

– Я лично убил своего лучшего друга и видел, как его тело рассыпалось в прах прямо у моих ног, – печально заключил Шолохов.

– Подождите, Дмитрий Иванович, я тут вспомнил кое‑что. Вы недавно рассказывали мне о причинах своего решения и о каком‑то друге, что пришёл к вам однажды ночью и кого, по вашим словам, вы предали? Неужели это?..

– Да, – перебил меня Шолохов. – Я видел Сола прямо здесь, в своей квартире, будто и не было этих пятидесяти лет долгой и мучительной жизни. Он выглядел всё так же, как и много лет назад. При этом он не был зол или расстроен, он пришёл лишь напомнить о нашем прошлом, сказал, что это я виноват в гибели тех людей в башне Стражей и что я не захотел его слушать. Но что я должен был услышать? Мы почти не общались, а обрывки его мыслей было сложно понять. Но в чём‑то он прав, я до сих пор ощущаю вину за те события. Я видел, как меняется мой друг, и ничего не сделал, моё бездействие послужило причиной Инцидента Ноль. Я так больше не могу, Стил, теперь ты понимаешь? Это прошлое, оно не отпускает меня, не даёт жить, не позволяет даже дышать. Я жил здесь все эти годы и только задыхался от мёртвой хватки памяти, а визит Сола, этого призрака из прошлого, окончательно добил меня. Я сам явился к Стражам и заявил о своих видениях, я прекрасно знал, что последует после. Сошедший с ума старик стал угрозой для их секретов, но потом явился ты и всё испортил. От тебя лишь требовалось выполнить приказ, освободить меня от оков собственной жизни, но ты на пару со своими эгоизмом решил поиграть чужими жизнями и смотри, к чему это привело!

Под конец своей бравурной речи Шолохов немного повысил тон голоса, посмотрел на меня ненавистным взглядом, а его губы затряслись, сдерживая целую лавину нелестных слов, но обстановку несколько разрядила моя Консоль. Чип громко завибрировал в моём запястье, вызывая на беседу. Я провёл пальцами по воздуху, поймал завистливый взгляд Шолохова, который со вниманием наркомана следил за моей рукой и не отрывал взгляда от моих действий. Когда окно Консоли, по обыкновению, распахнулось передо мной, отворяя свои оранжевые врата в виртуальный мир, полный богатства и рекламы, то я даже немного растерялся. Меня вызывала Кира. После всего случившегося я меньше всего ожидал увидеть её имя, услышать её голос, для меня она неожиданно стала очень чужой, отчуждённой, и вместо воспоминаний о приятной и тёплой компании она теперь навевала страх, какой, наверное, бывает у любого человека при встрече со Стражем или даже Палачом. Что случилось? Что ей нужно? Последняя наша встреча показала, что она больше не желает со мной общаться, неужели её обиды проходят так быстро? Или это последствия нашего с Максом легкомысленного плана? Я сделал безучастное лицо и нажал на кнопку ответа вместо приватного разговора, совсем забыв о том, что нахожусь не у себя дома. Передо мной появилось растерянное лицо Киры, которая даже не смотрела на меня, её взгляд всё время ускользал куда‑то в сторону. Только потом я понял, что она была за рулём некогда нашего служебного автомобиля.

– Привет. – Я не знал, с чего начать этот неловкий разговор.

– Привет, Стил, – холодно ответила Кира. – Ты сейчас где?

– Да так, скитаюсь по разным местам, а что?

– Я была у тебя дома…

– У меня больше нет дома, – с некоторой злобой перебил я бывшую напарницу.

– Я знаю, поэтому и звоню. Я была у тебя дома и разблокировала дверь для твоего чипа, так что можешь возвращаться. Давай я заеду за тобой и отвезу домой? Ты где?

– Спасибо, Кир, не нужно, я сам доберусь на такси.

– И всё же я хотела бы с тобой поговорить, давай подброшу, что ты сопротивляешься?

– Поговорить? – Во мне клокотало неприятное предчувствие. – Хорошо, жди меня у дома, я сам скоро приеду.

После чего я закрыл окно Консоли и не стал дожидаться её ответа. Боже мой, до чего я докатился, боюсь своей собственной напарницы, пусть и бывшей. В кого я превратился? В беглеца от самого себя?

– Я ещё заеду, Дмитрий Иванович, и мы продолжим этот разговор, – сказал я старику и отложил так и неопробованное печенье, а потом встал из‑за стола.

Шолохов на это молча всплеснул руками и больше ничего не ответил.

– И знаете что? – добавил я. – Не знаю, что конкретно произошло между вами и Солом, но могу с ответственностью заявить, что я видел его недавно и он вовсе не показался мне мёртвым. Тот, кто заходил к вам недавно, не был призраком и уж точно не был вашим напарником, ибо это невозможно физически, а с остальным я разберусь.

Шолохов открыл рот от удивления и хотел что‑то сказать, но я резко обернулся и быстро выскочил из квартиры.

На улице в это время уже стало темнеть, и без того серый тоскливый день становился ещё мрачнее и тяжелее. Я выскочил во двор, поймал ближайшее такси и помчался к себе домой на встречу с той, кому ещё пару дней назад был готов доверить жизнь, но сейчас весь мир будто перевернулся. Меня не покидало чувство, что я попал в ту же ловушку, где однажды оказался молодой Страж по имени Сол, попавший в липкие сети пронзительных речей Униса. Кукольник теперь шёл по его стопам, извращал мой разум, внедрял в него свои желания и мысли, менял мою личность. Я уже сам перестал понимать, где заканчиваюсь я сам и где начинается некто другой, более сильный и властный, кто полностью подчинил моё сознание. А ещё я очень боялся встречи с Кирой. Мне одновременно было стыдно за то, как я с ней обошёлся, оставил с этим клеймом напарника Отступника, а с другой стороны, меня не покидали плохие предчувствия от нашего предстоящего разговора. Должно случиться что‑то колоссальное, чтобы Кира смогла преодолеть свою огромную уязвлённую гордость и возжелать диалога со мной.

Тем временем такси проносилось мимо торгового района Системы, где первые этажи домов пестрели всевозможными магазинчиками, салонами, яркими вывесками и иллюзией разнообразной жизни. Я попросил водителя остановиться у ближайшего магазина, торгующего всякой всячиной, выскочил из машины на пару минут и затем вернулся уже с обычным чёрным зонтом. Я нёс его перед собой как знамя, крепко сжимая в обеих руках и дрожа от нетерпения. Я не знаю, что на меня нашло, но внезапно ощутил непреодолимую тягу сделать подобный шаг, который стал бы для меня символом чего‑то нового, истинного перерождения и обновления. Отказ от части самого себя может происходить очень болезненно, люди обычно до последнего цепляются за свои уютные и знакомые мирки, зубами вгрызаются в уже ставшие родными мысли и панически боятся перерождения. Но если дерзнуть и осознать причины этой ломки, если ясно видеть свою цель, знать и понимать, что следующий шаг не убьёт тебя, а, наоборот, откроет все двери для жизни, тогда даже такая ломка собственных принципов, как обычный зонт от дождя, становится чем‑то очень важным и ожидаемым с великим трепетом и наслаждением. Водитель внимательно посмотрел на меня, с любовью прижимающего к груди сложенный зонт, но ничего не сказал, только сильнее вдавил педаль газа в пол, чтобы побыстрее доставить ненормального пассажира. Это уже второй таксист за день, кого я пугаю своим странным поведением. Скоро они начнут узнавать меня, закрывать перед моим лицом двери и уноситься прочь.

Когда я подъезжал к своему дому, то уже заранее заметил в сумерках тёмные очертания автомобиля Стражей, того самого, на котором мы с Кирой ещё совсем недавно вели милые беседы и сражались с отступничеством. Но теперь его строгий вид не внушал ничего, кроме нескончаемой тревожности и предчувствия надвигающейся грозы. Такси остановилось у подъезда, я расплатился, поблагодарил своего водителя и вышел под усиливающийся ливень, с гордостью раскрывая над головой свежекупленный зонтик. Как только я сделал пару шагов по направлению к подъезду, из машины Стражей выскочила Кира и лёгкой трусцой посеменила навстречу. Я остановился у входа в подъезд и почувствовал, как лёгкий тремор овладевает моим телом. Кира подбежала ко мне и сразу же юркнула под зонт, на ходу стряхивая с куртки надоедливые капли.

– Ого, я смотрю, вливаешься в мирскую жизнь, вон даже зонт приобрёл? – совершенно беззлобно спросила Кира, разглядывая чёрный купол над своей головой.

Я решил промолчать. Может, мне и хотелось что‑то сказать, объяснить, но я не смог, неизвестная сила сковала мои мысли и перехватила дыхание.

– Ну, в общем, я это… разблокировала дверь в твою квартиру, – перебирая слова‑паразиты, произнесла Кира, при этом старательно пряча от меня глаза.

– Спасибо, – прохрипел я в ответ.

– Может, поднимемся в квартиру, а то как‑то холодно просто стоять под дождём?

– Если ты не против, я ещё хочу подышать свежим воздухом, – сухо ответил я, переминаясь с ноги на ногу.

Я и сам хотел поскорее вернуться в тепло моей скромной квартиры, что‑нибудь перекусить и лечь спать. Я так устал за сегодняшний день, это было длинное и насыщенное приключение в один конец, и предвестник его приближения сейчас стоит рядом со мной и лицемерно прячет свой взгляд. Мне не хотелось пускать Киру к себе, я чувствовал, как между нами стоит непреодолимая преграда в мыслях, идеях, чувствах и долге, способном заменить их все. Сейчас мне хотелось остаться одному и отдохнуть от всего, хотя бы в последний раз. Я понимал, что моё время неумолимо подходит к концу, но у меня остался ещё один шаг перед тем, как доска закончится и подо мной разверзнутся пасти десятка акул.

– Да нет, я не… – Кира проглотила остаток слов и на пару секунд затихла. – Я только хотела узнать, как ты себя чувствуешь, после вчерашнего случая? Тебе сильно досталось от Кукольника.

– Ничего, пока ещё живой.

– Да, я вижу и рада, что ты жив и здоров. – Она попыталась улыбнуться уголком рта и вновь отвернулась в сторону. – Сегодня у нас снова случился инцидент в башне. Представляешь, кто‑то проник в комнату Центральной Консоли и чуть не убил Техника. В башне объявлена полная мобилизация, и, похоже, о спокойных деньках можно забыть. Вергилий совсем впал в ярость, хорошо, что ты этого не видел…

– Ты ведь не поговорить хотела? – прямо спросил я, грубо прерывая неловкую речь своей бывшей напарницы. – Ты приехала попрощаться, не так ли?

– Стил, я…

– Кир, прошу, не нужно больше слов. Я очень устал от всего этого. Я знаю, что подставил тебя, и прошу за это прощения. Я запутался, потерялся и давно бросил свою жизнь на волю случая, течения, надеясь, что оно меня куда‑нибудь вынесет. Хочу дождаться решения Верховного Стража. Что будет, то будет. Спасибо, что вопреки своему желанию, гордости и, переступая через обиды, ты всё‑таки решилась приехать. Я правда ценю это. Ты была отличным напарником, и мне жаль, что тебе попался в спутники такой нерадивый человек, как я.

– Я вовсе не это имела в виду и не для этого пришла! – возмутилась Кира, хотя и понимала, что это отчасти правда. – Не нужно так говорить. Верховный Страж во всём разберётся, я верю в это! Стил, скажи мне только одно, глядя прямо в глаза: ты сотрудничал с Отступниками? Я должна это знать и заслуживаю правды.

Кира повернулась ко мне, пронзительно посмотрела в мои глаза, и я заметил, как дрожит её взгляд.

– Правды? – Я даже усмехнулся этому слову. – Могу сказать только то, что я по собственной воле пошёл на тот склад и по собственной воле хотел поговорить с Кукольником. Я осознанно пошёл против Основного закона Системы ради собственного любопытства и из личных побуждений, но я не сотрудничал с Отступниками и никогда бы не стал.

После моих слов Кира растерянно отвернулась и замолчала. Я хотел добавить что‑то ещё, но неожиданно из вечерних сумерек к нам радостно подбежал какой‑то человек с зонтом, резко остановился в паре метров от нас и издал удивлённый возглас.

– Ой, – послышался до радости знакомый женский голос, и на свет перед домом к нам вышла Ани.

Она испуганно переводила взгляд то на меня, то на мою напарницу. Я почувствовал, как напряглась рядом со мной Кира, а затем с подозрением повернулась ко мне.

– Ты её знаешь? – строго спросила она.

– Да, мы недавно познакомились, – словно во сне, прохрипел я.

– Ой, – ещё раз смущённо пискнула Ани, отступая на шаг. – Извините, я, наверное, не вовремя, я пойду.

Ани хотела уже развернуться и уйти, как Кира внезапно выскочила из‑под моего зонта и через секунду оказалась около неё.

– Нет‑нет, что вы, – источая излишнюю любезность, наигранно произнесла Кира, при этом хитро посматривая на девушку, а затем на меня. – Мне всё равно уже пора, так что я пойду, а вы общайтесь, не буду вам мешать. До встречи, Стил!

Кира бросила на меня прощальный взгляд, полный разочарования, и быстрым шагом помчалась к своей машине. Некоторое время Ани ещё пребывала в растерянности, а затем медленно подошла ко мне, провожая взглядом уезжающий автомобиль Стражей.

– Ани? Но… но что ты тут делаешь? – отрывисто спросил я, всё ещё пытаясь отойти от произошедшего.

Девушка переминалась с ноги на ногу и не решалась подойти ближе. Она явно ощущала себя виноватой за то, что так ворвалась в нашу с Кирой беседу и прогнала её прочь.

– Мы так внезапно расстались там, на шоссе, и я подумала, точнее решила, что будет невежливо после всего случившегося не прийти и не проверить, как ты себя чувствуешь. Я волновалась, – тихо ответила Ани.

– Но как? Как ты меня нашла, я же не говорил тебе свой адрес? – Появление Ани у моего порога, надо признать, помимо безусловной радости, немало меня напугало.

– Да очень просто, – девушка усмехнулась, прикрывая рот ладонью. – Взяла да поискала в телефонном справочнике, благо, что имя у тебя такое необычное. Ты один Стил на всю Систему. К тому же мне немного помогли с поисками, у меня есть хорошие знакомые, виртуозно владеющие Консолью. В любом случае это неважно, я рада, что нашла тебя и что с тобой всё хорошо. Хочу ещё раз извиниться. Похоже, я нагло ворвалась в вашу беседу и напугала твою подругу, я не хотела. Лучше мне уйти.

Её ответ меня неприятно удивил, я не знал, что меня можно так просто найти в обычном справочнике, неужели там пишут даже квартиры Стражей? И что это за таинственные друзья? Ещё одни взломщики? А я наивно полагал, что живу на тайной конспиративной квартире, что моя жизнь покрыта мраком за семью печатями, но оказывается, любой желающий может нанести мне визит, зная только моё имя. Даже Сол! Интересно, он тоже нашёл моё имя в каком‑нибудь справочнике Стражей‑неудачников?

– Постой, я тоже рад тебя снова увидеть, – улыбнулся я в ответ. – Прости и меня за то, что так быстро пришлось покинуть твою тёплую и дружескую компанию, но у меня возникли серьёзные проблемы, и мне пришлось срочно уехать.

Довольная моим ответом, Ани радостно подскочила ко мне и встала рядом. К этому времени на улице окончательно стемнело, и в родном спальном районе зажглись редкие вкрапления уличного освещения. Как одинокие звёзды в темноте непроглядной ночи, они с трудом разгоняли дождливый полумрак, и вскоре черты лица моей милой спутницы окончательно растворились в складках сгустившейся тьмы.

– И как, удалось решить свои проблемы? – спросила меня Ани, смотря при этом в чёрное дождливое небо, которое уже грозилось снова разразиться громкими всполохами молний.

– Не совсем… Ани, пожалуйста, не обижайся на мои слова, я очень рад, что ты решила меня навестить, со мной всё хорошо, правда. Но мои проблемы… понимаешь, я попал в очень неприятную ситуацию и не хочу, чтобы из‑за меня проблемы оказались у кого‑то ещё. От меня сейчас лучше держаться подальше. Мне нравится с тобой общаться, пойми меня правильно, но я не хочу навлечь на тебя беду.

– Я понимаю тебя, как никто другой.

Ани загадочно улыбнулась, я заметил это даже в полутьме, что обступила наши лица.

– А эта твоя подруга случайно не связана с этими самыми проблемами?

– Это моя бывшая коллега по работе. Когда‑то давным‑давно мы работали с ней в одной фирме, и у нас было много проблем, но нет, в этих виноват лишь я один. Она скорее хотела поддержать меня, так же, как и ты.

Ани почему‑то резко замолчала, глядя в дождливое небо, и о чём‑то долго размышляла.

– Темно‑о, – как‑то робко и неожиданно протянула она, будто изначально хотела сказать что‑то другое.

Я чувствовал, как что‑то гнетёт моего нового друга, но Ани слишком смущалась в моём присутствии, чтобы об этом открыто заявить. Повинуясь её словам, я провёл двумя пальцами по воздуху, и раскрывшееся перед нами окно Консоли немного осветило наши лица приятным оранжевым сиянием.

– Вот так будет лучше, – мягко сказал я, а затем почему‑то добавил: – Если хочешь, я могу вызвать тебе такси?

Я потянулся к Консоли, но Ани отрицательно замахала руками и схватила меня за запястье. Она замерла на пару секунд, придерживая мою руку, а затем её пальцы скользнули по моему запястью к тому месту, где находился чип. Я испуганно отдёрнул руку, будто обжёгся на огне, чем немало напугал нас обоих. Ани вздрогнула и немного отступила от меня. Я так привык скрывать своё настоящее призвание, что не сразу осознал свой странный поступок, который уже не имел никакого смысла, поскольку у меня отсутствовала метка Стража, но о старых привычках сложно забыть.

– Ой, прости, я… я не знаю, что на меня нашло, – заверещала Ани, и её щёки приобрели лёгкий розоватый цвет. – Стил, послушай, я пришла сюда не только для того, чтобы справиться о твоём здоровье, ещё я хотела рассказать тебе кое‑что о себе. Ты полагаешь, что это ты источник проблем, но ты ошибаешься. Я боюсь, что скорее ты пострадаешь от меня и моих действий, и моя печать вины намного серьёзнее. В любом случае наше знакомство не пройдёт бесследно, и мне нужно, чтобы ты кое‑что знал.

– Ани, о чём ты, что случилось?

– Стил, ты когда‑нибудь думал, каково это – жить без чипа в своей руке? Каково это – быть свободным от всяких уз общества, быть независимым, быть…

– Изгоем? – грубо перебил я Ани. – Да, я думал об этом много раз.

Я не хотел казаться неучтивым с девушкой и не хотел причинять ей боль, но непонятный холод охватил моё тело, страх всё выше подступал к моей голове, цепляясь острыми когтями за мои ноги и всё глубже впиваясь в них с каждой секундой. Где‑то в глубине души я уже знал, чем закончится этот разговор, но до последнего отказывался в это верить. Быть Стражем, так просто одураченным простым человеком, – какой позор для меня самого. Нет, Ани, прошу, только не ты, только не сейчас, не разбивай мне сердце!

– Да, изгоем, можно и так сказать, – поникнув головой, ответила Ани. – Стил, я хочу тебе кое‑что показать, только ты не пугайся.

Поздно, Ани, уже слишком поздно. Нет страха сильней, чем перед моментом, когда твои хрупкие хрустальные мечты со стремительной скоростью несутся к бетонному полу.

Ани осторожно закатала свой рукав, обнажив запястье, и продемонстрировала чёткий шрам на том месте, где должен быть чип.

– Призрак… – прошептал я, ставя окончательную точку под всей своей жизнью.

– Да, так нас иногда называют в народе и среди Стражей. Это они придумали эту кличку, чтобы запугивать нами маленьких детей и их глупых родителей. А на самом деле это лишь выдаёт их собственный страх перед силой, которую они не могут подчинить и остановить.

Я со страхом и разочарованием посмотрел на Ани, в её чарующие зелёные глаза, которые отражали свет от витающей рядом Консоли, но в них я видел не его, а огонь, что внезапно зажёгся в её взгляде, я увидел гордость за то, что она решила открыться, и каждое её слово теперь звучало как прокламация, как вызов всем и каждому. Прекрасный лебедь совершил обратную трансформацию в гадкого утёнка. После всех моих поступков за сегодня, после всего, что я успел натворить за последнее время, судьба по‑злодейски и с издевательством посылает мне нового друга, который закономерно оказывается Призраком. Вселенная продолжает играть со мной в свою жестокую игру и уносит по волнам истории всё дальше к водопаду на краю мира.

– Пожалуйста, не пугайся, Стил. – Ани снова сменила свой тон на ласковый и умоляющий. – Я решила сказать тебе правду сразу, чтобы потом не возникло никаких недоразумений. Я не хочу доставлять тебе ещё больше проблем, и, если ты захочешь, я уйду прямо сейчас, и мы забудем об этом и никогда больше не встретимся вновь. И прости, что схватила тебя за руку. Я уже очень давно живу без чипа, но всё это время меня съедает непонятный зуд вот здесь, в моей голове, будто мания или одержимость. Я тоскую по нему, по тому ощущению сопричастности со всем обществом. Есть в нём что‑то такое, гипнотическое, что постоянно манит меня, и когда я схватила тебя за руку, то не смогла совладать с собой, мои пальцы начали жить своей жизнью. Им очень захотелось ещё хотя бы раз ощутить чип под кожей. Знаешь, это даже смешно, но я сейчас говорю, как наркоманка.

Ани нервно усмехнулась, а я продолжал стоять и смотреть на неё пристальным взглядом, пока в моей голове роем носились встревоженные мысли.

– Зачем ты носишь шрам, почему не убрала его? Ведь он выдаёт тебя, – спросил я первое, что пришло в голову.

– Сложно объяснить, – ответила Ани, поглаживая свой шрам большим пальцем левой руки. – Шрамы принято считать свидетельством боли в прошлом, её отпечатком на своей жизни. Поэтому люди привыкли их связывать с чем‑то плохим и стремятся избавиться от них, чтобы поскорее забыть. Но я не такая. Да я вообще странная, если честно. Когда Алисы не стало, а папа покинул меня, то я, как и многие другие, стала приходить на то место, где было озеро, но в один момент Стражи заметили это и без церемоний объявили на меня охоту. Я не рассказала тебе об этом, не знаю почему. Наверное, испугалась сразу раскрывать все карты, тебе и так было нехорошо. В итоге мне пришлось избавиться от чипа и бежать, спасать свою жизнь. Жалею ли я об этом? Ничуть! Хотя иногда меня посещали суицидальные мысли, желание сдаться Стражам и поскорее закончить эту боль, но сейчас я рада, что оказалась здесь, с тобой. Ты первый обычный человек, с кем я общаюсь за долгие годы, и теперь мне кажется, что всё будет хорошо. А шрам служит мне напоминанием о том, кем я была и что потеряла. Ведь, вопреки расхожему мнению, шрамы способны напоминать не только о боли, но и обо всех счастливых моментах в жизни, пусть и немногих, но которые у меня всё‑таки были. Вот и я, когда смотрю на своё запястье, то вижу не страшное прошлое, а те немногие минутки счастья, что подарили мне Алиса и папа. Шрам – это часть моей жизни, часть меня самой, он не даёт забыть о том, что я потеряла, и если мне больно до сих пор, значит, когда‑то мне было хорошо, и только ради воспоминаний о тех мгновениях стоит хранить это прошлое в своём сердце. Надеюсь, ты меня поймёшь, я немного волнуюсь.

Ани говорила очень быстро, нервно и всё время теребила рукав своей курточки, но я уже окончательно потерялся во всё новых и новых волнах наступающего ненастья. Я не знал, что мне делать дальше и как поступить, я просто стоял и глупо хлопал глазами, пропуская половину её слов мимо себя. Ани заметила моё замешательство, немного потупила взгляд и натужно улыбнулась, а затем добавила:

– Тем более шрам невозможно удалить, даже если бы захотела. Если я приду в центр коррекции образа, то на меня сразу натравят Стражей, к тому же без чипа я не смогу ни с кем расплатиться, так что…

– Тебе лучше уйти, – словно во сне произнёс я. – Давай встретимся завтра и всё подробно обсудим. Мне нужно подумать.

– Хорошо‑хорошо, – залепетала в ответ Ани, которая уже сама была будто на углях и мечтала как можно скорее сбежать из‑под сгущающихся над ней туч позора. – Я пойду, Стил, надеюсь, у тебя всё будет хорошо, и, надеюсь, ещё свидимся. Ещё раз прошу прощения, если напугала. Вот увидишь, не всех Призраков стоит бояться. Всё‑всё, ухожу, до встречи!

Ани тараторила так быстро, что я еле разбирал её слова, хотя это, может, от того, что мои собственные мысли совсем перестали мне подчиняться. Затем девушка скромно склонила голову в прощальном жесте и посеменила прочь. А мне вдруг ясно вспомнилась та девушка‑Призрак, кого мы поймали пару недель назад, так чётко всплыл её образ и последние слова.

– Ани? – крикнул я ей вслед.

Девушка остановилась, но не стала оборачиваться.

– Я тут подумал, Ани, то есть Анири – это ведь не твоё настоящее имя? Я прав?

Ани всё же обернулась вполоборота, подарила мне тёплую загадочную улыбку, но не проронила ни слова. Но это и не требовалось, её взгляд стал ответом на все вопросы.

– И после этого она мне будет что‑то рассказывать про бегство и непризнание проблем? – злорадно бросил я вдогонку.

Но Ани уже не услышала этого или не захотела слышать.

Говорят, что любовь – это бесконечная погоня за призраком самого себя, за осколком своей души, некогда потерянным и, казалось, давно забытым, но день ото дня терзающим измученную душу и заставляющим его искать. Мы любим тех, кого не можем обнять или прикоснуться, кто будет лишь вечными тенями, мелькающими перед нашими глазами, дразнящими, зовущими своим сладостным пением. Но каждая попытка дотронуться до этого призрака собственной мечты оборачивается трагедией, мираж рассыпается, проскальзывает колючей вуалью сквозь дрожащие пальцы и причиняет нестерпимую боль. Но лучше любить этого призрака и услаждать свой взор его эфемерным силуэтом, чем жить вовсе без светлых устремлений и быть абсолютно полым изнутри.

Тогда я ещё не подозревал, что это был последний раз, когда я видел улыбку на лице Ани, и осознавать это больнее всего. Если бы я только знал об этом, то не отпустил бы её так рано и сделал всё, чтобы остановить время, чтобы продлить тот яркий момент её последней улыбки, когда она была по‑настоящему счастлива и грела меня жарче солнца. Ани, прости меня за всё, я не заслужил к себе такого отношения. Я убийца, и это я разрушил твою жизнь и убил твоего отца, я не заслуживаю твоей улыбки и доброты. Именно это я хотел бы сказать ещё до того, как моя жизнь и весь мир вокруг окончательно погрязнут в хаосе.

Но это было после, а в тот момент погружённый в свои думы, я вернулся в квартиру, успевшую стать чуждой за такой короткий срок, где каждая вещь напоминала мне о жизни, казавшейся теперь лишь сном, бесконечным сном, длиною в жизнь. Я заказал себе еды на дом, поел без особого желания и энтузиазма, пропадая в пучине собственного сознания, затем достал из‑под дивана тёплое одеяло, разделся, закутался в него поудобнее и моментально уснул, стоило только сомкнуть усталые веки.

Я не видел Тьмы, не слышал её и даже не помню, что было со мной этой ночью, она прошла как миг в небытие. Рано утром меня разбудил чип в запястье, который долго, настырно и противно жужжал, неприятно отдавая в онемевшую от сна руку. Когда я открыл окно Консоли, то передо мной сразу же появилось испуганное лицо Макса, он весь дрожал, побледнел, а на щеках застыли слёзы. Он плакал и не мог успокоиться. Тот парень, что всегда казался мне достаточно смелым и задиристым, теперь выглядел страшнее смерти и заливался в истерике слезами.

– Это всё ты виноват, слышишь, ты! – закричал Макс, когда увидел меня. – Я говорил тебе, что это всё плохо для нас закончится, говорил? Говорил! Они выследили нас, не знаю как, но они знают, что мы были в башне, знают про Центральную Консоль и через несколько минут будут здесь. Стил… Стил, прошу, я не хочу умирать, умоляю… сделай что‑нибудь. Стил?! Ну что же ты молчишь?..

На заднем фоне послышался стук.

– О боже, они здесь, боже, боже…

После чего экран Консоли погас и растворился в воздухе, как и все мои надежды на завтрашний день. Похоже, это моё последнее утро. Я так и не смог ничего ответить Максу, все слова одновременно стали пусты и бесполезны. Я прекрасно знал, чем всё закончится, с самого начала, ведь кому как не мне знать о работе Стражей. Было наивно полагать, что можно вот так просто вломиться в башню и остаться незамеченным. Нет, безусловно, я осознавал это и сознательно пошёл на этот шаг. Но мне стало очень жаль Макса, я не хотел для него такой участи, однако уже слишком поздно. Чего я добился своей выходкой, чего узнал такого важного, что облегчит мою жизнь или изменит судьбы других людей к лучшему? Стоила ли моя авантюра наших жизней? Странно, но я до сих пор не могу дать ответа на эти вопросы.

Я встал с дивана и подошёл к окну. Как раз в тот самый момент к моему дому на большой скорости подъехали два автомобиля Стражей. Из одного из них показалась высокая фигура в дождевике и с белыми волосами. Хранитель… я безмерно польщён. Нет, я не собирался больше бежать, хватит с меня бессмысленных авантюр, пришло время принять бремя того пути, который я избрал для себя сам.

Глава 5. Время проснуться

А вы испытываете радость от пробуждения? То незабываемое чувство, словно вырываешься из лап ужасного чудовища, чувство настоящей свободы от своих страхов и переживаний, от повсеместного кошмара прошедшей ночи. Пугающие картины страны грёз обернулись тюрьмой и пыточной камерой для человеческого разума. Они терзают каждую ночь, стоит только окунуться в терновое и солёное море некогда ласковых перин. Жуткие сны черпают себя из наших повседневных мыслей, памяти, воспоминаний и переживаний, собирают всё самое плохое, что мы носим за своими душами и о чём так решительно стараемся не вспоминать. Всё это копится в глубинах разума, в тех самых тёмных чертогах, где мы предпочитаем хранить все свои страхи, другую часть себя, непригодную для повседневной жизни, и всё это выливается на нас бурным потоком из ночных кошмаров, стоит нам только закрыть глаза, потерять бдительность и выпустить на свободу монстра из оков собственного лицемерия. Иногда по утрам мы вздрагиваем и открываем глаза, вырываясь из объятий зловонных болот, а потом просто лежим и смотрим в ускользающую пустоту, пытаясь распутать клубок сонных мыслей. Мы часто не можем понять, что из череды нахлынувших кошмаров являлось всего лишь сном, а что реальными воспоминаниями. И это пугает сильнее всего – страх потеряться среди внутренней ночи, пока за окном бушует другая. Постепенно кошмары начинают проникать в реальный мир, воздействовать на нас, сковывать наши действия и разумы, порождая всё новых чудовищ для зверинца наших сновидений. С каждым пробуждением в холодном поту мы всё чаще не можем отличить реальные воспоминания от ночных кошмаров. Постепенно они вытесняют личность, замещают память и выливаются в реальность, затопляя наши жизни, в которых мы тонем и задыхаемся день ото дня. Сон. День. Жизнь. Всё сливается в один большой и страшный сон длиною в жизнь.

А что если вся наша жизнь – подобный кошмар, что часто рядится в красивые и цветастые одежды, притворяется приятным сном и скрывается под личиной добродетели? А что если он черпает себя из нашего невежества, из добровольной слепоты, где краткий миг радости от новых открытий постепенно сменяется на ужас от осознания реальности?

Представьте себе учёного, кто с упоением смотрит на свои труды, радуется новому открытию, каждому кусочку мозаики, который ему удалось поднять из грязи и отмыть в свете истины. Для него это словно пробуждение ото сна, от странного и тяжёлого дурмана, пленившего его от самого рождения. Он испытывает радость, гордость, невероятное чувство облегчения, будто и не было прошлой жизни, долгих лет заблуждений и скитаний во мраке собственных снов. Он, наконец, проснулся и осознал реальность мира, настоящую свободу от бремени придуманных кошмаров. Но чем больше человек совершает открытий на своём веку, чем глубже осознаёт реальность, тем больше она начинает напоминать ему дурной сон, намного страшней того, от которого он так отчаянно бежал по утрам. Каждый взор внутрь себя и внутрь вещей, событий, явлений, всё это – смелый взгляд, устремлённый сквозь толстую завесу снов. Мы приоткрываем её на мгновение, чтобы дрожащими от нетерпения пальцами достать очередной кусочек мозаики. Но чем больше мы это делаем, с радостью вытаскивая опоры из‑под основы наших снов, тем больше рискуем обрушить всю конструкцию, уронить завесу на голову и похоронить себя под тяжестью нахлынувшей реальности. Пытаясь сбежать от ночных кошмаров, мы обрекли себя на новый, более чудовищный и реальный. И всё потому, что мы больше не плывём по воле стихии снов, теперь мы осознаём его в полной мере, во всей глубине и извращённости. Из него больше нет выхода, нет иного мира, куда можно сбежать или повернуть время вспять, чтобы снова всё забыть и утонуть в пучине лживого забвения. Это наш персональный ад на земле, наш добровольный кошмар на всю оставшуюся жизнь.

Я был таким же, как все, любил Систему и хотел для неё лучшего будущего. Я старательно приближал его, боролся за каждого человека и искал счастья для всех в новых горизонтах, что вечно ускользали от нас. Но потом ступил на другую дорогу, пошёл по пути вопросов и ответов. Я искал иные цели, оправдания и понимание, но нашёл для себя лишь нескончаемый кошмар, в пучине которого мне предстоит провести остаток жизни. Пока я плыл по этой стезе, пока отрывал куски от карточного домика своих взглядов, я много раз мечтал повернуть назад, вернуться в тот мир сладких грёз, где был счастлив. Пусть я не ведал ответов, жил в плену своих иллюзий, но знал куда иду и зачем, видел пустые, бесполезные, но всё ещё великие цели. Теперь, это уже неважно. Я обрёк себя на бесконечный кошмар реальности, от которого не существует спасительного будильника, я выпустил свою Тьму наружу, но больше ни о чём не жалею. Лучше я погибну, сражаясь за новый мир, чем просто пронесу это фальшивое знамя до конца своей жизни, где меня бесцельно развеет ветер истории вместе с прахом от сгоревшей мечты.

* * *

Мне всегда было интересно, что чувствует человек, добровольно согласившийся сделать последний шаг в своей жизни, ступить на тот шаткий мостик, который так или иначе приведёт его к закономерному концу? О чём он думает после того, как ступил на холодные и безразличные рельсы, когда навстречу несётся грохочущий поезд и судорожно сигналит в предрассветной мгле? О ком он вспомнит перед тем, как два ярких глаза сольются с ним, унося его жизнь прочь от покорёженной судьбы? В тот момент всё предрешено, все игры сыграны, обиды забыты и последний выбор сделан. Теперь я знаю, что чувствует этот человек, – смирение. Глядя в настигающие меня глаза опасности, я абсолютно спокоен и умиротворён. Я скорее плыву на этих последних порогах жизни перед ярким всплеском водопада и своим бесславным падением в неизвестность. Мои мысли пусты и безмятежны, а в глазах застыло молчаливое согласие. Я знал, что всё будет именно так, и ждал этой минуты с самого начала своего отчаянного пути в никуда, но теперь я спокоен. Осталось только закрыть глаза, поглубже вдохнуть и отдаться этой волне, дожидаясь умиротворяющего удара.

Хранитель не заставил себя долго ждать. Спустя минуту после того, как его грозный силуэт промелькнул у моего подъезда ярким отсветом белоснежной шевелюры, Вергилий тихо щёлкнул замком на двери моей квартиры, и она медленно отворилась. Всё это время я продолжал неподвижно стоять у окна и смотреть вниз, на залитый дождём тротуар, куда стекалось всё больше машин Стражей. Вот уже и фургон Техников вырулил к моему дому и пристроился в общую очередь за моей душой. Вергилий позади меня осторожно вошёл в квартиру, бросил быстрый взгляд по сторонам, а затем медленно опустил руку на эфес своего меча. Я даже спиной ощутил этот предсмертный холод и остриё клинка, которым Хранитель уже пронзил моё сердце где‑то в своих беспорядочных мыслях.

– Я даже рад, что это ты, а не кто‑то другой, – со вздохом произнёс я, продолжая при этом разглядывать суетящихся около дома людей. – Нас сложно назвать друзьями или хотя бы хорошими знакомыми. Мы виделись слишком редко, а большинство встреч ты был грозным и вечно недовольным начальником, великим Хранителем, а я всего лишь нерадивым подчинённым, постоянно нарушающим Основной закон. – Я горько усмехнулся, наблюдая, как несколько Техников в белых халатах зашли в подъезд. – Ты отчитывал меня, рассказывал, какой я плохой Страж и человек, ты видел во мне сплошное разочарование, но мне не в чем тебя винить.

Я резко повернулся, и Вергилий немного напрягся, а его рука обхватила эфес меча. Но я бесстрашно продолжил:

– Несмотря на это, ты единственный, кто был искренен со мной, кто проявлял хоть какую‑то заботу, тревогу, доверял мне до последнего дня и делал кучу поблажек. Вот только любой другой на моём месте давно был бы отключён после первой промашки, даже при такой сложной ситуации в Системе. Никто не стал бы рисковать после Инцидента Ноль, не так ли? Эти мысли не давали мне покоя с того самого разговора в кабинете Техника, когда ты с готовностью вернул мне меч и даровал ещё один шанс. Потом ещё один и ещё… Почему, Вергилий? Я ведь не дурак, хотя иногда и веду себя соответствующе, но понимаю, что этот день должен был настать давным‑давно. Так что изменилось, почему только сейчас?

Вергилий привычно и внимательно прищурился из‑под свисающей чёлки и отступил на шаг к двери.

– Только не делай глупостей, Стил, очень прошу! – сухо произнёс Хранитель, игнорируя мои вопросы.

– Неужели великий Хранитель боится бесправного Стража? Какие глупости я могу совершить? – с усмешкой спросил я и развёл руки в стороны. – Я в одних трусах и без оружия.

Но Вергилий был настроен серьёзно и решительно. Он бросил на меня свой грозный испепеляющий взгляд, осмотрел с головы до ног, а затем убрал руку с рукояти моего бывшего меча, который снова обрёл своего прежнего хозяина. Во всей этой сложной и многогранной перипетии наших отношений вокруг странного оружия можно порядочно запутаться и написать целую романтическую историю с классическим любовным треугольником и неожиданными поворотами. Где объект нашего обожания никак не может выбрать себе спутника жизни и постоянно кочует из одних заботливых рук в другие, обижаясь на малейшие глупости. Я мог даже посмеяться над этим при иных обстоятельствах и с другим человеком, но Вергилий умел мгновенно терять свой человеческий облик, превращаясь в карающую машину правосудия. От него веяло холодом и пустотой священного долга, он изучал меня, прислушивался к каждому шороху, готовился к молниеносному броску в случае опасности. Один неверный шаг или слово – и мне не поможет даже реакция Стража. Я не успею сделать ни единого вздоха, не успею даже вскрикнуть до того, как меня настигнет молниеносная тень хранителя Системы. Шелест его плаща станет единственным звуком, что навсегда застрянет в моём разуме, растворяясь в общем потоке информации, а его скрытый клинок, безмятежно висящий на поясе, расправит свои железные крылья и пронзит меня насквозь, не давая даже опомниться. Всё это время, пока Вергилий играл с подолом своего плаща и демонстрировал эфес грозного оружия, намекая мне на всю серьёзность ситуации, я думал над тем, как легко наши недавние друзья и товарищи обращаются во врагов. Любое нечаянное действие, слово или грязный поступок, нарушающие некие законы, которые воспринимаются выше дружбы или даже любви, – и люди моментально срываются, превращаются в злобных чудовищ, готовые разорвать тебя на мелкие кусочки. Как же хрупок наш мир, или, скорее, как ненадёжна любовь человека к себе подобным, и как тонка та грань между дружбой и враждой, между жизнью и смертью!

– Одевайся, живо! – скомандовал Вергилий и кивнул на диван, где я провёл свою последнюю ночь и около которого небрежно валялась моя одежда.

– Хорошо‑хорошо, – отступая к дивану и выставив вперёд руки, ответил я. – Только не совершай глупостей! Или как ты там сказал?

Я старался быть дружелюбным, приветливым, хотел показать, что я не тот враг из стана Отступников, кого они привыкли видеть сквозь пелену всепоглощающей ненависти. Но зачем я притворялся? Зачем я снова затеял этот глупый маскарад, от чего столько пытался убежать? Внутри меня бушевал пожар, который поднимался всё выше, обгладывая всё моё естество, я сгорал от боли и отчаяния, но продолжал врать самому себе, источая плохо скрываемую язвительность под тонким слоем любезности. Мне хотелось бежать, разметать все преграды и спасти Макса, но я продолжал подчиняться их глупой прихоти, медленно отходил к кровати и сгорал от стыда. Я не мог себя простить за тот налёт нерешительности и несказанные слова, что отказались выходить наружу и комом встали в моём горле. Я слаб. Я боюсь. Внезапно мне захотелось жить, ещё немного, ещё пару вздохов, моментов, но пожить. Зачем? Ани… Почему в моих мыслях опять возник её образ? Безумие…

Прыгнуть в сторону, ошеломить, он потеряет бдительность. Делать всё чётко и быстро. Схватить его руку, пока клинок не пронзил мою грудь, вырвать рукоять из сильной хватки… Боже, о чём я думаю? Кем я стал?

– Давай быстрее, у нас нет времени на твои глупые шутки. Одевайся, сейчас же! – громко и грозно повторил Хранитель, заметив моё замешательство и начиная подозревать неладное.

Затем он вновь положил руку на эфес меча и встал ко мне вполоборота. А я отогнал нахлынувший на меня приступ острых мыслей, снова примиряюще выставил вперёд руки, развернулся на месте и начал быстро хватать с пола одежду и натягивать на себя.

– Почему бы просто не покончить со всем этим? К чему опять эти игры? – уже поникшим голосом спросил я, пытаясь второпях не запутаться в штанинах.

– Сначала с тобой желает поговорить Верховный Страж. И лучше, если ты будешь одетым и… живым, – замешкавшись, добавил Вергилий.

– Верховный Страж? – ошарашенно переспросил я. – Но зачем?

На пару секунд я даже потерял дар речи и чуть не выронил из рук джемпер, который уже готовился натянуть на себя. Вергилий сохранил невозмутимость и снова проигнорировал мои вопросы. Дело приобретало всё более угрожающие оттенки. Налёт былой игры в тайны начинал давать трещину, выпуская на волю всю тяжесть последствий. Одно дело – быть храбрым и дерзким, не думать о последствиях и бездумно разрушать свою жизнь на потеху собственной гордыни. Другое дело, когда тебя заставляют отвечать за свои дела, ставят перед тем, кому поклялся в верности, когда тебя заставляют взглянуть на пепелище попранных идеалов, в разбитое зеркало своей собственной мечты. Я боюсь этого. Ведь тогда я увижу те шрамы, что оставил на жизнях многих людей, кого любил и поклялся защищать. Они заставляют меня смотреть в глаза совести, заглянуть в своё чёрное нутро и разглядеть там монстра, который уже стал сильнее той Тьмы, что безраздельно правила мной каждую ночь. Тяжесть вины даёт о себе знать, как только я отпускаю свои бравурные мысли на волю, а с глаз спадает вуаль праведного гнева. Когда улетучивается тот мальчишеский задор борца за правду, я вижу результаты своих деяний, и они ранят меня сильнее любого клинка, который мог вонзить в меня Хранитель. Я смотрел в окно на прибывающие машины Стражей и думал, что это конец, ждал того момента, когда Вергилий сделает роковой выпад, даст в последний раз увидеть блеск смертоносной стали, и не боялся принять свою судьбу. Где‑то внутри себя я даже желал её. Больше стали я боялся только самого себя, ту пытку, что ещё предстоит пережить, когда я повстречаюсь лицом к лицу со своими мыслями, когда наваждение спадёт, обнажая горы трупов у моих ног. Макс, друг, я подвёл тебя и убил собственноручно, когда воспользовался твоей жизнью для достижения своих целей. Что же я наделал?! Я слышу шёпот, снова эти голоса, они наполняют мой разум, они настигли меня даже здесь. Нет, нет, только не сейчас… должен забыть!

Я опустил своё отяжелевшее тело на диван, схватился одной рукой за правый висок, продолжая с силой сжимать в другой свой старый джемпер. Хранитель впал в небольшую растерянность, убрал руку с пояса, потерял бдительность и сделал пару шагов навстречу.

– Стил? – осторожно позвал меня Вергилий. – Тебе плохо?

Старый привычный голос Вергилия привёл меня в чувство. Холодный и чёрствый исполин его гордости дал трещину, и за всей его надутой деловитостью прятался всё тот же человек, который всё это время пытался доказать свою человечность. На миг в моей голове возник странный вопрос, лёгкое подозрение – а сможет ли Вергилий убить меня с таким же хладнокровием, с каким он пришёл продемонстрировать свою серьёзность? А смогу ли я? Этими размышлениями я вытащил себя из плена шёпота, отвлёкся от его зова, и он стал затихать, пока снова не развеялся в тишине моей комнаты. Я привстал с дивана, продолжая потирать ещё гудящую голову.

– Старые раны, – пробубнил я в ответ и натянул на себя джемпер.

Кажется, я услышал, как Хранитель облегчённо выдохнул и вернулся на исходную позицию.

– Вергилий, а ты сам не хочешь спросить, зачем я это сделал?

Я подошёл к входной двери, где стоял мой грозный конвоир. В ответ Хранитель снова помрачнел, положил руку на пояс и грозно покачал головой.

– Нет! – отрезал он. – Оставь свои объяснения для Верховного Стража, и хватит разговоров, не искушай судьбу.

Я надел ботинки и куртку, застегнул молнию и посмотрел в его отрешённые и жестокие глаза, где не нашёл ни тени сомнений, лишь слепое подчинение приказам вышестоящего Стража. Затем расстроенно покачал головой и направился к выходу под чутким взором Хранителя. Он услужливо отступил, пропуская меня вперёд, и я почувствовал, как натянулись между нами струны непростых отношений, как напряжение, повисшее в воздухе, сдавило грудь. Каждую секунду я жил на грани исчезновения, ощущал холодный взгляд смерти на своём затылке, слышал её дыхание рядом с собой, размеренный стук сердца. Каждое его биение и каждый вздох я ждал, когда она коснётся меня и прервёт моё жалкое существование, и это ожидание становилось невыносимым. Как же тяжело делать новый шаг, как страшно жить, оглядываясь на занесённый топор палача. Я даже усмехнулся в своих мыслях. Палач смотрит в собственные глаза и видит там только страх и боль, видит себя со стороны и боится своего отражения. Мало кто задумывается, что все мы живём в секунде от смерти, ходим кругами по эшафоту, бежим от неизбежного, а злой рок внимательно наблюдает и ждёт малейшей ошибки, неверного движения, чтобы в тот же момент избавить нас от самих себя. Мы живём и не задумываемся над последствиями, не видим угрозы, пока не будет слишком поздно, и понимаем, что умерли только тогда, когда последние остатки тепла покидают наши сердца.

В сопровождении Вергилия я вышел за дверь и встретил в коридоре двух молодых Техников в промокших насквозь белых халатах, небрежно накинутых на плечи. Они что‑то оживлённо обсуждали, давясь от собственного шёпота, но, завидев нас, мгновенно замолкли и вытянулись по стойке смирно. Они не сводили с меня глаз и рассматривали с явным интересом, боязливо провожая взглядом. Вергилий вышел вслед за мной и, заметив Техников, бросил в их сторону хлёсткие и пренебрежительные приказы:

– Квартиру тщательно осмотреть и составить подробный отчёт, затем всё полностью удалить и запечатать.

– Есть, господин Хранитель! – отчеканили в ответ Техники, а затем, не дожидаясь, пока мы скроемся из вида, юркнули в открытую дверь.

Я даже обернулся, чтобы посмотреть им вслед и немного погрустить по своей квартире, куда уже вряд ли когда‑нибудь вернусь. Любой человек сказал бы, что это скромное жилище на задворках Системы вряд ли заслуживает особой жалости и грусти, но мне свойственно быстро привязываться к вещам, местам, людям, которым я придавал особое значение, вкладывал в них сакральный смысл и поэтому с ними так тяжело прощаться. Ани недавно сказала мне, что мы лишь отражение других людей, гордо вручивших нам частички самих себя. Наверное, всё вокруг носило отпечаток моей жизни, даже пустая квартира, куда я вложил часть своей души. Когда мы теряем такие места или людей, кого беззаветно любили, то вместе с ними исчезает и часть нас самих, а резать себя на кусочки всегда очень больно. Но хуже всего, когда жизнь занимает что‑то одно – единственный человек, кому ты посвятил себя целиком, подарил душу и уже не считал её своей. Потерять такого человека означает духовную смерть и потерю того, кем ты был раньше. Поэтому утрата даже таких незначительных частичек моей жизни, как служебная квартира, вызывала приступы болезненной меланхолии.

Когда мы вышли на улицу, то несколько десятков осторожных и внимательных взглядов разом устремились в мою сторону. Жалостливые, злые и ненавидящие, сочувствующие и непонимающие – все они в едином молчаливом порыве пытались просверлить во мне множество дыр, превращая в решето, за которым они могли бы разглядеть ответы на мучающие их вопросы. Я сразу заметил автомобиль Киры, стоявший чуть поодаль от общего сборища Стражей, но её самой не было видно. Скорее всего, после недавней встречи она не решилась выйти из машины и больше не хотела смотреть в мои глаза и видеть там неприкрытую ложь. Горечь и тоска разъедали её сердце, она боролась с единственным желанием – самолично вонзить клинок в мою грудь за предательство её доверия. Я знал это, понимал и не мог осудить за справедливое желание. Вергилий всё это время шёл позади, не спуская с меня глаз и контролируя каждое движение. Он велел подойти к машине Зета, стоявшей у самого подъезда. Сам Зет находился рядом с ней, отпускал угрюмые взгляды в нашу сторону, в которых было сложно разобрать, к кому он испытывал большее презрение: к оступившемуся Стражу или возможному убийце своего брата, а может, к проливному дождю, свившему сосульки из его мокрых волос. Вергилий усадил меня на заднее сиденье, проводил многозначительным взглядом хмурого Зета, а затем развернулся и пошёл в сторону машины Киры, на ходу раздавая приказы Техникам, которые уже выстроились в шеренгу и с детским вниманием выслушивали поручения старшего. Зет залез на место водителя, повернулся ко мне и, поджав губы, молча покачал головой, потом дождался, когда Хранитель сядет в автомобиль Киры, и тронулся вслед за ними.

Мы долго ехали в угнетающей тишине. Водитель иногда раздражённо сопел, что‑то бурчал себе под нос, смешно шевеля своей густой бородой, и бросал на меня гневные взгляды через зеркало заднего вида. Я боялся его и того, что он может сказать. Мне было стыдно смотреть в глаза человека, для кого знак Стража на запястье стал священным символом, знаменем его доблести, храбрости, чистоты душевных порывов и ярким отражением всего величия его горячего сердца. Зет очень гордился тем, кем они были вместе с братом, чего добились на войне с Отступниками. Они выросли под опекой школы Стражей, обуреваемые жаждой мести за своих родителей, они видели перед собой единственную цель, пока она полностью не поглотила их личности, превратив в покорных крестоносцев своей веры. Зет не умел прощать, я хорошо это запомнил. Они с братом отказались от своего прошлого в результате процедуры Отречения и забыли, зачем воспитывали в себе неиссякаемую жажду мести, но, несмотря на это, сохранили в своём сердце безликое и потому неутолимое чувство возмездия, жажду справедливости и неизбежной кары для любого Отступника. Они разучились прощать, поэтому стали лучшими из нас, превосходными Палачами, Стражами, воинами света, пока однажды, при непонятном конфликте с Хранителем, не оборвалась жизнь младшего брата Зета. Так гласят легенды, живущие среди рядовых Стражей, в основном низших чинов. Чем‑то же нужно занять себя Наблюдателям, пока они патрулируют город: только мечтами о новой должности да байками из той недостижимой и желанной жизни. Есть ли в этой легенде хоть капля истины? Не знаю, но, по рассказам, с тех пор Зет сильно изменился. Он отказался брать себе другого напарника, стал молчалив, груб и нелюдим. Он сторонился общества и дружеских бесед, в нём осталось одно только ядовито‑горькое желание – отомстить за всё, что он потерял в своей жизни; это жгучее стремление заполнило всё его существование и поработило разум. Я смотрю на него, в его грустные и в то же время полные злобы глаза, и вижу это последнее желание, искреннюю мольбу, чтобы ему представилась возможность поквитаться со всеми, кто отнял у него все причины жить. Когда я замечаю, как он смотрит на Вергилия, как впивается в него ненавидящим и презирающим взглядом, то начинаю бояться за них обоих, что однажды Зет может сделать неверный шаг, поддаться мимолётному желанию и тогда наступит хаос, по сравнению с которым Инцидент Ноль может показаться мелкой неурядицей. Неужели они не видят этого? Зачем Вергилий нарочито дразнит Зета своим чрезмерно командирским отношением? Он не может не знать о его судьбе. По крайней мере, я всегда надеялся, что это не Вергилий нанёс смертельный удар его брату. Нет, он не мог. Даже сейчас, после всех этих событий, Хранитель умудряется сохранять самообладание и холодный разум. Какие‑нибудь подлецы из отряда «Харон» давно не стали бы церемониться и отрубили мне руку при первой же возможности. Но я мог понять Зета и его тяжёлый взгляд, который постоянно ловил на себе под шум небесных баранов, разверзнувшихся где‑то высоко над нами и выбивающих марш перед казнью. Служба была для него всем, последним смыслом жизни, удерживающим от ужасных поступков, а я разрушал его веру в Стражей, стал гнусным надругательством над его последней ценностью. В какой‑то момент я даже почувствовал страх перед его молчаливым упрёком, будто его сильные пальцы уже вцепились крепкой хваткой в мою шею и с нескрываемым садистским удовольствием стремились уничтожить ненавистного Отступника, кто одним своим существованием порочил звание Стража. От одних только мыслей я начал ощущать возрастающее удушье, которое огромным комом сковало моё горло, но меня неожиданно спас басистый голос Зета, что отрезвляющим горном ворвался в моё сознание, вытаскивая в реальный мир из ужасных кошмаров наяву.

– Зачем ты это сделал? – сухо спросил он, бросив на меня мимолётный взгляд через зеркало заднего вида.

Странно, я ждал этого вопроса от Вергилия, но никак не от Зета.

– Я… это сложно объяснить так сразу.

– Почему ты предал нас? – настаивал Зет.

– Я же…

– Что тебя не устраивало? – прервал он мои неловкие мычания. – Тебе был дан великий шанс что‑то изменить в этом мире, в жизни людей. Тебе дана великолепная возможность прожить жизнь, служа великой цели. Зачем? Зачем ты это сделал? Почему предал службу Стражей? Вы – это всё, что у меня оставалось, и единственные, кому я мог доверять. Я считал тебя и Киру великолепной командой, одними из лучших. Когда я смотрел на вас, то видел будущее, то самое, ради которого стоит продолжать бороться, несмотря ни на что. Теперь этого нет. Ничего нет.

– Прости, Зет, я знаю, что для тебя значит служба, и знаю, что ты потерял брата, но это правда сложно объяснить. Просто знай – я не предавал тебя и никогда не смогу. Всё, что я делал последние дни, было только ради вас, всех Стражей и людей. Я считал… и считаю, что поступал правильно, и теперь мне есть, что сказать Верховному Стражу!

Но Зет не желал ничего слышать, он окончательно погрузился в пучину личной трагедии от последнего сожжённого моста, он был опустошён и обескровлен, он как внезапно осиротевший ребёнок, кого бесцеремонно выбросили на обочину жизни. Я понимал его, ведь сам недавно ощущал нечто подобное и так и не смог окончательно оправиться от потери. Я до сих пор слышу её зов, той части самого себя, что безвозвратно ушла вслед за символом Стража на моей руке.

– Я ведь тогда спас тебя на складе, – не слыша никого и ничего, продолжал Зет, даже не подозревая, кто на самом деле спас меня от окончательного поглощения «Белым шумом». – Я нёс тебя на руках, пока твои мозги спекались от собственной дурости, и теперь понимаю, что зря. Похоже, что эта игрушка Кукольника окончательно выжгла тебе разум и превратила в ещё одно его ужасное творение. Мерзко, очень мерзко. Как ты мог предать моё доверие, Стил, как ты мог? Если бы не приказ Верховного Стража, кого я уважаю больше себя самого, то я бы давно…

Зет проглотил слова, захлёбываясь в собственных мыслях, затем поджал губы, словно пытаясь сдержать слёзы, и покачал головой. После чего замолчал и за весь остаток дороги до башни Стражей не произнёс ни слова. В наступившей тишине я услышал, как дождь хлынул с новой силой, забарабанил по крыше и в окно рядом со мной. Он что‑то шептал мне, подначивал на дурные мысли, а может, я сам вкладывал в белый шум безразличных капель серенаду из порочных слов.

* * *

Миллионы внимательных взглядов похожи на небо, где разом зажглись целые галактики, наполненные ярким и пронзительным светом от далёких звёзд. Он раздирал мою плоть до самых костей, ощупывал трепещущее сердце и осудительно смотрел в душу. Что случилось? Так много людей и столько любопытных глаз и оживлённого шума. Толпа рокочет, колышется и переливается в невидимом свете своего собственного волнения, и одновременно все смотрят на меня одного. Может быть, это только моё воображение, внутренний страх, что издевательски рисует мне ужасающие картины чужих мнений, невесомых, несуществующих и нереальных, но почему‑то таких важных для меня. Кто все эти люди, зачем они здесь, неужели только ради меня? Вряд ли. Они знают, они всё знают… Я сгорал в их пристальных взглядах, но не знал куда бежать и где спрятаться. Многих людей я видел в первый раз – молодые, совсем ещё юные мальчишки с таким же трепетом и непониманием смотрят по сторонам и дрожат от страха. Все мы чего‑то боимся, но прежде всего неизведанного. Нет, они не могут знать про меня и мои деяния, могут только догадываться, строить предположения в своих пытливых фантазиях, но в данный момент им не до этого. Они напуганы грядущим или, скорее, текущим днём. Именно непонимание вязкой и жгучей печатью отразилось в их испуганных глазах, они метались по сторонам, искали ответы. Многие из присутствующих знали меня и кем я был, но ещё не успели узнать о моём предательстве, поэтому с надеждой смотрели в мою сторону, мечтали о том, что Страж высокого уровня развеет их страхи и сомнения, снова укажет им путь, тот самый горизонт, который они внезапно утратили в это утро. Нет… они не знали, зачем я здесь и что натворил, все их мысли захватил липкий страх и тревога перед надвигающейся бурей.

Когда мы вошли в башню Стражей, весь первый этаж гудел как встревоженный рой из диких пчёл, здесь собралось немыслимое количество народа, в основном Ищейки и Наблюдатели всех рангов и обязанностей. Вся служба Стражей оказалась в одном месте этим злополучным утром, когда наша Система изменилась навсегда. Я шёл сквозь толпу, ведомый Зетом и Вергилием, под их неустанными взглядами и напряжённым до предела вниманием. Даже сейчас Вергилий был готов не мешкая пронзить моё сердце на глазах у всех присутствующих, но, на самом деле, никто этого не видел, не замечал или просто не подавал виду. Для них мы оставались тремя высокопоставленными Стражами, которые влились в общий гудящий поток и осторожно пробирались к лифту. Но за одно я был благодарен этим людям, за то, что своей массой они скрыли от меня стойку, за которой сидела Марина. Я не хотел снова смотреть в её глаза, врать и осознавать, что разбиваю доверие очень хорошего человека. Ещё один её взгляд, ещё один глоток из этого, опустошающего мою душу колодца – и я больше не смогу выдержать своё существование. Нет ничего хуже, чем наблюдать, как разрушается доверие близких тебе людей. Кто‑то легко и непринуждённо жонглирует чужими жизнями, друзьями, играет их судьбами, доверием и добротой, но я так не могу. Я всё чаще понимаю, что всё это время жил не ради себя и даже не внутри самого себя, я жил в этих людях и ради них, только ради того, чтобы они улыбались при встрече со мной и были счастливы. Я всё больше ощущаю, будто не существую вовсе, что меня нет как Стила, как отдельного живого человека, я лишь частичка тепла, живущая в каждом из тех, кого я знал и встречал, кого заставлял улыбаться и радоваться жизни. Я лишь сгусток их доброты и того доверия, что так боялся потерять. Уничтожая их веру в меня, я убиваю самого себя, всё то, ради чего живу, и то, благодаря чему существую.

Вергилий подвёл меня к дверям лифта, подождал, пока они услужливо откроются, а затем очень грубо толкнул меня внутрь кабины. Напоследок он повернулся к Зету.

– Проследи за порядком. Собери всех Стражей, кто сможет держать оружие. Все отряды Палачей должны быть здесь немедленно, времени у нас очень мало! – прочеканил он грубым и приказным тоном, стараясь при этом перекричать гудящую толпу.

Зет помрачнел пуще прежнего, крепко сжал зубы, сдерживая внутренний гнев, потом приложил вытянутую ладонь к виску и сделал странное отмахивающее движение.

– Есть, господин Хранитель! – процедил Зет с явной желчью и выдавливая каждое слово, рождавшееся с огромной мукой.

Бросив последний уничижительный взгляд на нас обоих, Зет развернулся и пошёл сквозь толпу к выходу. Вергилий зашёл в кабину и вместо выбора конкретного этажа прикоснулся к чуть заметной металлической пластине под панелью с кнопками. Двери с тяжёлым вздохом закрылись, но сам лифт остался стоять на месте, скрадывая от нас шум толпы и превращая его в далёкий, плохо различимый гул. Перед Хранителем открылось окно Консоли, где он нажал неизвестную кнопку и после этого произнёс очень напыщенным и неестественным голосом:

– Хранитель Вергилий, код ноль.

После чего кабина лифта дёрнулась и понеслась наверх.

– Что случилось, почему все Стражи здесь? – робко спросил я Вергилия, который продолжал не сводить с меня глаз.

– Всё случилось, Стил, – тяжело выдохнув, ответил он. – Всё…

Хранитель отвёл взгляд и замолчал, так и не ответив на мой вопрос, а я оцепенел и боялся даже дышать, ощущая, как лифт неестественно быстро набирает скорость. Мы ехали на самый верх этой башни, и я даже не мог представить, что нас ждёт там, на последнем этаже, у которого даже не было счёта. По слухам, выше сорокового этажа располагались подсобные помещения, различные залы, а также всякие технические отделы, давно неиспользуемые и заброшенные. Люди покинули их уже много лет назад, оставили умирать под толстым слоем вековой пыли и медленно растворяться вместе с воспоминаниями былых обитателей. И чем выше мы поднимались, тем больше ощущался дух одиночества и удушающего забвения, даже на лице Вергилия отпечаталось лёгкое беспокойство, а его дыхание стало неровным. Никто не поднимался так высоко, даже Техники никогда не спешили покидать свои этажи, и вовсе не потому, что им запрещено, просто не было такой нужды. Все мы живём в своих крохотных закрытых мирках, в собственных уютных сообществах, где всё под рукой, всё так привычно и знакомо. Вот любимый стол, кружка, вот календарик, чьи страницы так приятно пахнут, вот коллеги и друзья, кого ты видишь каждый день и к кому безмерно привык, к их звукам, образам, запахам. Всё это создаёт тот тёплый и уютный кокон, где каждый ощущает себя в безопасности и не стремится выбраться наружу. При этом мы мечтаем о большем, нам всегда мало целого мира и тесно в бесконечной Вселенной, но так уютно в крошечных клетках, которые не хотим покидать. Мы работаем, идём домой по привычным дорожкам, садимся в такси, где нас встречает уже знакомый и такой приветливый водитель, потом едем домой в тёплые кровати, чтобы завтра с утра всё повторилось вновь и вновь. Эти кусочки привычной мозаики дают нам то ощущение безопасности, в чём мы так нуждаемся в этом опасном и изменчивом мире, где на каждом шагу нас подстерегают Призраки, Отступники, Кукловоды и страдающие странной болезнью со смертельной головной болью. Этот мир ужасен, если выглядывать из своего комфортного кокона и смотреть по сторонам. Тогда зачем нам это делать? Зачем выходить за те очерченные рамки, где всё так привычно и понятно, где мы уже реализовались как самостоятельные личности?

Представим человека, который приезжает в девять утра на работу, заваривает чай, сидит целый день за Консолью в офисе, пишет что‑то непонятное в своём блокноте и приветливо улыбается секретарше, чтобы вечером снова вызвать знакомого таксиста и провести с ним последние полчаса жизни этого дня за очередной бесполезной беседой. Его любят за тот образ, что он создал для всех остальных. Они привыкли к нему, подстроились, впустили в свою жизнь, он стал частичкой других коконов, где спрятались все остальные. Мы создаём мир для других, то привычное окружение, где все чувствуют себя в безопасности. Это очень цельная, до ужаса консервативная, монолитная, но мёртвая, по своей сути, система. Система бесцельного и пустого существования, где каждый – элемент бесполезного окружения для других, без стремлений и поиска, без энергии и творчества, без исследования и созидания. А всё потому, что она не любит перемен, чурается их и всячески стремится воспротивиться любому шагу за привычную схему жизни. Если вы начнёте что‑то искать, менять, развивать к лучшему или худшему, против вас восстанут все, кто вас окружает, из‑за того, что вы ломаете, прежде всего, их мир, их устоявшийся климат. Когда начинаются изменения, у людей случается паника, они теряют хрупкое равновесие, попадая в среду, к которой не были готовы, где снова нужно приспосабливаться, меняться самому и ломать привычный порядок жизни. Поэтому никто не стремится покидать своё комфортное лоно, а наши Техники настолько поглощены работой на своих местах, что мало кто из них задаётся вопросом: «А что там, над головой, на этажах, где никто не был?» Это страшные мысли, новые и непривычные, а значит, их нужно отбросить прочь. Всё это случилось и со мной. Я стал тем, кто впервые после Сола подорвал привычный уклад Стражей, повёл себя не так, как они ожидали, нарушил незыблемое правило. Страх, ненависть, неуверенность – всё это сковало службу Стражей, заставило совершать ошибки и стоять в растерянности перед каждой новой опасностью.

В это время кабина лифта перешла рубеж в полсотни этажей и продолжила свою погоню за небом. Счётчик преодолённых ступеней неуклонно нашёптывал мне о приближающейся опасности. Тревога истошно стучала в висках, кричала, а ко мне всё отчётливее приходило понимание момента. Вся моя жизнь – сплошной сон, в котором я не понимал, где нахожусь и что делаю. Так и сейчас я слышу только странный голос в своей голове. Он продирается с другой стороны моих снов, стучит в этот барьер и пытается что‑то рассказать, но до меня доносятся лишь отдельные отрывистые фразы моего кровоточащего разума. Я отчаянно мечтаю вырваться из пленяющего дурмана, но после каждой трещины в куполе снов замираю в страхе от нахлынувших мыслей. Их слишком много, они очень громкие и пугающие, и тогда я прячусь обратно, подальше от себя и пугающего мира. Но каждый новый крик становится всё громче и отчётливее, стена дрожит от тяжести внутреннего молота и грозит пасть под напором моего собственного безумства. Осознание всегда приходит слишком поздно.

Я заворожённо смотрел на табло, где быстро сменялись цифры, отражая наше вознесение. Что сейчас находится по ту сторону железной непроницаемой стены лифта, там, где никто не бывал? Если продолжать верить слухам и мифам, что так охотно плодили глупые юнцы из Наблюдателей, то выше пятидесятого этажа не было абсолютно ничего, только пустота, металл, стекло и бетон. Так высоко уже никто не взбирался. Может, там были пустующие этажи, состоящие из грязных бетонных стен и одиноких коридоров, ждущих своего часа, когда они станут нужны и к ним придут люди и принесут с собой частичку тёплого дома. А может, там не было ничего, кроме каркаса, держащего эту башню и возносящую её к небу. Ведь Стражей всегда было мало, чтобы занять даже треть собственной башни, но идеологически такая конструкция служила мощным оружием против Отступников и ярким напоминанием простым людям о том, что есть нечто великое в нашей Системе, верный страж, что всегда придёт на помощь и защитит его мечту. Гордая молчаливая и беспристрастная башня, которую видно из любой точки города. Она возвышалась над всеми домами и подпирала небосвод, утопая последними этажами в перине облаков. Все мы должны служить напоминанием о том, что когда‑то у людей была великая Мечта и красивые устремления, что когда‑то мы жили как единое целое, творили и строили общий мир, грезили о лучшем будущем для наших детей и никогда не думали о бесконечном дожде и невидимой войне, что идёт за нашими спинами и которую мы лицемерно предпочитаем не замечать.

Тогда кто такой Верховный Страж и кем он стал для всех нас? Отцом, вождём, строгим надсмотрщиком, а может, просто красивым и властным символом, чей светлый образ давно затерялся в море облаков, в которых тонула вершина башни? Никто уже очень давно не видел Верховного Стража лично, кроме его верных Хранителей, никто не знает тайну его личности, как он выглядит и существует ли на самом деле. Он давно превратился в красивую идею, собирательный образ, которым принято пугать нерадивых юнцов, впервые ступивших на путь Стражей. Лишь грозный лик Хранителей призван внушать всю силу и власть Верховного Стража, его непоколебимую решимость в борьбе за правое дело. Но даже их пугающий и холодный образ уже не способен сохранить мысль о Верховном Страже как о нечто реальном. Он стал пугающим мифом, красивой сказкой о небожителе, следящим за всем, что происходит в Системе, с высоты своего самолично построенного Олимпа. Для многих мальчишек он превратился в объект для насмешек и скабрёзных шуток. Некоторые люди, поддавшись апатии дождливых дней, стали повторять, что Верховный Страж давно забыл о нас, затерялся в этой толще серых облаков и больше не обращает свой взор на мирские проблемы. А кто‑то убеждён, что, пока люди гниют под потоками ливня, он наслаждается тёплым солнцем на вершине своей башни, которая пронзает плотный слой облаков и сияет над ними, освещаемая ярким светом ненастоящей звезды.

Сам я никогда не задумывался над этими вопросами, ведь для меня служба Стражей занимала особое место в жизни. Я горел своей ролью в нашем общем будущем так же, как и Зет, я принимал Верховного Стража как должное, как неотъемлемую часть службы, своей жизни, как необходимый элемент меня самого, на кого следует равняться в непреклонной решимости и чистоте помыслов. Поэтому даже сейчас, когда ко мне окончательно пришло осознание моего положения и куда везёт меня кабина лифта, внутри меня начинал расти огромный ком тревоги, готовый взорваться в любую секунду. Я предстану перед самим Верховным Стражем, кумиром многих, кто искренне верил в своё предназначение, богом для тех, кто считал своим долгом привести людей к великой Мечте. Но почему он хочет видеть меня лично? Чем я заслужил такое снисхождение? Эти вопросы не давали мне покоя с того самого момента, когда Вергилий появился в моей квартире, но скоро я это узнаю.

Лифт остановился на сотом этаже, издал слабое шипение и затем отворил перед нами двери. В глаза сразу брызнул мягкий рассеянный свет, приятно ласкающий своими тёплыми оттенками после холодного отблеска металлических стен в кабине. Перед моим взором раскинулась широкая парадная комната с аккуратным дизайном под интерьеры далёкого прошлого, внезапно напомнившие мне о том доме на Зелёной улице и о тех необычных стариках, проживавших в роскошных хоромах. Мне показалось, что в ушах снова зазвучала та мелодичная странная и непонятная песня голосистой певицы. Стоило мне сделать шаг из кабины лифта, как ноги моментально утонули в мягком ковровом покрытии, устилавшем весь пол этой комнаты. На секунду мне стало даже стыдно топтать его своими грязными ботинками. Стены, покрытые лоснящимся шёлковым велюром, переливались приятным коричневым оттенком, где также иногда встречались небольшие и аккуратные бра, выполненные из зелёного матового стекла. При своей вычурности отлитых форм местные светильники почему‑то проливались в основном на потолок, украшенный белыми плитками, вместо того, чтобы разгонять приглушённые сумерки парадной при полном отсутствии окон. Ох уж эти изысканные причуды! Всё это создавало приятную и обволакивающую атмосферу умиротворения и спокойствия. Местный богатый интерьер, красивые и массивные двери по бокам парадной из красного дерева, небольшие диванчики у стен с витыми железными боковинами и воздушными седалищами, чистейший ковёр светлых тонов, не знавший частых гостей, – всё это заставило меня потерять бдительность, поверить на миг, что здесь мне ничего не грозит, ведь эта комната дышит такой девственной чистотой. Она не знала бесконечных битв, не видела крови и смертей, эта комната как ворота в рай, оторвана от жизни и зловонного болота, где увязают люди Системы. Такие места не оскверняют кровью и убийствами, здесь выписывают приговоры.

Но всю идиллию такой обстановки разрушали два огромных беловолосых парня, одетых по примеру Вергилия в серые брюки, лакированные и вычищенные до блеска ботинки, в такие же вычурные зеленоватые рубашки с отливом с натянутыми поверх подтяжками. Высокие, хорошо сложенные, с широкими плечами, они внушали своим видом неподдельный страх. Несмотря на немного нелепую униформу с подтяжками на огромном торсе, они поражали своими холодными нечеловеческими взглядами. Их лица будто высечены в камне, заставшие в мраморе маски безразличных исполинов, готовых без промедления исполнить свой долг. Ни эмоций, ни сожалений, ни страха. Вот кого описывали в детских страшилках и россказнях в мужских раздевалках, вот кого боялись и ненавидели все Стражи одновременно… и кто наверняка убил брата Зета. Архангелы Верховного Стража, его боевые молоты, способные уничтожить одним взглядом целые армии. Да, именно такие эпитеты я часто слышал в шутливых разговорах своих сослуживцев. Но, как говорят, в каждой шутке есть только доля шутки. Теперь понятно, почему Вергилий не испытывал особой радости от соседства с такими истуканами, окончательно превратившихся в бездумные машины. Он был ниже их, слабее, эмоционально более неустойчив и скорее напоминал меня самого. От того у меня возникало ещё больше вопросов: как такой человек мог стать Хранителем, как Вергилий оказался среди этих часовых у дверей Верховного Стража? Кто эти люди, что могло настолько изувечить их души, лишить любых признаков жизни? Может, Вергилий видел в них зеркало собственного будущего, и каждый раз, заглядывая в их пустые и холодные глаза, он понимал, куда приведёт его слепая преданность своему делу, и от того с такой радостью и рвением он сбежал в наш отдел? Вряд ли он когда‑нибудь ответит мне на эти вопросы. Сегодня утром в его взгляде я уже заметил тень настоящего Хранителя, осколок той пустоты, которая однажды заполнит всю его душу, превратит в ещё одного идола у дверей самоназванного бога.

В дальнем конце парадной комнаты находились широкие двухстворчатые двери из такого же массивного красного дерева и украшенные витиеватым рисунком, вырезанным по всей поверхности. По обеим сторонам от входа расположились небольшие роскошные диванчики, где и восседали Хранители, причём один из них внимательно что‑то читал в открытом перед ним окне Консоли, а другой просто сидел и неживым пронзительным взглядом сверлил двери лифта. Когда они открылись и мы показались наружу, то Хранители медленно переглянулись и потом также вальяжно встали на ноги, и угрожающе уставились на меня. Всё это производило весьма пугающее впечатление, а образ привратников заставлял задуматься над тем, кого же они охраняют на самом деле.

Вергилий подвёл меня к широким дверям и хотел завести внутрь, как один из Хранителей остановил его, положив свою массивную руку на моё плечо и отталкивая конвоира, а затем очень медленно отрицательно покачал головой.

– Отступник пойдёт со мной, а ты подождёшь здесь, – грузно и безразлично произнёс он.

– Мне был отдан приказ доставить его к Верховному Стражу, и я приведу его лично, – в резкой форме отозвался Вергилий, потом грубо вырвал меня как игрушку из рук сурового Хранителя и добавил: – И лично отключу его, если придётся!

Его оппонент состроил недовольную гримасу, переглянулся со своим напарником и также неохотно отступил от дверей, бросив напоследок взгляд, полный презрения. Демонстративно не обращая на это внимания, Вергилий подтолкнул меня вперёд, и я послушно, но осторожно налёг на тяжёлую дверь, отворяя её внутрь помещения. Но почему другие Хранители так обращались со своим напарником, почему столько презрения и надменности, разве не все Хранители равны по своему статусу? Ведь они явно смотрели на Вергилия сверху вниз, как на чуждый для них элемент, как на занозу, разрушающую их привычный мир, так же, как и… на меня. Белая ворона, меняющая краски мира, яркое пятно на ночном небе, однажды ворвавшееся в темноту, оно навсегда изменило её. Даже если когда‑нибудь оно падёт под напором тьмы, то её след будет жить вечно.

Из распахнутых створок дверей прямо в нос ударил сильный запах старых и обветшалых вещей, пыли и острый привкус консерватизма, который я уже ощущал ранее в том проклятом доме на Зелёной улице. Мы вошли в огромный и просторный зал, но при этом невероятно пустой и нелюдимый. Под ногами скрипнул старый паркет, сменяя собой мягкий пол из парадной комнаты и одновременно скрадывая все светлые краски прошлого помещения, окончательно погружая нас в удушливый полумрак. Здесь оказалось темно и… грустно, глубокой тоской веяло из каждого уголка этой комнаты. Это была обитель скорби и последнее пристанище для уставшей души. Красивое убранство стен, изысканно отделанных лепниной и узорными панелями, а также большую, покрытую пылью люстру скрывали скорбные потёмки, куда опрокинулась вся комната. В ней было не так много мебели, только деревянный письменный стол у огромного витражного окна во всю правую стену и несколько мягких глубоких кресел, беспорядочно расставленных рядом. Ещё чуть поодаль находился маленький кофейный столик из прозрачного стекла, в центре которого гордо стоял горшок с высохшим растением, а в правом углу я заметил несколько высоких стеллажей с книгами, кресло для чтения и высокий торшер рядом с ним. Но сейчас единственным источником света в комнате служила небольшая настольная лампа на углу письменного стола. Она тускло и неохотно разгоняла пыльную мглу вокруг себя и выхватывала из неё одинокую и немного сутулую старческую фигуру стоявшего к нам спиной и печально смотрящего сквозь стеклянную стену. В это время за окном бушевала настоящая буря. Тёмные и плотные грозовые облака пенились и бурлили, переливались, смешивались в грязном танце жестокого неба. Мы находились в самом центре этой бури, внутри бескрайнего облачного неба, где рождались потоки дождя, без устали насылаемые на истерзанную землю. Там не было ничего, кроме грязно‑серой каши из дождливых облаков, их причудливых движений и ярких вспышек молний, что рождались из гнева небес и устремлялись вниз. Злые языки часто упрекали Верховного Стража в том, что он слеп к нашим страданиям и не видит этого дождя и всех бедствий, что живёт выше подобных проблем, в буквальном смысле купается в лучах своего единоличного солнца и не думает больше ни о ком. Какая ирония… Даже здесь, на высоте сотого этажа, на вершине башни Стражей, не было никакого света, а скорее наоборот. Утонув в собственных облаках, Верховный Страж не видел ничего, кроме гнева и слёз, порождаемых безутешным небом, которое скрыло от его взора всю Систему, простирающуюся далеко внизу.

Мы сделали несколько неуверенных шагов по комнате, тихо поскрипывая половицами, а я завороженно смотрел в сторону таинственного силуэта, освещаемого частыми вспышками молний. В это время из прохода показалась рука одного из привратников и с грохотом захлопнула за нами дверь. Вергилий подпрыгнул от неожиданности, будто боялся разбудить от своеобразного транса притаившегося старца, но потом демонстративно покашлял в руку, привлекая к себе внимание.

– Господин Верховный Страж, я привёл Отступника, как вы и велели, в целости и сохранности. Бывший Страж Стил не оказал никакого сопротивления, – отчитался Вергилий и покорно опустил глаза.

Вероятно, это были самые долгие и томительные секунды ожидания в жизни молодого Хранителя. Он всё ещё испытывал благоговейный трепет перед лицом главного человека в Системе и с упоением наслаждался своим маленьким триумфом, выполненным заданием, которое ему лично вручил его кумир.

– Здравствуй, Стилет, – раздался измученный старческий голос.

Эти слова очень гадливой оторопью отозвались в моём сознании, сначала я даже не смог понять, что произошло.

Старик тяжело выдохнул, покашлял и продолжил:

– Рад тебя видеть. Извини, что принимаю в подобной обстановке, но меня в последнее время мучают сильные мигрени. Приходится сидеть в полумраке и тишине, чтобы не вызывать новые приступы.

Старик отошёл от окна, за которым бесновалось небо, и вышел под свет настольной лампы, осветившей его очень старое и измученное лицо. Его кожа стала очень бледной, грубой, она грузно свисала на щеках, делая и без того грустное лицо ещё более печальным. Но даже в таком виде я узнал его. Но как? Как такое могло произойти? Нет, боже мой, только не он. Я вспомнил этот голос, нелепый белый свитер, потёртые брюки, манеру держаться и эти повелительные нотки в канонаде его бравурных фраз. Я слышал их столько раз, годами и с упоением внимал каждому произнесённому им слову, и никогда бы не смог забыть.

– Наставник? – с пересохшим горлом прошептал я. – Это…

Я озадаченно повернулся к Вергилию, и тот, поймав мой растерянный взгляд, чуть заметно кивнул головой.

– Это вы? Всё время это были вы?! – растерянно повторял я и от волнения покачнулся назад.

Образ Наставника внезапной волной и острой болью пронзил мою память. Я вспомнил наши с ним разговоры, его тренировки, лекции, даже споры и пререкания. Я взял каждый фрагмент своей памяти, каждую частичку воспоминаний, где был Наставник, и невольно заменил его на Верховного Стража с его новым титулом и важностью, затем представил, что всё это время провёл бок о бок с самым важным человеком в Системе, и мне вдруг стало не по себе. Нахлынувший страх вперемешку со злостью и негодованием овладел моими мыслями.

– Да, Стилет… или как тебя лучше называть? Стил? Я рад, что ты всё‑таки последовал моему совету и выбрал этот вариант, он тебе больше подходит, поверь. – Верховный Страж чуть заметно улыбнулся. – Так или иначе, да, это я. А что тебя удивляет? Ожидал увидеть нечто другое, возвышенное, великое? – спросил он иронично, прочитав мои мысли, а затем обратился к моему невольному конвоиру: – Вергилий, спасибо, мой друг, ты хорошо справился с заданием, а пока сходи за Техником, как мы договаривались, а мы со Стилом немного побеседуем.

– Но как же?.. – Хранитель выглядел очень растерянным.

– Не волнуйся, мне ничего не угрожает. Так ведь, Стил?

Я оторвал от пола свой взгляд, в котором всё ещё носилось множество разрозненных мыслей, посмотрел на Наставника, а потом на придирчивый прищур Вергилия.

– Так, – пробормотал я, не понимая, что происходит, и даже прослушав, о чём меня вообще спросили.

– Вот и чудно, – улыбнувшись, ответил Верховный Страж и затем повелительно кивнул Хранителю.

Вергилий замешкался на секунду, ещё раз посмотрел на меня, а затем быстро покинул комнату. Но стоило ему только выйти, как из‑за двери показалось свирепое лицо одного из привратников и уставилось на меня.

– Всё нормально, оставьте нас, – грубо и бесцеремонно бросил в его сторону старик.

Как только дверь закрылась с протяжным рычанием, Наставник внимательно обвёл меня взглядом и поплёлся к своему столу. Он передвигался маленькими осторожными шажками, и каждое его движение было медленным и скованным. Он уже мало походил на того бодрого и уверенного в себе учителя, который предстал перед нами впервые с десяток лет назад. Когда он успел так сильно постареть и измениться? Время, похоже, не щадит никого.

– Присаживайся, Стил.

Наставник махнул рукой в сторону одного из глубоких кресел, стоящих рядом с его рабочим столом, но я остался стоять на месте.

– Что с вами случилось? – неуверенно спросил я. – Не поймите меня неправильно, но я же… я же видел вас не так давно, вы выглядели немного… иначе.

Старик дошёл до своего стола и с тяжёлым кряхтением уселся за него, а потом зачем‑то посмотрел на свои ладони, покрутил их в воздухе, разглядывая со всех сторон.

– Эх, Стил, знал бы ты, сколько времени и сил потратили Техники, чтобы скрыть мой настоящий возраст, чтобы придать мне более уверенный вид. Каких невероятных усилий мне стоил каждый шаг и вздох за учебной кафедрой. Каждый день на блокираторах и стимуляторах, я работал буквально на износ и когда возвращался сюда, в свой кабинет, то падал без сил на этот стул и плакал от собственного бессилия. Иногда я терял всякую надежду и думал, что всё, что я делаю, зря и ничего уже нельзя изменить. Ты полагаешь, кто‑нибудь стал бы слушать немощного старика, появись я в таком виде за кафедрой? Всем и во всём нужна видимость силы, личной уверенности и непоколебимость воли. Именно это желали видеть молодые люди, пришедшие в школу Стражей, и к этому желали стремиться. Ведь так? Я знаю, что так. Я дал им то, что они хотели видеть, – личный пример, которым можно гордиться.

– Но я не понимаю, – ошарашенно пролепетал я. – Почему? Почему именно вы? Зачем вы это делали?

Наставник сделал глубокий вдох, печально улыбнулся, а затем, упираясь руками об стол, снова поднялся на ноги и подошёл к стеклянной стене рядом с ним.

– Всё из‑за неё, Стил. – Верховный Страж указал взглядом на сверкающие от раскатов молний облака за окном, а затем повторил очень тихо: – Всё из‑за неё…

– Из‑за грозы? – сделал я неловкое предположение и подошёл ближе к Наставнику, чтобы вместе с ним заглянуть в сердце бури. – Но дождь идёт всего пару месяцев!

– Пару? – усмехнулся Верховный Страж и с изумлением повернулся ко мне. – Какая всё‑таки забавная штука – время. Нет ничего более лукавого и обманчивого, чем наше восприятие времени, особенно если ты находишься в ловушке своего собственного разума. Года могут пролетать как упущенные мгновения жизни, оставляя за собой только отдельные обрывки воспоминаний, которые дают обманчивое впечатление о скоротечности событий. А иногда наш разум превращается в своеобразную тюрьму, где мы истязаем себя болезненными воспоминаниями, и вечность в этом аду оказывается лишь часом, проведённым в агонии. Забавно… но нет, я говорил не про дождь. Он ничто, следствие всего того, что стало с Системой. Мы сами довели её до такого, мы и наше упрямство.

В этот момент я неожиданно почувствовал себя уязвлённым в самое больное место.

– Мы довели?!

– Да, Стил, все мы.

– Постойте, но вы Верховный Страж, это на вас лежит святая обязанность вести нас. Мы всего лишь исполнители, простые солдаты, кто изо дня в день ведёт эту войну и беспрекословно выполняет все ваши приказы!

– Стил…

– Разрешите, я всё же договорю! Не мы выбрали эту дорогу, мы лишь следуем к желаемой цели по указанному вами пути. В чём наша вина? Вы сидите на вершине этой башни и даже неспособны разглядеть, что находится у её подножия, как живут люди, кого вы поклялись оберегать. Во что превратилась наша Система? Лицемерные мерзкие увещевания о том, как всё будет хорошо, рассказы о светлом будущем, куда мы их приведём. Будущее? – Я гневно покачал головой и посмотрел на молнию, пронзившую небо. – Оно уже здесь, потонуло в этом смрадном болоте. Я видел это, слышал простых людей, таксистов, я наблюдал за жизнью разношёрстной шпаны каждый раз, как возвращался домой, но я не хотел ничего замечать, не хотел придавать значения. Вместо этого я верил вам и своим инстинктам Стража, которым вы меня научили. Каждый день я слепо наблюдал эту грязь, отвратительную действительность, что скрывает наша лощёная витрина из красивых лозунгов и слов, каждый день я успокаивал себя, повторял как молитву, что скоро всё изменится, мы покончим со всеми Отступниками и заживём как в солнечном королевстве. Нужно лишь потерпеть ещё чуть‑чуть, ещё немного. Но это не так. Наша Система давно сгнила! Под тонким разукрашенным слоем богатенькой жизни скрывается прогнившее нутро спальной части города. Убийства, наркомания, распутство – всё это скрыто от вас за бесконечной завесой из лжи. Вы лжёте сами себе и другим. Выйдите на улицу, сверните в ближайший закоулок – и вы увидите цену своей идеологии. Опустившиеся, деградировавшие люди, готовые от отчаяния самолично стать Призраками. Это вы называете будущим? Эту мечту мы охраняем для людей? Вы тешите их пустыми иллюзиями о далёкой и прекрасной Мечте, указываете им на солнце, сияющее на вершине горы, чтобы они ослепли от его яркого света и не замечали, как медленно катятся по склону вниз. Из стражей мечты мы давно превратились в стражей порядка. Мы не ведём их к будущему, мы ограждаем людей от него и сохраняем текущий порядок вещей. Вы ничего этого не видите, Наставник, и причина далеко не в облаках за вашим окном, закрывающим обзор на город. Вы уже давно живёте среди них. Вы все.

Я выдохнул, пытаясь успокоиться от внезапно нахлынувшего потока ярости. Я говорил и говорил, смотрел в дрожащие в свете лампы глаза старика и не мог остановиться. Во мне вдруг что‑то взорвалось, некий барьер, что усердно подтачивался волнами моих собственных мыслей уже долгое время. Мне хотелось всё высказать, вылить из себя поток смешанных мыслей, идей, наблюдений. Эта безудержная волна лишь отражение безумства целого мира, что копилось во мне, росло и должно было родиться на свет. Я стоял в сумраке большого кабинета, мой голос становился всё громче и громче, он эхом отдавался в пустоте, и я окончательно потерял всякую связь с реальностью, когда бурный поток адреналина вскружил мою голову. Передо мной находился самый властный человек в Системе, а за дверью ждали два могучих охранника, готовых свернуть мне шею по первому щелчку пальцев, но я горел, сиял как огромный красный гигант, перед своим последним и прощальным взрывом. Чтобы перед лицом собственной смерти в последний раз воссиять так ярко, как никогда прежде, и затем погаснуть, скукожившись до холодного одинокого маленького каменного карлика, даря последние крохи света всей жизни во Вселенной. В тот момент я ничего не боялся, только громкий и отчаянный стук моего сердца выдавал всю тревогу момента. Но потом мне значительно полегчало, когда последние слова сорвались с моих губ. Во мне утихла злость, оставляя только временное и обманчивое чувство сладкой и упоительной победы над своими страхами. Остатки адреналина ещё продолжали заливать моё сознание и ритмично стучать в висках. Я сказал так мало из того, что во мне накопилось, но одновременно так много, чтобы испугаться самого себя. Нет, я больше не боялся своего бывшего Наставника, скорее того, что придёт вслед за ним. Как необыкновенно работают сознание и наши фантазии, мы боимся того, чего никогда не видели, того, чего не знаем или не понимаем. Мы строим иллюзии, окружаем объект наших размышлений страшными сказками и потом сами пугаем себя по ночам. Так бывает со всем в жизни, мечты кажутся чем‑то великим и значимым, они так прекрасны, пока сияют нам навстречу из‑за далёкого горизонта, так желанны и божественны. Но стоит к ним приблизиться – и они уменьшаются в размерах, тускнеют, становятся чем‑то совсем привычным и обыденным. Мечты теряют те краски, в которые мы сами наряжали их в наших желанных фантазиях, превращаются в нечто приземлённое, незначительное и бессмысленное. Разочарование – это то, что обычно приходит за мечтами. Сейчас я стоял в паре метров от «жуткого и страшного» Верховного Стража, такого желанного гостя в любых фантазиях, кошмарного властителя из детских страшилок, но теперь его величие скукожилось до размера обычного человека. Он старый, беспомощный и жалкий. Он просто человек… как же обидно осознавать такую простую банальность, о чём всегда догадывался, но аура общества навязывала нечто иное. Титулы и ранги лишь невидимые игрушки, которые легко ломаются при ближайшем рассмотрении.

– Как же ты похож на Сола, – внезапно произнёс Наставник после мгновений тишины. – Однажды он высказал мне похожие опасения и был в чём‑то прав.

Борясь с огромным комом, застрявшем в горле, Верховный Страж снова вернулся к лицезрению облаков за окном и тихо прохрипел:

– И ты тоже прав, мой друг. Я ждал этого момента и этих слов долгие годы, я готовился к ним. Вы не правы лишь в одном, полагая, что я не осведомлён о жизни внизу и о бедах, с которыми мы столкнулись. Тогда Сол не захотел выслушать меня и прислушаться к голосу разума, надеюсь, хотя бы ты поступишь иначе.

– Я не понимаю, – в глубокой растерянности, сдавленно произнёс я.

– Прежде, чем ты сделаешь решающий выбор в своей жизни, я хочу, чтобы ты услышал небольшую историю, а может, и большую, последнюю лекцию от своего старого Наставника. Так или иначе тебе лучше присесть, Стил, у нас с тобой ещё долгий день впереди. – Старик немного подобрел и снова указал на кресло перед своим столом.

– Нет, спасибо, я постою, – упрямо повторил я.

– Как хочешь. – Наставник расстроенно охнул и задумался, а затем внезапно усмехнулся. – С той самой трагедии, произошедшей с Солом много лет назад, я ждал этого разговора, готовил речь, прокручивал её раз за разом в своей голове, представлял, как ты будешь меня слушать, но сейчас я вдруг понял, что не знаю, с чего начать. И теперь мне немного неловко.

– Начните сначала, – буркнул я в ответ.

– Сначала? Да, хороший совет. А что было в начале? В начале были Творцы… – Наставник снова задумался, уставившись в одну точку, а потом внезапно продолжил: – Мой дед прибыл в Систему совсем юным. Он был даровитым и крайне умным мальчиком, гениальным программистом. Он стал одним из первых людей, занятых строительством Системы, он принимал участие в написании ядра, основ нашей жизни. Да, Стил, он был одним из Творцов‑основателей. Одним из великих, его почитали и любили…

– Подождите. – Окончательно обезумев от собственной наглости, я постоянно прерывал рассказ Наставника. – В каком смысле ваш дед? Ведь это было давным‑давно? Этого не может быть! Сколько же вам лет?

– Много, Стил, очень много. Столько люди не живут, да и не должны жить. Так на чём я остановился? Ах да, Творцы. Тогда было иное время, другие идеалы, мы действительно хотели что‑то изменить, спасти людей и всё человечество, и это был наш единственный шанс. Этот Купол, где мы все схоронились, задумывался как колыбель для нового человека, перерождённого во что‑то более великое и возвышенное, чем тот зверь, в которого он превратился. Люди желали этого, Стил, всей душой. Они страстно хотели измениться, создать светлое будущее для своих детей. Но прекрасно понимали, что им уже никогда не увидеть счастья и благополучия на своём веку, что остаток своих жизней они проведут в страданиях и лишениях, в тяжком труде по созданию этого идеального мира. Они отдали свои жизни, истощили всю энергию до капли, работали не покладая рук, пока создавали Систему такой, какой мечтали видеть своё будущее, – свободную от страданий внешнего мира и прошлой жизни. По крупицам кода они собирали наш новый дом, не для себя, но для своих детей и внуков, для всех тех, кто придёт после них. Творцов почитали как богов нового мира, но это были всего лишь учёные, программисты и математики, простые люди, совсем как мы с тобой, Стил, кто также хотели для других только лучшего. Со временем Система росла, всё больше людей покидали старый мир за пределами Купола, подключали свои сознания и окунались в новую жизнь. Народу становилось всё больше, жизнь приобретала многогранные краски, свойственные человеческому обществу, и тогда встал вопрос организации и обеспечения порядка. Тогда был создан Совет Творцов, круглый стол, как из детских сказок, где совещались лучшие умы Системы, все те, кто внёс самый большой вклад в написание законов этого мира. К тому времени уже родился мой отец, унаследовавший от деда невероятный дар – тягу к познанию, а также величайший ум и знания. Он пошёл по его стопам, стал одним из великих Творцов и самым уважаемым человеком в Совете. Но они все ошибались, Стил, сильно ошибались, и этот просчёт стоил жизни моему отцу… Извини, я присяду, в моём положении тяжело долго стоять на ногах.

Наставник прервал свою тягучую и скрипучую речь, вернулся к своему столу и опёрся на него двумя руками. Тяжело и глубоко вздыхая, он перевёл дух и с кряхтением уселся на свой стул. А я продолжал упрямо стоять на месте и осуждающе хмуриться, скрестив перед собой руки.

– Для чего вы это всё рассказываете? Я изучал историю Системы ещё в школе Стражей, тогда зачем я здесь? Ведь вы оттягиваете моё отключение не для того, чтобы поделиться историями о прошлом?

– Эх, Стил, этого ты точно не изучал. Более того, когда ты покинул школу Стражей, твоё обучение не прекратилось, я всё ещё твой учитель, а впереди предстоит последний экзамен. Поэтому позволь мне закончить. Я рассказываю всё это неслучайно, хочу, чтобы ты понял, чтобы в твоей метущейся душе не осталось причин для сомнений. Тогда ещё будет надежда спасти нас всех.

– Спасти? От чего? – ошарашено переспросил я. – И при чём тут я?

Но Верховный Страж решил не отвечать. Он снова впал в своеобразный транс, закатил глаза, уставившись в тёмный угол комнаты, и продолжил:

– Помыслы Творцов‑основателей были чисты, они в действительности хотели как лучше. Они стремились оградить будущие поколения от всего ужасного, что породило человеческое общество, они думали, что, изменив условия жизни, они разом избавят людей от страданий, от их собственных призраков, следующих по пятам. Страх, боль и отчаяние, нужда, голод и неиссякаемая ненависть были вечными спутниками человечества там, за стенами подземного комплекса, который мы возвели, чтобы оградиться от животной сути, всё это время живущей внутри нас. Творцы вовремя не осознали, что нельзя разом изменить людей, нельзя просто взять и пересадить их на благодатную почву, изменить их сущность по мановению ока, невозможно так просто сбежать от самого себя. Человек неизменно несёт в себе отпечаток того мира, где родился и вырос, он плоть от его плоти, он впитал все ядовитые соки из земли, на которой произрастал, он тот, кем его сделало кровожадное общество. На подобные изменения понадобилось бы много лет, веков, несколько поколений, пока последние остатки животного яда не выветрятся из нашей крови. Совет не учёл этого и поплатился. Однажды, когда я был ещё очень молод, моего отца поймала группа подростков‑радикалов, крайне недовольных тем, что вся власть в Системе сосредоточена в руках Совета. В порыве животной ярости они убили его, избивали до тех пор, пока отец не перестал дышать. Такова расплата за его доброту, за большое и горячее сердце, и такова благодарность людей, кого мы стремились спасти. Не прошло и одного поколения, как новые ростки, забыв об ужасах покинутого мира, ярко зацвели ненавистью и злобой, остатками той прежней жизни, что принесли с собой. Они разрушали всё, что с такой любовью создавали мой дед и отец, они губили их главную мечту, так и не дав ей воспарить над духом старого мира.

Наставник внезапно замолчал, отдышался и склонился над своим столом, а потом помотал головой.

– Хорошо, что к тому времени мой дед уже ушёл из жизни и не застал этих событий, не увидел своими глазами, к чему привела его любовь к людям, – с тяжестью в голосе произнёс Наставник. – В тот момент у меня что‑то оборвалось внутри, какая‑то ниточка доверия во весь их грандиозный план. Отец учил меня, что только мир, где правит любовь человека к человеку, где все равны, где никто не знает боли и страха, способен изменить саму суть людей. Он приводил в пример запуганного и нелюдимого котёнка, над кем долгое время издевались люди, били и гоняли. Такой котёнок вырастет в злую и пугливую кошку, которая сторонится и не любит людей. Он говорил: «Разве кошка виновата в том, какой она стала, разве нам не стоит винить самих себя за её злобу? Мы сами создали её такой своим поведением, и только долгое терпеливое отношение, преисполненное любовью, способно смягчить её холодное сердце». В этом мой отец ошибался. Люди не кошки! Мы намного более сложные и удивительные создания, нас нельзя так быстро перевоспитать или изменить. Именно это я пытался донести до Совета, ходил туда почти каждый день, кричал, пытался добиться правды. Разве мог я допустить, чтобы отец погиб зря, чтобы так просто умерла его мечта? Нет! Её воплощение стало делом всей моей жизни. Я поклялся себе во что бы то ни стало довести его дело до конца, я больше не позволю твориться подобному зверству. Но Совет оказался слишком напуган и растерян, он не желал ничего делать, он потерялся после смерти своего главного и самого уважаемого члена. Вот тогда я предложил идею создать специальную службу, которая возьмёт на себя роль защитника нашей мечты. Она будет ограждать нормальных людей от всех животных проявлений старого мира, следить за порядком и всячески заботиться о том, чтобы эти испуганные и озлобленные «котята» никогда больше не познали жестокости. Цветок должен тянуться к солнцу непрестанно, но для этого кому‑то нужно убирать облака. Члены Совета очень любили моего отца, а также знали меня и всецело доверяли, поэтому они охотно одобрили мой проект и видели в нём единственный выход и спасение. Тогда я создал Стражей…

– Вы создали Стражей?! – поразился я, бесцеремонно прерывая Верховного Стража в его погружении в прошлое. – Не может быть!

Лёгкое недоверие начинало постепенно улетучиваться, и его рассказ, сначала воспринятый как очередные, набившие оскомину сказки о «великих Творцах», внезапно начал обрастать гранями и пугать всё сильнее. Сладкий сон превратился в дурной кошмар, и от этого осознания становилось не по себе.

– Тем не менее, – благосклонно не обращая внимания на мою бестактность, продолжил старик, – именно я стал основателем этой службы, чьи сотрудники теперь носят гордое имя Стражей. Тогда мы не имели подобного названия, только сухое наименование отдела безопасности и контроля, к тому же нас было всего ничего. Первые робкие шаги, голый энтузиазм и юношеское рвение, где‑то даже максимализм – вот единственное, что питало наш отдел и на чём он держался. Ни силы, ни особых средств – одна лишь страсть и старания. Я сам набирал первых Стражей из своих знакомых, из тех, кто также горел справедливостью. Мы сами выходили на улицы, скрытно патрулировали окрестности и пресекали любые проявления скверны прошлого мира. Я считал, что мой отец был не прав, что нужно дать больше времени, нужно только подождать, пока в умах людей произойдёт слом, пока последняя капля скверны не исчезнет вместе с последним Отступником. Нужно дать этому ростку возможность расти дальше, всячески оберегая его от всего плохого и неприятного, человек должен ощущать только тепло и любовь, как тот котёнок из рассказов моего отца. Наверняка для тебя это звучит несколько наивно и глупо. Я понимаю. Но так считали мой отец и остальные Творцы‑основатели, а после его смерти я пообещал, что сделаю всё, чтобы его мечта осуществилась, чтобы больше ни одни Отступник не посмел никому навредить только за то, что он стремился помочь людям.

– А что за Совет Творцов? Почему я о нём никогда не слышал?

– О нём не принято вспоминать. Это будет тяжело объяснить, чтобы ты не понял всю ситуацию слишком превратно.

– А вы попробуйте, – предложил я и подошёл к стеклянной стене, чтобы взглянуть на бесшумные раскаты молний, чьи звуки поглощали жадные стены, а потом тихо добавил в никуда: – Теперь я хочу услышать конец этой истории.

– Скверна разрасталась, Стил, и очень быстро. Всё, от чего мы бежали и о чём так старательно пытались забыть, всё чаще просачивалось в людскую жизнь. Мелкие стычки и преступления становились обыденностью. Отступники от светлой идеи, от устремлений общества появлялись повсеместно, отравляя наше существование и оголяя всю скверну, что поразила их сердца. Сил правопорядка катастрофически не хватало, чтобы охватить весь город, чтобы быть везде и всюду, успеть предотвратить каждое проявление пороков. Но одновременно с ростом числа Отступников постепенно усиливались и наши ряды. Всё больше молодых людей, угнетённых тем путём, куда катилась Система, присоединялись к Стражам. Наша служба становилась всё сильнее и сильнее, сила и власть крепли, а наблюдатели за порядком появились во всех значимых местах города, всюду, куда мог дотянуться наш взор. Естественно, однажды к членам Совета пришло осознание, и им не понравилось всё возрастающее влияние моего отдела. Пойми, Стил, нельзя взять людей из ниоткуда, чтобы они были чисты и непорочны, явились недостижимым воплощением идеала. Я никогда не идеализировал Творцов‑основателей, среди них были всякие: скромные и дерзкие, спокойные и вспыльчивые, щедрые и мелочные, но каждый из них чётко понимал, чего он хочет и к чему стремится, и этого у них не отнять, тот самый огонь свершений, что составлял их суть. Но постепенно Творцы умирали, ряды Совета редели, а на их места приходили новые люди, молодые и предприимчивые, но, как часто оказывалось, слишком далёкие от тех чистых и бескорыстных идеалов, которыми обладали их предшественники. Они уже не видели так ярко скверну внешнего мира, для них она осталась далеко за горизонтом, в детских страшилках и рассказах на уроках. В члены Совета начали отбирать людей не по приверженности старым принципам, которые всё чаще забывались, выхолащивались из умов и документов, а по правилам простой выслуги лет на должности строителя Системы. Чем больше внёс вклада в разработку Системы, чем больше написал кода, выполнив, по сути, простую и прямолинейную умственную работу, тем больше уважения заслужил в обществе и тем выше вероятность получить место в Совете. Они убили мечту, Стил, своими собственными руками! Мой отец был самым последовательным и талантливым, самым принципиальным из них, он чётко следовал заветам моего деда и поэтому ценился выше остальных. Но сейчас, по прошествии стольких лет, я оглядываюсь назад и подозреваю, что не по простой прихоти те сумасшедшие подростки забили моего отца, я уверен, что в этом был замешан Совет. Мой отец слишком выделялся, был слишком гордым, горел нашей великой Мечтой и поплатился за неё жизнью. А Совет то ли испугался содеянного, то ли решил пустить пыль в глаза его сыну и позволил мне создать службу Стражей как игрушку, которой они решили занять слишком активного ребёнка, чтобы тот не путался под ногами. Так ли это или нет, я уже никогда не узнаю. Но Совет прогадал дважды. Сначала они не предвидели, насколько решительным окажется моё рвение и следование заветам отца, а потом даже не подозревали, сколько людей на самом деле будут готовы последовать за мной и влиться в ряды Стражей. Они просто испугались, узрели, насколько сильную власть и силу приобрела изначально невинная, по их мнению, забава, какую поддержку мы получили среди жителей Системы. Тогда они решили избавиться от нас, распустить наш отдел и закрыть проект Стражей. Ты представляешь, Стил? Эти идиоты решили одним махом перечеркнуть всё, о чём мы мечтали, чего уже добились и построили, и ради чего? Ради своих мелких эгоистичных желаний, чтобы удержать Систему под своим контролем. Сколько же скверны скопилось в тех людях. Как можно так извратить идеи Творцов всего за полвека? Я ужаснулся, когда узнал об их решении, испугался, рассвирепел. Нет, Стил! Город не должен был остаться в руках таких паршивых людишек, насквозь пропитанных скверной. Систему следовало избавить от этой опасности, раздавить эту гниль в своих руках, пока она не заразила всё вокруг.

Наставник со всей силой сдавил нечто невидимое в своей руке и со злостью посмотрел на сжатый кулак.

– Что… что вы сделали? Вы же не… – испуганно прошипел я, делая шаг от окна.

– Они получили то, что заслужили! Мелочные, самовлюблённые ублюдки. Я создал Стражей как воплощение чистой ярости ко всему, что мешает нашей Мечте, это карающий меч или кулак, в который собрались все решительные люди, кому небезразлична судьба Системы. Мы хотели дать отпор скверне и первый важный удар нанесли по Совету. А что нам оставалось делать? Не нужно так пугаться. Возможно, сейчас это звучит несколько странно и страшно, но тогда у нас не осталось иного выхода. Из‑за своих нелепых страхов и мелочных амбиций они захотели убрать нас, распустить весь отдел. Нас! Тех единственных, кто защищал Систему от дальнейшего распада. Они обвинили нас в превышении полномочий, усмотрели в наших действиях притязания на власть. Слепые глупцы! Тогда мы дали им то, в чём нас обвиняли. К тому моменту мы уже имели подавляющий перевес в поддержке жителей, нас знали и любили, часто встречали как героев, поэтому мы арестовали весь Совет, обвинили их в отступничестве и… казнили.

– Вы убили Творцов? – с испугом воскликнул я.

– Да не были они больше Творцами!

Наставник от негодования даже подпрыгнул на месте, ударил по столу кулаком, и в тусклом свете настольной лампы я увидел, как побагровело его лицо. Резкий всплеск эмоций колоколом отозвался в его больной голове, он схватился за виски, скривился от негодования и произнёс уже более тихим и спокойным голосом:

– Не были они Творцами, лишь слабые тени своих отцов и матерей, но они ещё обладали властью и авторитетом среди большого количества жителей города. Мы не могли оставить им жизни, они сплотили бы вокруг себя таких же недовольных новым порядком, всех тех, кто успел испить из бездны прошлого. Они могли поднять бунт, мутить народ, это была бы гражданская война. Война, понимаешь?! То, от чего мы бежали и поклялись больше не допускать. Тогда мы устранили главную угрозу для Системы одним махом. Это были сложные времена, Стил, начало упадка нашего общества. Не члены Совета нам были нужны, а солдаты. Не слово, а меч. Время пустых уговоров прошло, всем стало очевидно, что некоторые люди неспособны добровольно проститься с прошлым, не могут жить по‑человечески без особого надзора, поэтому в основу общества были поставлены Стражи. Я сделал их главным оплотом человечества, кто приведёт нас к процветанию, чего бы это ни стоило. Совет был распущен, а все отделы переведены в подчинение отделу безопасности и контроля. Именно тогда его переименовали в службу Стражей Системы. Все отделы программистов и строителей, служащие прежнему Совету, стали Техниками и встали с нами в один ряд, ведь именно они возводили весь мир, на них всё держалось. Они интеллект Системы, а мы грубая сила – две части единого целого.

– Это безумие…

– Безумием была наша всеобщая наивность, вера в то, что сущность людей можно так просто изменить. Видишь, к чему это привело? – надрывно произнёс старик и указал в сторону сверкающих за окном облаков. – Но в этом есть и моя ошибка, ужасная недальновидность, ограниченность моей идеи. Свержение Совета только отдалило гибель всей Системы. Я не до конца осознавал всю глубину иронии и трагичности нашего существования. Я же сам говорил, что Совет разложился изнутри, что всё началось с новых людей, пришедших на замену, но я был слеп к собственному порождению, как часто мать слепа к своим детям. Ведь именно люди – основа Стражей, такие же, как и в Совете, со своими пороками и недостатками. Они вышли из той же среды, того же самого общества, чьё поражение скверной мы пытались искоренить. Стражи стали кривым отражением самих себя и Совета, чей предсмертный крик застыл в нашем образе борцов за справедливость. На службу Системе точно так же приходили новые люди, глупые юнцы со слепой жаждой власти, которые упивались жестокостью, подавляя и уничтожая Отступников. Они стремились не помогать людям, а уничтожать их, убрать со своего пути преграду к комфортному существованию. Это сложно объяснить. У нас была цель, далёкая, очень далёкая и такая желанная, но мы любили людей, что бы ты о нас ни думал, Стил. Всё, что мы делали, – это ради них, ради их общего блага. Мы жертвовали своими жизнями и своим комфортом ради других, но новые поколения забыли и это. Они взяли нашу мечту и бросили себе под ноги, растоптали, превратили в пустой звук, они перестали смотреть вперёд, в будущее. Теперь их заботило не эфемерное будущее, а сегодняшний день, их жизни, а не жизни других людей, их личное будущее, а не всего человечества. Это война всех против всех, одних людей против других, и в этой каждодневной каше из эгоистичных желаний никто уже не видит первоначальную цель.

– Это неправда, Наставник, я вижу эту цель и знаю, чего хочу!

– Ты нечто другое, Стил.

– Разве? Я знаю множество Стражей, кто был лучше меня, кто сохранил свои принципы и идеалы и верен вам до самого конца. Мы все прошли через школу Стражей… через вашу школу и прекрасно знаем, в чём заключается наша миссия. Вы же сами учили нас смотреть только вперёд?

– В школе вас учат догмам, смысла которых уже никто не понимает. Стражи повторяют эти слова как самооправдание для своих деяний. Но эти слова уже так далеки от замысла Творцов‑основателей. Фанатики! Фанатичные самоубийцы! Они погубили всё! Их губы шепчут слова о будущем, но мысли их пусты и растворены в настоящем. Система гибнет, и мы ничего не можем поделать.

– Но как же так?

– Родители не должны переживать своих детей. Я видел рождение и смерть всего, во что верил и чему посвятил жизнь, теперь я лишь пытаюсь поймать, остановить ускользающую сквозь пальцы мечту. Но возможно ли это? В одно время я даже сдался, когда вершиной всего этого разложения стал Страж Унис. Он первый, кто открыто бросил вызов своим же собратьям, убил ни в чём неповинных коллег. Это стало той самой точкой, за которой уже не было ничего, только смерть для нас всех. Самая чёрная и страшная скверна уже здесь, среди тех, кто должен ей противостоять, ведь мы были последним рубежом обороны, но сдались под натиском неизбежного. Мы тогда жутко испугались, запаниковали, пустили все силы на поиски этого психа, но сделали только хуже и привели к нему в руки молодого Стража, в ком я видел надежду на возрождение. Ты его знаешь под именем Сол. Унис совратил душу наивного, но пылающего сердцем юношу, и вместе они совершили самое страшное преступление за всё время существования Системы – напали на башню Стражей, на своих собратьев и убили многих из них на своём пути. Затем, воспользовавшись доверчивостью своего нового напарника, Унис бежал из Системы и оставил Сола умирать под натиском фанатичного бреда, что он вложил в его голову. Вообще, прошлое Униса покрыто мраком, никто не знает, кем он был до службы и откуда явился. Некоторые уверены, что он пришёл из‑за Купола, из пустошей мёртвого мира, что он посланец завистливого сброда, желающего уничтожить этот ковчег человечества. Неизвестным образом он смог проникнуть в Купол, подключиться к Системе и так же незаметно сбежать, когда его план не удался. Боюсь, что правды и его истинных мотивов мы никогда не узнаем, но зато в тот момент я осознал, во что превратилась служба Стражей… Зря ты накинулся на меня с кулаками, Стил, я знаю и вижу куда дальше всех остальных и знаю обо всём, что творится в Системе, даже то, о чём никто больше не подозревает. Из носителей нравственности и покоя Стражи сами стали источником скверны, всего плохого и отрицательного, от чего мы хотели уберечь людей. Ведь раньше не было деления Стражей на отдельные специальности, каждый из нас был шпионом, судьёй и палачом, полноправными хранителями жизни, мы действовали открыто и гордо. Мы действительно гордились тем, что делаем, но то время безвозвратно ушло. Вот тогда пришла иерархия Стражей, а служба стала носить имя скрытой. Отныне, пока не найдём выхода из сложившейся ситуации, мы вынуждены скрывать свою деятельность от людей, передвигаться, словно тени, и незримо вести свою борьбу. Для этого я создал отдельную армию незаметных Наблюдателей, кто должны сливаться с толпой, быть невидимками среди людей, а вместе с ними малый штат профессиональных Стражей, включая вас, Палачей, кто должны являть себя миру только для того, чтобы навсегда исчезнуть вместе с целью. Это стало вынужденной мерой, которая мне далась тяжелее всего. Ведь ты понимаешь, Стил, что значила для меня эта служба? Это были гордость, отвага, любовь к людям и то спокойствие, что они должны ощущать при виде нас. Но превратиться в изгоев, в тайную полицию с повадками канализационных крыс? Это было невыносимо. Но, как ни странно, вместе с этим после Инцидента Ноль пришла надежда, что всё можно изменить. Действия Сола открыли мне глаза, и я понял, что всё это время искал решение не в том месте, что ответ всегда находился передо мной, среди Стражей. Это Сол, Вергилий и это ты, Стил…

– Я?! Но почему? Я не понимаю! Я же для вас Отступник? Разве нет?

– Дело не в отступничестве, мой друг, а в том, что побудило вас встать на этот путь. Унис вёл свою войну за уничтожение Системы, пряча её под лозунгами свободы, вместе с Солом они говорили, что хотят освободить людей, что все мы пленники в этом мире, и знаешь, они в чём‑то правы. Они стали отражением упадка, бунтари против бездушных порядков, в чей конечной цели, на самом деле, содержатся чистые помыслы, по крайней мере, у одного из них. Но при этом их ярость бездумна, они хладнокровно убивали всех, кого так стремились спасти. Сол просто запутался и не видел выхода, как и мы долгое время, но его духовный бунт глух и слеп, он не способен привести ни к чему, кроме как к неисчислимым жертвам. Но зато в нём горел огонь, Стил, тот самый внутренний огонь: яркий, горячий, с неутолимым и обжигающим желанием справедливости. Сол сгорал в нём и бежал вперёд, совершая глупости. Этот же огонь горел в сердцах Творцов, истинный, чистый, я узнал его и видел в глазах своего отца и деда и видел его у вас. Посмотри на остальных Стражей, на тех идиотов за моими дверями, взгляни в их глаза, они такие пустые, бездушные, но зато такие преданные – это фанатизм, слепая вера, бездумное и тупое послушание. Они фанатики, Стил, и именно фанатики всегда разрушают всё, что было создано с чистыми помыслами. Но вы не такие, в вас возгорелся пожар критики, вы не привыкли закрывать глаза на то, что не подчиняется законам логики этого мира, вы идёте вперёд, несмотря ни на что, сминая любые преграды, вы стремитесь знать и понимать, а не только слепо подчиняться. Вы сама жизнь этой Системы, её сердце, вы хотите правды, справедливости, и это становится навязчивой идеей, разрушающей ваши собственные жизни. Это страшная саморазрушительная сила, которой придали неправильный вектор, но я понял это слишком поздно. Сол запутался в своих ориентирах, он потерял всякую связь с реальностью и уже не знал, что хорошо, а что плохо. Он всего лишь заблудившийся ребёнок, кому никто не указал верного пути, и тогда он нашёл свой собственный, самый простой из возможных – путь разрушений. Именно такими чистыми, но бездумными помыслами часто пользуются наши враги и различные безумцы, они подчиняют людей своей воли и используют как солдат в своей личной войне.

– Но как вы можете оправдывать их? Они же убили столько ни в чём неповинных людей!

– Да, это ужасно и заслуживает беспощадного наказания. Для них уже всё кончено, Стил, я понимаю это. Но ты взгляни на это по‑другому, на исчезнувший потенциал, на его возможности. Их стремления – это стихия, жгучая и необузданная. Разве можно винить огонь в том, что он тебя обжёг? Это его сущность, образ жизни, и он никогда не станет чем‑то иным; если огонь перестал обжигать, значит, он уже не существует. Но он может приносить пользу, если понять его и с умом направить эту энергию на созидание, на тепло и горячую пищу, на работу огромных машин; нужно только вовремя рассмотреть этот потенциал – и тогда любая стихия станет твоим верным и самым преданным другом. Я долго шёл к пониманию этих простых жизненных истин. Ты спрашивал меня, почему именно я стал вашим Наставником? Именно поэтому, Стил, именно поэтому. – Старик даже позволил себе небольшую улыбку, но она быстро исчезла, разбившись о мой напуганный и внимательный взгляд. – Я искал этот огонь среди вас, я ждал тех немногих, кто станет новым будущим для Системы, я пытался направить эту энергию в нужное русло, учил и воспитывал вас. Однажды я сказал тебе, что вы не бездумные машины, что ваша высшая ценность – это осознание собственной важности и вашей работы, именно осознание и принятие избранного пути должно превратить вас в новых Творцов.

– А ещё вы тогда сказали, да и всегда повторяли, что эмоции – это зло, что наш разум должен быть чист перед нашей миссией, – пробурчал я в ответ.

Моя голова разрывалась от огромного потока информации, который выливал на меня Наставник, его уверенные речи уже начинали сливаться в слаборазличимый и монотонный шум. Творцы, Совет, его поиски – всё это смешалось в гремучую смесь, готовую взорваться в любую секунду. Пока я слушал его рассказ, моё отношение к происходящему металось из стороны в сторону, как загнанный зверь, я не знал, как относиться к этой информации. Сначала я не верил ни единому слову, считая его просто чудаковатым стариком, кто сам искренне верит в свои россказни, но потом пришёл страх, боязнь его странного фанатизма, одержимости безумными идеями. Но страшнее всего было то, что к концу его рассказа я неожиданно ощутил необъяснимое и давящее желание согласиться с ним, в тот момент я увидел всю картину целиком. Его идея развернулась перед моим сознанием, сплелась в единую цепь, которую он накинул на мой разум, скрутил его и заковал на огромный замок. В его словах было что‑то странное и пугающее, но одновременно такое логичное и правильное.

– Эх… – Верховный Страж с кряхтением снова встал из‑за стола. – Эмоции – это несколько иное. Они более грубое и примитивное проявление человеческого поведения. То, чем обладаете вы, является более возвышенным и качественно другим. Эмоции присущи в основном людям глупым, недальновидным, кто неспособен отреагировать на возникшую проблему с помощью собственного разума, поэтому прибегает к более простым инстинктивным проявлениям своей животной натуры. В вас же горит праведный огонь свершений. Возможно, это тяжело понять так сразу, но это ваша суть, ваше естество и смысл жизни. Вы стремитесь вперёд, преодолевая все преграды, и не можете остановиться потому, что это будет равносильно вашей смерти. Как мы видели не раз, вы способны даже на самопожертвование, лишь бы этот внутренний локомотив не сбавлял хода. Но именно это ваше качество имеет двойственный характер. Если его оставить без внимания, то вы пойдёте по пути саморазрушения, как это было с Солом и что почти случилось с тобой, но в твоём случае ещё есть шанс всё изменить.

– Так что же будет со мной? Меня не будут отключать? – робко спросил я, витая в странных раздумьях.

– Нет‑нет… пока нет, – смущённо и с некоторой задержкой ответил Наставник.

Старик заметно замешкался, отвечая на этот вопрос, и тогда я вспомнил об одном своём друге, о чьей судьбе уже успел позабыть, пока прощался с собственной жизнью. Моя личная боль оказалась намного громче заботы обо всех остальных, чьи жизни я от бессилия выпускал их своих рук.

– А что будет с Максом? – испуганно прошептал я.

Внезапно меня охватил страх остаться в одиночестве на просторах Системы, в окружении немых криков тех, кого не смог спасти или обрёк на верную смерть. Когда мы вместе шли по пути отступничества в ожидании неминуемого конца, то это казалось мне единственным верным направлением, необходимой жертвой для всех нас во имя чего‑то такого, что я ощущал лишь в глубине собственной души. Но сейчас, когда я подставил других людей под топор палача, а сам вышел сухим из воды, я испытал мерзкое и отвратительное чувство самообмана и предательства всех, кто мне поверил. Я должен спасти Макса от собственных ошибок, дать ему ещё немного времени, которое я бесцеремонно отнял. Я не питал наивных иллюзий относительно его судьбы и прекрасно знал Стражей и их порядки. Макс был обречён с самого начала, как только он извлёк первый чип из руки Отступника, уже тогда он запустил этот механизм неминуемого наказания. Палач всё это время с неутомимым равнодушием поднимал нож гильотины, с каждым днём восходящий всё выше и выше. Всё, что я мог сделать, – это замедлить время, оттянуть тот срок, когда наточенный нож стремглав помчится вниз и окажется у дверей его дома, и холодной поступью палач перешагнёт порог квартиры, за которым уже не будет времени на раскаяние. Но теперь я самолично запустил механизм гильотины, и это осознание сдавило сердце в груди и не давало дышать. Моя жизнь в лучших традициях трагикомедии снова сыграла свою роль, я оказался тем самым палачом, кто привёл приговор в исполнение. Я самолично вздымал нож над головой Макса, пытался убедить себя, что спасаю этого наивного юношу, поднимая лезвие очень медленно, но при этом смотрел в его глаза и требовал награды, чтобы в один прекрасный момент выпустить нож из своих рук. Люди не привыкли искать выход из темницы собственной жизни, из этого бесконечного колеса, они лишь всеми силами продлевают свою агонию и принимают её за истинную благодетель.

– С кем? – искренне не понимая, спросил Наставник.

– С Максом, с тем взломщиком, которого схватили вместе со мной.

– Ах, этот… – Он с тяжестью выдохнул, теряясь в словах. – Стил, ты же знаешь правила…

– Нет, нет, вы не понимаете! – воскликнул я. – Он не имеет никакого отношения к моим действиям, уверяю вас. Точнее имеет, но… это я его принудил, угрожал. Он не хотел и сопротивлялся, как мог. Он ещё молод, немного импульсивен да и самодур знатный, но он хороший специалист и много помогал нашей службе в поимке Отступников.

В глупых и напрасных попытках я пытался выгородить Макса, но с каждым словом замечал, как меняется настроение Наставника. Его лицо накрыла волна смятения, оно становилось всё мрачнее и задумчивее, и я боялся того, что могу услышать в ответ.

– Не хотел я этого рассказывать, да, видимо, придётся. – Старик замолчал на некоторое время, прожёвывая слова и думая над тем, как правильно их подать. – Да, я отлично знаю, кто он такой, а вот ты, похоже, не очень. Твой юный друг не тот, за кого себя выдаёт, он ужасный человек, он покрывал множество Отступников, извлекал им чипы…

– Да, но он работал на нас, сдавал всех Отступников, кто приходил к нему за помощью, – возразил я, грубо прерывая старика. – Он нам нужен, чтобы найти второго взломщика, пособника Призраков. Нам осталось всего чуть‑чуть, и…

– Прекрати! – грозно отрезал Наставник, махнув перед собой рукой. – Хватит! Веди себя достойно Стража, послушай меня и, пожалуйста, не перебивай. А главное, перестань быть таким наивным и научись видеть дальше своего носа. Нет никакого второго взломщика, и никогда не было!

– Как? – удивился я, постепенно натягивая на себя маску ужаса.

– Я же просил не перебивать. Я знаю, что это будет тяжело услышать, но я должен раскрыть тебе правду. Мы знали об этом взломщике уже очень давно, он долго терроризировал узлы Системы, ломал Консоли и грубо вмешивался в поток. Мы долго шли по его следу, Техники работали днями и ночами, чтобы выследить его по тем крупицам информации, которые он о себе оставлял, мы ждали малейшей ошибки, шли, будто по крошкам хлеба к домику старой ведьмы. Но он оказался слишком хорош, вынужден это признать, я бы всё отдал, чтобы в стане Творцов состоял такой уникум. Но даже гении совершают ошибки, и чем больше они уверены в своей безнаказанности, тем более неопрятной становится их работа. Потом мы столкнулись с новым явлением – Призраками и поначалу не знали, что он тоже связан с ними. Из‑за их особенности и рьяного желания любыми способами избежать плена нам не удавалось исследовать их. Но это был лишь вопрос времени. Когда работаешь с мерзавцами, будь готов, что один из них с радостью сдаст тебя за лишний глоток воздуха. Вскоре мы пленили одного из Призраков и в коде его оболочки обнаружили знакомые следы, а сам Отступник с готовностью рассказал нам о том, как найти взломщика. Тогда вся мозаика сложилась воедино. К тому моменту, как мы выследили юного взломщика и послали Палачей к его дому, среди которых был и ты, у нас не осталось никаких сомнений в его крайне циничной и враждебной сути. Он с полным осознанием и целенаправленно создавал Призраков и разрушал Систему. Мы хотели отключить его уже тогда, но тут вмешался ты. Не знаю, что руководило тобой в тот момент, странный гуманизм или холодный расчёт, но ты настоял на том, чтобы использовать взломщика как приманку для новых Отступников. Не спорю, хорошая идея, но очень опасная – держать человека с таким влиянием и разрушительными умениями рядом с собой. А этот юноша, не будь дурак, ухватился за такую возможность, придумал нелепую историю про то, что он невинная жертва обстоятельств и готов к любому сотрудничеству. Не скрою, это решение мне далось очень тяжело, но у меня не было иного выхода. Ты всегда находился под моим особым контролем ещё со времён школы Стражей, я следил за твоим прогрессом в работе и личности, незримо поддерживал и помогал, поэтому мне оставалось только согласиться с твоим решением или подвергнуть твою компетентность сомнению, чего я не мог допустить. Я поддержал твои душевные порывы, дал шанс раскрыться, посчитал, что это может стать хорошим этапом становления твоей личности. Но сложнее всего было объяснить это решение другим Палачам и убедить Вергилия держать в тайне истинную сущность лживого взломщика. Мы скрыли эту информацию от остальных, установили наблюдение за его квартирой, и вскоре я осознал всю верность твоего решения. Он продолжил свою гнусную работу, но теперь вместо одного Отступника у нас появился шанс раскрыть всю организацию Призраков.

– Но он ведь работал на нас под пристальным наблюдением и сам об этом знал, разве нет? – словно во сне и с тяжёлой головой произнёс я.

Макс…

– Он не тот, за кого себя выдавал, ты должен это понять, Стил. Он всё это время пускал тебе пыль в глаза, наивно полагая, что обводит нас вокруг пальца. Он действительно сдавал нам Отступников, но только тех, кто был виновен в особо тяжких преступлениях, при этом укрывая всех остальных. Да, мы следили за ним по мере сил и возможностей и сумели существенно ограничить его действия, но нас слишком мало, а Отступников становится всё больше с каждым днём. К тому же молодые и необученные Наблюдатели всё чаще оказывались слишком беспечны. Взломщик всегда находил лазейку, чтобы творить своё чёрное дело.

– Нет, – на выдохе прошептал я, теряя дар речи и неосознанно пятясь от стола.

– Нет никакого второго взломщика, мы выдумали его, чтобы скрыть от большинства Стражей наши истинные мотивы в отношении штатного взломщика. Всё это время мы вели охоту именно на него, усердно делали вид, что ищем кого‑то другого, чтобы наши планы не раскрылись раньше времени.

Я схватился руками за голову, и миллион острых мыслей вонзились в моё сознание, разрывая его на части. Мой взгляд нервно метался по полу, пытаясь отыскать в простом рисунке паркета ответы на бесконечно сложные вопросы, так больно терзавшие душу.

– Стил…

Верховный Страж протянул ко мне руку, желая разделить мои чувства, но я отшатнулся ещё дальше.

– Твой друг, он… не только создал Призраков, но и является их координатором и главным оружием. Он ужасный человек, хоть и пытается выглядеть иначе. Прости, я знаю, что ты немного сдружился с ним за эти годы, но…

– Нет, только не Макс, – твердил я себе, продолжая с силой впиваться пальцами в свою голову. – Как такое может быть? Каждое его слово и эти рассказы о невинных шалостях, всё обман? Как можно столько лет лгать мне, глядя прямо в глаза? Как?! Я же Страж, чёрт побери, почему я не разглядел фальши?

Я сделал небольшой крюк по комнате и с размахом уселся на ранее предложенное кресло, затем облокотился на его боковину и упёрся лбом в свою ладонь. Я медленно потирал пальцами голову, начинающую распухать от всей гаммы чувств и эмоций, нахлынувших в этот момент. Я не знал, что меня угнетало сильнее: опустошение в душе после того как из неё с корнем вырвали часть моей лживой жизни, или злость от свершённого обмана и лицемерия, которым меня кормили все эти годы. Макс породил Призраков? Разве такое возможно? Этот смурной юноша с ещё детским максимализмом и желанием выделиться из толпы, да как он может быть главой целой преступной организации? Нет, это невозможно!

– Я должен поговорить с ним, – пробормотал я.

– Стил, не дури, сейчас это невозможно…

– Дайте мне с ним поговорить! – неожиданно громко и дерзко выкрикнул я, затем резко вскочил, с громким хлопком опрокидывая за собой кресло.

В ту же секунду двери в кабинет Верховного Стража мгновенно отворились и в комнату ворвались два Хранителя, только и ожидающих удобного момента, чтобы оголить своё оружие. Словно тени они промчались через проход, оставляя за собой белёсые штрихи от необычной шевелюры и металлический блеск от разрывающих воздух клинков. Тогда же я внезапно ощутил ту секунду бытия, что даётся каждому из нас в последнее мгновение нашей жизни. Тот самый миг, что будет длиться вечность, за которую мы успеем пожалеть о своих действиях, раскаяться и смириться с неизбежным, и всё за какие‑то крохи последнего вздоха, подаренного нам щедрой Вселенной прямо перед тем, как серое и холодное лезвие коснётся шеи и развеет разум по виртуальному пространству. Быстрее этой бесконечности оказался только сам Верховный Страж, он неожиданно возник перед столом, повелительно выставил руку вперёд, навстречу своим бравым привратникам и неодобрительно покачал головой. Мгновение разбилось о реальность, возвращая ход времени для моего восприятия в привычное русло. Хранители встали как вкопанные на полпути к своей желанной цели. Их мечи сверкали металлическим блеском в витавшей вокруг нас полутьме, а их немые и холодные взгляды сливались с этим сиянием и пронзали меня насквозь. Я сам оцепенел от страха, вдыхая запах смерти и боясь пошевелиться.

– Успокойтесь, ребята, всё нормально, – добродушно сказал Верховный Страж своим верным архангелам. – Наш гость просто немного перенервничал после тяжёлого разговора, всё в порядке. Он не причинит мне вреда. Стил, сядь, пожалуйста, на место, – обратился он ко мне, продолжая сдерживать взглядом ретивых Хранителей, а затем повернулся, увидел мой растерянный взгляд и прорычал командным тоном: – Сядь на место, Стил!

Я послушно поднял опрокинутое мной кресло и тихо уселся в него, осторожно поглядывая в сторону направленных на меня клинков.

– Можете идти, всё в порядке, нам надо закончить разговор, – пытался урезонить он своих подопечных.

Хранители бросили на меня холодные безразличные взгляды, деактивировали свои мечи и направились к выходу. В них не было злости или ненависти, они не источали эмоций и не питали ко мне никаких чувств, но это пугало сильнее их острых клинков. В этих существах не осталось ничего человеческого, молчаливые и послушные исполнители, выполняющие свой долг без всяких раздумий, они как машины реагируют на команды без промедлений и жалости, без мыслей и сожалений. Возможно, таким и должен быть настоящий Страж и Хранитель, но не человек, и, похоже, Наставник разделял мои мысли и опасения. Он общался со своими охранниками как с детьми: ласково, осторожно, по‑отечески. Он боялся их не меньше меня. Собственные творения, созданные как могучие воины, привратники и защитники, в итоге стали тюремщиками у заточенного в башне короля.

– Передайте Хранителю Вергилию, что я его жду, пусть поторопится, – крикнул он вслед закрывающейся двери.

Затем старик под аккомпанемент из собственных кряхтений и вздохов добрался до своего рабочего стола и уселся за него, потом с вниманием и чуть заметной толикой осуждения уставился на меня.

– В следующий раз я могу не успеть их остановить, – спокойно произнёс он, будто ничего не произошло.

– Извините, – ответил я, виновато повесив нос. – Я до сих пор не могу поверить, что Макс оказался главой Призраков, не могу представить его в этой роли. Он же недотёпа, при всём своём уме.

– Глава Призраков – это слишком громко сказано, – усмехнулся Наставник. – Нет, вовсе нет. Лучше сказать – их ключевое звено, человек, оказавшийся в нужное время и в нужном месте. Насколько нам известно, у Призраков нет чёткой иерархии и организационной структуры. Да, именно этот юноша стал причиной их появления и распространения, но он скорее один из них и ничего не решает. Он пешка, простой солдат на войне, которую не выбирал, им также манипулируют обстоятельства, даже если он думает иначе.

– Но если вы давно всё знали, то почему решили покончить со всем именно сейчас?

– Потому что вы зашли слишком далеко, мой друг. Мы следили за вами, и… – Старик внезапно запнулся и виновато посмотрел на меня. – Извини, есть ещё кое‑что, о чём тебе следует узнать.

– Что значит вы следили за нами? – испуганно спросил я и побледнел от страха. – Вы… вы знали обо всём?

– Ох, всё не так просто, как кажется. Мы на войне, ужасной затяжной войне, ты должен это понять. Я неслучайно рассказал тебе всю историю с самого начала, чтобы ты осознал, к чему мы пришли и с чем имеем дело. Мир не так прост, как тебе описывали в школе Стражей или каким ты видишь его в телепередачах своей Консоли. Вам преподносят однобокие, примитивные формы, представления о добре и зле, о врагах и друзьях. Вам дают простые и понятные мотивации, осязаемые цели, чтобы вы не потерялись в дебрях противостояния, чтобы понимали свои роли и исправно исполняли их, не сходили со своих чётко определённых мест. Это сложная пьеса жизни, и все мы играем то, что требует от нас режиссёр, кем являются для нас обстоятельства. Все мы несвободны в своих желаниях и действиях.

– Что вы хотите сказать? – смиренно пробурчал я. – Я вас не понимаю.

Верховный Страж в очередной раз растерянно и сокрушённо охнул, неспособный правильно подобрать слова.

– Сейчас идёт схватка уже не за будущее Системы, а вообще за наши жизни. Если ты чувствуешь себя обманутым, то я тебя понимаю, но это всё пустое. В глубине этих процессов идёт такая ожесточённая схватка умов, закулисные войны и сражения, то пусть тебя не удивляет, что декорации на твоей сцене дали трещину. Мы все в каком‑то роде лишь актёры чужой пьесы, тех, кто выше нас, сильнее, умнее. Вся моя жизнь подчинена этой войне, и долгие годы я сражался за то, во что верю, за будущее, о котором мечтали мой отец и дед. И это не обычная война огня и кинжала, пули и ярости, она более скрытая, незримая, растянутая в веках – война против скверны, против отвратительного прошлого самого человека. Мы уже не мыслим в рамках сиюминутных целей и обстоятельств, часто не задумываемся о средствах или людях, чьи жизни мы втаптываем в грязь. Но мы живём с надеждой, что они поймут нас, примут наш путь и осознают, что всё, что мы делаем, – это ради них, ради будущего их детей и ради чего‑то более возвышенного, важного, вечного, ради всей истории человечества и его будущего. Наверное, я снова непонятно объясняю, порой душевные порывы нелегко облечь в слова. – Наставник вновь виновато усмехнулся. – Я просто хочу сказать, чтобы ты не сердился на меня и других людей за те решения, что порой приходится принимать. Все мы в какой‑то мере живём не своими жизнями, подчинены обстоятельствам и пребываем в обмане, даже Макс и Сол. Как я уже сказал, ты был особенным для меня, частью грандиозного плана по возрождению Системы, и, безусловно, я наблюдал за тобой и каждым твоим шагом. Я следил за прогрессом, радовался твоим успехам и сопереживал неудачам, я старался подтолкнуть тебя на правильный путь. Многие люди наблюдали за тобой по моему приказу, готовили к тому, что ты услышишь в этом кабинете, к той роли, что тебе уготована.

– Вы следили за мной так же, как за Максом?! – испуганно заверещал я и не заметил, как вновь оказался на ногах.

Столько ужасных слов ворвались в мой разум и с силой ударились о границы моих страхов. Шолохов! Ани! Боже мой, они в большой опасности, и всё из‑за меня!

– Нет‑нет, Стил, успокойся, – неуверенно замахал руками Наставник и тоже привстал из‑за стола. – Никто по пятам за тобой не ходил, не выдумывай.

В этот момент двери в кабинет Верховного Стража снова бесцеремонно открыли и в комнату вошёл Вергилий, а за ним, скромно озираясь, просеменил Плотников.

– Старший Техник прибыл, господин Верхов… – отчеканил Вергилий, но потом запнулся, увидев, как мы стоим по разные стороны стола с потерянными лицами, и немного напрягся: – У вас всё в порядке?

– Всё под контролем, юноша, не беспокойся, – устало выдохнул Наставник. – Ты как раз вовремя, я пытался рассказать Стилу о наблюдении, которому мы его подвергли. К сожалению, правду не так просто донести, как я думал.

Вергилий бросил на меня оценивающий взгляд, обжигая своим осуждающим негодованием, а затем мимолётом посмотрел на испуганного и всклокоченного Костю, будто его только что подняли с кровати и он мало понимал, что происходит вокруг него.

– Всё нормально, Стил, – спокойно и уверенно сказал Вергилий. – Мы следили только за тем, чтобы ты не запутался в собственных чувствах. Это для твоего же блага.

– Мы? Кто это «мы»? – растерянно пропищал я, попеременно осматривая всех присутствующих.

Я внезапно ощутил себя маленьким и слабым комком шерсти, беспомощным котёнком, над которым нависли всевластные люди. Они говорили с некоторым снисхождением, повелительно, но так приторно сладко, так мерзко и противно, что я никак не мог отделаться от этого ощущения. Вся моя жизнь под натиском невидимых взглядов, от которых не убежать и не скрыться. Всё, что я делал, происходило только с их разрешения и одобрения – пустая игрушка в жестоких руках. Что же осталось от Стила? От того настоящего и искреннего? Что осталось от моей личности и меня самого? Я больше не существую, моё прошлое, мысли и чувства, мои поступки – всё было отнято и превращено в чужую волю. От этого стало невероятно больно и пусто на душе. Весь мир вокруг меня мгновенно потерял все цвета и краски, потерял глубину и реальность. Как и сказал Наставник, я оказался на сцене с фальшивыми декорациями под взглядами тысяч людей. Они смеются и не видят во мне человека, не воспринимают всерьёз, теперь есть только актёр и его роль. Мне немедленно захотелось смыть с себя всю эту мерзость, разрушить сцену и декорации, а затем разбить нос главному режиссёру.

– Вергилий, ты всё это время помогал мне, хотел казаться другом, а на самом деле… – пренебрежительно поморщившись, бросил я в лицо Хранителю, а затем повернулся к Технику: – Костя, и ты туда же? Ты всё знал?

– Я… я, а что я? – залепетал Костя и быстро юркнул за спину Вергилию. – Я вообще н‑ничего не знаю и знать не хочу, выполняю свою работу – и только… правда!

– Стил, успокойся, – ещё раз повторил Наставник. – Что за глупости, ты преувеличиваешь свою трагедию. Это действительно так, Вергилий неслучайно спустился к вам в отдел, столкнулся с тобой и всегда был рядом. Помощь Стражам в поимке Кукловодов и Призраков никогда не была основной целью, я приказал ему приглядывать за тобой, помочь в случае необходимости и направить на нужный путь. Это не значит, что он в чём‑то врал тебе или не был искренен в своих чувствах, он такой же человек, как и ты, и это главное его достоинство.

– Вы всё время повторяете про какой‑то нужный путь, что это всё значит? – насупившись, спросил я.

– Это значит, Стил, что тебе было суждено встретиться с Кукольником, выдающим себя за Сола. Его путь – это твой путь. Когда‑то Сол был таким же юношей, как и ты: немного скромным, рассудительным, но в моменты буйства эмоций решительным и неумолимым. Он тоже искал ответы, выжигал себя изнутри и стремился всё исправить, при этом разрушая всё на своём пути. Поэтому ты так же нужен Кукольнику, как и мне. Он видит в тебе преемника, напарника, верного последователя, кем однажды стал Сол для Униса, он чувствует в тебе тот же самый огонь, тянется к нему, как мотылёк на свет, и не может остановиться. Это его суть. Сол живёт в каждом тебе подобном, во всех людях, кого мы когда‑то называли Творцами. Сол – обратная сторона этой сверкающей монеты, и весь вопрос теперь в том, какой стороной обернёшься ты. Вергилий, Костя – все они были призваны не следить, если тебе так не нравится это слово, а направлять тебя, подсказывать куда идти, указать верный путь к созиданию. Они следили за твоим прогрессом, докладывали мне обо всех твоих выборах и решениях, мы вели тебя сквозь эту тонкую тропу над жерлом бушующего вулкана. Мы не были на виду, но рядом, пусть и не буквально, но морально и незримо, мы были готовы в любой момент подхватить тебя, если ты сорвёшься в пропасть.

– Что же случилось? Я сорвался? – угрюмо спросил я.

Они молчат про Шолохова, неужели они не знают? Почему они ничего не говорят? Играют со мной? Возможно, я был достаточно осторожен и ему ничего не грозит, но всё равно нужно при первой возможности увести его в безопасное место. Только теперь я не уверен, что в Системе остались такие места.

– Это моя вина, прости. Мы слишком заигрались в кошки‑мышки с этим взломщиком и допустили его проникновение в Центральную Консоль. Это вынудило нас действовать незамедлительно. Должен признать, что в этом моменте мы потеряли вас из виду. Взломщик использовал тебя, чтобы добраться до наших архивов и закрытой сети.

– Но я сам уговорил его пойти на этот шаг, как он мог использовать меня? – искренне удивился я, но дурное предчувствие укололо меня прямо в сердце.

– То, что вы называете «Белым шумом», откуда оно у тебя? – перебил меня Верховный Страж.

– Что? – От неприятно нахлынувшей волны воспоминаний я даже подпрыгнул на месте.

– «Белый шум», та дрянь, разработанная взломщиком и уничтожившая нескольких хороших Стражей, где ты её взял?

Я утонул в водовороте воспоминаний о том ужасе, который пережил, пока умирал на полу злополучного склада, и мне показалось, что я снова услышал тихое шипение этой программы где‑то очень далеко, на самой окраине своего сознания. Оно ждало меня, как змея в высокой траве, и озлобленно шипело при малейшем приближении. Шум отвечал на мой зов при любой попытке прикоснуться к нему в глубине моей памяти. Потом я неосознанно поднял свою правую руку и посмотрел на запястье, откуда пропали заветные полоски.

– Я отнял его у Макса, – прохрипел я в ответ, но где‑то внутри себя я уже знал, куда приведёт этот разговор, и мне там не понравилось. – Он случайно выпал у него, когда мы встретились с ним.

– Хех, случайно, – усмехнулся старик. – Случайности не случайны. Это у простых людей может нечаянно выпасть чужая губная помада перед взором жены, но не у таких расчётливых и умных людей, как этот взломщик. – Затем Наставник обратился к Технику, скромно стоявшему за спиной Вергилия: – Костя, расскажи нам, что ты узнал про эту программу.

Плотников в тот же миг как ошпаренный выскочил из своей импровизированной засады и сделал умное выражение лица.

– М‑мы пока не можем сказать наверняка, чем в конечном итоге задумывался этот «Белый шум», – загадочно пролепетал Костя, разглядывая верхний угол комнаты. – Но мы провели множество исследований его воздействия на цифровую оболочку, в чём нам очень помог Стил, когда использовал программу… и выжил. Пока он был в отключке, мы со старшим Техником Васильевым провели ряд замеров и исследований… это что‑то вроде вируса. Да, определённо вирус. Он задумывался ради того, чтобы после активирования программы проникнуть в код Консоли и затаиться там до поры до времени. Но чип – очень тонкое и важное устройство, он не только привязывает цифровую оболочку к удалённому сознанию и хранит всю информацию для Системы, но также он связующий мостик, который управляет потоком запросов к Системе. Это наш доступ к ядру Системы, ниточки, связывающие всех людей воедино в одной глобальной сети. То воздействие на сознание, которое мы наблюдали при использовании «Белого шума», было скорее побочным эффектом, вызванным в силу несовершенства программы. Нельзя вторгнуться на скоростную магистраль и не испортить всё движение. Вот и программа вела себя в ваших головах как слон в посудной лавке. Мы попытались исследовать структуру её воздействия, но, учитывая, что из всех, кто использовал её, выжил только ты один, Стил, дать точный ответ у нас не получится. На данный момент, принимая во внимание последние события, мы убеждены, что название «Белый шум» было выбрано неслучайно. Ведь что такое белый шум? Это помехи, нескончаемый фоновый поток информации, которую получает приёмное устройство, затрудняющее восприятие необходимых данных. П‑проще говоря, шум накладывается на картинку, смешивается с ней и мешает разглядеть её содержимое…

Костя говорил слишком сложно и витиевато, чтобы мой гудящий разум мог разобраться во всех перипетиях его повествования. Но тут Техник замолчал, задумался, разглядывая свои руки и изображая, будто держит перед собой невидимый мяч.

– Про какую картинку ты говоришь? – спросил я Костю, нарушая хоровод его мыслей.

Техник с трудом оторвался от созерцания собственных мыслей, что он упрямо удерживал в своих руках, а затем немного растерянно посмотрел на всех по очереди.

– «Белый шум» – это завеса для прикрытия своих тёмных делишек, – ответил Костя. – Он использует информацию ядра Системы, чтобы захламить твой разум, точнее, чтобы забить канал чипа, перегрузить его, затрудняя поиск вредоносных программ и действий. Он использовал тебя, Стил, он использовал всех. Взломщик подкидывал Стражам кубы с программой, испытывал её на вас, чтобы через вашу Консоль получить доступ к ключам, необходимым для создания многих вещей, скрытых от простых граждан.

– Вещей? Каких вещей? – с подозрением спросил я и посмотрел на Наставника.

– Оружие, Стил, – удручённо выдохнул Верховный Страж. – Им нужен доступ к созданию оружия. Это единственное, чем тяжело завладеть Отступникам, и долгие годы, это оставалось их самой желанной целью, единственным, что сдерживало их от полномасштабной войны против Стражей. Как там сказал Сол? «Теперь у меня есть армия»? Так вот, у его армии очень мало оружия, но, завладев необходимыми ключам доступа, они станут настолько страшной силой, что, боюсь, в грядущей войне не выживет никто.

– Что? – Я ошарашено выпучил глаза и схватился руками за голову. – Нет‑нет‑нет, не может быть! Только не говорите мне, что они завладели ключами с моей помощью. Я же пришёл к нему уже после того, как меня лишили звания Стража и всех возможностей.

Наставник странно поджал губы, будто смущаясь своих мыслей, и переглянулся с Вергилием, после чего тот сделал шаг в мою сторону.

– Это правда, Стил, у тебя больше нет ключей доступа, – подтвердил Вергилий успокаивающим голосом. – Но они есть в Центральной Консоли, куда ты привёл взломщика по собственной воле. Этот вариант для него был даже лучше, чем он не преминул воспользоваться.

– Но он же сопротивлялся, не хотел соглашаться, – пробубнил я себе под нос, споря больше с самим собой и сгорая от стыда.

– Уловка, – подтвердил Вергилий. – Обычная изворотливая уловка, чтобы скрыть свои мотивы. Он знал, что ты не отступишь, они всё знали и всё спланировали. Но чтобы проникнуть в Центральную Консоль, одного «Белого шума» недостаточно; учитывая, что ты потерял доступ к ней, это только прикрытие для своих действий. Он наверняка установил тебе что‑то ещё, так ведь, Стил?

– Это так, Стил? Он что‑то ещё п‑поставил? – источая глубокий интерес, завёлся Костя. – Да? Да? Я хочу взглянуть!

– Какая теперь разница? – рассерженно отмахнулся я, после чего стал ходить кругами по комнате. Мне хотелось кричать от гнева и растерянности, биться о стены, чтобы заглушить снедаемые меня порочащие мысли. – Что я наделал?! Макс, как ты мог… – Я остановил свой бег на месте и посмотрел на встревоженного Наставника. – Но как же так, почему вы нас не остановили или не предупредили меня раньше? Вы же следили и должны были знать!

– Мы не знали, Стил, – грустно ответил Наставник. – Не ожидали такого хода от Отступников, тут мы оказались на шаг позади них. Мы проиграли эту шахматную партию за будущее Системы. Ситуация слишком быстро начала набирать обороты. Как я и сказал, мы потеряли вас из поля зрения, и теперь у нас почти не осталось времени. Настал час выложить все карты на стол и узнать, чья рука окажется сильнее. Ты прав, теперь прошлое не имеет значения. Если мы не справимся сейчас, то будущее уже никогда не наступит. Время решающей битвы, мой друг, мы у порога, за которым только гибель всего человечества, и нам нужна твоя помощь.

Я начинал ощущать, как нечто большое и жгучее растёт внутри меня, оно распирает, рычит, просится наружу, оно хочет разорвать меня изнутри. Я ходил по кругу, вцепившись в свои волосы, мои зрачки бешено метались по комнате, пытаясь поспеть за мельтешащими в агонии мыслями. Чувство вины калёным железом прожигало моё сердце. Я был настолько раздавлен и напуган всем свалившимся на меня грузом обстоятельств, что совсем перестал понимать, что происходит вокруг. Я не полностью осознавал, что произошло за последнее время, я потерялся в вязком болоте из фальши и лжи и уже не знал, где заканчивается моя жизнь и начинается другой, придуманный мир. Лица людей в моей памяти утратили свой первоначальный облик, я будто разом забыл всех, кого знал, они стали чужими и незначительными, мутными точками в моей прошлой увядающей жизни. Мы прожигаем день за днём в одном шаге от бездонной пропасти, мы безмятежно проводим своё время, считаем свою жизнь реальной и вечной, что она всегда останется такой. Но в один прекрасный момент всё может закончиться, весь мир рухнет перед нашими глазами, и что же останется после? Жгучая пустота внутри и руины собственной личности. Что останется от нас, если отнять ту жизнь, что мы считали реальной, так ли это хуже обычной смерти?

– Чем я вообще могу помочь? – прошептал я тихо, потом взглянул на своих собеседников и начал повышать голос с каждым словом. – Я предал доверие всех, кого знал и кого пытался спасти. О чём вы вообще толкуете? Какое будущее, какое спасение, для кого?

– Стил, послушай… – попытался перебить меня Вергилий, но безуспешно.

– Все вокруг меня рядились в личины друзей, соратников, а на деле оказались просто няньками для чьих‑то безумных идей. Вся моя жизнь – сплошная фикция, а все попытки помочь людям привели к ещё более ужасным последствиям. О каком будущем идёт речь, что я могу сделать? Я не смог устроить будущее даже для одного человека, не смог помочь одному скромному Наблюдателю, давно заслужившему лучшую жизнь. Он ведь пострадал из‑за меня? Что вы с ним сделали? Я пытался изменить его жизнь к лучшему, дать шанс проявить себя, а вы промыли ему мозги, стёрли единственную добрую память обо мне. Вот ваша забота о будущем!

Наставник молчаливо выслушал меня и при этом всё время осторожно косился на дверь. Он боялся, что его нетерпеливые охранники могут вновь заглянуть на наш милый междусобойчик и попытаться нагло прервать меня, отрезав мой дерзкий язык вместе с горячей головой. Потом старик озадаченно посмотрел на Вергилия.

– Павел Конев, Наблюдатель на шоссе, Стил дал на него рекомендацию в школу Стражей, – напомнил Наставнику Вергилий в ответ на его вопросительный взгляд.

– Ах да, помню о таком событии, ты мне докладывал, – с неловкостью ответил Верховный Страж, а затем обратился ко мне: – Не знал, что он для тебя так много значит. Прости, Стил, но так было нужно.

– Что нужно? Уничтожать всех, кто соприкасался со мной, кому не посчастливилось войти в мою жизнь? – возмутился я.

– Он был не готов стать настоящим Стражем. Этот Наблюдатель не обладает чертами, необходимыми для нашей работы, ему не место в школе. Слепой фанатичности недостаточно, я же объяснял.

– Поэтому вы стёрли ему память и снова выгнали на шоссе? – громогласно спросил я.

– Я дал ему то, что он хотел больше всего, – грозно парировал Наставник. – Мечту!

– Наоборот, вы отняли её, лишили его желанного будущего, как вы можете говорить иначе? Сколько ещё таких, как он? Скольким вы вот так промывали мозги? Я уверен, что это не первая попытка Павла поступить в школу Стражей, и вы каждый раз стирали ему память и отправляли обратно, я ведь прав?

– Ох, Стил, – устало помотал головой Наставник и взглянул на других гостей в кабинете, что старались держаться в стороне от этого спора. – Его мечта – стать Ищейкой, и он живёт этим, преисполняется мечтой день за днём, витает в своих грёзах. Что станет с его жизнью, когда эта мечта исполнится? Что останется от него самого, от его порывов и желаний, от решимости на великие дела? Эти желания – единственное, что направляет его, дарует мотивацию и силу двигаться дальше. Ведь жить в движении, в вечной погоне за мечтой, прикладывая все усилия для достижения великих целей, разве не в этом состоит радость его жизни?

– Вы играете их жизнями и судьбами, строите из себя архитектора душ… – Я запнулся о собственное негодование и заметил, как за окном сверкнула новая молния, а затем спросил уже немного тише: – Значит, о таком будущем вы говорите? Вечная погоня за мечтой, без шанса прикоснуться? А как же наша общая мечта, её вы тоже не собираетесь исполнять?

– Пойми, мечты не должны сбываться, иначе они умрут, а вместе с ними и мы. Ты только подумай, что такое Система? Бесконечные потоки информации, снующие между нашими разумами, питающие их, они рождаются и умирают в этом стремлении, но никогда не останавливаются. Движение энергии, бесконечное и вечное – вот основа жизни, мы живём только в движении, и если хоть на миг остановимся, то перестанем существовать. То же самое и с нашими мечтами. Они питают нас, дают стимул жить и творить, дают нам цели, к чему хотелось бы стремиться. Движение всегда должно иметь вектор, зримую, но недостижимую цель. Тогда именно в этом движении мы обретём своё будущее, наши душевные порывы тесно переплетутся с самой жизнью, станут основой нашего существования и сбывшейся мечтой. Мы должны стремиться к этому, становиться лучше с каждым днём, и только в созидательном труде над Системой мы обретём свою мечту и самих себя. Будущее не конечная цель, мой друг, а всего лишь вектор развития.

– Я не до конца понимаю, так в чём же моя роль во всей этой затее? – уже с некой грустью и смирением спросил я.

– Я хочу сказать только одно, что такие люди, как этот Наблюдатель, будут всегда. Они большинство, они питают всё это движение и являются для него основой. Но они сами не могут понять, что, когда сбудется их мечта, они станут по‑настоящему несчастными, погибнет то единственное, ради чего они жили. Поэтому мы даём им то, чего они желают на самом деле, что делает их счастливыми. Мы даём им надежду, под флагом которой они плывут по жизни, а взамен они горят своей отведённой ролью, трудятся не покладая рук и строят наше совместное будущее.

– Больше похоже на золотую клетку.

– Да, именно так, – с грустью подтвердил Наставник. – Все мы живём в клетках собственных желаний и амбиций, что поделать… Моя мечта несколько шире, чем у простого Наблюдателя, моя клетка немного просторнее, но мы все рабы своих желаний.

Верховный Страж закашлялся, устав от долгого разговора, и склонился над столом. Его силы почти иссякли, и долгие лекции уже не давались так легко, как в былые времена. Вергилий испугался за его здоровье, приблизился, чтобы помочь. Но тот отмахнулся от своего Хранителя и снова обратился ко мне:

– Мы слишком отклонились от темы нашей встречи, но надеюсь, что теперь ты поймёшь, зачем я тебя позвал. Всё это стремление возродить Систему, сделать её лучше, избавить от поразившей её скверны – это наша общая мечта, вектор движения, но ему нужны проводники, маяки, что будут светить во тьме всеобщего невежества. Мы заплутали, Стил, потерялись в этой тьме, а всё из‑за того, что не стало больше истинных Творцов и людей, не занятых своими жалкими и мелочными интересами, кто ставил бы судьбу и жизнь общества превыше своих собственных. Я искал частицу того самого огня Творцов, которую помнил с детства, её свет, тепло и светлые порывы, я видел всё это в глазах отца, пока его не стало. Но теперь я нашёл это в вас. Такие люди встречаются даже сейчас, они заблудились, как и все, блуждают во тьме среди других потерянных кораблей, но нужно их только разглядеть, обуздать их пламя и направить по правильному пути. Я хочу воссоздать Совет Творцов в том виде, в каком он задумывался изначально. Я уверен, что только вы сможете обуздать эту скверну, найти выход из сложившейся ситуации и спасти Систему. На вас я возлагаю всю надежду, именно в вас я вижу новых Творцов.

– Во мне?! – ошарашено пискнул я.

– Да‑да, именно в тебе, мой друг, – с восхищением ответил Наставник, и от его былого грустного настроения ничего не осталось. – Ты и Вергилий должны заменить Хранителей, стать новым Советом Творцов, его ядром, взять бразды правления и навести порядок. Два Хранителя и старший Техник, вы создадите новый Совет, союз ума и силы в новом качестве, именно для этого я пригласил тебя. Ты последнее звено, Стил, и именно сейчас пришло ваше время. На карту поставлено всё.

– Это безумие, я не… – пробормотал я себе под нос, затем вернулся к столу и присел в кресло.

Хранитель? Я? Это, в самом деле, было откровенным безумием – мечтать о таком. В минуты обыденной жизни или в дружеских разговорах с Кирой мы иногда говорили об этом, представляли, каково это – стать Хранителем, достигнуть всего, о чём может мечтать простой Страж. Все в тайне желают этого, но вполне осознают, насколько нереальны эти мысли, будто вершина нашей башни сияет не где‑то далеко в облаках, а в другом измерении, Вселенной, иной жизни. Мы могли шутить об этом, с благоговением смотреть на светлый лик Хранителей, восхищаться одним их образом, суровостью и белоснежным оттенком волос, но никогда не видели себя на этом месте. Это был другой мир, чуждый для нас, странный и пугающий. Быть может, Наставник прав, и сама мысль о том, что мечта может сбыться, пугает намного сильнее, чем страх её не достичь. Возможно, наши мечты и правда не должны сбываться, ведь мы жили в этих грёзах, понимали их эфемерность, но всё же некая незримая и невесомая надежда питала нас все эти годы, поддерживала и заставляла двигаться вперёд, становиться лучше и сильнее с каждым шагом. Тогда всякий человек должен быть на своём месте, там, где наши мечты горят сильнее всего и где мы действительно счастливы. Пока этот огонь горит внутри нас, наша роль состоит только в том, чтобы не дать ему погаснуть.

Всё негодование прошедшего часа начинало остывать во мне, а мысли принимали чёткие и осязаемые формы. Каждое слово, которое я встречал с негодованием, каждая мысль, которую я считал враждебной, всё более убедительно звучали в моей голове, складывались в понятную и очевидную картину. Может, всю свою жизнь я шёл именно к этому моменту и в этом заключается моя судьба, моя роль и предназначение, и всё, что я делал до этого, не имеет смысла. Границы прошлого начинают размываться у дверей будущего и теряют яркие краски. Именно так умирает мечта? Растворяется в повседневности, блекнет, теряется в шумном потоке дней, а впереди только страх и нерешимость, потерянность и непредсказуемость. Нет… мечты не должны сбываться! Теперь я понял, откуда эта ненависть в глазах Хранителей, откуда такое пренебрежение к Вергилию: он не был один из них. Несмотря на свой фанатизм, они всё ещё люди и прекрасно понимают всё происходящее. Неожиданно я вспомнил, что Хранителей в истории всегда было двое, Вергилий лишний, помеха для их работы. Он должен стать их преемником и заменой, от чего они источали естественное и порой открытое неприятие к своему напарнику.

– Что я должен сделать? – со смирением в голосе спросил я.

Внезапно я ощутил, как начинают расплываться мои мысли, с каждой секундой я всё больше терял связь с реальностью. Слишком много информации, слишком многое изменилось в моей жизни. Я переставал быть собой, и сознание терялось в перипетии новых ощущений. Я будто отделился от окружающего мира, стал его беспомощным наблюдателем, как тогда, в своих видениях прошлого, я уже не принадлежал себе, а моя голова стала совсем чужой, пустым вместилищем для безропотного пленника. Меня заперли в ловушке собственного тела, моменты времени проносились передо мной без остановки, а чужие слова тонули в неизвестности.

– Мы попали в сложную ситуацию, – выдержав небольшую паузу, ответил Наставник. – Система находится на грани вымирания, и мы не сможем двигаться дальше, начать строить новый мир, не разрушив путы старого. Перед нами стоят две страшных угрозы, которые как термиты продолжают подтачивать больное дерево, выедая его изнутри.

– Призраки и Кукловоды, – пробормотал я, плавая в супе из собственных мыслей.

– Да, именно! – воскликнул Верховный Страж. – Пока мы не уничтожим их, не изведём всех до единого, этот ужас никогда не прекратится.

Он указал рукой на своё большое витражное окно, где, повинуясь его вниманию, вспыхнул новый разряд, злобно пронёсся мимо нас и исчез в кучерявой перине серой мглы.

– К сожалению, мы совершили серьёзную ошибку, – продолжил Наставник. – Если раньше достать оружие было очень сложно и опасно, то теперь Призраки завладели доступом к его созданию и у нас осталось ещё меньше времени. Их следует уничтожить немедленно.

– Но почему вы не заблокировали Создание, почему не закрыли доступ по украденным ключам, если вы знали об этом?

– Т‑там не всё так просто, Стил, – вмешался Костя. – В нынешнем положении тяжело это сделать, Система находится в аварийном состоянии. Тем более факт пропажи вскрылся слишком поздно, мы не ожидали, что взломщик пойдёт на такое. Когда мы обнаружили взлом Системы, Призраки уже успели воспользоваться ключами, мы зафиксировали множество обращений к Созданию. Однако это дало нам шанс отследить район, где случился всплеск создания оружия, но точного места нам выявить не удалось.

– К счастью, твой взломщик оказался намного слабее, чем мы ожидали, – добавил Вергилий. – Небольшое давление – и он легко сдал своих приятелей. «Харон» умеет убеждать людей, особенно если они загнаны в угол. Зато теперь мы знаем, где находится укрытие Призраков, дело осталось за малым.

– Для этого ты здесь, Стил, – подтвердил Наставник. – И для этого мы собрали всех, кого смогли: каждую Ищейку, каждого Наблюдателя, кого можно быстро научить держать в руках оружие, – всех, кто готов до последнего защищать Систему и наши завоевания. А также все Палачи и Хранители, моя элита, главная боевая сила и единственные, кто может представлять серьёзную опасность для противника. Вы пойдёте в авангарде, на острие нашей атаки. Наша судьба теперь в ваших руках!

– Вы хотите развязать войну? – озадаченно спросил я.

– Она уже давно идёт, и не мы её начали! – резко ответил Наставник. – Думаешь, мы хотели всего этого? Они восстали против Системы, против своих же сограждан, они хотят уничтожить нас, лишить будущего! Нет, это вовсе не война, это истребление разросшейся скверны, её полное уничтожение. Что эти Отступники могут сделать против Стражей? Большинство из них никто, отбросы общества, никогда не державшие в руках оружие. Единственные, кто могут представлять опасность, – это Кукловоды, но для этого там будете вы. Никакой войны не будет, мы сметём их раз и навсегда, одним быстрым и уточным ударом. Время игр закончилось.

– А вы не боитесь посылать нас в авангарде наступления? Вы же сами провозгласили нас надеждой человечества, будущими членами нового Совета. – Я горько усмехнулся над нелепостью своих слов. – Но что будет, если мы погибнем в бою?

– Все мы чего‑то боимся, мой друг. Страх стал неизменным спутником на протяжении всей моей жизни. Но терпеть эту боль, наблюдать, как медленно умирает Система под гнётом засевших паразитов, становится невыносимо. Я постоянно боюсь окончательно потерять её, уйти в забвение вместе с остатками человечества. Что я буду чувствовать на смертном одре? Нестерпимое чувство горечи и стыда от того, что именно я стал причиной этого упадка, что не спас людей, доверившихся мне? Иного выхода нет, Стил, сейчас мне нужен каждый умелый боец, каждый Палач. Если мы не справимся с этой проблемой, если не уничтожим скверну, то она поглотит всех нас и тогда уже не будет нужды ни в каких Советах. Будущее растворится в хаосе времён. Тем более я верю в тебя и в своих воинов, я знаю, на что вы способны. Если не верить даже в это…

– А что делать с Кукловодами?

Наставник задумался на пару секунд, потом повернулся к старшему Технику и призывно ему кивнул. Тогда Костя окончательно набрался смелости, выбрался из‑за спины Вергилия и деловито выпрямился во весь рост. Он чувствовал, как надувается пузырь его важности из‑за того, что ему открыли путь на главную сцену, и наступает очередь его сольного выступления. С серьёзным видом он покашлял в кулак и пригладил всклокоченные волосы. Все взгляды устремлены только на него, внимание зрителей натянуто до предела, и он протягивает свои незримые руки, приготовившись играть на этих струнах. Свет. Занавес.

– С Кукловодами всё несколько сложнее, – воодушевлённо и жеманно начал рассказывать Плотников. – Мы долго пытались понять, каким образом они похищают чужие оболочки, пытались отследить место, откуда идёт прерывающий сигнал, но всё было тщетно. В теории это не так просто – взять и завладеть чьей‑то проекцией. Для этого необходимо иметь неплохое и мощное оборудование и целый штат умных Техников, я бы даже сказал – гениальных. Если с Призраками всё предельно ясно – это простые Отступники, избежавшие правосудия, – то кто такие Кукловоды… этот вопрос терзает нас до сих пор. Но недавно нам повезло. Как ты помнишь, недавно в наши руки попал сам Кукольник, главный организатор и, возможно, изобретатель этой хитроумной системы похищения чужой оболочки.

– Который разрушил половину башни и сумел сбежать после этого, выставив нас дураками? Повезло – не то слово, – язвительно добавил я, желая уколоть всех обидчиков в этой комнате.

– Да‑а, – растерянно протянул Костя, посматривая в сторону Наставника. – Тем не менее, пока он был у нас, моим Техникам удалось провести ряд замеров и экспериментов. Мы попытались отследить его сигнал, источник, откуда поступают команды мозга к его цифровой оболочке. И… – Костя сделал натужную паузу, поморщился и потоптался на месте. – Тут в‑вот какая забавная история. Каждый из нас непосредственно связан с ядром Системы, и неважно, кто ты: Страж, обычный житель или даже Отступник. Даже если у тебя нет чипа, то связь с твоим мозгом, этот самый поток информации, он нерушим и безостановочно транслируется через программное ядро и общий канал, по которому мы связаны с нашими телами. С помощью специальных устройств, придуманных нашими Техниками, мы можем перехватить этот поток от любого человека, отфильтровать его в общем объёме передаваемой информации и провести анализ, если будем достаточно близко к цели. Что мы, собственно, и сделали.

– И? – настороженно подгонял я мысли увядающего в своей прыти Техника.

– И ничего, – с глубоким разочарованием ответил Костя.

– То есть? – взволнованно спросил я.

– Т‑то есть совсем ничего! Мы не смогли обнаружить его сигнал, сколько бы ни сканировали пространство вокруг, он никак не взаимодействовал с ядром, кроме кратковременного и мощного всплеска энергии, когда прозвучал взрыв в комнате допросов. Нам показалось это очень странным. Ведь такого не может быть, правда? Если человек существует в Системе, если он подключён к ней, как и все, то он непременно будет транслировать себя через центральное ядро. Но его влияние на приборы и странные способности говорят об обратном, будто его сущность чужеродна и не относится к Системе.

– Разве такое возможно?

– Вот и мы полагали, что нет, пока в мою голову не пришла одна интересная мысль. Ведь Кукольник не может быть тем человеком, за кого себя выдаёт, настоящий Сол погиб давным‑давно. А что если он не один из нас? – Костя сбавил темп речи, выверяя каждое произнесённое им слово.

– В каком смысле «не один из нас»? – Мне стало немного жутко от его слов.

Я вспомнил то странное существо на складе и всё, что творил Сол на моих глазах. Пугающее предчувствие стало наполнять мои мысли.

– С‑самое логичное объяснение, что этот неизвестный, присвоивший себе имя Сола, подключился к Системе не обычным образом, а проник в неё извне. Я попробую объяснить. Самый простой путь прервать сигнал между мозгом и цифровой оболочкой, перехватить его и заменить своим – это вторгнуться извне, физически подменить источник сигнала на пути к ядру Системы. Я понимаю, в это невероятно сложно поверить, но мы действительно считаем, что злоумышленники из банды Кукольника каким‑то образом организовали альтернативное подключение к Системе и вторгаются в неё извне. Ты скажешь, что это звучит слишком безумно, и это действительно так. По нашим оценкам, для этого пришлось бы построить не меньший по мощности комплекс, пусть и скромнее в размерах, но реализовать это технически сложно, не считая, сколько усилий было вложено в программную оболочку. Но то, что я видел, его способность использовать Создание без чипа, похищение тел для других членов банды, те рассказы, что ты поведал нам после встречи с Кукольником, просто не оставляют нам простора для других теорий. Я недавно вспоминал про старую технологию подключения к Системе, одну из первых, с её помощью была создана та иллюзия на складе. В‑возможно, это истинный предводитель Кукловодов, кто стоит за всеми делами и управляет разрушением Системы. Для этих же целей фальшивый Сол воспользовался образом человека, ставшего когда‑то символом страха и уничтожения для целого поколения людей. Всё это натолкнуло меня на одну ужасающую мысль, что мы впервые столкнулись с угрозой не внутри Системы, а исходящей снаружи, из давно забытого мира. Злоумышленники могли как‑то использовать старые наработки поверхностного внедрения в Систему, проникнуть в общую нейронную сеть в обход центрального ядра, но… это же немыслимо! Да и кто мог такое сделать? Те полудикари, оставшиеся доживать свой век на погибающей Земле? Каким образом они смогли получить доступ к Куполу, создать такую сложную систему для подключения, мы так и не смогли понять, но это единственное разумное объяснение.

Костя закончил, выдохнул накопившуюся грусть, отошёл обратно к Вергилию и расстроенно покачал головой. Хранитель взглянул на него со здоровой долей скептицизма, но не решился сказать всё, что думал о такой теории, вместо этого он только недоверчиво и чуть слышно хмыкнул.

Яркие вспышки пронзили моё сознание, я был напуган, потерян, всё больше терял связь с реальностью, снова проваливаясь в беспомощную неизвестность. Я не понимал, что со мной и что происходит вокруг, я перестал воспринимать информацию и чему‑либо удивляться. Мир стал неосязаемым, чужим, непонятным, я словно отпустил вожжи собственной жизни, сдался, потерялся среди бушующих всюду волн лжи и обмана. Мир перевернулся, и я не смог принять его таким. Я ощущал, что начинаю терять сознание, но только внутри себя, а снаружи продолжал стоять и смотреть в бесконечность пустыми глазами. Я сам превратился в неживого созерцателя той реки, что унесёт меня в неизвестность.

– Как же нам уничтожить Кукольника? – спросил уже не я, но своими губами.

– Змее нужно отрезать голову, это единственный способ, – спокойно ответил мне Наставник. – Это второе и последнее, что тебе придётся сделать, это самое важное задание, какое я могу тебе дать. Опасность, исходящую извне, нельзя разрешить изнутри Системы. Чтобы окончательно ликвидировать всякую возможность вторжения, тебе и Кире придётся выйти из Системы и найти этот источник чужеродного подключения. После уничтожения Призраков вы пройдёте через систему выброса, найдёте Кукольника и всех, кто за ним стоит, и уничтожите их.

– Отключиться от Системы? – дрожащим голосом прошептал я.

После потери статуса Стража, после невосполнимого чувства оторванности и потерянности мне предлагают новое испытание – совсем покинуть свою колыбель, превратиться в ничто и взглянуть на изнанку этого мира собственными глазами.

– Тебя должны встретить на той стороне… я надеюсь на это, – неуверенно сказал Наставник.

Вергилий с Костей настороженно и смущённо посмотрели друг на друга, они явно знали больше, чем говорят.

– Я так понимаю, есть что‑то ещё, о чём мне следует знать? – смиренно прохрипел я.

– Скажу честно, Стил, – ответил Наставник, и такое начало никогда не сулило ничего хорошего. – Ситуация намного сложнее и тяжелее, чем я тебе поведал. Обо всём рассказать – жизни не хватит, но кое о чём я всё же хочу предупредить. Незадолго до инцидента с озером святой Марии от наших людей в Куполе пришло сообщение о том, что у них возникли серьёзные проблемы с некоторыми компонентами Системы, они предупредили, что могут начаться различные нарушения в работе, и предостерегли от использования выброса. Вскоре произошёл тот крупный сбой и исчезновение целого озера с прилегающими территориями. Мы не знали, как реагировать и как не допустить паники среди горожан. Связь с Куполом пропала, а механизм выброса перестал работать. Мы пытались скрыть этот инцидент, засекретили его, поскольку такое масштабное потрясение могло разрушить всё, чего мы достигли за это время, но становилось только хуже. Время шло, проблемы продолжали множиться, в Системе начались серьёзные нарушения в работе ядра, а связь так и не удалось восстановить…

– Подождите, но ведь инцидент с озером произошёл более десяти лет назад? – прервал я неловкий монолог Наставника, на миг вырываясь из охватившего меня оцепенения.

– Да, около того.

– Вы хотите сказать, что вот уже десять лет у нас нет никакого контакта с обслуживающим персоналом Купола, нет ротации кадров, не говоря уже про остальное? Но как такое возможно?! Это немыслимо! Почему я только сейчас узнаю об этом?

– Никто не знает об этом, кроме нас и узкого круга уполномоченных Техников, – вмешался Вергилий и угрожающе добавил: – И так должно оставаться впредь. Всеми силами мы удерживаем хрупкое равновесие в обществе, не хватало нам ещё всеобщей паники. Жители должны быть уверены в своей безопасности каждую минуту своей жизни.

– Всё не так плохо, как кажется, – добавил Наставник. – Не стоит забывать, что время внутри Системы идёт гораздо быстрее, чем снаружи. Что для нас десять лет, то в обычном мире уложится в пару лет. По крайней мере, мы всё ещё живы, а Система продолжает функционировать, значит, она до сих пор получает необходимое обслуживание. Мы не знаем, что случилось в Куполе на самом деле, и до последнего надеялись на лучшее, ждали, когда восстановится связь, искали способы связаться с коллегами вне Системы, но всё безуспешно. Мы оказались заперты внутри машины, потерянные и забытые. Потом появились Кукловоды, и с учётом того, что открыли наши Техники, у нас закрались жуткие подозрения, что Отступники захватили контроль над Куполом. Но это всего лишь догадки…

У меня закружилась голова, и я на время прикрыл глаза, чтобы не потерять равновесие. Реальность вновь ускользала из крепкой хватки моего разума, я терял контроль над собой и своими мыслями, я сдавался под напором их голосов.

– Стил?.. – взволнованно позвал меня Наставник.

– Как мы сможем покинуть Систему, если нет связи с Куполом? – спросил я обезличенным голосом.

– Это ещё одна причина, почему мы здесь, – пролепетал Костя и вышел вперёд. – Н‑недавно моему отделу, наконец, удалось установить стабильный канал выброса, но он не протянет долго и не сможет освободить больше двух разумов одновременно. Господин Верховный Страж выбрал именно тебя и Киру для этой миссии.

– Но всё‑таки объясните, почему именно мне выпала такая честь? Я же Отступник, и по моей вине Призраки заполучили оружие! Вы не боитесь выпускать меня наружу, прямо в руки Кукольнику, кем бы он ни был?

Верховный Страж вновь почувствовал себя неловко и почесал в затылке.

– Нет, не боюсь, Стил. Я вижу в тебе истинный свет Творца и убеждён, что его не загубить даже гнусными речами Кукольника. Ты должен встретиться лицом к лицу со своими сомнениями, увидеть всё собственными глазами, узреть истинное лицо нашего врага. Ты либо спасёшь нас, либо уничтожишь, другого пути уже нет. Сол или тот, кто за ним стоит, нуждаются в тебе не меньше, чем мы, они будут лгать, пускать пыль в глаза, пытаться склонить на свою сторону. Но там, за этой чертой, я уже не смогу тебе помочь, ты останешься один на один со своим выбором. Постарайся держать свой разум чистым, не пускай в него ни капли их словесного яда. Я сделал всё возможное, чтобы спасти Систему, спасти нас всех, но станешь ли ты новым Хранителем или новым Солом – выбор останется только за тобой.

– Но при этом там будет Кира, чтобы следить и контролировать? В этом её роль? Она тоже… – Я окинул взглядом всех присутствующих. – Одна из вас?

Наставник даже крякнул от возмущения.

– Нет, она ничего не знала. Она – мой подарок тебе. Я помню, как ты смотрел на неё в школе Стражей, то восхищение в твоих глазах. Эта девушка пробуждала в тебе светлые чувства, и я подумал, что она станет неплохой моральной поддержкой для твоего становления. Кира не знает об этом, но она не очень подходила на роль Палача, и если бы не ты… она обязана этим званием только тебе. Не волнуйся, она всегда была искренним напарником и верным союзником. Только недавно мы попросили её присматривать за тобой после того случая на складе, когда ты чуть не умер от действия «Белого шума». Мы сказали ей, что ты можешь попасть в беду после связи с Кукольником, но без особых подробностей. Так что, мой ответ – нет, она призвана помочь, к тому же кто ещё согласится пойти с тобой на такое рискованное дело.

Мне стало совсем нехорошо. Вслед за падением внутрь своего сознания я почувствовал, как начинает путаться ощущение времени в моей голове, я будто пропадал из реальности на некоторое время, моя личность отключалась и существовала сама по себе. Я слушал объяснения Наставника и вроде понимал их, признавал, но никак не мог вспомнить, о чём он говорил конкретно, какие доводы приводил, и меня это пугало.

– Как мы сможем покинуть Систему? – теряясь в собственных мыслях, спросил я.

– Ты знаешь как, Стил, – улыбнувшись, ответил Наставник, понимая, что всё идёт по его плану. – Изнутри Системы выброс можно инициировать только одним способом. Тебе придётся умереть…

Провал…

* * *

Каждый хоть раз испытывал это чувство, когда вся жизнь кажется сплошным дурным сном, где мы бежим и не можем убежать, барахтаемся в невесомости, не в силах что‑то изменить, где мы хотим, но не можем проснуться. Безмолвными наблюдателями вынуждены день за днём лицезреть со стороны, как проносится вся жизнь перед нашими глазами, как сменяют друг друга безликие тени знакомств, друзей, как тают в сонном тумане наши судьбы. В древности люди верили, что после смерти наши души попадают в загробный мир. Но прежде, чем обрести покой в земле мёртвых, им следовало проплыть по длинной реке Стикс, разделяющей наши миры. Иногда мне кажется, что мы уже с самого рождения появляемся в лодке угрюмого перевозчика и плывём по этой реке до самой смерти. Мы сидим и безучастно смотрим на берег, где проплывает наша жизнь, не в силах что‑либо изменить. Многие из нас живут в подобных снах. Мы отрешаемся от мира, пропадаем в чертогах собственных грёз, выключаемся из самой жизни, пока река бесконтрольных событий несёт их всё дальше и дальше. Лишь иногда мы приходим в себя, чтобы на миг порадоваться жизни, приоткрыть глаза и улыбнуться мимолётному пробуждению, чтобы на следующий день снова уйти в небытие бессмысленного существования. Вспомните, как вы в мыслях покидали этот мир на минуту, час или целый день, словно зарывались куда‑то вглубь себя, терялись там и приходили в чувство спустя какое‑то время, не в силах вспомнить, что случилось несколько мгновений назад. Вы застаёте себя в середине какой‑то работы или пути и пугаетесь тому, что ваша жизнь теперь не принадлежит только вам. Отчасти теперь вы безропотный зритель, кто может только наблюдать, как часть вас существует сама по себе, и тогда вы снова уходите в сон, чтобы однажды больше не проснуться. Это случилось и со мной. Я потерялся в противоречивости мыслей, попал в бесконечный сон наяву и не смог найти выход из лабиринта собственного разума. Я помню, как новоявленные заговорщики в кабинете Верховного Стража ещё долго о чём‑то говорили, рассказывали детали предстоящей операции, делились планами и своими соображениями, но меня больше не было с ними. Я наблюдал, как движутся рядом со мной фигуры людей, как пытаются мне что‑то объяснить, но я уже был не здесь, не понимал и не воспринимал их. Они давали указания, укладывали в мой мозг нужные для них мысли, а я был не в силах больше сопротивляться и задавать вопросы, я сдался под напором сегодняшнего утра. В какой‑то момент мне даже показалось, что тот огонь, который искал Наставник, потух внутри меня и больше никогда не разгорится.

Я окончательно потерял связь с реальностью, и все события, происходившие после встречи с Наставником, разбились на множество временных осколков, превратилась в мозаику, которую мне не удавалось собрать. Всё смешалось в моей голове: события, мгновения, слова; все они отдельными вспышками появлялись перед моими глазами, будто я вырывался из пленившего меня сна, а затем снова терял контроль над собой. Даже само время превратилось в бессвязную кашу из вереницы дальнейших событий.

Я не помню, чем закончилось наше собрание и как мы покидали кабинет на самой вершине башни, помню лишь, как после него Вергилий обратился ко всем причастным Стражам, собравшимся в холле первого этажа, ко всем, кто записался на этот отчаянный и последний шаг. Его голос прорезался сквозь плотный от напряжения воздух, нависший над всеми обитателями башни, он звучал из каждой Консоли и так глубоко вгрызался в мой замутнённый разум, что я слышал его снова и снова. Едкие слова Хранителя не отпускали меня и вторили даже тогда, когда все прочие голоса стихли.

Наблюдатели, Ищейки, Палачи, все те, кого объединил в час опасности наш общий долг, я Хранитель Вергилий, я тот, кто вёл вас через все последние тяжёлые недели. Я не умею произносить громких речей, но обращаюсь ко всем вам. Независимо от наших обязанностей или количества полос на запястьях, мы все Стражи и были призваны для общего дела, чтобы вершить судьбы человечества, вести его сквозь юдоль скорби, быть островками надежды в бушующем море и отдать свои жизни в служении человечеству и его будущему.

Двери лифта открылись на двадцать четвёртом этаже. Я не живу, не мыслю, я безвольной тенью скользнул к двери, ведущей в комнату для допросов. «Харон» был здесь, он охранял вход в царство смерти. Рон и Харви непреодолимой стеной преградили коридор, ведущий в комнату, где содержался Макс. Они скалились, как голодные псы, повстречавшие заблудшую добычу, они оттеснили меня от двери, не позволив войти, и велели убираться прочь. Я прорвался в соседнюю комнату для наблюдений, я должен был взглянуть в глаза бывшего друга хотя бы в последний раз, хотел увидеть в них то, что он скрывал от меня всё это время. Правду…

Правда в том, что наше время пришло! Мы долго готовились к этому моменту, долго учились и тренировались, мы несли эту тяжёлую ношу ради единственной возможности, последнего боя, который нам предстоит. Всего один шаг отделяет нас от желаемой цели.

Всего один шаг – и прозрачная стена отделяет меня от Макса, от последней возможности задать единственный вопрос: «Зачем?». Куда подевался бывший весельчак и балагур, куда пропал его залихватский нрав? Боже, что они с ним сделали? Макс сидел за столом в комнате для допросов, прикованный к нему наручниками, а его лицо превратилось кровавое месиво. Красного цвета волосы облепили его голову, сливаясь с запёкшейся кровью, залившей всё лицо, одежду и поверхность стола. Внутри он давно умер и смотрел безразличным заплывшим взглядом в одну точку и не издавал ни единого звука. Безмолвный памятник его безрассудству. Я положил ладони на прозрачную стену, прислонился к ней лбом и прошептал его имя.

Скажите мне, что мы увидим, если выглянем в окно, какую Систему там встретим? Такой ли её желали видеть наши предки, такой ли мы поклялись её сделать? Нет! Система умирает, ломается под тяжестью всех пороков, захлестнувших наш город. Она истекает кровью на наших глазах, она беспомощна и беззащитна, а мы игнорируем это, делаем вид, что творящийся за стеклом беспредел является нормой жизни, притворяемся и врём сами себе. Но мы не виноваты в том, что происходит. Отступники сделали её такой, превратили Систему в своё тёмное отражение.

Я вижу своё отражение, свой потерянный взгляд в глубине прозрачной стены и ненавижу всё, что меня окружает, ненавижу самого себя. Макс не знал, что я стою за стеной, выдыхаю горячий воздух на разделяющую нас границу и смотрю на него, на истекающего кровью и погибающего в безвестности взломщика, мечтавшего творить и созидать. Дал ли кто‑нибудь ему шанс пойти правильной дорогой, даровал ли кто‑нибудь другой путь вместо того, что он выбрал сам? Вопросы без ответов, и не потому, что их нет, а потому, что они в них не нуждаются. Макс не видел меня за стеной, но будто почувствовал моё присутствие. Он поднял голову, повернулся ко мне с кровавыми слезами на глазах, посмотрел в мою сторону сквозь узкие щели на заплывшем и опухшем от избиения лице. Я видел, с каким трудом шевелятся его губы, повторяя одно и то же слово, но я прочитал его: «Прости».

Меня часто спрашивали, достойны ли они прощения после всего, что сотворили с Системой и нашим домом? После всех их деяний, грабежей, убийств и насилия, достойны ли они хоть чуточку нашего сочувствия и милосердия? Нет! Как не достоин сожаления дикий зверь, что рвёт на части наших детей, лишая их будущего и преграждая путь к желанной цели. Нет, говорю я вам, эти люди не достойны прощения, не достойны уважения и жалости. Мы были слишком добры и малодушны в своей борьбе, но пришла пора положить этому конец!

В комнату ворвались Харви и Рон, слишком долго простоявшие в нерешительности, не зная, что делать со мной. Они схватили меня под руки и с грязной руганью выставили за дверь. Прости, Макс, я тоже виноват перед тобой, но я никогда не смогу простить предательства.

Теперь вы здесь. Вы услышали наш призыв, народный клич встать на защиту Системы. Вы пришли сегодня с утра в этот зал с готовностью выполнить самую важную миссию во всей вашей жизни. То, ради чего мы были рождены, ради чего боролись, мечтали и верили. Сегодня именно тот день – день нашего триумфа!

Длинная колонна машин отъезжает от башни Стражей и направляется на шоссе, ведущее в спальную часть города. Огромная тёмная змея поглотила все дороги, она вытянулась на несколько сотен метров и медленно ползла по улицам, изгибалась, шипела и клацала хищной пастью. Она чуяла свою добычу и неумолимо продвигалась к ней. Во главе колонны следовали легковые автомобили Стражей, где находились все передовые наступающие силы: отряды Палачей и сам Вергилий. Остальные Хранители отказались покидать свой пост, даже по приказу Верховного Стража, они считали своим главным долгом охранять своё божество. Позади нас ехали остальные автомобили Ищеек и фургоны Техников, куда погрузили отряды Наблюдателей. Простые необученные мальчишки, впервые в жизни взявшие в руки оружие. Кто‑то держал его с гордо поднятой головой и, выпятив вперёд грудь, крутил оружие в руках, как главное сокровище в своей жизни, и с самодовольным восхищением запрыгивал в фургоны. А кто‑то стоял в растерянности и непонимании, со страхом взирая на холодную сталь в своих трясущихся руках. Сколько из них успели передумать в то утро, когда до них дошло полное понимание того, в чём им предстоит участвовать? Сколько из них мечтали отказаться, но уже не могли из‑за самого большого страха для этих мальчишек – возможности потерять свою мечту.

И я говорю вам спасибо! Вся Система вторит благодарности за такое проявление непомерной смелости и храбрости, за ваше мужество откликнуться на зов и взять в руки оружие, чтобы в последней битве отстоять наш общий дом. Каждый из вас – настоящий Страж Системы, даже больше, чем я, чем все Палачи. Вы основа нашего мира, наше будущее, и в этой неравной схватке вы докажете свою волю и решимость идти до конца. Я знаю, что многие из вас – простые Наблюдатели и никогда не держали в руках оружие, но не бойтесь, с вами проведут детальный инструктаж перед боем. Вас научат стрелять и покажут, как постоять за себя перед лицом нашего общего врага. Всем присутствующим выдадут оружие, чего лишены Отступники. Их много, но они разрознены и почти безоружны, обычные изгои Системы.

Тёмный и дремучий лес лежал по ту сторону грязного и пожухлого поля, он утопал в тумане и звал меня. Эти голоса я слышал даже здесь и сейчас, они умоляли вернуться в их объятия, не покидать их, не оставлять в одиночестве. Их много, но они все одиноки, не видят и не слышат друг друга, тянут свои руки навстречу теплу в безуспешной попытке схватить своё прошлое. Изгои Системы, брошенные и покинутые, заблудившиеся в потоке бессвязной информации, превратившейся в густой туман. Я ехал в легковой машине Стражей почти в самом начале колонны, а за рулём сидел молодой и задорный парень, Ищейка, которую я никогда не видел раньше. Он улыбался мне, пытался заговорить, что‑то рассказать о своей жизни, но я понимал, что это всего лишь попытка унять, тревожащий его, страх. Он рассказывал о своей службе, делился планами, говорил, что через год собирается вернуться в школу Стражей и ещё раз попытается стать Палачом. Он восхищался мной и моей работой, говорил, что это самое ценное и чудесное, чего можно добиться в жизни, – отключать Отступников. Парень грозно сжимал свой хилый кулачок, улыбался и махал им в воздухе, грозился наказать всех Отступников и покарать нарушителей Основного Закона. Для него это оставалось игрой, какой‑то дурной и нелепой шуткой. Мечтать об убийствах ради убийств, не видеть конечной цели – именно об этом говорили Наставник, Шолохов и все остальные. Дети, оторванные от самой жизни, от её течения, увядающие в лабиринте собственных душ. Они топчутся на месте и не видят выхода для своих страстей. Похоже, они давно потеряли дарованную мечту, уронили её в грязь и растоптали. Но после этого забыли оторвать свои взгляды от земли и теперь следуют куда‑то беспечно и при этом видят только тени своих жизней. Отключения не приносили мне счастья или облегчения, скорее это была непосильная ноша, тяжкий груз моей ответственности, который я взялся нести через всю свою жизнь. Я знал, что так нужно, что только так мы приближаем будущее, где больше не будет нужды в убийствах и насилии, я видел перед собой не трупы, а далёкий горизонт, свою истинную цель. Моя работа лишь средство для её достижения, но, кажется, мы упустили момент, когда произошло объединение и средство стало самоцелью.

На заднем сидении автомобиля прямо позади меня разместился угрюмый Вергилий. После своей помпезной речи он не произнёс больше ни единого слова, он молча сидел и смотрел в окно на тот сизый туман, где я однажды потерял частичку себя, но обрёл нечто большее. Рядом с Хранителем сидела ещё одна молодая девушка‑Ищейка, кого я пару раз встречал в башне Стражей, но даже она отвернулась от своего кумира и уткнулась в окно, размышляя о предстоящем кошмаре. Только водитель продолжал заполнять эту тишину своими рассказами о трудностях службы в рядах Ищеек и о своей нелёгкой жизни. А я думал о том, что при всех заверениях Наставника о моей важной роли Вергилий продолжал держать меня под своим присмотром и не отпускал поводок. Он быстро затолкал меня в свою машину и не позволил встретиться с Кирой перед началом операции.

Не стоит бояться Призраков, это всего лишь Отступники, отбросы общества, не пожелавшие следовать Основному закону Системы. Они отреклись от нашего будущего, от всего общества. Они грабили и убивали, ломали чужие жизни и после этого трусливо бежали от правосудия, поджав хвосты. Каждый из них удалил чип из запястья и стал никем, безликой тенью падшего человека. Теперь их жизни не стоят ничего, глупые бесплотные духи грехов человеческих, даже Система отвергает само существование Призраков, распыляя в прах, стоит привести их к наказанию. Так боимся ли мы крыс, прячущихся в своих норах и нападающих исподтишка? Боимся ли мы стайки обезумевших животных? Нет! Мы – Стражи, вершители правосудия, карающая длань человечества, и мы задушим эту змею, пригревшуюся на теле нашей снисходительности. Теперь им не укрыться от нас, мы знаем, где прячутся эти крысы, где их главное логово. Они затаились в самой глуши, в самом отдалённом месте спальной части Системы. Это полузабытый район города, где давно никто не живёт, кроме таких же опустившихся людей, различные нищие и деградировавшие члены общества, которые не хотят работать на наше общее благо и рано или поздно станут на путь Отступничества. Но мы не звери! Не‑е‑ет! Мы не уподобимся этой скверне. Даже такие жалкие люди имеют право вернуться на истинный путь, встать в один ряд с нами и строить общее будущее. Поэтому мы заранее эвакуировали всех, кто оставил в своём сердце хоть каплю искупительного огня, из той части города. Теперь там остались только Призраки и их пособники, возжелавшие примкнуть к походу против Системы. Так идите же и свершите правосудие, отключайте каждого Отступника на своём пути, всякого, кто не принадлежит к Стражам, ибо людей там больше нет, только скверна.

Длинная колонна автомобилей грозной гадюкой вползает в спальную часть города, она шипит, извивается по узким дорогам и источает потоки ненависти. Людей на улицах нет, все попрятались по домам, они догадываются о грядущем и прячутся от того, что придёт вслед за этим змеем. По пустым тротуарам гуляет холодный ветер и барабанит надоедливый дождь, довершая общую картину серости и уныния. Эти люди покинуты, брошены здесь умирать, они боятся этого змея, будто тёмного войска из далёкой страны, они не привыкли к подобным визитам и уже давно живут в оковах собственной печальной участи. А мы всё дальше уезжаем от центральной части города, всё глубже погружаемся в ту жизнь, о которой не принято вспоминать в высоких кабинетах. Она скрыта под напыщенной маской из богатых домов у края шоссе, как стража, ограждающая иную жизнь и людей, кого мало заботит, что происходит по ту сторону Системы.

Я знаю, что вы боитесь, и не виню вас в этом. Война никогда не бывает честной и благородной, на ней всегда погибают люди и ломаются чьи‑то судьбы. Но мы идём не воевать, а истреблять наших врагов. Мы единственная грозная сила в Системе, и кучка трусливого отребья не может тягаться силами с могучими Стражами. Отступники загнаны в угол, они жалки и слабы, вы легко с ними справитесь даже голыми руками. Главная опасность может исходить от Кукловодов, они единственные, кто обладает оружием и могут оказать сопротивление. Но не стоит бояться, для этих целей у нас припасено самое мощное и грозное оружие, наши бравые войны – пять грозных Палачей, и каждый из них стоит десятка или даже сотни лучших бойцов Кукловодов. Я скажу больше и без лишней скромности: у вас есть я, Вергилий, Хранитель Системы, с такой силой вас ничего не должно страшить. Вы спросите: «А зачем тогда нам нужны простые Стражи и люди из числа Наблюдателей?» Ответ прост: нам нужны ваши храбрость и решимость, мы должны продемонстрировать силу не только нашим врагам, но и всем жителям Системы, показать всему миру нашу непоколебимую волю, наше единение перед лицом глобальной угрозы. Мы должны не просто пронзить их ряды, а смять Отступников раз и навсегда единой и могучей силой, сжатой в кулак. Мы – Стражи! Вы! Я! Каждый из нас! И все мы готовы идти до конца во имя нашего будущего. Вы карающий меч, что пронзит тело врага, а на его острие будем находиться мы как самые опытные воины.

Вергилий отвлёк меня от раздумий, тронул сзади за плечо и протянул эфес моего меча вместе с боевым пистолетом Палача.

– Мы подъезжаем. Вот твоё оружие и запасные патроны, – безэмоционально произнёс он и протянул следом несколько магазинов к пистолету. – Нужно будет ещё – обращайся.

– Ух ты! – радостно воскликнул наш молодой водитель, увидев мои подарки. – Меч Хранителя! Я столько о нём слышал и вот впервые увидел, это так здорово! Когда‑нибудь и у меня будет такой. Вот увидите, господин Палач!

– Не отвлекайся от дороги, – приказал ему Вергилий.

Я смотрел на оружие в своих руках, на эфес меча, и сквозь провалы памяти стали просачиваться фрагменты последнего разговора с Наставником, прямо перед тем, как я потерял себя. Те самые мгновения, потерянные среди пучины собственного безвременья, события, которые я знал, но не помнил, которые случились, но не в моей реальности. Частицы сегодняшнего утра всплывали на поверхность памяти, пока я смотрел на своё оружие. В отрывках воспоминаний я увидел Наставника и снова услышал его голос.

– Вергилий вернёт тебе твой пистолет и холодное оружие, но ты должен понимать, что статус Палача мы вернуть пока не можем. Это не так просто, Стил, и на это нужно время, которого у нас, увы, нет, – сказал Наставник из бликов на осколках воспоминаний и затем обратился к Хранителю: – Вергилий, отдай Стилу его оружие, оно ему пригодится при атаке на Призраков.

– Верну на месте проведения операции, – сухо ответил Вергилий и недоверчиво посмотрел в мою сторону.

– Мне нужен мой меч, – потребовал я.

– Хорошо, я попрошу, чтобы его…

– Нет, ты не понял, – возразил я, перебивая Вергилия. – Я хочу мой меч!

Я указал взглядом на эфес меча, висевшего на поясе Хранителя, от чего Вергилий неожиданно побледнел и боязливо посмотрел на Верховного Стража. На это старик лишь расплылся в довольной ухмылке.

– Всё нормально, Вергилий, – улыбаясь, ответил Наставник. – Я знаю о твоём подарке. Можешь отдать меч, теперь он принадлежит Стилу, а тебе выдадим другой.

Хранитель растерянно посмотрел в мою сторону и положил ладонь на рукоять меча, а моя память снова расплылась, отпуская видения прошлого и возвращая меня в пассажирское кресло машины Стражей, медленно ползущей во главе колонны. В голове продолжало звучать набатом напыщенное выступление Вергилия перед собравшимися Стражами на первом этаже башни.

Друзья, запомните этот день, ибо он станет доказательством нашего величия, истинности нашего пути и поворотным моментом во всей истории. Сегодня каждый из вас войдёт в легенду, каждый станет героем в глазах будущих поколений, вас будут встречать как новых Творцов грядущего мира. Вперёд, Стражи, берите своё оружие, садитесь в машины и покажите, на что способны!

Мы выехали на финишную прямую долгого пути. Перед нами протянулась длинная и узкая улочка на самых задворках города, похороненная так глубоко в недрах спальной части, что о ней уже никто не вспоминал. Весь мир забыл о людях, живущих тут, о невольных призраках, отвергнутых обществом. Казалось, здесь даже дождь бил сильнее, он стремился разогнать всю тишину проклятого места, смыть всю пыль и серость дорог. Прямая забытая улица, как дорога в ад, утопающая в собственной грязи и сырости. По обеим сторонам нас прижимал плотный ряд грязно‑коричневых заброшенных зданий из гниющего бетона, заколоченные окна и груды мусора у покинутых стен. В некоторых из них ещё жили люди, о ком впервые вспомнили в это утро. К ним пришли Стражи и увели с места проведения будущей операции. Возможно, это первый раз, когда они лично встретили тех, кто поклялся их защищать и привести за руку к светлому будущему. Они жили и верили, ждали какого‑то чуда, но умирали день за днём в холодных стенах крохотных квартир. Сколько времени ещё пройдёт прежде, чем нужда вынудит этих людей бросить всякую надежду и встать на путь отступничества, превратиться в настоящих Призраков, стать теми, кем мы сами их невольно сделали? Но улица молчала, она не давала ответов, а только шипела нам навстречу всё новыми и новыми потоками дождя. Они смывали наш стыд, заглушали внутренний голос и отвлекали от представшего перед нами кошмара. Улица своими грязными клешнями сковала нашу колонну с обеих сторон. Дома стояли настолько плотно, что, казалось, сейчас обхватят нас и поглотят на месте. Ни развернуться, ни сдать назад, дорога в один конец, в разгорающееся жерло войны. В конце улицы показалось большое, но невысокое четырёхэтажное здание, всё из того же коричневатого бетона. В него упиралась дорога, предвещавшая конец пути, тупик, куда мы сами себя загнали. Не сбежать, не спрятаться. Дом горделиво возвышался, как король в конце рядов из грязной свиты, он ждал нас, протянул свои жадные руки, грозясь сомкнуть объятия. Именно он был нашей целью, на него указал Макс на допросе. Но что‑то меня угнетало в этом месте, заставляло сердце биться сильнее и порождало в голове всё более тревожные мысли. Безлюдное, странное место… тишина и дождь… логово Призраков прямо перед нами в сотнях метрах впереди. Память без моего желания начала порождать всё больше всполохов недавних воспоминаний, обрезки слов, не дававших мне покоя.

В моей голове всплыл голос Наставника.

– Призраки уже успели воспользоваться ключами, мы зафиксировали множество обращений к Созданию.

– Взломщик оказался намного слабее, чем мы ожидали… он легко сдал своих приятелей. – Голос Вергилия звучал ещё громче. – Теперь мы знаем, где находится укрытие Призраков.

– Прости… – Громогласный шёпот Макса за прозрачной стеной.

«Уже успели…», «легко сдал…», «мы знаем, где…», «прости…» – слова, образы, воспоминания врезались в моё сознание. Я с ужасом смотрел на приближающееся здание в конце улицы и не мог выйти из оцепенения. Время вокруг меня почти остановилось. Я слышал, как отдельные капли разбиваются о лобовое стекло, слышал каждый свой вздох и удар сердца.

Даже если нам придётся пройти долиною смертной тени, не убоимся зла!

Долиною смертной тени… Стражи, защитники, воины – так они себя величают, а на деле всего лишь дети, заигравшиеся в войну. Глупые, недальновидные и потерянные, они не умеют думать наперёд, строить планы и тактику. Простые, прямые и открытые, они как наивные подростки готовы идти вперёд, никуда не сворачивая, прошибать все стены головой и класть тысячи жизней на алтарь того, чего сами не понимают. Они теряются от любой незнакомой ситуации и неспособны видеть дальше своего носа. Наставник говорил о тайной войне умов, а на деле мы всего лишь глупые куклы в руках кукловода. Мы сами загнали себя в этот капкан, из которого уже не будет выхода, и он обязан был захлопнуться.

Я будто во сне повернулся к нашему водителю, встретил его улыбку в последний раз, затем посмотрел на всех остальных и не смог вымолвить ни слова. Уже поздно, уже ничего не изменить… они всё равно не поймут. А потом пришло оно – воздаяние.

Яркая вспышка и громкий хлопок с яростным рёвом вырвались из тёмного проёма окна от здания в конце этой улицы. Затем ещё один и ещё. Гул нарастал, хлопки слились в один протяжный стрёкот крупнокалиберного пулемёта. Дикое пламя вырывалось нам навстречу, выплёвывая длинной очередью множество свинцовых снарядов, которые с огромной скоростью, словно железной плетью, ударили по всей колонне. Они вспахивали асфальт перед нами, пробивали насквозь тонкое железо автомобилей, поднимая в воздух искры и лязг разрываемого кузова. Крики людей наполнили воздух в этот мрачный день, они оглушили меня, окружили со всех сторон, сливались с непрекращающимся грохотом от пулемёта и столкновений машин в колонне. Очередь прошлась по автомобилю перед нами, разрывая его железную плоть, как бумагу, затем достигла нашей машины. Пули с яростным звоном пробили капот в нескольких местах, а затем свинцовая коса ударила по лобовому стеклу. Тяжёлые снаряды быстрым и хлёстким взмахом расчертили огненную линию, пробивая всю левую часть кузова, они вонзились в нашего молодого водителя, буквально взрывая его тело изнутри, они размолотили его грудную клетку и прошли насквозь. Его хлипкое тело сотрясало от мощных ударов, но пулям всё было мало. Им недостаточно крови и боли, огромная пробивная сила несла их вперёд, и с такой же жадностью пули вонзились в пассажира позади него. Кровь от раздираемых тел брызнула во все стороны, и в этот же момент машина перед нами резко затормозила, но наш водитель уже не мог среагировать на это. Он безжизненно упал на руль, возвещая о себе лишь траурным сигналом автомобильного гудка, и под этот печальный аккомпанемент мы на полном ходу врезались в препятствие перед нами. От сильного удара меня швырнуло на приборную панель, куда я с размахом приземлился своим лбом и на какое‑то время потерял сознание.

Бывают минуты, когда жизнь оказывается больнее и страшнее любого кошмара, который вы только можете себе вообразить, когда само пробуждение приносит намного больше страданий. Иногда больше не хочется просыпаться. Сегодня именно такой день. Мне повезло, что наша колонна двигалась не слишком быстро, а завернув в этот чёртов переулок, и вовсе сбавила ход. Если бы мы двигались чуть быстрее, то последствия моего пренебрежения безопасностью могли быть намного серьёзнее. Но стоит ли вообще говорить о безопасности, когда рядом со мной лежит растерзанный труп молодого паренька, однажды мечтавшего оказаться на моём месте? Многие сейчас отдали бы всё, чтобы быть на моём месте, а не на его. Но люди продолжали погибать вокруг, создавая мой личный ад, где я должен наблюдать, как постоянно рушатся чужие жизни и судьбы, а кара услужливо обходит меня стороной.

Я быстро пришёл в сознание и почувствовал острую, но терпимую боль на месте удара лбом. В ушах стоял громкий свист, который с каждой секундой менял тональность, становился всё ниже и грубее, шум в ушах перерастал в монотонный звук автомобильного гудка, слившийся в единую симфонию со стрёкотом пулемёта и криками людей. Я оторвался от приборной панели, держась рукой за ушибленное место, и сквозь расплывающийся от боли взгляд посмотрел на нашего бывшего водителя. Осколки лобового стекла, кровь по всему салону и неподвижное растерзанное тело незнакомого мне Ищейки на руле. Его голова оказалась повёрнута в мою сторону, а в открытых глазах застыл ужас. В последний миг своей жизни парень успел увидеть вспышку, почувствовать последний вздох и всё понять, но в такие моменты уже ничего нельзя поделать. Порой жизнь слишком жестоко ставит перед человеком мгновения неминуемого будущего, чтобы успеть насладиться отголоском внутреннего ужаса, что только успеет вспыхнуть в его взгляде прежде, чем тьма окончательно завладеет им. Ищейка смотрел куда‑то вдаль, в своё тёмное будущее, пока по рулю стекали остатки его горячей крови. Вдруг дверь рядом со мной резко открылась, и кто‑то с очень сильной хваткой в один рывок вытащил меня с пассажирского сидения и выволок из машины за шиворот, прямиком на землю.

– Стил, ты жив? – крикнул на меня Вергилий.

Я лежал на сыром асфальте и смотрел сквозь его лицо в мрачное и дождливое небо, омывающее меня холодными слезами. Знает ли оно о том, что происходит под его настилом? Внезапный удар ладонью по лицу привёл меня в чувство, я будто пробудился ото сна, очнулся от настигшего меня в это утро затмения.

– Приди в себя, чёрт возьми! – завопил Вергилий как можно громче, перекрикивая грохот от адской машины в конце улицы. – Ты можешь бежать?

Я утвердительно покивал.

– Тогда пошли быстрее, нужно уйти с открытого пространства! – Хранитель схватил меня за шиворот, потянул наверх, но потом снова с силой усадил на землю, управляя, как бесполезной куклой. – Стой, подожди!

Вергилий пригнулся к земле, и в этот момент новый удар огненной плети пришёлся на наш автомобиль, снова вспарывая его железную тушу. В этот раз внутри салона не осталось безопасного места, куда не добрались бы жестокие свинцовые иглы. С каждым новым ударом они продолжали превращать все машины в колонне в решето. Если бы я остался на своём месте, то меня настигла бы судьба нашего водителя и ещё одной молчаливой девушки, сидевшей на заднем сидении. Сколько ещё обречённых осталось в автомобилях, за кем не пришёл свой Хранитель?

– Всё! Пошли! – скомандовал Вергилий и одним рывком поднял меня с земли.

Мы обогнули раскуроченный автомобиль сзади и ринулись на левую сторону улицы, пока внимание пулемётчика привлекла кричащая толпа в конце колонны.

– Скорее, туда, в проём! – продолжал командовать Вергилий, указывая одной рукой вперёд, а другой продолжая тянуть меня за шкирку.

Узкий проход между домами казался нам тогда единственным спасительным островком во всём творящемся океане безумия. Отчаянным рывком мы запрыгнули в него всего за миг до того, как за нашими спинами вновь ударила очередь из пулемёта. Она рвала и метала, билась об угол дома, где мы спрятались, злилась от того, что упустила такую лакомую цель. Наше убежище оказалось всего несколько метров в ширину, невероятно грязное, с огромной кучей мусора и с ужасным запахом омертвелой сырости. Но самое плохое, что этот закоулок упирался в глухую стену другого дома и отсюда невозможно было сбежать. Спасительный остров внезапно обзавёлся каменными стенами с трёх сторон, превращаясь в клетку, которая грозилась стать для нас могилой. Единственный выход – только обратно через улицу, где нас поджидали акулы со свинцовыми зубами, маленькие гадёныши, жаждущие всё новой и новой плоти и стерегущие всю дорогу.

Вергилий перевёл дух и осмотрелся. Вместе с нами здесь уже находилось несколько испуганных и покрытых брызгами крови Стражей. Совсем юный Наблюдатель с невинным и пронзительно кричащим взглядом стоял неподалёку и почти не моргал, уставившись в одну точку на стене. В дрожащих руках он держал выданный ему пистолет, вцепился в него изо всех сил и теперь считал его единственным верным другом и шансом на спасение. Как много страха и непонимания отражалось в его глазах, как много мыслей кусало его со всех сторон, заставляя отдельные мускулы нервно подёргиваться. Уже не осталось того бравурного утреннего настроения, желания поиграть в войну с негодяями, доказать себе, что как Страж он способен на многое. Пропали улыбка с лица, уверенность в себе и в своём будущем, исчезли остатки последней человечности под натиском всеобъемлющего ужаса. Глупые наивные мальчишки, что рвутся на поле боя и видят в войне исключительно романтику больших приключений, ярких побед и всевозможных наград. Как же быстро они теряют геройское наваждение, оказавшись по пояс в крови, под градом вражеского огня, когда вокруг погибают твои бывшие друзья. А ведь когда‑то они были такими же, как он, – молодыми, спесивыми, точно так же грезили победами и были уверены в своих силах, но так бесславно сгинули под первыми ударами судьбы. На глазах у этого паренька погибли его коллеги и друзья, с кем он радостно делил свою жизнь, шутил, веселился и с кем так восторженно записался в добровольцы на эту безумную авантюру. Теперь исчезли последние улыбки, они растаяли в гримасах боли на истерзанных трупах его друзей, по которым он бежал сюда, в сырую и грязную подворотню, в поисках спасения.

Неподалёку от него стоял более взрослый мужчина примерно моего возраста и с таким же вниманием и сочувствием смотрел на этого паренька, думая о чём‑то своём. Я встречал его пару раз в отделе Ищеек, когда работал вместе с Дмитрием, вскоре погибшим от «Белого шума». Также по непонятным причинам здесь оказался один из Техников, что должны были ехать позади всей колонны. Щуплый молодой парень в почерневшем от грязи халате под накинутым поверх дождевике действительно выглядел белой вороной посреди всего этого хаоса. Он подошёл к Вергилию и испуганно осмотрел нас, заботливо прижимая к груди маленький чемоданчик с различными инструментами.

– Проклятье! – бесконечно повторял Вергилий, рассерженно наворачивая круги вокруг одной точки, затем осмотрел всех присутствующих и задал вопрос куда‑то в пустоту. – Что вообще происходит?!

Потом он открыл Консоль и задействовал голосовую связь.

– «Харон», доложитесь! – скомандовал Хранитель.

– «Харон» на связи, – отозвался голос Рона. – Мы целы, укрылись на какой‑то… помойке за домом чуть ниже по улице. Многих потеряли, пока пытались выбраться из‑под груды машин и добежать до домов. Господин Хранитель, мы… в ловушке, не знаю, как отсюда выбраться. Этот чёртов пулемётчик следит за каждым нашим шагом. Стоит только высунуться из‑за укрытия, как он открывает шквальный огонь. Мы не можем отсюда уйти и не можем подобраться к огневой точке, мы даже не можем примкнуть к вам. Это какое‑то сумасшествие, как они…

– «Харон», что с остальными Палачами?

– Кира с нами, с ней всё в порядке, небольшие ссадины от удара, но ничего серьёзного. С нами несколько Техников, они помогут всем раненым. А вот про Зета ничего неизвестно, мы не видели его с начала атаки. Он ехал в другом автомобиле позади нас.

– Хорошо, пока оставайтесь на месте и не высовывайтесь.

– Но что нам делать, господин Хранитель?

– Я же сказал, оставайтесь на месте, я что‑нибудь придумаю!

Вергилий отключил связь и в растерянности вцепился в свои локоны. В тот момент я впервые увидел ужас в его глазах, и это было пугающе странно. Хранители всегда служили символом бесстрашия, на кого равнялись, о ком вспоминали в минуты слабости, и это возлагало на них большую ответственность. Когда миллионы глаз с восхищением и надеждой смотрят на почитаемые иконы, это создаёт величественный образ покровителя, красивый миф, которому приходится следовать, чтобы не разбить иллюзию и веру людей во всемогущество Стражей. От того ещё больней видеть растерянность Вергилия, его метущийся взгляд. Он всё время пытался сохранять хладнокровие, но даже у всемогущих Хранителей есть свой предел, ведь они такие же люди.

– Зет, доклад! – снова обратился в Консоль Вергилий, но ответа не последовало. – Зет, чёрт тебя побери, ответь!

– Да жив я, жив, успокойся, – послышался спокойный бас Зета из Консоли. – Я на другой стороне улицы между домами. Меня немного задело, но ничего страшного, жить буду. Докладывать нечего, мы все уже трупы. Не сейчас, так чуть позже, это уже неважно, Стражей больше нет. Отбой…

Стражей больше нет… Я собрал вместе ещё разрозненные мысли и подошёл к выходу из подворотни, чтобы взглянуть на улицу, на то место, где сегодня разбились все мечты. Передо мной предстал весь ужас разверзнувшегося поля боя или скорее бессмысленной бойни. Некогда грозная железная змея, что так гордо ползла через весь город и сияла своим превосходством, представляла теперь лишь слабую тень своего былого величия. Машины разбиты, раскурочены огнём из пулемёта, вся колонна остановилась, образовав одну огромную кучу, железную ловушку, где теперь заперты десятки Наблюдателей. Их личная сверкающая могила, где похоронено их же собственное самомнение. Машины Стражей были превращены просто в груду дырявого железа. Крупнокалиберные снаряды неизвестного мне оружия не останавливались ни перед чем, стекло, железо, плоть – всё для них оказалось незначительной помехой на пути. Они неслись как разящий рок, пронзая чужие жизни и несбывшиеся мечты. Я никогда не боялся крови и видел её достаточно, чтобы она стала для меня обыденностью, неприятным, но привычным спутником жизни, но здесь её было слишком много. Кровь заполняла всё вокруг: брызги на корпусах машин, стёклах внутри салонов, на асфальте и стенах домов. Убойная сила снарядов оказалась настолько велика, что они не просто пробивали людей, но будто разрывали их изнутри. Дорога оказалась усыпана десятками растерзанных тел юных Наблюдателей, совсем ещё мальчишек, что подались на эту операцию, гонимые лишь своими мечтами и желанием светлого будущего. Чем они заслужили такую судьбу? Тела в машинах и около них, на дороге, тротуарах, множество пустых, непонимающих взглядов и потерянных судеб. Слишком поздно они поняли, куда приводят мечты. Многие в панике бежали по улице, метались между домами, безуспешно пытались открыть заколоченные двери заброшенных домов, прятались за разбитыми машинами, но всё было тщетно. Огонь из мощного орудия пробивал любую преграду насквозь и настигал жертву, где бы она ни находилась. Огневая точка занимала очень выгодное положение на уровне третьего этажа, где вся наша процессия была как на ладони. Крики, стоны, мольбы о пощаде не переставали звучать до сих пор. Некоторые Стражи были ещё живы, они лежали на дороге, выплёвывая собственные внутренности, смотрели на нас, искали помощи и избавления. Болезненные слёзы непонимания стекали из их глаз, пока очередной залп пулемётного огня не настигал их позиции и не прекращал их мучения. Какая злая ирония! После всех громких и вычурных слов, после долгих речей и призывов Вергилия грозные и великие Стражи попались в совершенно глупую ловушку. Последний предсмертный подарок от Макса для всех Стражей, кого он всегда ненавидел. Даже умирая, он послал нас на смерть. Наша служба за несколько оглушительных и страшных минут понесла такие тяжёлые потери, от которых может больше не оправиться. Уничтожены, разбиты, деморализованы и загнаны как крысы по щелям всего одной пулемётной точкой, но установленной в нужное время и в нужном месте. Вскоре дождь, как всегда, смоет все грехи, все слёзы с лиц погибших в это утро людей, всю кровь и обиды, но сейчас растерзанные тела Стражей омываются потоками ливня, наполняя улицу целой рекой из крови, чьи волны грозятся омыть и наши берега.

Тут я увидел то, что окончательно привело меня в чувство, вывело из пучины небытия и наполнило мою кровь гневом. Чуть ниже по улице лежало растерзанное тело знакомого мне Наблюдателя, кому я хотел помочь, чью жизнь пытался изменить и в чьих порывах увидел самого себя. Он должен был стать Ищейкой, добиться всего в жизни. Из объекта для насмешек он в одночасье стал для меня символом чистых устремлений человека, его непоколебимой воли. Но сейчас он лежал в луже собственной крови, с пробитой грудью и пустым остекленевшим взглядом смотрел в нашу сторону, прямо на меня, и его немой укор стал для меня больнее всего на свете. Как и многие другие, он метался в панике между машинами, хотел добежать до укрытия вслед за нами, но не успел.

Я стоял и смотрел в глаза своим сомнениям, видел в них только боль и безысходность. Я видел в них смерть.

Вергилий тоже решил подойти к углу дома, чтобы оценить сложившуюся обстановку, но только он приблизился к выходу на улицу, как рядом с нами снова ударила плеть пулемёта, поднимая в воздух куски асфальта.

– Проклятье! – громко выругался Хранитель и отпрыгнул вглубь переулка. – Да сколько же у него патронов?! Как такое вообще возможно?

Вергилий выглядел крайне потерянным и разбитым, его взгляд без устали метался от одного человека к другому, а суматошные мысли безостановочно терроризировали его сознание. Но тут Техник неподалёку от него странно прищурился и подошёл ближе.

– Господин Хранитель, кажется, у вас… вот здесь, на голове, – дрожащими губами произнёс он, показывая пальцем на свой висок. – У вас кровь!

– Что? – вырываясь из своих переживаний, отрешённо переспросил Вергилий и машинально дотронулся до левого виска. – Чёрт, кажется, зацепило…

Из‑за всей суматохи на поле боя я только сейчас заметил, что из‑под его пепельно‑белых волос стекает тонкий ручеёк крови. Мы настолько были пропитаны грязью и чужой кровью, пока выбирались из этого огненного хаоса, что уже не обращали внимания на свою собственную.

– Давайте я остановлю кровотечение, – услужливо попросил Техник, открывая свой маленький чемоданчик.

– Ничего страшного, – отмахнулся Вергилий, растирая багровые сгустки на своих пальцах. – Наверное, зацепило осколками по дороге сюда.

– Всё же следует прижечь рану, – настоятельно ответил Техник, взбалтывая какой‑то спрей и прыская им Хранителю в висок.

– Техник, раз уж ты здесь, объясни, что вообще происходит? – Вергилий не переставал думать о своём. – Что это за тип оружия? Откуда оно взялось, и почему я не слышал ни о чём подобном?

– Очень похоже на давний прототип тяжёлого пулемёта, – ответил щуплый парень, убирая спрей обратно в чемоданчик. – Точнее не могу сказать, видел только записи в архивах отдела проектировки. На заре организации Стражей многие Техники настолько увлеклись перспективами будущей войны с Отступниками, что начали выдумывать и соревноваться, кто спроектирует более грозное оружие. Но в конечном итоге все наработки так и остались на стадии проектов или прототипов. Это, по всей видимости, один из таких тяжёлых скорострельных пулемётов, одно из самых мощных орудий, придуманных Техниками. Но всё это дела давно минувших дней. Удивительно, что Отступники вообще обнаружили эти архивы, они были надёжно защищены.

– Зачем вы вообще их хранили? – рявкнул в ответ Вергилий, продолжая ощупывать свою рассечённую голову. – Смотрите, к чему это всё привело!

– Но… но разработки Техников – это наше общественное достояние, мы всегда храним любое творчество своих коллег. Кто знает, какое знание и когда может пригодиться… – Парень выглядел напуганным и сильнее прижал к груди чемоданчик.

– Вот, пригодилось, полюбуйся! – Вергилий резким движением указал рукой на улицу за своей спиной.

Хранителя питала злость от собственного бессилия, она сводила его с ума. Каждый раз, когда он смотрел на залитую кровью улицу, он с отвращением отводил взгляд в сторону. Его участи никто бы не позавидовал. Снедаемый изнутри муками совести, ответственности и собственного долга, он мысленно искал выход из этой ситуации и не мог найти. Это злило его ещё больше. Вергилий обошёл весь переулок, ощупал стены, осмотрел горы мусора, тупик в глубине нашего укрытия и в отчаянии пнул огромную свалку у стены дома.

– Отсюда вообще есть выход? – с раздражением воскликнул Вергилий, поглядывая на Техника. – Что это за архитектура такая, кто её проектировал?

– Это центр строительства Системы, – пискнул в ответ Техник. – Точнее её начало. Именно отсюда началось возведение города, с этих нескольких кварталов. Тогда строили очень просто, первые пробы пера и робкие шаги. Ещё не были реализованы все возможности и многие модули программного ядра, Творцы не знали, насколько им удастся расширить пространство. Строили очень компактно и плотно, дом к дому. Это потом уже многих переселили отсюда, а район оставили как памятник нашей истории.

– То есть ты хочешь сказать, что выбраться отсюда невозможно? Только обратно на улицу, где нас изрешетят за считаные секунды? Прекрасно, просто прекрасно! – всплеснул руками Вергилий.

Таким излишне эмоциональным и разгорячённым я его ещё не видел.

– Тогда, если я правильно понимаю, выход у нас только один? Вперёд? – неожиданно отозвался грузный Ищейка у противоположной стены переулка. – Может, есть какой‑то способ защититься от огня неприятеля? Техник, вы же делали это оружие, неужели не придумали средств защиты от него?

Всё внимание быстро перекинулось на хлипкие плечи молодого Техника, от этого он ещё сильнее сжался в комок и прильнул к стене.

– Я не знаю, – пискнул он. – В то время никто не думал о защите, только о нападении, ведь оружие принадлежало только нам.

– Но ведь должно же быть хоть что‑то для защиты Стражей? Может, бронированный автомобиль или ещё что‑нибудь? – не унимался Ищейка.

– Хм… – Парень нахмурил брови и призадумался. – Был один прототип фургона Техников, но я не уверен…

– Я слушаю! – внимательно насторожился Вергилий.

– Я читал когда‑то, что во времена великих перемен, как назвали эпоху правления Стражей предки современных Техников, один из них до того боялся за свою жизнь, особенно на волне популярности проектирования оружия, что изобрёл фургон, обшитый со всех сторон толстыми листами железа, дабы защитить себя от пуль в грядущей войне. Но, насколько я знаю, он был высмеян, и его разработки ушли в архив.

Хранитель молча подошёл к Технику и задумчиво почесал подбородок, а паренёк в халате совсем был готов провалиться в стену дома.

– Ты можешь создать его? – прищурившись, требовательно спросил Вергилий.

Почему‑то мне показалось, что это был совсем не вопрос.

– Но это же только прототип! Я не уверен, то есть он задумывался как защита от обычных пуль, не думаю, что выдержит прямой огонь из крупного калибра.

– Ты можешь создать его?! – громко и более настойчиво повторил Вергилий.

– Могу, – пропищал Техник.

Вергилий ободрительно хлопнул парня по плечу, от чего тот едва не сполз по стене. Затем Хранитель быстрым шагом приблизился ко мне, также положил руку на плечо и заглянул в глаза.

– Ты как, Стил? – тихо спросил он. – Готов сегодня умереть?

Я заглянул в его полные боли глаза, преисполнился этим родственным для меня чувством, потом повернулся, чтобы посмотреть на Павла, который всё ещё укоризненно смотрел в нашу сторону пустым и стеклянным взглядом, и хрипло ответил:

– Давно готов.

Вергилий кивнул и снова открыл Консоль для связи со Стражами.

– Всем Стражам, это Хранитель Вергилий, всем, кто меня слышит, приказываю оставаться на своих местах. Не лезьте на рожон, берегите себя и всех, кто остался в живых. У нас есть план. Поскольку я и Палач Стил ближе всего к позиции врага, то мы попытаемся прорваться к этому дому, достичь слепой зоны рядом с ним и подавить огневую точку. После этого вы сможете подойти. Отбой!

– Немного безумная идея, вам не кажется? – отозвался Ищейка.

– Да, но это твоя идея, – подтвердил Хранитель, затем снова подошёл к Технику и уже снисходительно и с теплом посмотрел на него: – Техник, как тебя зовут?

– Меня? Я… Саша, то есть Александр.

– Тогда послушай, Саша. Я прекрасно понимаю, что использовать Создание для таких крупных предметов сейчас запрещено, но в данный момент и текущей ситуации это наш единственный выход и способ остаться в живых. Нам нужно уничтожить это пулемётное гнездо в конце улицы, но нам туда не добраться без твоей помощи. Нам нужен этот бронированный автомобиль, понимаешь?

– Понимаю, – с обидой в голосе ответил парень, которому не понравилось, что с ним обращаются как с ребёнком. – Я вовсе не дурак, и всё понимаю. Я создам этот фургон, только повторю снова, что он не выдержит попадания из такого крупнокалиберного оружия, пара секунд – и даже его обшивка будет пробита.

– А больше нам и не нужно, остальное – наша забота, – ответил Вергилий и получил в ответ вздох смирения. – Так вот, Саша, видишь выход на улицу, тротуар и затем дорогу? Создай фургон как можно ближе к переулку, прямо на тротуаре, чтобы его дверь оказалась напротив нас, сможешь?

– С‑сейчас, секундочку, господин Хранитель, мне нужно получить доступ в архив.

– Молодец, – потерянно ответил Вергилий, а затем снова повернулся ко мне и со вниманием изучил: – Стил, а где твоё оружие?

– Оружие? – обескураженно переспросил я.

Я ощупал свою куртку, нашёл эфес меча, который предусмотрительно закрепил на поясе, и тут же вспомнил, что в последние мгновения перед столкновением держал в руках пистолет Стража.

– О, чёрт, похоже, я выронил пистолет при аварии, – печально подтвердил я, продолжая ощупывать куртку, при этом прекрасно понимая, что это бесполезно.

Вергилий расстроенно выдохнул, осмотрел всех в переулке, кому по счастливой случайности удалось выжить в той мясорубке, и подошёл к юному Наблюдателю, всё это время продолжавшему неподвижно стоять в сторонке и трястись от страха.

– Наблюдатель? – позвал его тихо Вергилий, но когда тот не ответил, то повысил голос. – Юноша, вы меня слышите?

Паренька всего колотило от страха, его руки дрожали, но он продолжал крепко сжимать своё оружие. В очередной попытке вывести из ступора Вергилий немного потрепал его за плечо, после чего тот, наконец, расстался с созерцанием грязи под ногами и поднял на Хранителя дрожащий взгляд.

– Хранитель… – тихо прохрипел он, не в силах больше вымолвить ни слова.

– Послушай меня, Страж, всё будет хорошо, соберись!

– Хорошо? – прошептал Наблюдатель. Потом невольно повернулся в направлении улицы, где лежали остатки бравого войска, тела его друзей и коллег, кого теперь оплакивал только дождь, заботливо укутывая в своё водяное одеяло.

– Эй! – окрикнул его Вергилий и насильно повернул его голову обратно. – Всё будет хорошо, слышишь? Мы поквитаемся с этими уродами, уверяю тебя. Но твоя война окончена, теперь ты просто должен сидеть тут, тихо как мышка и не высовываться. Понял? За тобой присмотрят Техник и Ищейка, с ними не пропадёшь. – Хранитель осторожно схватил пальцами пистолет в руках Наблюдателя и потянул на себя. – Это тебе теперь не нужно, давай я заберу его и всыплю этим Отступникам от твоего имени, как думаешь? Ну же, парень, ничего не бойся, расцепи пальцы, теперь ты в безопасности!

– Хорошо, – вновь повторил Наблюдатель, но уже в знак согласия.

– Вот и отлично! Ты молодец, выжил в такой заварухе, будет, что рассказать потом. Не унывай!

Вергилий ещё раз похлопал его по плечу, а потом подошёл ко мне, и тон его голоса снова изменился. В его глазах вновь вспыхнуло отчаяние, что он так стремился скрыть при общении с невинным парнем, и впервые я увидел, как задрожали губы у самого грозного представителя нашей Системы. Он вручил мне новый пистолет, оказавшийся немного меньше моего штатного оружия, включая калибр. Такой изредка применялся в службе Ищеек в качестве простой самообороны. Несмотря на то, что им запрещалось вступать в бой и отключать Отступников после событий Инцидента Ноль, им всё же разрешали создавать оружие в критических ситуациях, но использовать его только в сочетании с оглушающими патронами.

– Держи, не теряй, – понуро сказал мне Вергилий. – И готовься, выступаем через пару минут.

– Господин Хранитель, – позвал его Техник. – Я нашёл прототип фургона, только он немного не закончен. Я даже не уверен, что он поедет.

– Создавай! – скомандовал Хранитель. – Времени нет.

Техник замолчал, мысленно помолился Системе и нажал на нужную кнопку в своей Консоли. Парящий перед ним экран сразу стал прозрачным, открывая его взору выход на улицу и показывая контур будущего автомобиля, который Техник мог свободно перемещать пальцем, указывая Системе, где следует создать транспорт. Если контур пересекал какой‑либо иной предмет или человека, то сразу становился красным, запрещая размещать создаваемый объект в этом месте, что помогало избегать ненужных жертв и разрушений. Если какой‑нибудь зевака захочет вдруг попасть в запретную область, то Создание тут же расщепит его на мелкие кусочки. Молодой Техник аккуратно выставил контур фургона вплотную к входу в наше убежище, но так, чтобы ничего не задеть.

– У этой модели всего одна дверь, и она находится по центру фургона с левой стороны. Даже не спрашивайте, для чего так придумано, его создатель был отчаянным параноиком, – процедил Техник и нажал на кнопку с надписью «Создать».

Реальность, недовольная нашим грубым вмешательством, сжалась в точке появления будущего автомобиля, завибрировала, воздух вокруг всколыхнулся и будто взорвался изнутри, обдавая нас невидимой взрывной волной. Над тротуаром возникла тёмная точка, затем ещё одна, а за ней третья, они появлялись повсюду и одновременно, чтобы затем резво прыгнуть в разные стороны, оставляя за собой тёмные линии. Всё это происходило очень быстро, всего секунда или две – и вот уже целый хоровод весёлых точек мечутся по воздуху, вырисовывая на нём контуры и структуру нашего будущего спасения. Мгновение – и появилось очертание двигателя, ещё одно – и над землёй зависли бестелесные оболочки от колёс. С каждой секундой или даже с каждым мигом их быстрый танец производил на свет новый материальный объект, хотя что можно считать материальным в мире, где всё – сплошная иллюзия? Я моргнул – и фургон заблестел железом, потом ещё раз на долю секунды прикрыл глаза – и готовый автомобиль, с хлопком разрывая пространство, приобрёл свой вес всего в паре сантиметров от земли и с грохотом упал на колёса. Он чем‑то напоминал фургон Техников, только более компактный и низкий, и в его кузове уже не удастся встать в полный рост. При этом со всех сторон он был обшит толстым слоем железа грязно‑серого цвета и совершенно без стёкол. То есть в нём напрочь отсутствовали окна, даже лобовое стекло заменял толстый лист металла с тонкой прорезью на месте водителя. Этот автомобиль больше походил на огромную консервную банку на колёсах, истинное порождение безумного гения. Только, к сожалению, колёса остались совсем без защиты, что виделось мне самым слабым местом этой самоделки. Также странным показалось решение поместить единственную массивную дверь внутрь машины по центру кузова, а не на месте водителя.

– Это что? Оно вообще поедет? – с недоумением спросил я.

– Я предупреждал, – с лёгкой обидой в голосе ответил Техник.

– Нет времени на пререкания, скорее, в машину! – скомандовал Вергилий, подхватывая меня на ходу.

Мы моментально достигли фургона, открыли его странную тяжёлую дверь и запрыгнули внутрь. Увиденное внутри салона нас немного разочаровало, хотя от подобного чуда инженерной мысли можно было ожидать чего угодно. Фургон оказался абсолютно пустым изнутри, в нём не было ничего, кроме голых стен и одинокого кресла водителя впереди, при этом очень узкого и неудобного.

– Это не машина, а железный гроб на колёсах, – вполголоса возмутился я. Но даже на это металлический корпус отозвался обиженным звенящим эхом.

В этот момент человек за пулемётом в доме напротив прервал свою небольшую паузу, сделанную явно не для нашего отдыха, а для перезарядки орудия. Он заметил наш странный фургон, внезапно возникший на улице перед его глазами, и направил на него всю огневую мощь. Оконный проём на третьем этаже снова озарило яростным пламенем, и пущенные в нас снаряды с огромной силой ударили по обшивке самодельного броневика. Корпус зазвенел подобно колоколу, застонал от тяжести увечий, но стойко держал удар крупнокалиберного молота. Пули с грохотом врезались в железные листы, сминались под собственной тяжестью, оставляя на теле фургона существенные вмятины. Вергилий втянул голову в плечи от неожиданности и громкого звона в ушах от пулемётной трели, затем рванул к креслу водителя, запрыгнул на него и завёл двигатель.

– Он долго не выдержит, – крикнул мне Хранитель. – Держись за моё кресло, попробуем подобраться как можно ближе.

Как только я вцепился руками в спинку его неуклюже жёсткого кресла, Вергилий вдавил педаль газа, и фургон с большой неохотой начал набирать скорость. Хранитель пытался смотреть на дорогу через узкую прорезь в листе брони, но дождь и плотный пулемётный огонь мешали разглядеть что‑либо перед собой. Из‑за этого нас несколько раз подбрасывало на препятствиях, чуть не сбивая меня с ног, что заставляло ещё сильнее впиваться в спинку водительского кресла. Мы прекрасно понимали, что могло попасть под колёса фургона, но предпочитали молчать, переносили это каждый в своей душе и в ловушке угнетающих мыслей. Даже сейчас трупы бывших коллег из ведущих машин в колонне устилали дорогу к желанной цели, провожали в последний путь и служили напоминанием о том, за что мы сражаемся.

Пулемёт всё не унимался, он всё яростнее бил по нашему автомобилю, хлестал своей огненной плетью, рычал и впивался зубами в толстый металл. Но обшивка самодельного броневика оказалась намного прочнее, чем мы могли подумать. Она сминалась, стонала, но продолжала держать удар. В это время фургон продолжал набирать ход. До дома оставалось совсем немного.

– Почему мы раньше не использовали его? – крикнул я Вергилию, но не успел дождаться ответа.

Пулемётчику, наконец, пришли в голову те же самые мысли, чего я боялся с самого начала. Он направил огонь своего орудия под днище автомобиля и с новой очередью пробил переднее левое колесо. Хранитель громко вскрикнул, выкручивая до предела руль, но фургон уже не слушался его команд. Колесо от мощного удара разорвало в лохмотья, а автомобиль сначала накренился влево, но потом его резко развернуло, и на полной скорости он опрокинулся на правый бок. Фургон с грохотом рухнул на дорогу крышей вперёд и с визгом, разрывая под собой асфальт, по инерции проехал до самого дома, где остановился, упёршись в стену. От такого удара нас с Вергилием отбросило в сторону, и мы с размаха ударились спинами о корпус машины.

Когда мы пришли в себя от жуткой боли по всему телу, наш броневик уже лежал неподвижно на боку, а шум вокруг подозрительно стих. Даже пулемётчик внимательно прислушивался к тому, что происходит под окнами его дома. Только мой верный спутник дождь продолжал тарабанить по металлическому кузову и навевать воспоминания о таких давних временах, когда я просто сидел у окна с чашкой невыносимо горького и крепкого кофе и смотрел на огни далёкого города. Куда ушли те огни? Никуда, теперь они вокруг меня, сияют ярче, чем прежде, из окон вот таких же домов.

Только открыв глаза, Вергилий быстро вскочил на ноги, повинуясь своим молниеносным рефлексам, но тут же заново упал как подкошенный. Острая боль по всему телу напомнила ему, кто сейчас главный в его организме. Хранитель явно не привык к таким переделкам. При всех его выучке, остроте реакции, длительных тренировок он по‑прежнему оставался обычным телохранителем в башне, белоручкой с важным лицом.

– Сти‑и‑ил! – взвыл Вергилий. – Ты живой? Я, похоже, не особо.

– Ничего, я привык, всё нормально, – ответил я, с кряхтением пытаясь подняться на ноги. – Скоро отпустит.

– Тяжёлая у тебя работа…

Пригибаясь в тесном помещении внутри фургона, я подобрался к двери, оказавшейся теперь над головой из‑за того, что машина лежала на боку. Я дёрнул за ручку и попытался её открыть, но в ответ услышал, как жалобно скрипнули петли, не поддавшись на мои усилия.

– Чёрт, кажется, дверь заклинило, – с досадой заключил я.

Затем ещё несколько раз пытался её открыть, бил плечом, ругался, но ничего из этого не помогало, автомобиль по‑прежнему не хотел выпускать нас из своего железного чрева.

– Скажи спасибо, что мы не упали на другой бок, – тяжко вздыхая, просипел Вергилий.

– Спасибо большое, Вергилий, я просто счастлив, – процедил я сквозь зубы и снова ударил плечом в дверь.

– Давай помогу? – в ответ предложил он, поднимаясь на ноги.

– Секунду, я уже, почти…

С последним словом я собрался с силами и вложил их в новый удар, после чего дверь, наконец, поддалась и с грохотом отворилась наружу. В моё лицо ударил приятный и прохладный ветер свободы, а вместе с ним отвратительный дождь реальности, быстро смывший всю радость от победы над железной ловушкой и вернувший в мрачное и кровавое настоящее. Но первым, что я увидел, когда высунулся из фургона наружу, стало вовсе не хмурое дождливое небо, а испуганное лицо мужчины, который выглядывал из окна на третьем этаже. Его глаза округлились от страха, и первое время он с замиранием сердца смотрел прямо на меня, а затем крикнул кому‑то внутрь помещения:

– Они живы! Стражи выжили!

– Отойди! – послышался грубый ответ другого Отступника, после чего чья‑то рука схватила испуганного мужчину и оттащила от окна.

Вслед за ним показался другой мужчина с грубыми чертами лица, широкой челюстью и короткой стрижкой, но моё внимание привлёк отнюдь не его мужественный вид, а зияющая чернота внутри дула дробовика, который он грозно держал в своих руках и направил точно в мою сторону. За краткий миг до того, как его палец скользнул по спусковому крючку, я успел залезть обратно в фургон и отпрыгнуть от открытой двери. Послышался громкий хлопок, эхом пронёсшийся над затихшей улицей, и около сотни кровожадных и не менее жестоких, чем их хозяин, дробинок устремились вниз. Они со звоном и безнадёгой ударились о прочную броню фургона, неспособные причинить ему вред, а несколько дробинок залетели внутрь автомобиля и с весёлым победным звоном закончили свой полёт на полу.

– Не задело? – кратко поинтересовался Хранитель.

– Нет, – дежурно ответил я.

– И как нам теперь выбраться из машины, когда единственный выход под обстрелом?

– А я вот что подумал, – почесал я в затылке, глядя на столб света, который вперемешку с потоками дождя заглядывал к нам через открытую дверь. – Как удобно сейчас сбросить к нам сверху гранату. У них ведь нет гранат?

– Гранаты и бомбы давно запрещены в Системе, никакого тяжёлого оружия, – неуверенно ответил Вергилий с некой толикой страха в голосе.

– Да, никакого, я вижу, – грустно пробормотал я.

Вергилий ещё некоторое время задумчиво смотрел то на меня, то на открытый проём, потом внезапно сорвался с места и, согнувшись, покачиваясь от болезненных ушибов, устремился к выходу.

– Закрой дверь, сейчас же! – запричитал он на ходу.

– Стой! Куда?! – воскликнул я и поймал его за руку у самого выхода. – Поздно уже. Попытаешься закрыть дверь – и тебя пристрелят.

Вергилий с грустью посмотрел на заливаемый дождём проход и осторожно отполз вглубь фургона.

– Так или иначе, нам нужно срочно найти способ прорваться к пулемётчику. Пока мы сидим тут, раненые продолжают умирать, – сказал мой случайный напарник из тёмного угла нашего железного дома.

Несколько последующих минут мой мозг едва не вскипал от вариантов всевозможных действий. Каждую секунду перед моими глазами проносились различные картинки нашего будущего, чёткие и слаженные действия, тактики. Некоторые из них больше походили на безрассудство, и в конце каждого всполоха мыслей я неизменно видел нашу гибель. От этого мне стало совсем тоскливо на душе. Я вытащил из‑за пазухи вручённый мне пистолет Ищеек, покрутил его со всех сторон, изучил как следует, но после оружия Палачей он выглядел совсем игрушечным и лёгким.

– А посерьёзней этой игрушки ты ничего не можешь создать? – огорчился я и невольно поморщился. – Может быть, автомат какой‑нибудь, дробовик, пулемёт, гранатомёт или хотя бы танк?

– Ага, авианосец… Твой язвительный тон здесь не поможет, – ответил Хранитель. – Создание оружия отключено, ты же знаешь, теперь мы ограничены в выборе вооружения.

– В каком смысле отключено? Совсем? – с изумлением воскликнул я. – Вы что, совсем из ума выжили? Кто придумал ограничить доступ к оружию в разгар, вероятно, самой важной наступательной операции в нашей истории?

От растерянности я чуть не выронил пистолет из рук.

– А что ты предлагаешь? – холодно ответил Вергилий. – Ты хоть понимаешь всю тяжесть последствий от утечки закрытых ключей к Созданию, произошедшей, кстати, по твоей вине? Мы не до конца уверены в том, что ещё успели похитить Отступники. Единственный возможный выход в данной ситуации – это полностью отключить часть модуля Создания, пока последствия не стали необратимыми. Ты представляешь, какой ад начался бы в Системе, если оставить возможность бесконтрольно плодить вооружение?

Вергилий был прав, почему я сам об этом не подумал? Горечь бытия отравляла моё сознание, образы погибших друзей и коллег подстёгивали мстительный гнев, затмевая остатки разума. Сгорая от стыда и желания идти вперёд, я решился на самый безумный план, что родился в моей голове в ту самую секунду. Ждать больше нельзя.

– Хорошо, тогда выбора у нас не осталось, – решительно заявил я и начал уверенно ползти к выходу.

– Ты что задумал?

– У меня есть план! Я попытаюсь пробраться в дом, если ты меня прикроешь. Когда я открыл дверь фургона, то заметил, что можно допрыгнуть до окна второго этажа, если взобраться на машину. Для этого нужно, чтобы хотя бы пару секунд меня никто не пытался убить. Сначала вспугни их, а когда я выскочу из машины, начинай палить по их окну как сумасшедший, пока я не заберусь внутрь.

– План, прямо сказать, так себе, но ничего лучше я пока придумать не смог, – согласился Вергилий и тоже достал из‑за пазухи пистолет. – Тогда поехали!

Хранитель обогнул меня и пристроился рядом с открытой дверью, затем осторожно выглянул наружу и прошептал:

– Готов? У меня в магазине пятнадцать патронов, делаю пять выстрелов, и ты сразу же выскакиваешь наружу. У тебя будет очень мало времени, поспеши.

– Давай, – с согласием кивнул я, напрягаясь всем телом и медленно покачиваясь на месте.

Вергилий быстро и резко выдохнул, присел, а затем упал на пол под открытую дверь и, прищурившись от потоков небесных слёз, выставил руки вверх, одновременно нажимая на спусковой крючок. Пять выстрелов в направлении неприятеля, пять отсчитывающих сигналов к моему действию. Каждый из них всё громче бил колоколом в моей голове, и с последним призывным горном моё сердце сжалось, а ноги понесли меня вперёд. Резкий рывок, прыжок – и я сам как пуля вылетел из распахнутой двери. Промедление смерти подобно. Только я исчез из поля зрения Вергилия, как он продолжил быстро выпускать пули в сторону третьего этажа, не давая противнику опомниться. Они не должны догадаться, не должны почувствовать паузу в стрельбе и разгадать наш план. Часы тикают очень быстро, неумолимо приближая мою смерть, если я не потороплюсь. Ещё один рывок к дому, два шага – и новый прыжок в направлении окна. Я зацепился за оконный проём, быстро подтянулся и залетел внутрь. Звуки стрельбы позади меня стихли, меняя своё направление. Всего мгновение – и разъярённый огонь уже летит в сторону Вергилия, желая отомстить наглецу. Я вскочил на ноги, выхватывая из‑за пазухи пистолет, и быстрым взглядом окинул всю комнату. Пустое холодное и безлюдное помещение, где правит сырой ветер из разбитых окон и пыльный полумрак. Коричневатые бетонные стены и запустение – это всё, что меня встретило в таинственном логове Призраков. Ни толпы отважных воинов, ни кучки загнанных Отступников, ничего, что мы могли представить, кроме небольшой засады на третьем этаже, сторожевого пса, сомкнувшего клыки на горле нашей службы. В эту же минуту воздух вокруг снова содрогнулся от грохота пулемёта, внезапно очнувшегося от непродолжительного сна. Даже здесь, этажом ниже, от громкости выстрелов закладывало уши и звенело в голове. Казалось, что весь дом содрогается перед мощью этого оружия, стены вокруг дрожали, осыпались пылью, а с потолка на меня опадала побелка. Больше нельзя терять ни минуты. Я обхватил пистолет двумя руками и осторожно, но быстро стал продвигаться из комнаты в комнату, из одного пустого помещения в другое, пока не обнаружил выход в коридор и бетонную лестницу, ведущую наверх. Под грохот пулемётного огня я поднялся на третий этаж, осторожно заглянул в дверной проём, ведущий в такой же грязный коридор, как этажом ниже, и торопливо двинулся дальше. Здесь не было ни дверей, ни окон, только безжизненная пустая коробка, когда‑то ставшая домом для первых поселенцев, но теперь хранившая лишь отпечаток смерти, как искажённая от боли насмешка над мечтами давно умерших людей. Мои мышцы были напряжены до предела, сжаты в единый клубок, как множество пружинок, готовых в едином порыве взорваться настоящим вихрем смерти. Здесь оказалось слишком много комнат, где мог прятаться враг, и поэтому приходилось быть на стороже каждую секунду. Меня влекло вперёд, всё дальше и дальше, туда, где грохотала моя главная цель, забравшая жизни у стольких невинных ребят. Сколько же разбитых судеб по вине всего одной железной машины и тех, кто привёл её в действо. Каждая секунда моего промедления могла стать ещё одной жертвой на моей совести, а я не мог этого допустить.

Когда я подошёл к искомой комнате, расположенной прямо над той, где я проник в здание, пулемёт неожиданно затих, будто предчувствуя моё приближение, и до меня донеслась слаборазличимая ругань людей. Мне сложно было разбирать слова, так как в ушах ещё звенело от недавнего страшного грохота. Я спрятался слева от входа и прислушался к тому, что происходит внутри.

– Так спустись и проверь! Кажется ему… – прохрипел грубым низким голосом один из Отступников. – Тебе кажется, ты и проверяй. Нам надо продержать их ещё немного, пока не закончится эвакуация. – Мужчина недовольно зарычал и потом обратился уже к другому человеку в комнате: – Чёрт, Роман, сколько можно? Тащи уже быстрее новую ленту, пока эта сволочь не повылазила.

– Да, сейчас‑сейчас, коробка застряла.

Пока эти двое ругались и решали, кто виноват во всех бедах на земле, первый Отступник, кого послали спуститься, быстрым шагом затопал к выходу из комнаты. Вероятно, он что‑то заподозрил и хотел проверить свою догадку, но, как всегда бывает в жизни, самые умные оказываются в меньшинстве в своих идеях. Звуки шагов быстро приближались к моей позиции. Я снял с пояса рукоять меча и плотнее прижался к стене рядом с дверным проёмом. Он не должен меня заметить, пока не станет слишком поздно. Топот прозвучал совсем близко, тень врага мелькнула в проходе… кажется, я слышу дыхание своей жертвы, биение его сердца. Ещё чуть‑чуть, ну же! Мои клыки жаждут крови. Отступник подходит к выходу и почему‑то останавливается в сомнениях. В этот момент натянутая нить нервов обрывается, рефлексы срабатывают как часы, а клубок пружин внутри меня, наконец, находит выход своей энергии, и я размытой тенью возникаю перед его глазами. Мои пальцы скользят по пластине на эфесе меча, воздух вздрагивает, недоброжелательно впуская в наш мир серебряное свечение смертоносной стали, и в застывших от ужаса глазах Отступника отражается облако железных осколков, которые собираются в грациозный клинок Хранителя, летящий ему навстречу. Враг успевает даже вскрикнуть до того, как клинок пронзает его горло насквозь, впиваясь, как голодный волк в тело своей добычи. Его крик тонет в собственной крови, он захлёбывается и теряет последние крупицы света в своих глазах.

Его подельники среагировали довольно быстро, они резко повернулись в мою сторону, направляя своё оружие. Но я прикрылся телом их умирающего товарища, выставляя пистолет им навстречу. В комнате их было всего трое… Три храбреца с одним пулемётом, остановивших целую колонну Стражей, единственную армию, стоящую на защите Системы. Вот они, виновники всех смертей и несчастий, прямо перед моими глазами. Я вновь вспомнил пустой и безжизненный взгляд Павла, навсегда оставшийся там, на дороге, в терзающих меня воспоминаниях, и надавил на спусковой крючок. Несколько точных выстрелов – и оба противника повержены прежде, чем успели опомниться или открыть огонь. Они падали на землю, скошенные огненной сталью моей мести, но я продолжал стрелять, пока не закончились все патроны и пока враги не рассыпались в прах на моих глазах. Слишком лёгкая смерть для тех, кто принёс в наш мир столько несчастий. Последним распался Отступник, висевший на моём мече. Его сознание прожило достаточно долго для человека с проткнутым горлом. Я посмотрел на пистолет с отведённым назад затвором и бросил его себе под ноги, поскольку запасных патронов у меня всё равно не было. Перехватив меч правой рукой, я подошёл ближе к этой адской машине смерти, столько времени поливавшей нас свинцом. Сколько жизней способен унести обычный кусок железа, сколько всего разрушить и уничтожить, что ковалось веками. Немыслимо! Огромный стационарный пулемёт был закреплён на устойчивой платформе, длинное дуло с металлическим отливом смотрело прямо в проём окна, на залитую кровью улицу, на тела убитых людей и разбитую вереницу автомобилей. Сбоку этого орудия крепилась специальная коробка, где хранилась длинная лента с крупнокалиберными патронами. Сейчас она была пуста, а рядом на полу стояло уже много таких же осиротевших коробок, что выпустили рой своих деток на свободу и были брошены за ненадобностью. Весь пол был усыпан стреляными гильзами, они волнами расходились от каждого шага, звенели, шуршали и раскатывались по углам. Похоже, что проектирование этого оружия так и не было закончено, гильзы не пропали из нашего мира после удара о землю, а продолжали лежать на месте, напоминая о том, что они натворили. У правой стены этой комнаты я заметил ещё целую кучу полных коробок с пулемётными лентами, их аккуратно поставили друг на друга в ожидании своего часа. Таким количеством патронов они могли нескончаемо поливать нас огнём ещё полдня, и кто знает, что осталось бы от Стражей, задержись мы хоть немного дольше.

Звеня гильзами под ногами, я подошёл к окну и осторожно выглянул наружу, где сразу же встретился с настороженным взглядом Вергилия. Он вопросительно смотрел наверх, ожидая развязки от череды выстрелов, что услышал в помещении минуту назад. Не произнося ни слова, я мимолётным кивком головы пригласил его внутрь. Хранитель сразу же выскочил из опостылевшей железной ловушки и точно так же ринулся в окно второго этажа. Но стоило мне отвернуться от окна, как меня ждал неприятный сюрприз. От неожиданности я даже потерял дар речи и способность думать. Напротив меня, прямо около выхода из комнаты, стоял неизвестный человек, он крепко сжимал в трясущихся руках пистолет и со страхом разглядывал меня и всю комнату, возможно, в поисках своих подельников. Это был невысокий мужчина в грязной, потёртой куртке и сильно побитый жизнью и судьбой. О его возрасте было сложно судить, молодость давно ушла, оставив огромную проплешину на голове среди коротко стриженных волос, лицо выглядело очень худым и измождённым с грубыми и резкими чертами, щёки впали, а скулы на их фоне прилично выступали наружу. Он тоже стоял неподвижно, не зная, что делать дальше, и молча смотрел на меня, при этом даже не пытался меня убить или проявить хоть какие‑то враждебные действия. Он просто застыл, раздираемый мелкой дрожью, а его пистолет смотрел куда‑то в пол. Как он оказался здесь? Почему я не слышал его шагов? Неужели меня настолько увлекло разглядывание пулемёта, что я не заметил, как в комнату вошёл посторонний? Глаза мужчины наполнились вселенской печалью. Он смотрел на меня, старясь не моргать, а его тонкие губы дрожали, пытаясь что‑то вымолвить, но дикий страх сковывал их крепче любых пут.

Глаза мужчины заволокло слезами, и он пару раз всхлипнул.

– Кто вы? – наконец спросил я. – Как вы здесь оказались? Вы ведь не один из них, я прав? Бросьте оружие, прошу вас, и мы во всём разберёмся.

Тут на него снизошло озарение, его лицо вытянулось, а кожа внезапно побледнела.

– Это… это ты! Но как? Ты не должен быть здесь, – глотая слова, неожиданно произнёс неизвестный, с трудом раздирая пересохшие губы.

– Что? Вы меня знаете? – поразился я и даже содрогнулся от его жутких слов.

– Только ты можешь унять эту боль, – взмолился мужчина и часто задышал.

Но тут послышались неосторожные шаги в коридоре, которые быстро приближались к нам.

– Стил, тут, похоже, никого нет. – Голос Вергилия прозвучал уже совсем рядом с нами.

По щеке мужчины покатилась одинокая слеза.

– Ты наша последняя надежда, – протараторил он и закрыл глаза.

– Стой! – крикнул я и рванул с места к неизвестному Отступнику.

Но тот уже сделал свой выбор. Быстрым и почти неуловимым движением он поднёс ствол пистолета к своему виску и спустил курок. Одинокий выстрел раздался в мрачных бетонных стенах этого дома, брызнула кровь, и бездыханное тело с грохотом свалилось на пол. В этот же момент Вергилий поравнялся с дверным проёмом, но, услышав выстрел, подпрыгнул на месте, выставляя вперёд оружие и наблюдая, как тело падает к его ногам.

– Какого чёрта тут происходит? – воскликнул он.

Хранитель задал самый сложный вопрос в моей жизни, и я не знал, что на него ответить. Поэтому просто одарил его потерянным взглядом, деактивировал меч и подошёл к телу самоубийцы.

– Судя по тому, что он всё ещё здесь, – ответил я, склоняясь над трупом мужчины и на всякий случай ощупывая правое запястье, – скорее всего, очередной Кукловод. Возможно, именно он руководил действиями Призраков, напавших на колонну.

Вергилий безрадостно хмыкнул и вошёл внутрь комнаты, затем внимательно осмотрел каждый угол, со звоном расшвыривая гильзы под ногами.

– Он вроде что‑то сказал перед смертью? – поинтересовался Хранитель, бросая подозрительные взгляды.

– Ничего интересного, – соврал я в ответ и поспешил отвести взгляд.

Хранитель завершил осмотр комнаты и установки с пулемётом и вернулся ко мне.

– Я бегло осмотрел первый этаж. Двери и окна надёжно забаррикадированы, похоже, они готовились к обороне. Но я так и не смог никого обнаружить, – расстроенно процедил он. – Это не очень похоже на логово Призраков, скорее…

– На ловушку?

– Да, чёрт побери! Неужели взломщик подставил нас? Как такое возможно? Техники анализировали его поток на допросе, они уверяли, что он говорит правду. Неужели всё было зря?

– Я так не думаю, – не согласился я и покачал головой, протестуя против такого пессимистического настроя. – Мне удалось подслушать их разговор. Они упоминали о какой‑то эвакуации и что им нужно сдерживать нас какое‑то время. Необходимо срочно прочесать дом сверху донизу. Не думаю, что это логово Призраков, скорее всего лишь парадная.

Вергилий обдумывал мои слова некоторое время, потом подошёл к окну, чтобы взглянуть своему поражению в лицо, посмотреть на улицу, уходящую вдаль, и на очертания небоскрёбов на горизонте, а затем открыл окно Консоли.

– Внимание Стражам! Огневая точка подавлена, продолжаем операцию, – неживым голосом произнёс он. – Всем Техникам приказываю отступить. Вызовите подмогу из башни, позаботьтесь о раненых и мёртвых. Всем Стражам, ещё способным вести бой, немедленно прибыть к месту проведения операции. Осмотрите весь дом, загляните в каждую щель, развейте каждую тень, чтобы никто не смог от нас укрыться. Наименее способные к бою Стражи, осмотрите ближайшие дома и немедленно сообщайте обо всём подозрительном. Ещё мне понадобится пара Техников для поддержки. Остальные… спасибо вам за всё, что вы сделали, ваша жертва не будет забыта. Хранитель Вергилий. Конец связи.

Когда он оторвался от созерцания улицы и повернулся ко мне, на нём не было лица. Побледневший, растерянный и напуганный, он начинал терять последние остатки сдержанности, а его вечно строгий и устремлённый взгляд потускнел. Он закусил губу и указал руками на пол.

– Давай соберём их оружие, оно ещё пригодится.

В это время за окном на дорогу хлынули десятки людей. Измождённые от страха и угнетённые отчаянием, они покидали свои укрытия, в беспамятстве бродили среди тел своих бывших коллег и огромной груды искорёженного металла. Кто‑то в бессилии падал на колени у поверженного, но храброго друга и плакал, не в силах больше сдерживать слёз. Их ноги обступали багровые потоки дождя, а их головы омывал прохладный водяной пепел умирающего неба. Каждый из них в это утро стал другим, каждый умер, пусть и не сражённый шальной пулей, но оказался растерзан глубоко внутри себя. Картина, представшая перед множеством невинных молодых Стражей, раздирала всё живое не хуже свинцовых снарядов, она убивала в них всё человеческое, и даже отсюда можно почувствовать, как рассыпались в прах их детские мечты. Они не хотели больше войны, не желали новых сражений и крови, слишком многое они оставили в это утро на безлюдной и всеми забытой дороге, чтобы уже никогда не вернуться домой прежними людьми. Теперь им хочется лишь тишины и покоя, убежать от всех ужасов, от Стражей, обернувшихся для них ночным кошмаром, от войны и бедствий, от застывших в их умах реках крови. Они будто пробудились от долгого и наивного сна, освободились от тёплых и сладких объятий окутывающего их тумана и попали в новый, но реальный кошмар, где им теперь жить до самого конца. У Стражей больше нет будущего, оно рассыпалось в прах, утекло вместе с потоками крови и мечтами этих парней. Даже те, кому посчастливилось выжить, больше не вернуться к службе, они навсегда покинут свой пост и растворятся среди горечи обыденной жизни. На что рассчитывает Верховный Страж? Какой теперь прок от нового Совета, когда некому больше вести нас вперёд? Король без подданных, командир без армии.

Те, кто ещё сохранил здравый рассудок и бодрость духа, постепенно стекались к дому, который мы уже внимательно осматривали вместе с Вергилием. Стражи всё ещё испытывали животный страх перед этим зданием и тёмным проёмом окна, откуда совсем недавно на них хищно смотрела смерть и холодной сталью дышала в их лица. Они старались не оглядываться и не смотреть себе под ноги, чтобы не видеть, во что превратилась наша колонна, только медленно плелись стройными рядами, продолжая бросать опасливые взгляды в злополучное окно на третьем этаже. Мы разобрали баррикаду у входной двери, и спустя пару минут каждый этаж здания наводнили Ищейки, которые в своей привычной манере обнюхивали и обшаривали каждый уголок и каждую комнату, но не находили ничего, кроме запустения и въевшейся пыли на стенах. Также в первых рядах траурной процессии показались остальные Палачи. Гордой и бесстрашной походкой они ворвались в дом и с остервенением бросились изучать пустующие комнаты. Кира старалась не смотреть в мою сторону, неумело пряча смущённый взгляд, она боялась увидеть в моих глазах свой собственный страх. Как и все прочие Стражи, моя недавняя напарница боялась неудачи, боялась признаться себе, что всё это время рядом с ней был Отступник, и она не заметила этого, не смогла предугадать и остановить. Остаётся только гадать, чего она боялась сильнее всего: меня или собственных ошибок. Кира прошла совсем рядом в грустной отстранённости и поскорее скрылась по лестнице на другом этаже. Вся правая половина её лица оказалась залита чужой кровью, которую даже дождь не смог смыть до конца, что придавало ей совсем печальный вид. Следом за ней в дверях показались Зет и отряд «Харон». Зет сразу же свернул в ближайшую комнату, а Харви с Роном с вызовом посмотрели в мою сторону и также поспешили на другие этажи.

Из Техников прибыл только тот парень, что помог нам в переулке, видимо, ему понравилось работать с Хранителем и он единственный, кто вызвался пойти дальше. Другие Техники уже начали активно помогать раненым и разгребать останки искорёженных фургонов. Через несколько минут среди Стражей разнёсся тихий ропот, они искали Отступников, но нигде не могли их найти. Новая волна безысходности поразила умы многих, кто оказался рядом с нами. «Неужели всё зря?» – послышался среди людей скромный шёпот страха, он продолжал нарастать и гулять по этажам. Каждая новая комната встречала их холодным и равнодушным приёмом пустых бетонных стен, ещё одна весточка в общий обоз отчаяния, который мы волокли по этажам. Этот дом оказался абсолютно пустым, как и все ближайшие здания. Ни одного следа Отступников, ни малейшего намёка на их логово. Но когда ропот превратился из немого вопроса в громкий глас возмущения, нам удалось обнаружить на первом этаже дома, в самом тёмном и дальнем углу, небольшую металлическую дверь, которая настолько заросла пылью, что почти слилась со стеной, и в темноте обнаружить её было крайне затруднительно. Призраки любят бродить в ночи, как гласили детские сказки. Так и здесь они предусмотрительно заколотили все окна и забаррикадировали входную дверь, погружая весь первый этаж в первородную тьму. Дверь была заперта изнутри на засов, чтобы не позволить открыть её нашим обычным способом через чудотворные полномочия Стражей. Очень простой и элегантный способ обмануть коварную систему. В мире, где каждый элемент сдался во власть электроники и подключён к общему ядру, так просто возвести непреодолимое препятствие, использовав простейшую механику. Дверь на ощупь была очень толстой и массивной, а огромный засов с обратной стороны намертво запечатал её, делая невосприимчивой даже для обычного оружия. Обычного…

– У меня есть идея, – воскликнул я, расталкивая уже столпившихся у двери Стражей, стекающихся сюда со всего дома в надежде, что их жертвы всё‑таки не окажутся напрасными. – Меч Хранителя страшнее всего не тогда, когда приведён в боевую готовность, а… – Я перехватил найденный у Отступников пистолет в левую руку и снял с пояса эфес меча. – А когда он только готов появиться на свет.

Я заглянул в узкую щель между дверью и косяком, с трудом разглядел, где находится засов, и приставил к двери рукоять меча, прямо на уровне непреодолимого замка.

– Создание! Ну конечно! – послышался восторженный возглас Техника Саши, который также пробивался сквозь толпу людей. – Создание способно уничтожить всё, что встанет на пути нового творения, таков механизм защиты от пересечений, – зачем‑то пояснил он всем окружающим.

Ему вдруг стало очень интересно увидеть результат собственной догадки.

– Ты уверен в этом? – осторожно спросил Вергилий, с опаской поглядывая на то место, куда я прислонил выключенный меч.

– Я уже много раз так делал, – с важной миной ответил я и дотронулся пальцами до пластины на эфесе.

Реальность возмутилась у самой гарды, воздух задрожал и сверкнул серебряным светом, когда металлические осколки ворвались в наш мир. Они спешили туда, в дверную щель, на своё законное место, куда призвал их хозяин меча. Но клинок ревнив и беспощаден, он стремится разрушить и поглотить любое препятствие, бессовестно занявшее его пространство. Бетон, металл – всё разрывается в мелкую пыль, становится добычей голодных блестящих частичек будущего меча. Через краткий миг клинок собирается в единое целое и с громким звоном окончательно уничтожает часть двери и засов, который при всей своей хитрости не может тягаться с фундаментальными законами мира, где он вынужден существовать. Воздух снова дрогнул, словно в нём произошёл маленький невидимый взрыв, и дверь послушно приоткрылось. С деловым и победным видом я поднял свой меч, осмотрел его нетронутую поверхность, затем выключил и снова вернул на своё законное место на ремне.

– Это было впечатляюще, – скромно согласился Вергилий. – Надо будет запомнить.

– Позёр, – фыркнув, заключил Рон, только что вернувшийся из обхода дома.

Стражи столпились вокруг двери, напряглись, держа перед собой оружие, но из проёма двери их встретили только сырой холод и непроглядная тьма. За входом показался крутой спуск, старая бетонная лестница, утопающая в темноте и ведущая в неизвестность. Осторожно ступая по ступенькам, мы шли всё ниже и ниже. Мы дрожали, оглядывались, пытались рассмотреть хоть что‑то дальше вытянутой руки. Наши лица исказил страх, отразившийся причудливыми гримасами в тусклом свете от десятка включённых Консолей. Оранжевое сияние окутывало всю процессию и сопровождало нас в глубины ада. Но вскоре спуск закончился и лестница упёрлась в ещё одну железную дверь, только теперь она имела более привычный вид с электронным замком, который мы можем открыть без «впечатляющих» действий. Но что‑то тронуло мою память при взгляде на эту дверь – простая, незамысловатая, с лёгкой гравировкой на поверхности. Много подобных встречалось на нашем пути, но именно эта пробуждала какие‑то спящие воспоминания, будто я видел её уже много раз. Рука привычно тянулась к дверной ручке, всё было как во сне. Я уже делал это, я помню, давным‑давно, в школе Стражей. Я отринул от себя странное наваждение как раз в тот момент, когда Вергилий осторожно подошёл к двери и одним прикосновением открыл замок. Затвор щёлкнул, и все, кто стоял за нами на лестнице, разом вздрогнули, с ещё большим усердием впиваясь в рукояти своего оружия.

Хранитель толкнул дверь, и она с лёгкостью открылась, приветливо озаряя нас ярким светом. Но свет не был одинок, он никогда не приходит один. Даже за самым ярким днём всегда следуют тени. Вергилий успел отпрыгнуть от проёма и прижаться к стене до того, как прозвучал громкий хлопок выстрела из помпового оружия и на нас вылетела целая россыпь из дроби. Маленькие смертоносные шарики тяжёлым молотом ударили в грудь одного из Ищеек, стоявшего позади нас в самом низу лестницы. Сбитый с ног неожиданным ударом, он повалился на руки остальным Стражам. Ведомый своими отточенными навыками, Вергилий выскочил навстречу свету и выстрелил в ответ. Призрак, вооружённый дробовиком, вскинул руки вверх, подкидывая своё оружие, и повалился назад, поверженный точным выстрелом Хранителя. Ещё в воздухе он привычно распался на осколки бывшего человека и осыпался на пол. Вергилий заметил позади исчезнувшего Отступника ещё одного, но тот понял, что это сражение ему явно не выиграть, и бросился наутёк, но следующая пара выстрелов настигла и его.

Обозлённый на весь мир от нескончаемой череды засад и поражений Хранитель обернулся посмотреть на поверженного Ищейку, которого продолжали держать на руках его товарищи.

– Бросьте его, он уже мёртв! – цинично и резко скомандовал Вергилий и махнул рукой в дверной проём. – Вперёд, за мной, зачистим этот гадюшник!

Но по толпе Стражей за его спиной снова прошёл тихий ропот, они колебались, трусливо переглядываясь между собой.

– Чего встали?! – рявкнул Хранитель. – Потом похороним убитых. Если не закончим дело, то все ляжем рядом с ним. Вперёд!

С этими словами Вергилий занырнул в яркий поток света из прохода, а я послушно последовал за ним. Остальные Палачи также ринулись вперёд, с криками и руганью подталкивая ропщущих Стражей. Мы вбежали в коридор, залитый приятным белым светом. Он был очень коротким, с несколькими проходами по обеим сторонам и упирался в закрытые двухстворчатые двери. Но когда мы оказались внутри, все разом остановились в изумлении, открыли от удивления рты и закрутились вокруг своей оси, пытаясь подобрать слова к тому, что видели перед своими глазами. Наблюдатели не могли понять нашу задержку и странную реакцию, но остальные узнали этот коридор и эти кабинеты, которые успели выучить наизусть, и этот ласковый свет, каждый день встречающий счастливых учеников школы Стражей. Да, это была она. Я понял, откуда возникло это непреодолимое чувство некогда забытого прошлого, яркие образы, затерянные в закоулках памяти. Раньше они никогда не всплывали так ясно и отчётливо в моём сознании, как сейчас, когда я снова увидел родные стены школы Стражей. Но как такое возможно?

В момент нашего замешательства сквозь людей прорвался Техник Саша и громко присвистнул.

– Ничего себе! – воскликнул он, вскидывая вверх руки. – Вы только посмотрите, один в один! И тут, и тут…

Техник открыл окно своей Консоли и бегал с ней от одной стены к другой, что‑то замеряя или сверяя, а затем продолжил восторженно лепетать себе под нос.

– Полная копия! – возвестил он. – Нет, вы представляете? Полная! Это не воссозданная школа Стражей, это её полный отпечаток. Великолепно, никогда такого не видел!

– Что это всё значит? – спросил Вергилий и одновременно с этим указал пальцем на боковые двери, приказывая другим Стражам проверить помещения.

Техник Саша проводил взглядом отряды Палачей, которые врывались в закрытые комнаты, и с интересом заглядывал в них, привставая на цыпочках.

– Великий контур! – странно выругался Техник. – Тут даже помещения и предметы скопированы.

– Техник? – сурово окрикнул его Вергилий.

– Ой, простите, это так необычно. Похоже, что это полная копия подземной части школы Стражей, вплоть до самых мелочей. Не знаю, откуда Призраки взяли всё это. Но это… великолепно. Думаю, они как‑то завладели всем кодом и структурой школы Стражей и воссоздали её здесь, на границе Системы, использовав это место как оперативную базу и укрытие. Это сложно описать словами, Хранитель, но кто‑то выкрал огромную часть кода из центрального ядра Системы, и, похоже, уже очень давно. Может быть, во время Инцидента Ноль, не знаю. Но украсть – это одно, а внедрить код в другом месте, да ещё и незаметно… Я в полном восхищении! Не представляю, как и кто мог совершить нечто подобное. Это ведь не столик передвинуть, а изменить огромную часть местного района. На такое способен только настоящий безумец или истинный гений. Хотел бы я познакомиться с ним.

– Ты немного опоздал со своим желанием, – грубо отозвался я. – Тот, кто создал всё это, уже мёртв.

– Мёртв? Почему? – немного озадаченно спросил взлохмаченный парень.

– Нет времени больше задерживаться, – проигнорировал я вопрос Техника и обратился к Вергилию: – Нужно двигаться дальше, есть подозрение, что выходов из убежища несколько. Мы можем их упустить!

Хранитель молча согласился со мной и обратился ко всем:

– Стражи, выдвигаемся дальше, действуем быстро и чётко. Не забывайте, вы на территории врага, будьте предельно осторожны и внимательны. Мы потеряли уже достаточно людей за сегодня, теперь настал их черёд. Убивайте каждого, кого встретите на пути, не щадите никого, слышите? Это возмездие, и оно должно быть беспощадным! Вперёд, за нами, уничтожим эту скверну!

Хранитель призывно поднял руку с пистолетом вверх и затем быстро двинулся к широким двухстворчатым дверям. Все Палачи, включая меня, не раздумывая бросились за ним, держа наготове своё оружие, а потом пришла в движение и остальная куча людей, воодушевлённая напором Вергилия. Каждый из них был зол и напуган, но сильнее всех чувств в них пылала жажда мести за своих друзей и знакомых, за всех, с кем связала их судьба и кто успел стать родным. Война – это бесконечные жернова, пожирающие сами себя в таком же бесконечном цикле. Мы боремся со злом, чем нарекаем своих врагов, оголяем зубы, грозясь напасть и разорвать их глотки, а в ответ получаем встречный удар таких же напуганных и растерянных людей. Они видят в нас такое же зло, жестоких убийц, пришедших к ним домой и желающих отобрать их жизни, и мы получаем в ответ то, что заслужили. А затем всё повторяется вновь и вновь. Ослеплённые яростью и болью, видом своих поверженных товарищей мы ещё больше жаждем крови, с новой силой вцепляемся в глотки наших врагов и получаем в ответ новые порции ненависти. В этот момент уже нет людей, которые просто жили и любили, мечтали и покоряли новые высоты, стремились и созидали, теперь остались только голодные до крови и злые от боли животные, что будут убивать и рвать тела всех, кого увидят через кровавую пелену на своих глазах. И это будет продолжаться до тех пор, пока не останется никого: ни победителей, ни побеждённых.

Свирепый поток Стражей ворвался в закрытые двери и хлынул в открывшийся проход. За коридором появился новый, за комнатой другие комнаты, за каждой очередной смертью следовали новые. Самая воинственная часть из нас знала каждые изгибы школы Стражей, каждый коридор и тень, где могли укрыться враги. Их убежище стало для них ловушкой и злой шуткой коварной судьбы. Это война была не по их правилам, больше нет. Теперь Стражи как обезумевшие животные врывались в тесные кабинеты и широкие залы, переворачивали всё вверх дном и убивали каждого, кто встречался на их пути. Выстрелы продолжали поступать со всех сторон, где‑то даже шло ожесточённое сопротивление, но Призраков было слишком мало, а ненависть Стражей слишком велика.

Несмотря на это, Отступники встречались очень редко, в основном нас ждало привычное запустение. В комнатах валялось много вещей, оставленных в поспешном бегстве, а в некоторых помещениях, раньше служивших лекционными залами или местами всевозможных тренировок, мы находили множество пустых кроватей, тумбочек, заставленных предметами обихода. Похоже, это были общие спальни, которые покинули совсем недавно. Если на миг закрыть глаза и прочувствовать воздух вокруг, то ещё можно ощутить остатки человеческого тепла и заботы, чем были пропитаны местные комнаты, но приятные нотки быстро таяли с появлением нового Стража, что врывался сюда и переворачивал всё вверх дном в поисках новой цели. Много Призраков успело скрыться из убежища, покинуть его до того, как мы прорвались внутрь через их заградительный огонь. Хотя мы встречали некоторое сопротивление, но скорее это были добровольцы, оставшиеся прикрывать отход остальных, или вовсе те, кто не захотел покидать это место, для многих уже ставшее домом. Я не мог их винить, ведь прекрасно знал это чувство, когда готов на любые жертвы, лишь бы не изменить своим идеалам. Но как же это безрассудно! Они сражались, отчаянно бились из последних сил, но быстро затихали, поверженные молниеносными Стражами. Это были не солдаты и не бойцы, а обычные люди: юноши, мужчины, даже воинственные женщины и старики, для кого смерть оказалась более привлекательным выбором, чем позорное бегство. Они не умели сражаться, а многие, как и Наблюдатели, впервые в жизни сегодня взяли в руки оружие и с яростью в глазах защищали свой дом или скорее тех, кто сделал это место домом.

Я видел глаза Рона и Харви, когда мы вместе с ними врывались в открытые двери, я видел сосредоточенное лицо Зета и напряжённый взгляд Киры, и ко мне пришли неожиданные мысли… вопросы… идеи. Кто эти люди для меня? Друзья, враги, случайные попутчики? Правильно ли мы воспринимаем тех, кто нас окружает? Злой Харви, язвительный Рон, гордая Кира и смурной Зет – всего лишь образы, пустые фантики, в которые я сам обернул этих людей. Я придумал их по первым впечатлениям и продолжил следовать своим заблуждениям всю жизнь. Мы сами выносим поверхностные оценки людям, облекаем их в простые образы и формы и начинаем строить по ним своё отношение. Ведь так гораздо проще, нужно лишь окружить себя миром простых и понятных форм, жить в своём иллюзорном игрушечном мире и двигать эти фигурки, исходя только из личных предпочтений. Пытался ли я понять их, заглянуть чуть дальше за ширму людских миражей? Задавался ли я вопросами о правильности своего восприятия других людей? Ведь человек очень сложная и многогранная личность, его нельзя судить по отдельным делам и поступкам, по случайно брошенным словам или по такому же глупому и шаблонному отношению к другим. Люди – слишком сложные, непостоянные, подверженные влиянию множества обстоятельств, но все привыкли жить в окружении ходячих шаблонов, которые с готовностью раздают направо и налево. Я смотрел на Рона и Харви и видел в них свои детские поступки, глупые образы, которыми их наделил. Я воспринимал их как ходячие карикатуры на самих себя и относился точно так же. Но ведь они такие же люди, они любят, страдают и мечтают, пьют кофе по утрам и о чём‑то грустят. Каждый из них не пустое изваяние и поверхностный образ, а настоящая Вселенная, которую нам тяжело понять в её многогранных формах, и тогда мы в бессилии опускаемся до излишне простых карикатур.

Рон – язвительный парень, простой, весёлый, чем‑то похож на меня самого, но временами молчаливый и несчастный. В те редкие времена, когда не пускает колкости в мою сторону, он печально смотрит в одну точку и о чём‑то усердно думает, с тяжестью в сердце, вырываясь из глубин своих собственных кошмаров. Возможно, в жестокости, издевательствах и злости он прячется от своих мыслей, находит выход для внутреннего горя. Харви наоборот – сильный, высокий и, на первый взгляд, немного глуповатый из‑за своего низкого голоса и медленной манеры говорить. Именно таким я его представил и таким детским образом наделил, старательно не замечая, с какой грустью и обидой он смотрит на остальной мир. Он не был глупым, ведь таких не берут в Стражи. Каждый Палач должен в полной мере отвечать за свои поступки, так как на нас лежит огромная ответственность. Однажды я случайно узнал, что Харви любит читать книги, пока никто не видит или когда остаётся один. В его шкафчике в раздевалке я заметил целую стопку старых и потёртых сборников дешёвых романов, которые он зачем‑то хранил на работе около душевых, где царит влажный воздух, такой разрушительный для бумаги. Да и кто в наше время читает бумажные книги? Я думал, что они остались только в музее как напоминание о диком прошлом, но Харви предпочитал именно такие. Разве я видел эту сторону их жизней, пытался понять и принять их как людей сложных и многогранных? Нет, ведь это сложно сделать, поскольку они сами не стремятся разбивать закостенелые шаблоны, что сложились вокруг них, и каждый прячет свою человеческую натуру глубоко под маской примитивного образа, и сам играет в этой постановке, страдая от навязанной ему роли.

А вот о Зете сложно сказать что‑то иное, он всё так же остаётся для меня неизвестным и скрытным человеком, со своей собственной внутренней трагедией. Мы редко виделись и почти никогда не общались, а своё знакомство с ним я начал по тем историям, что сложили о нём простодушные Стражи. Мифы преследовали Зета со всех сторон, облепили его образ, превращая его сущность в уродливое изваяние, скрывающее от всех свою истинную натуру. Тяжёлая жизнь, смерть семьи, а затем и потеря брата, что был для него единственной и последней связью с этим миром, сделали из него того, кем он стал, – молчаливую и послушную машину для убийства Отступников, ненавидящую всех и вся. Даже Отречение не смогло унять его боль и подавить все воспоминания. Хотя, может быть, это снова мои глупые догадки, но его сердитые глаза и вечно нахмуренный вид, скрывающийся под густой бородой, не внушали особого оптимизма.

Что касается Киры, то под толстым слоем своенравности, порой излишней грубости и цинизма скрывалась добрая доверчивая и весёлая девушка, всё время пытающаяся предстать иной, более мужественной и сильной, чтобы соответствовать мужчинам среди Палачей, и у неё это неплохо получалось. Она часто показывала свой гордый нрав и некую бунтарскую сущность, которая на поверку оказалась только попыткой убежать от самой себя, от той самой милой и влюблённой девушки, кого я однажды встретил в коридорах школы Стражей и, возможно, даже влюбился, но теперь это всё растаяло в прошлом вместе с воспоминаниями. Она мой лучший друг и напарник, даже если не понимает этого до конца, страшится меня, избегает и дуется за мои поступки. Но, несмотря на это, Кира чрезвычайно сильный и волевой человек. И каждый из нас – точно такой же сложный и запутанный клубок собственных чувств и противоречий, с чем мы сами иногда не можем справиться, поэтому прячем их как можно глубже, выставляя напоказ лишь простые и понятные образы. Но готовы ли мы сами понять других людей, начать разбираться в их глубоких душах и встать на их место? Я не могу ответить на этот вопрос, пока не разобрался в самом себе.

Вергилий был среди нас, наверное, самой сложной и противоречивой личностью с тяжёлой судьбой. Очень рано на него водрузили титул Хранителя, наделили огромной властью и ответственностью, что легло невыносимой ношей на его юные плечи. Ему вечно вторили, что он избран спасти Систему от неё самой, навязывали ему роли, которых он не хотел. Я не мог знать наверняка, но чувствовал, как тяжело ему даётся нести это бремя, как его сильная воля трещит и прогибается под всё новыми и новыми ударами судьбы. Он жил среди других Хранителей, что ненавидели его и каждый день напоминали об этом, бросая молчаливые и пренебрежительные взгляды. А Вергилий, как и все мы, мечтал о малом, но в великом. Он хотел просто защищать людей, скрытно вести их незримой тропой, быть путеводной звездой на ясном небе, но среди бесчисленного множества таких же звёзд. Он стремился к людям, хотел общения, друзей, простых человеческих отношений и тяжело переживал своё заключение на вершине башни. Но, как и все Стражи, он отдал всю свою жизнь во имя служения Системе, подчинил свои желания единственной воле и нашим общим идеалам.

Все эти Стражи разные, кто‑то хуже, кто‑то лучше, но ни один из них не вписывается в те узкие рамки, что я создал для них. Из‑за этого у нас часто возникали конфликты и недопонимания, когда я действовал сообразно своим глупым и шаблонным представлениям. Да, они все разные, но сейчас, в данную секунду, они вместе рвутся к общей цели, объединившей нас всех, сплотившей и научившей жить во благо других. Как бы я ни относился к «Харону», я не могу исключать того, что они также горели нашей мечтой и хотели достичь её всем сердцем. Вместе со всеми они неслись в свой последний бой.

С каждым новым коридором и выбитой дверью подземное убежище всё больше ветвилось, а перед нами открывались всё новые проходы и комнаты. Толпа Стражей быстро редела, расползаясь по многочисленным комнатам и направлениям, даже Кира с Зетом затерялись где‑то позади меня. На передовой атакующей волны остались только я, «Харон» и пара Стражей, которые с оружием наперевес ворвались в ближайшую комнату, а также Вергилий, но он убежал настолько далеко вперёд, что я успел заметить только его плащ, сверкнувший за углом. Я подошёл к очередной двери, напомнившую мне одну из моего видения, где Наставник учил меня правильно использовать оружие. С силой я ворвался внутрь, держа наготове свой пистолет, и обнаружил небольшую комнату, состоящую из двух кроватей с тумбочками, за одной из которых прятался юноша лет шестнадцати. Он был совсем ещё юн, почти ребёнок, он сидел на полу за тумбочкой и плакал, прижимая к груди свои колени. Увидев меня, он затрясся от страха и выставил вперёд руки.

– Нет, нет, прошу, я ничего не сделал, не убивайте меня! – Ребёнок ревел, захлёбываясь слезами, и со страхом смотрел в дуло моего оружия. – Нет, не убивайте, пожалуйста…

Я оцепенел, глядя в его наполненные ужасом глаза, и онемел, не зная, что ответить. Юноша продолжал причитать, умолять о пощаде и махать перед собой руками. Его лицо приобрело красный цвет от бесконечных слёз, а губы дрожали, бессильно повторяя одни и те же слова. Неожиданно для себя я просто опустил оружие и в беспамятстве вышел из комнаты спиной вперёд, после чего обуреваемый непонятными эмоциями и застывшей перед глазами ужасной картиной побрёл дальше по коридору.

– Эй, предатель?! – внезапно послышался голос Рона позади меня.

Я обернулся и увидел, как он стоит напротив той же самой двери, откуда я только что вышел. Она была распахнута, а Рон озлобленно смотрел в мою сторону и указывал пистолетом в дверной проём.

– Ты, кажется, пропустил одного, – процедил сквозь зубы Рон, кивая в сторону того ребёнка.

Затем я услышал, как вскрикнул тот юноша, буквально за секунду до того, как Рон нажал на спусковой крючок и громкий хлопок выстрела прервал жизнь неудачливого Призрака. Я вздрогнул и застрявший в моей голове образ моментально рассеялся вместе с очередной несчастной жизнью.

– Будь внимательнее, предатель, не хочется подчищать за тобой все хвосты, – грубо сказал Рон, а затем странно ухмыльнулся и кивнул, указывая куда‑то позади меня. – Я говорю, будь внимательнее, чего вылупился?

Тут я услышал быстрые шаги за спиной. Я резко развернулся и в паре метров перед собой увидел ещё одного подростка с огромным кухонным ножом в руке. Он был всего в одной секунде от того, чтобы нанести удар в мою спину, лезвие ножа уже угрожающе метнулось в воздух, а в глазах неудачливого убийцы горела безудержная ненависть. Но рефлексы Стража оказались вновь быстрее моих расплескавшихся мыслей. Прежде, чем я успел что‑либо подумать, моя рука с оружием уже поднялась ему навстречу и с громким выстрелом пуля пронзила его грудь. Подросток слабо пискнул, его руки разжались, и он выронил нож на пол. Его тело выгнулось назад от внезапной боли, но инерция продолжала нести его вперёд. Ноги убийцы подкосились, и он упал на колени, а затем повалился на меня. Я схватил его за плечи, но силы уже покинули подростка, он захрипел, запрокинул голову назад и посмотрел на меня в последний раз своим ненавидящим и испепеляющим взглядом, а затем его тело рассыпалось в цифровой прах и развеялось по Системе. Ещё один обитатель сизого тумана. Ещё одна кричащая во мгле заблудшая душа.

Я посмотрел на свои руки, туда, где ещё секунду назад была очередная жизнь, затем на своё оружие и снова повернулся к Рону. Он всё так же стоял у входа в комнату и с постоянной раздражающей ухмылкой наблюдал за моими действиями.

Я смотрю в лицо своим сомнениям…

Я сорвался с места и быстрым шагом пошёл дальше по коридору. Я не знал, куда иду и зачем, но мне хотелось как можно быстрее дойти до конца этого комплекса и найти выход из творящегося хаоса.

– Эй, придурок, ты куда? – раздался голос Харви, который присоединился к своему напарнику.

Но я продолжал идти вперёд, пока не уткнулся в стену, от которой расходились по разные стороны два тёмных прохода. Во время учёбы в школе Стражей я никогда не заходил в эти помещения и поэтому слабо ориентировался в этом каменном лабиринте. Учеников сильно ограничивали в перемещении по школе, и обычно наш каждодневный маршрут состоял из лекционных залов, столовой, спальни и комнаты отдыха. Вход в остальные коридоры и кабинеты был доступен исключительно преподавателям. Проход справа от меня оказался завален различным мусором, коробками, даже старыми кроватями, а поворот налево выглядел ещё более заброшенным, тёмным и таинственным. Здесь отсутствовало освещение, и всё пространство тонуло в зловещей полумгле, лишь частично сюда проникал свет от ламп в общем коридоре. Когда я повернул голову налево, то мне показалось, что в темноте промелькнула чья‑то тень и быстро скрылась в незаметном проёме в стене. Я последовал за ней и обнаружил малоприметную дверь, удачно скрытую в полумраке. Ворвавшись внутрь, я очутился в небольшом складском помещении, где также беспорядочно валялся мусор: бесчисленные коробки, старые тумбочки и прочие вышедшие из обихода вещи. Но самое главное, что я смог разглядеть в привычном сумраке этих мест, – это вертикальная железная лестница в конце помещения, которая вела к открытому люку на потолке, а перед ней небольшую группу Отступников из десятка человек. Они застыли на своих местах и смотрели на меня огромными от испуга глазами, а также целым десятком стволов различного калибра, направленных в мою сторону. Повинуясь их недобрым намерениям, я тоже остановился, и лучшее, что смог придумать в тот момент, – это поднять руки вверх.

– Брось оружие! – рявкнул грозный мужчина с дробовиком впереди всей группы.

Я послушно последовал его «совету».

– Теперь толкни его в нашу сторону! – продолжал угрожать мне Отступник.

– Чего ты с ним цацкаешься? Пристрели эту мразь! – проворчал какой‑то старик рядом с ним после того, как я пнул оружие к их ногам.

– Нет! – раздался испуганный мужской голос из‑за их спин.

Вперёд вышел ещё один осунувшийся мужчина средних лет и грозно посмотрел на старика.

– Нет, не трогайте его, – продолжил он и указал на лестницу рукой. – Уходите скорее, у вас осталось мало времени, сейчас за ним придут все остальные.

Старик ничего не ответил, только пробурчал что‑то невнятное себе под нос, бросая на меня презрительные косые взгляды. Многие смотрели на меня со страхом и осуждением, многие не понимали, как и я сам, причины такого отношения, но продолжали молчать и слепо подчиняться таинственному мужчине. Я ненавидел их за то неведение, в котором меня продолжают держать все вокруг. Мне хотелось спросить его о многом, схватить за грудки и вытрясти всю правду, но даже я предпочитал помалкивать в такой ситуации. Особенно когда в мою сторону нацелено столько стволов в руках множества напуганных людей.

Но тут случилось то, чего я боялся больше всего, о чём подозревал и со страхом неизбежности ждал этого момента с самого начала операции. Это должно было произойти, мой злой рок – разбивать чужие мечты и рушить жизни других людей, убивать в них всё светлое, что зародилось при встрече со мной. Из группы людей внезапно вышла Ани, она осторожно оттолкнула старика и того грозного мужчину с дробовиком. Она плохо видела в гнетущем полумраке склада и постоянно прищуривалась, пытаясь разглядеть моё лицо. Но, сделав пару шагов вперёд, внезапно остановилась и вздрогнула, приложив руку к груди.

– Стил? – испуганно прошептала она. – Не может быть.

Ани отшатнулась назад, прикрывая ладонью свой рот.

– Ты… ты… это ты. Боже мой, нет. Ты один из них!

– Ани…

Её имя – единственное, что я смог произнести, заглядывая в ещё одно разбитое сердце и утопая в глубоких от горя зелёных глазах.

– Ани, ты знаешь его? – удивлённо поинтересовался старик.

– Похоже, что нет, – ответила она, сверкнув слезами, что успели зародиться на её глазах. – Как ты мог, Стил? Ты обманул меня?! Всё это время ты был одним из них… боже, ты…

Первые ручейки разочарования потекли по её щекам.

– Ани, пошли, оставь его, – тихо сказал старик за спиной и взял её за плечо.

– Как ты мог… – продолжала твердить Ани.

Все остальные молча наблюдали за её внутренней трагедией.

– Я не один из них, – пробормотал я в ответ.

– Замолчи! – крикнула она. – Я доверила тебе самое сокровенное, а ты?! Я… я больше не хочу ничего слышать!

– Я не один из них, – повторил я настойчивее. – Посмотри, у меня даже метки нет!

Я опустил руки и резким рывком закатал рукав, демонстрируя своё запястье. Ани сбросила с себя руку старика и сделала несколько шагов ко мне навстречу. Но тут же очнулся тот грозный мужчина с дробовиком и угрожающе закричал:

– Эй‑эй, держи руки наверху! Ани, отойди от него!

Я снова вздёрнул руки ввысь, от чего неосторожно откинул подол своей куртки и продемонстрировал на миг рукоять своего меча. Но этой мимолётной ошибки хватило, чтобы Ани заметила объект своей ненависти и хрупкая чаша её невинной души окончательно треснула и разбилась на множество острых осколков, которые вонзились в моё сердце. Она подпрыгнула на месте от испуга и презрения.

– Хранитель, – со страхом прошептала она.

И новая слезинка блеснула в темноте, обжигая моё сердце.

– Ани, я не…

– Меч Хранителя, – вполголоса повторила она, отходя к остальным. – Уходим, живее!

Группа Отступников бросила на меня настороженные и проклинающие взгляды, а затем начала быстро отступать к лестнице.

– Но мы не всё забрали! – прозвучало чьё‑то возмущение.

– Нет времени, скорее, поднимайтесь, – ответил тот осунувшийся мужчина, что спас мне жизнь.

Они пятились и не сводили с меня глаз, как и своего оружия, затем резво застучали ботинками по железным перекладинам, поднимаясь друг за другом, чтобы навсегда исчезнуть в люке на потолке. Последними покидали комнату Ани и суровый Отступник с дробовиком, который всё это время пристально наблюдал за мной и ждал удобного момента, чтобы избавить их мир от моего присутствия. Девушка подошла к лестнице, схватилась за неё, поставила ногу на первую ступеньку и немного помедлила. Потом повернулась и прожгла меня ярким и пронзительным взглядом, где отразилось столько грусти и разочарования, что мне пришлось стыдливо отвести глаза в сторону. Я был не в силах вынести такого осуждения. Ани вздохнула и быстро застучала ногами по перекладинам, а за ней последовал последний Призрак.

Когда все Отступники покинули помещение и люк за ними захлопнулся, я остался один в полумраке наедине со своими мыслями. Я просто продолжал стоять на месте, не понимая, что делать дальше. Последовать за ними? Догнать, остановить? Или, может, дождаться Вергилия и всё рассказать? Что‑то удерживало меня от того, чтобы позвать других Стражей, поднять тревогу и пуститься в погоню, я решил просто переждать своё наваждение здесь, в темноте, в окружении себя самого. Но это продлилось недолго. Через пару минут я услышал громогласные команды Вергилия где‑то позади в коридоре, откуда я поспешно сбежал совсем недавно. Но тут что‑то ударило в мою голову, мимолётное помутнение. Мне так не хотелось объясняться перед всеми и рассказывать о встрече, я не мог допустить, чтобы они добрались до Ани. Я не понимал, что происходит со мной, но тело больше не повиновалось здравому рассудку. Я резко сорвался с места и стал карабкаться наверх, вслед за ушедшими Призраками. Когда забрался под самый потолок, то открыл деревянный люк и оказался посреди ещё одной тёмной комнаты, где было холодно, сыро, а повсюду валялись старые полусгнившие вещи. Это ещё один заброшенный дом, каких здесь насчитывалось десятки, но располагающийся на другой улице, параллельной той, где в это утро случилась трагедия. Так Призраки и сбежали от нашего правосудия, покинули своё убежище через запасной выход, скрытый в совершенно другом доме в паре сотен метров в сторону от места нашей атаки. Я выбрался через люк в полу, закрыл его за собой и выбежал на улицу. Здесь было всё так же безлюдно и тоскливо, серые коробки домов, грязь и запустение, ещё одна иссохшая и умирающая артерия нашего города. За то время, что я провёл в раздумьях, от Призраков не осталось и следа, но, может, это и к лучшему, кто знает, чем могла закончиться наша новая встреча?

Пока я осматривался по сторонам, мой чип в запястье требовательно завибрировал, кто‑то настойчиво вызывал меня на неприятный разговор. Я провёл пальцами по воздуху и выбрал режим личного разговора, после чего ловко поймал появившуюся в воздухе телефонную трубку.

– Стил? Стил, ты где, отвечай?! – спросил Вергилий взволнованным голосом.

– Веду преследование, не могу говорить, – быстро отвертелся я и сбросил звонок прежде, чем Хранитель успел что‑либо ответить.

Но тут чип снова завибрировал. Сначала я подумал, что это опять Вергилий, и не хотел отвечать, но в окне Консоли неожиданно высветилось имя Рона, что ввело меня в замешательство. Что им нужно от меня? Я снова нажал на кнопку личного разговора.

– Да? – осторожно спросил я, уже предчувствуя неладное.

– Знаешь, что у тебя невозможно отнять, предатель? – грубо процедил Рон. – Твою тупую наивность! Строишь из себя героя, плюёшь на всех свысока, на нашу службу, на наши принципы и при этом ещё умудряешься выходить сухим из воды. Чем ты так приглянулся этому тупому старикашке? Задницу ему подтираешь или кофе приносишь, а? Ты решил, что тебе всё можно, что можешь нагадить на нашу работу, раздавить наши идеалы, плюнуть нам всем в лицо и растереть? Думаешь, мы станем это терпеть? Твоя любимая подружка, может, и станет, как и этот хмырь Зет, а мы с Харви закончим дело наших предков… сегодня… сейчас. Да, нам запрещено трогать твоё ангельское личико, зато мы можем подпалить тебе крылья, лишить твоей холёной заносчивости, раздавить твою гордость. Ты думаешь, кругом сплошные слепцы и не знают о твоих детских шалостях и поступках? О‑о‑о нет, Стил, нет‑нет‑нет, все уже знают, кто ты такой и что из себя представляешь. Палач, милующий Отступников, спевшийся с ними и ставший предателем. Сегодня тот самый день, когда Стражи возвысятся. И даже ты, мелкий пакостник, не сможешь этому помешать, не сможешь снова всё испортить. Мы должны уничтожить всех Отступников, всех до единого, всех… ты слышишь? Мы покажем Верховному Стражу, как должны работать настоящие Палачи. Если ты не способен выполнить задание, мы сделаем это за тебя!

Рон сбросил вызов, и окно Консоли рассыпалось перед моими глазами, как и вся моя жизнь в тот же момент. Они знают, они всё знают?! Не может быть… Они блефуют, хотят спровоцировать меня, загнать в ловушку собственных эмоций, я должен держать себя в руках.

О нет… Шолохов!

* * *

Может быть, я действительно наивный дурак, который по собственной глупости и от стремлений к «правильным» поступкам сам загнал себя в этот угол? Я поступал так, как внушала мне совесть, как подсказывал мой метущийся разум, но даже тогда, принимая эти трудные решения, я прекрасно понимал, куда это всё приведёт. И вот сейчас изо всех сил я мчусь в коварные лапы зверя, прямо в его голодную и оскаленную пасть. Он рычит и огрызается в ответ, он жаждет получить только меня, его главную и заветную добычу, по кому он томился столько лет. Я понимал это, но всё равно продолжал идти навстречу расставленной ловушке. Я бежал по улице так быстро, насколько хватало сил, пытался, как можно скорее покинуть этот богом забытый район, скрыться от глаз вездесущих Стражей. Всё это время Вергилий не оставлял попыток связаться со мной, узнать, что случилось, чип в руке без устали тревожил мои натянутые нервы, но я не мог ответить, у меня осталось ещё одно незаконченное дело. Как только я отбежал от района проведения операции достаточно далеко, то сразу же вызвал такси и приказал водителю быстрее мчаться на ту самую улицу Возрождения, где однажды начался мой добровольный спуск в пучины собственного ада.

«Только бы успеть, только бы приехать раньше „Харона“!» – именно это я твердил себе раз за разом. Но разум отвергал мои мольбы, он понимал, что Рон не стал бы говорить о таком, будь у меня хоть шанс предотвратить то, что они задумали, – лишить меня прошлого, моих поступков, всего, что сделало меня собой. Я не мог этого допустить. Теперь уже нет.

Как только такси остановилось у подъезда, я пулей выскочил из него, чуть не забыв оплатить проезд, о чём мне явно напомнил раздражённый водитель. Затем быстро взлетел на пятый этаж и с грохотом ворвался в услужливо приоткрытую дверь, со страхом ожидая жутких картин, давно тревожащих моё воображение. Я не ошибся. Они ждали меня. Мерзкие, самодовольные ублюдки, которые упивались своей работой и жаждали моей крови. Они играли со мной, и им не просто нужна моя жизнь – они жаждали целого представления, откуда хотели выйти героями. Таков их план. Когда я оказался в квартире Шолохова, то сразу заметил в центре кухни табуретку, куда «Харон» усадили немощного старика, прямо напротив входной двери. Они сделали это специально, чтобы их бенефис мог начаться сразу, как только я появлюсь на пороге. Шолохов сидел молча, послушно и смиренно, он смотрел в пол, потупив взгляд, а руки сложил перед собой на коленях. Рядом с ним стоял Рон, всё также хитро демонстрируя свой оскал, и при этом держал пистолет у его виска и демонстративно покачивал стволом в воздухе. Позади импровизированной сцены разместился Харви и в таком же самодовольном образе сложил перед собой руки, упёрся задницей в подоконник и с наслаждением наблюдал за происходящим.

– Ты что‑то не сильно торопился, Стил, – цокая языком, с глумлением произнёс Рон. – Нехорошо, нехорошо. Мы уже подумали, что ты не понял мой маленький намёк. А мы вот рядом проезжали, решили заскочить на огонёк, проведать твоего друга.

– Отпустите его! – с вызовом крикнул я.

Но их это только рассмешило.

– Тише, тише, не нужно так кричать, ты же Страж, должен заботиться о спокойствии других людей. Ой, прости, я забыл, ты ведь больше не один из нас, ай‑яй‑яй, какая незадача. Поэтому мы здесь, чтобы закончить твою работу! – Рон резко сменил тон на более грубый, повысил голос и сделал акцент на последних словах.

Харви расплылся в широкой улыбке, явно получая огромное удовольствие от наблюдаемой мизансцены.

– Зато, я смотрю, вы отлично выполняете свои обязанности, – угрожающе ответил я и сделал несколько шагов вперёд. – Пока там гибнут неопытные Наблюдатели, вы сбежали с операции, чтобы свершить свою мелочную и эгоистичную месть.

Харви заметил, что я приблизился к ним, и сразу сменился в лице, привстал с подоконника и бросил на меня угрожающий взгляд.

– Но‑но‑но, Стил, не нужно резких движений, – играючи ответил Рон и ткнул Шолохова стволом пистолета в висок. – Ты ведь не хочешь, чтобы твой дружок погиб раньше времени?

– Вы ведь всё равно его убьёте, не так ли?

– Ну, не знаю, сейчас всё зависит только от тебя, предатель. Мы ведь добрые, да, Харви? Дадим парню шанс?

Харви лишь самодовольно хрюкнул в ответ.

– Вот видишь, мы не такие уж и плохие, – подтвердил Рон.

В этот момент Шолохов поднял свой усталый взгляд и с пониманием посмотрел на меня.

– Всё нормально, Стил, – спокойно сказал он. – Это уже давно должно было случиться, я готов. Делай, что должен…

Рон с возгласом возмущения и вполовину силы ударил Шолохова пистолетом по затылку.

– Э‑эй, старик, ты чего влезаешь? Умолкни, тебе слова не давали. Не мешай серьёзным людям общаться.

– Я вытащу вас отсюда, – ответил я Шолохову.

– Эй, серьёзно, прекращайте! Это уже не смешно. А ты, предатель, не давай обещаний, которых не сможешь выполнить.

– Так что вам от меня нужно, к чему весь этот спектакль? Это ведь не из‑за него? Тебе плевать на старика и вообще на всех. Тобой руководит лишь уязвлённая гордость, которую ты прячешь за высокопарными словами о службе, долге и прочем бреде.

– Ты не в том положении, чтобы грубить нам, поосторожнее, следи за языком. Но, да, знаешь, ты прав, мы здесь не из‑за него, а из‑за тебя. Точнее… мы хотим, чтобы ты помог нам понять кое‑что. Почему он? – спросил Рон и снова грубо ткнул пистолетом в висок старика.

– Почему он?

– Да‑да, почему именно он, чем он лучше других? Почему ты отказался выполнить такое простое задание, почему предал нас и променял свою жизнь, судьбу всей Системы на жизнь одного поганого Отступника? И ещё тысяча вопросов не даёт нам покоя. Помоги понять, как это происходит. Почему один из лучших, после нас, конечно, оперативников вдруг сходит на кривую дорожку из‑за какого‑то никчёмного старика? А, Стил, что за бред? В ваших дурных отступнических головах что‑то переклинивает в один момент, или как это работает? Может, это какая‑то заразная болезнь? Ты ведь убивал таких, как он, десятками, день за днём исправно исполнял свой долг, но вдруг, в один прекрасный момент, просто… не смог? Сначала этот Сол, затем ты, вы все сходите с ума, и пока мы не поймём почему, то не сможем излечить Стражей, победить опухоль на собственном теле и не сможем искоренить всех Отступников, пока они рождаются… фи… среди нас, да ещё и защищают их. Твою ж мать, Стил, объясни нам, наконец, пока я не вынес этому уроду мозги!

– Знаешь, Рон, я никогда не задумывался над этими вопросами, но теперь я отчётливо вижу… не я предал Стражей, не я стал Отступником, и не я их порождаю. Не там ты ищешь ответы на свои вопросы.

– Что ты несёшь? – Рон не на шутку разозлился, закричал, и с его лица сразу исчезла улыбка, а из голоса пропали язвительные нотки. – Ты, именно ты предатель, а не кто‑то иной! Спелся с этими жалкими выродками, сохраняешь им жизни, чтобы они могли и дальше разрушать Систему. Я всего лишь хочу понять, что движет тобой и тебе подобными. Разве это, чёрт побери, так сложно?! А? Чего молчишь, отвечай немедленно, а то снесу ему голову нахрен! Потом будешь его мозги руками собирать! Ты этого хочешь?!

Рон с силой ткнул Шолохова в висок, от чего тот покачнулся на табуретке и чуть не свалился с неё. Затем старик посмотрел на меня очень пронзительным и выразительным взглядом. Он просил его отпустить.

– Твои угрозы ничего не стоят, Рон. Вы ведь оба понимаете, что если тронете его, то живыми отсюда уже не уйдёте.

– Всё, хватит, мне это всё порядком надоело, – на резком выдохе ответил Рон, а Харви вновь настороженно привстал с подоконника. – Изначально, это представлялось мне намного веселее. Но ты был прав, предатель, старик нам неинтересен. Когда я говорил, что нам нужно искоренить всех Отступников, я имел в виду вовсе не его.

Каждый из нас получает то, что заслуживает и хочет больше всего на свете. Какие бы преграды ни вставали на нашем пути, какие бы трудности ни пришлось пережить, мечта всегда найдёт свой путь сквозь все тернии и невзгоды. Пусть не у всех у нас великие мечты, пусть многих пугают их тайные желания, но тот краткий миг перед тем, как они исполнятся, ворвутся в наши жизни, сверкая множеством огней, горящих только для него одного, и этот миг станет самым счастливым и радостным моментом за всю жизнь. Может, хотя бы ради таких мимолётных, но ярких мгновений среди бесконечной тьмы мечты и должны сбываться? Я не знаю, но после слов Рона Шолохов посмотрел на меня в последний раз и с облегчением закрыл глаза. У великих людей всегда скромные мечты. Шолохов хотел одного – прощения за всё, что ему пришлось сделать, и за предательство единственного друга. Он хотел лишь обрести покой после полувека терзаний и ожиданий этого момента. Даже странные и страшные желания способны сделать человека счастливым, пусть всего на одно мимолётное мгновение.

Рон нажал на спусковой крючок, и пуля, обласканная жарким огнём воспламенившегося пороха, пронзила голову бывшего великого Стража, ставя точку во всей его долгой и печальной истории. Для меня эти секунды снова превратились в вечность. Я видел, как его бездыханное тело падает набок, как он разбивается на множество человеческих осколков и исчезает в потоке цифрового ветра, оставляя табуретку в одиночестве лететь навстречу полу. Звук от выстрела всё ещё продолжал звенеть в моей голове. Он не отступал и всё глубже проникал в моё сознание, превращался там в затяжной монотонный гул, полностью поглотивший меня. Но даже сквозь него я слышал своё дыхание и биение усталого сердца. Оно учащалось с каждым тактом, и с каждым ударом сердце стремилось выпрыгнуть из груди. Это снова началось, Система вновь взывает ко мне, поглощает, сливается со мной в единое целое. Мои вены набухли, заструились фиолетовой змейкой по коже, а глаза заволокло молочной пеленой. За биением сердца пришла ненависть, чистая, яркая и непорочная, она не похожа на обычные эмоции, которые поглощают нас без остатка, превращают в бездумных монстров. Нет, это было нечто иное, новое для меня чувство. Я потонул в ненависти, но при этом был абсолютно спокоен, это невероятно сложное и противоречивое состояние. Как говорил Наставник, огонь – это дикая и необузданная стихия, но она безразлична к этому миру. Огонь не умеет злиться, не может любить или ненавидеть, он просто есть, живёт, пылает и уничтожает всё вокруг. Это его суть, основа его существования, он живёт в уничтожении и поглощении других, но при этом не испытывает никаких эмоций и переживаний. Чистая, незамутнённая и непокорная сила. Я сам стал таким, слился с собственной ненавистью в единое целое, стал ею, следовал её стихии, но оставался хладнокровен в своих стремлениях. Я почувствовал, как внутри меня всколыхнулась Тьма. Она затрепетала от вожделения и задрожала от нетерпения, а затем вылезла наружу из самого дальнего уголка моей души, куда я загнал её совсем недавно.

Она снова здесь, вокруг меня, она кружит, изучает, ей интересно. В ней больше нет ненависти ко мне или страха, нет желания уничтожить или сделать больно. Тьма подходит ближе. Она что‑то чувствует, что‑то тянет её ко мне. Она нежно окутывает меня, проникает в поры и в мою голову, затем ласково обволакивает всё тело и сливается с ним. Пелена спадает с моих глаз, а сердце замедляет свой ход. Тьма тихо шепчет мне на ухо: «Убей их всех!»

Я вижу, как от Рона отделяется светлая тень его собственного будущего, которое наступит всего через долю секунды после того, как он успел о нём подумать. Я вижу его желания и мысли. Он направляет свой пистолет в мою сторону и снова спускает курок. Но это его будущее, а не моё. Я мчусь быстрее молнии, быстрее их мыслей и самого потока жизни. На ходу выхватываю эфес меча и незаметно активирую его. Мои движения настолько быстры, что осколки грозного клинка не успевают до конца образовать свои острые черты до того, как лезвие вспарывает брюхо Рона, и только затем меч окончательно собирается воедино, пронзая Палача насквозь и разрывая его внутренности. Я вижу его удивлённый взгляд, его метущиеся по уголкам сознания мысли, они истерично ищут выход, но не могут найти. Я вижу, как они угасают, теряя всякую надежду. Резкий взмах меча вверх – и лезвие разрубает его грудную клетку вместе с жестоким сердцем. Ненависть радостно клокочет внутри меня, упивается каждой секундой и каждой каплей крови, стекающей в огромную лужу на полу. Нет, это не люди, Вергилий был прав, это бешеные животные, которых нужно уничтожать. Упиваясь каждым потухшим нейроном чужого мозга, я на миг упустил ситуацию из‑под своего контроля, чего хватило Харви, чтобы оценить всю обстановку. Я замечаю за телом Рона, всё ещё стоящего передо мной, пронзённого клинком, беспорядочную белую тень Харви, она мечется так быстро, что не даёт понять, куда направится в следующую секунду. Я не слышу его голоса, но вижу его громкие мысли, он ругает меня, проклинает и источает ненависть такой силы, что она способна раздавить мою собственную одним своим существованием. Харви – опасный противник, один из лучших Палачей. Несмотря на свой высокий рот и внушительное телосложение, он великолепный боец: быстрый, умелый. С такими габаритами и боевыми качествами он запросто мог стать ещё одним безликим колоссом у дверей Верховного Стража. Я пытаюсь среагировать на его быстрые движения, поймать пистолет Рона, который тот уже выронил из ослабевших рук, но оказывается слишком поздно. Харви настолько быстр, что даже мои новые способности бессильны. Я поднимаю пистолет Рона, чтобы выстрелить в грозную цель, но в тот же миг в моё лицо прилетает белая тень мощного удара Харви и почти сразу за ней огромный кулак.

От сильного удара у меня поплыло перед глазами и отбросило назад. Я расслабил хватку и выпустил меч из своих рук. Рон вместе с пронзившим его клинком сразу же рухнул на пол. Моя голова загудела от боли, а зрение затуманилось, что не позволяло мне точно прицелиться. Я поднял пистолет навстречу несущемуся на меня разъярённому быку, сделал выстрел, но Харви увернулся от него, схватил меня одной рукой за запястье, а другой за горло, затем приподнял над полом и с силой швырнул из кухни в прихожую. Я быстро вскочил на ноги, ловко извернулся как змея, затем новый выстрел, но Харви опять ускользнул в сторону, избегая смертоносных снарядов. Он двигался так быстро, резво и чётко, что картина нашего общего будущего начала тонуть в его белых образах, они метались вслед за его мыслями, запутывали меня и сбивали с толку. Харви вновь отбил мою руку с оружием, схватил за горло и с размаха ударил меня спиной о стену прихожей. Острая и невыносимая боль вспыхнула по всему телу, моё лицо запульсировало от его удара, спина горела и ломила, взывая ко мне сильными наплывами жгучих волн. Я потерял ясность ума и свою связь с Системой, она начала затухать, выпускать меня из своих заботливых рук, оставляя наедине с моим самым грозным противником, в победе над которым я уже начал сомневаться.

Харви держал меня за горло, прижимая к стене, одновременно бил мою руку об стену, пытаясь выбить из неё пистолет Рона, а я продолжал рефлекторно нажимать на спусковой крючок, совершая всё новые и новые оглушительные выстрелы, тревожащие жильцов этого многострадального дома. С очередным ударом я всё‑таки разжал пальцы, отпуская пистолет в свободное падение. Добившись своего, Харви хотел провести заключительную атаку освободившейся рукой и уже замахнулся для мощного удара, но я быстро схватил его за лицо и большим пальцем вонзился в его правый глаз. Под сильным давлением он лопнул, как перезрелый плод, и Харви зарычал от боли, будто раненый медведь. Он ослабил хватку и отскочил от меня, прикрывая глаз ладонями, откуда уже бурным потоком хлестала кровь. Он продолжал истошно кричать и отступать обратно на кухню, испуская из себя бесконечные потоки ругани.

– Мой глаз! Я убью тебя! – наконец, прорычал Харви, откидывая подол своей куртки.

Ловким движением он вытащил из‑за пазухи огромный тесак Палача и с криком кинулся на меня. Я успел отскочить назад до того, как быстрая тень натренированного Стража мелькнула рядом со мной и острое лезвие, со свистом разрезая тяжёлый воздух, пронеслось в нескольких сантиметрах от моего горла. Я пытался нападать, изворачивался, как мог, отбивал его размашистые атаки, которыми он уничтожал всё вокруг, изо всех сил стараясь добраться до меня. Его раздавленный глаз кровоточил, заливая половину его лица, что делало его звериный оскал ещё страшнее, пуще раздувая его ненависть. Я хотел ударить его, но он с лёгкостью отбил мой выпад и сразу же встречным взмахом ножа чуть не рассёк мне лицо. С каждым его взмахом я отступал всё дальше, уходил вглубь жилой комнаты.

Я предпринял очередную попытку схватить его руку, чтобы выбить холодное оружие, но эта ошибка оказалась роковой. Харви неожиданно и ловко развернулся на месте, уходя от захвата, и размашистым ударом прошёлся по низу моего живота. Острое лезвие тесака Палачей – грозное и безжалостное оружие, оно не щадило никого: ни Отступников, чьи руки оно рубило с большой лёгкостью, ни бывших зарвавшихся Стражей. Харви сильным ударом рассёк мою одежду и вонзил нож в левую часть живота, проникая достаточно глубоко и вспарывая моё брюхо. Я вскрикнул, окончательно обрывая от сильной боли все остатки своей обоюдной связи с Системой. Затем попятился, прижимая руки к рассечённому месту, и почувствовал, как тёплые ручейки крови засочились сквозь пальцы. Без помощи Системы и оружия я оказался совсем бессилен перед быстрыми атаками моего противника. Меня пошатнуло от рези в животе, обдало жаром, после чего я ощутил невероятную слабость, быстро расходившуюся по всему телу. Я продолжал отступать, пошатываясь в бессилии, пока не упёрся спиной в большой шкаф с множеством небольших ящиков. Харви вновь ринулся на меня с ярким желанием закончить эту схватку, но даже сейчас моё желание жить оказалось сильнее любой боли. Я схватил первый попавшийся под руку выдвижной ящик, с криком выдрал его из шкафа, кинулся навстречу Харви и с размаха ударил его по голове. К моей удаче, ящик был заполнен всяким хламом, что придало ему лишний вес и силу удара, от чего всё его содержимое разметало по комнате, а сам ящик с хрустом разлетелся в щепки. Этот неожиданный встречный удар выбил тесак из рук Харви и отправил в полёт по комнате. Но даже так я не смог сбить с ног своего могучего противника, он лишь отшатнулся назад на пару шагов и, похоже, знакомство с мебелью бывшего жильца квартиры ещё сильнее разозлило его. Спустя всего миг Харви снова очутился рядом со мной и новый резкий удар в лицо повалил меня на местный ковёр. Боль нахлынула новой волной, а горящая рана в животе мешала сфокусироваться на битве, не давала думать и всё глубже погружала в свой водоворот из нескончаемого ужаса.

Харви напрыгнул на меня сверху, придавил коленом к полу, не позволяя встать на ноги, и вцепился руками в мою шею.

– Сдохни, сдохни, сдохни! – продолжать он кричать, всё сильнее сдавливая моё горло.

Я начал задыхаться, моё сознание поплыло, а тело окончательно сдалось под напором этой нелепой схватки. У меня больше не осталось сил сопротивляться, я лишь безуспешно сучил руками по ковру, даже не пытаясь разжать хватку Харви. Может, потому, что понимал бесполезность этих попыток: я слишком изранен и безмерно устал. Моё сознание помутилось, а мир вокруг потемнел, стал терять цвета и звуки, даже крики Харви стали каким‑то далёкими и приглушёнными. Я продолжал беспорядочно ощупывать пол рядом с собой, расталкивая всякий мелкий мусор из развалившегося ящика, пока мои пальцы не нащупали обычную отвёртку. Мне хотелось закричать от отчаяния, но Харви настолько сильно сдавил моё горло, что я не мог вымолвить ни звука. Тогда я схватил отвёртку и из последних сил вонзил её в горло Палачу. Моё лицо окропило чужой кровью, которая сразу засочилась из пробитого горла. Но Харви даже не почувствовал это. В нём настолько ярко разгорелась ярость и презрение ко мне, что, даже захлёбываясь в собственной крови, он продолжал душить меня. Я наносил удары отвёрткой в его горло снова и снова, пока его не начало выворачивать наружу, и тогда он ослабил хватку, постепенно теряя силы. Затем я в очередной раз вытащил своё спасительное оружие из его шеи и с жутким хрипом, что вырвался из моего горящего горла, воткнул его в висок Харви, с хрустом пробивая его череп. Сильный и грозный противник всем своим весом упал на меня, испуская последний дух. Ослабевшими и дрожащими руками я кое‑как сбросил с себя тело Харви и отполз в сторону, жадно глотая ртом воздух, периодически переходя на кашель.

Мне было больно и страшно, мне хотелось кричать, плакать, хотелось провалиться сквозь землю и никогда больше не видеть эту треклятую Систему со всеми её обитателями. Тогда я, наконец, дал волю своим эмоциям, завопил, насколько хватило сил, переходя на крик, ударил кулаком в стену и потом посмотрел на себя, всего заляпанного своей и чужой кровью, на дикий бедлам в квартире Шолохова, на труп бывшего коллеги на ковре и на свою разрушенную жизнь. Куда я пришёл в своих желаниях? Разве это моя мечта – жить вот так, в вечном кошмаре, терять всех, кто мне стал близок, терпеть унижения, ложь и предательство… причинять боль себе и другим, взращивать презрение у всех, кто меня окружает, кто любит и ненавидит и кто дорог мне самому?! Куда же приводят наши мечты, если для некоторых они обретают желание смерти, единственной воли – получить избавление от их собственной жизни? Мне было больно и обидно, даже не от глубокой раны в своём животе, которая ещё продолжала сочиться кровью, – меня терзало глубоко внутри, в душе, было больно тому настоящему Стилу, кто прячется под этой внешней оболочкой и кто сейчас плакал и не мог остановиться. Что стало со мной и со всеми нами?..

Мы наделали много шума, растревожили весь дом, да так, что уже наверняка каждый житель сообщил Стражам о перестрелке в одной из квартир. Мне нельзя здесь оставаться, они знают, чья эта квартира, и всё поймут. Сейчас все Стражи заняты на операции в логове Призраков, но они придут, они всегда приходят, и к этому моменту я должен быть далеко отсюда. Как можно дальше… вне Системы. В любом случае если останусь здесь, то истеку кровью быстрее, чем меня кто‑то найдёт, но нужно дать себе время и позаботиться об уликах.

Я с трудом поднялся на ноги, опираясь на тумбочку рядом с собой, и, пошатываясь по широкой дуге, вернулся на кухню. Там я выдернул из туши Рона свой меч и затем отрезал ему руку, распыляя его останки вслед за ушедшим Шолоховым, оставляя лежать на полу только маленький квадратный кусочек этого мира, что раньше было человеком. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Я вернулся в комнату к телу Харви. Подражая своему напарнику, он тоже лежал в луже собственной крови, которая уже успела пропитать ковёр. Я подошёл к нему и точно так же извлёк чип из его запястья. После того как тела обоих Палачей были стёрты из уравнения нашей реальности, вместе с ними исчезло всё, что о них напоминало. Теперь только разгром во всей квартире, пули в стенах и потёки моей собственной крови намекали, что здесь случилась небольшая неприятность. Я запихал чипы Палачей в карман, чтобы выкинуть их по пути. Они поймут, чья это кровь, вызовут Техника, проанализируют и выявят, кто её хозяин, и тогда мне уже не скрыться. Но, учитывая текущую ситуацию в Системе, на это уйдёт некоторое время, и этого мне будет достаточно. Я застегнул куртку, чтобы скрыть огромное кровавое пятно, растекающееся по всей одежде в том месте, где меня порезал Харви, и хотел уже уйти из квартиры, но заметил, как на меня с интересом смотрит круглая мохнатая морда, которая только что высунулась из‑за дивана, где она пряталась всё это время.

– Барсик, – прохрипел я коту.

Тот навострил уши.

– Я совсем про тебя забыл. Ты извини, не уберёг я твоего хозяина, и он… в общем, его больше нет.

– Мяу? – поинтересовался толстый пушистый комок и полностью вылез из‑за дивана.

– Да, знаю, я обещал твоему хозяину, что присмотрю за тобой, но ты пойми, я не могу. Тебе лучше дождаться кого‑нибудь или пойти к соседям.

– Мяу‑мяу! – категорично ответил Барсик, а затем подошёл ближе, замурлыкал и стал тереться о ногу.

– Чёрт с тобой,– махнул я рукой. – Забирайся.

Я подхватил кота, засунул его под куртку, опасаясь, что могу испачкать его кровью, и стал придерживать рукой, одновременно прижимая её к ране на животе, а затем медленно пошёл к выходу. Каждый шаг отзывался болью во всём теле, лицо горело и немного опухло, а рана каждую секунду напоминала о себе резкими приступами, но я уже спешил убраться из этого места и прихрамывая покинул квартиру.

В доме было тихо, и, пока я спускался к выходу, никто не издал ни единого звука. Все сидели в своих квартирах в страшном ожидании, что зло может коснуться и их семей. Я выкатился из подъезда на улицу, достал из кармана чипы бывшего отряда «Харон» и повертел их на ладони.

– Теперь вы не такие грозные, – сказал я и бросил их в мусорную урну рядом с подъездом.

Затем, пошатываясь из стороны в сторону и заплетаясь в собственных ногах, я пошёл в неизвестном направлении. Я уже слабо понимал, куда иду и зачем, моё зрение помутилось, тело разбил озноб, а ноги сковывала слабость. Слишком много сил я оставил в той квартире за последний месяц, слишком много крови потерял в этой неравной схватке со своим прошлым. Единственное, что меня грело в тот момент, – это пушистый цифровой кот, кого я с любовью прятал от дождя под застёгнутой курткой, а он тихо сидел и благодарно мурлыкал в ответ. Вероятно, это дико звучит со стороны, но кусок программного кода оказался моим последним другом в этом богом забытом городе. Последний, кто любит меня, несмотря ни на что. Пускай его симпатии заложены на уровне программы, а проявлять любовь – его основное предназначение, но сейчас, когда меня покинули все, кто мог, такая истинная, чистая и безусловная любовь вызывала намного больше ответной симпатии, чем любой живой человек. Я прижимал к себе дрожащий и мурлыкающий комок и продолжал идти, пока во мне ещё остались хоть какие‑то силы. Я вышел на широкую и многолюдную улицу, какую только мог себе позволить спальный район города, и медленно поковылял по тротуару. Всё, о чём я мог сейчас думать, что если начну падать, то нужно извернуться так, чтобы не раздавить своего милого пассажира.

Но я слишком переоценил остаток своих сил. Я безмерно устал и голоден, меня мучает боль и холод, я должен отдохнуть. Хотя бы немного, всего пять минут – и пойду дальше. Подожди, Барсик, я найду тебе безопасное место. Тяжело дыша и стараясь не потерять сознание, я упёрся спиной в стену дома и сполз по ней на брусчатку, которой был выстлан тротуар. Мне нужно посидеть, набраться сил – и тогда я продолжу путь. Но время шло, мне становилось всё хуже: ноги онемели, а глаза начинали закрываться, наливаясь невероятной тяжестью. Кот почуял неладное под моей курткой, зашевелился, а затем высунул морду через воротник и вопросительно мяукнул. В этот момент рядом с нами проходила женщина с маленьким ребёнком, она вела его за руку и постоянно одёргивала, когда весёлый мальчуган крутился вокруг и всячески стремился выскочить из‑под общего зонта. Но когда он заметил пушистую морду, торчащую из‑под моей куртки, его глаза заискрились таким ярким восторгом, что ребёнок вырвался из крепкой хватки матери и, хихикая, под её грозные окрики подбежал ко мне.

– Ой, а кто это у вас? – задорно спросил мальчуган, указывая на мохнатую морду.

Я с трудом поднял усталые веки и взглянул на безмятежное лицо малыша, как раз в то время, когда к нам подскочила испуганная мать.

– Сынок, ты что делаешь? Сколько раз тебе ещё говорить, чтобы ты не подходил к незнакомцам? Они могут…

Женщина осеклась на полуслове, заворожённо глядя в глаза Барсика, а тот, недовольный таким вниманием, тихо мяукнул.

– О боже, это… это… откуда оно у вас? Это же цифровой питомец, я сто лет таких не видела! Помню, бабушка только рассказывала… – Её лицо осветила широкая улыбка, и она протянула руку, чтобы погладить кота. – Какой хороший!

– Мама‑мама, я хочу такого же! Ну, мама, купи‑купи‑купи! – заверещал ребёнок.

– Нет, извини, сынок, никак не получится. Они запрещены, и уже давно, – с грустью ответила женщина и снова взяла ребёнка за руку.

– Ну, мама, ну купи, дядя же купил! – Ребёнок упирался ногами и не хотел уходить.

– Прекрати сейчас же! – отругала его строгая мать. – Я же тебе сказала, нельзя их теперь купить.

– Но дядя…

– Возьмите его, – тихо прохрипел я, поднимая взгляд на женщину.

– Как это? – недоумевала она. – Нет‑нет, вы что, я не могу! Пойдём, сынок.

– Возьмите и берегите его. Когда‑то он принадлежал доброму храброму и хорошему человеку. Сохраните память о нём. Он любил этого кота больше жизни.

– Но вы же бездомный, – почему‑то заключила женщина, – он вам нужнее.

– Мама, ну, мама, – продолжал верещать ребёнок. – Давай его возьмём себе, ну пожалуйста! Я буду заботиться о нём, играть с ним и… и… вот! А ещё, а ещё… я больше ничего и никогда не попрошу!

– Ты это мне уже говорил на прошлой неделе, когда я купила тебе ту игрушку, – усмехнулась женщина.

– Ну, мама, в этот раз точно не попрошу!

– Со мной он погибнет, – сказал я, вытаскивая кота наружу. – Вы мне кажетесь хорошими людьми. Позаботьтесь о нём.

Со смущённой и сияющей улыбкой женщина осторожно взяла кота на руки, прижала его к себе, и тот довольно мяукнул в ответ.

– У этой программы есть имя? – спросила она.

– Не называйте его программой, это ваш новый и лучший друг. Его зовут Барсик.

– Барсик, какое замечательное имя. Хорошо, спасибо вам большое, мы будем заботиться о Барсике, обещаю! Ещё раз спасибо и удачи, она вам, похоже, понадобится, – с улыбкой и совершенно по‑доброму сказала женщина, а затем обратилась к сыну: – Эй, что нужно сказать дяде?

– Спаси‑ибо… большое, господин бездомный, – торжественно протянул мальчик, а затем стал дёргать женщину за рукав: – Мам, ну, мам, дай мне подержать Барсика, ну дай!

– Дома подержишь, а пока давай я понесу его под зонтом, чтобы не промок. Пошли уже, разбойник. – Женщина заметно подобрела к своему сыну и виновато посмотрела в мою сторону: – Берегите себя.

Они медленно удалились вниз по улице под нескончаемые мольбы мальчика погладить кота, а все встречные люди с удивлением оборачивались на эту шумную парочку. Мой последний друг покинул меня навсегда, но так будет лучше для него. Они ведь были правы. Я больше никто, бездомный, Отступник, убивший элиту Стражей, своих бывших коллег, и теперь я вечный беглец, у кого не может быть друзей, только враги. Всеми забытый и покинутый, я сидел под жестокими порывами дождя, смешанного с пронизывающим ветром, меня трясло от холода и слабости, я почти перестал чувствовать своё тело. Все проходящие мимо люди с пренебрежением и отвращением смотрели на меня. Некоторые и вовсе делали вид, что ничего не происходит, а одинокий избитый человек, умирающий на тротуаре среди множества снующих людей, – это вполне обыденное зрелище. Им было всё равно. Их будущее умирало под ногами и под пристальными осуждающими взглядами, оно было растоптано, истекало кровью, но прохожие продолжали делать вид, что их ничего не заботит и всё идёт своим чередом. Но какое мне теперь дело? Я просто хочу отдохнуть, поспать пару минуток и чтобы меня все оставили в покое. Теперь я по‑настоящему один и могу спокойно сомкнуть глаза. Мои мысли плывут, тают в шелесте дождя…

Но моё падение в пропасть забвения прервал чип, который снова требовательно завибрировал в запястье. Я с трудом открыл глаза, поднял онемевшую руку и провёл пальцами по воздуху, чтобы узнать, кто не даёт мне забыться сладким сном.

Кира!

Её имя в окне Консоли немного привело меня в чувство, и я поспешил нажать на кнопку ответа. В плавающем передо мной окне появилось её испуганное лицо.

– Стил, где ты, что с тобой? Тебя тут все ищут, Вергилий рвёт и мечет!

– Меня ранили, Кир, и, похоже, я умираю. Если не поспешишь, то Вергилию останется рвать и метать только мой хладный труп.

– Что?! Почему ты раньше не сказал? Что случилось, где ты?

– Где‑то… – Я всмотрелся в номер дома на другой стороне. – Где‑то в центре Звёздной улицы, дом двадцать пять… кажется. Поспеши!

Я закрыл окно Консоли и продолжил падать в неизвестность. В следующий раз я уже пришёл в себя от того, что кто‑то бил меня ладонью по лицу.

– Стил, ты жив? Очнись! Проклятье, да что же с тобой опять случилось?! – раздался знакомый женский голос.

Когда я открыл глаза, то вновь увидел встревоженное лицо Киры с промокшими до корней волосами. На её лице и одежде ещё сохранялись следы недавней мясорубки, но дождь уже немало поработал над тем, чтобы смыть её из нашей памяти. Кира смотрела на меня сверху вниз, трясла за плечи и продолжала задавать одни и те же вопросы. Всё как в давние времена. Я подумал о своей прошлой и некогда утерянной жизни, когда не было всех этих проблем, когда мы просто вдвоём патрулировали улицы, мило беседовали, дружили, вместе ловили мелких Отступников и были даже по‑своему счастливы. Я вспомнил то злополучное утро, когда всё началось. Я точно так же очнулся, а на меня смотрела промокшая до нитки Кира, ругалась и капала на лицо дождевой водой. Только сейчас всё несколько изменилось, я был уже не в своей квартире, а сидел в грязи на обочине улицы, и на меня лили не отдельные капельки с её промокших волос, а небо омывало целым потоком дождя. Вокруг меня всё пузырилось, наигрывая по брусчатке свой пугающий, но мелодичный ритм, а моя «непромокаемая» одежда насквозь пропиталась водой. Я дрожал и выбивал зубами чечётку в такт сильному ливню.

– Ты можешь встать? Стил, ты меня слышишь? Нам нужно идти! – умоляла меня Кира. – Давай, машина совсем рядом.

Кира обхватила меня под руку и сильным рывком подняла на ноги. Машина Стражей оказалась всего в паре метров на обочине, а передняя пассажирская дверь уже была приветливо распахнута. Кира затолкала меня на переднее сидение, заботливо пристегнула ремнём, а сама обежала машину, села за руль и поспешила покинуть это место. Оказавшись в тепле и без надоедливого дождливого сопровождения, я немного пришёл в чувство, но вместе с этим вернулась и боль. Я прижал ладонью рану под курткой, от чего зашипел и состроил гримасу жуткой агонии.

– Господи, да ты весь белый как смерть, и губы посинели. – Кира бросила на меня быстрый взгляд.

– Это неудивительно, я уже почти встретился с ней, – ответил я заплетающимся языком.

– Что с твоим лицом? Ужас какой, тебя будто грузовик переехал.

– Скорее огромный бешеный бык.

– Так что же всё‑таки случилось, как ты здесь оказался? Это довольно далеко от убежища Призраков.

– Я преследовал Отступников, выследил их до улицы Звёздной, но был ранен во время сражения.

– Неужели тебя смогли отделать обычные Призраки? Смотрю, теряешь хватку, Стил. Отстранение явно не пошло тебе на пользу. А что с Отступниками? Поймал их?

Я повернул голову в сторону Киры и заметил лёгкую, почти неразличимую улыбку на её лице. Мы не подавали виду, но оба были счастливы вновь прикоснуться к беззаботному прошлому, хотя бы на пару минут.

– Они устроили западню в подворотне, и… их было слишком много, – соврал я, с трудом сочиняя глупую историю, но резкая боль в животе не позволяла долго размышлять.

– Да‑да, охотно верю. – Кире тоже не понравилась моя история, но она была настроена дружелюбно. – Так что в итоге с Отступниками? Ты поймал их?

– Да, я… отключил их.

– Но зачем, ответь мне, Стил, зачем ты это сделал?

– Что зачем? Зачем отключил?

– Нет, зачем ты преследовал их? Покинул место проведения операции, не отвечал на вызовы, убежал в другой конец спальной части города и чуть не умер на дороге, как бродячий пёс. Проклятье, Стил… Что с тобой происходит? Тебе мало всего произошедшего? Тебя заклеймили как предателя, чуть не отключили, ты чудом вернулся в строй, но продолжаешь вести себя очень странно. Почему ты не сказал нам, куда пошёл, почему не вызвал подмогу? Столько Стражей уже полегло…

– Прости, Кир, но это сложно объяснить. У меня свои личные счёты с этими Отступниками. Они сломали мне жизнь, превратили в символ позора, в изгнанника. Мне хотелось самому их отключить.

Кира громко хмыкнула на мои слова и мимолётно посмотрела на то, как я корчусь от боли.

– Ну хорошо, а что у тебя с боком? – спросила она, кивком показывая на место моей раны.

– Не с боком, с животом. Эти сволочи пырнули ножом, когда я пытался их остановить.

– Отступники, ножом, тебя? – Кира нервно усмехнулась. – Я думала там что‑то серьёзное, а там нож. Ты посмотри, без меня совсем в слабака превратился. Ты, главное, это… живи, не помирай. Привезу в башню, Техники тебя быстро на ноги поставят.

– Нет, главное, довези. Насколько я понимаю, у нас с тобой осталось ещё одно срочное дело.

– Какое дело, ты чего, дурак, что ли? В таком состоянии? Да тобой сейчас только детей пугать, а не на операции посылать.

– Это мы ещё посмотрим. Всех вас переживу, вот увидишь, – почти шёпотом ответил я и откинул тяжёлую голову на спинку пассажирского сидения.

– С таким покровительством – точно. – Кира показала глазами куда‑то ввысь, и на её губах снова отпечатался лёгкий налёт грустной улыбки. – А вообще, хорошо, что ты сохраняешь здоровый оптимизм, сейчас нам этого очень не хватает. Так держать, а то когда я тебя увидела на дороге, то подумала, что всё – труп. Уже хотела ручки твои прекрасные… того… чик‑чик.

Мне было совсем не до шуток, все внутренности горели, а силы истекали сквозь пальцы, но я был рад, что Кира ещё способна улыбаться, значит, ещё не всё потеряно. Напарница ещё раз с надеждой посмотрела в мои глаза, и её сдержанная радость обернулась сожалением.

– Знаешь, а я скучала по нашей компании, – сказала она, когда мы уже мчались по шоссе к центру города. – Когда мне сообщили, что ты… ну, связался с Кукловодами, это немало шокировало меня. Я всегда считала тебя отличным другом и просто хорошим человеком. Первое время даже отказывалась верить в услышанное, потом обижалась на тебя, злилась, а недавно приревновала к твоей новой подружке. Представляешь? По‑дружески так ревновала, а потом мне было стыдно смотреть в твои глаза, я просто не знала, что сказать после всего случившегося. Слишком многое закрутилось вокруг тебя, я старалась держаться в стороне, чтобы самой не угодить в эту мясорубку по собственной глупости. Вряд ли теперь всё будет, как прежде, но, надеюсь, всё наладится. В конце концов, нам ещё предстоит совершить двойное самоубийство, чтобы выйти из Системы. Прямо как Ромео и Джульетта.

– Как кто? – поинтересовался я.

– А, неважно, не обращай внимания, – выкрутилась Кира и отвернулась на дорогу. – Что‑то я несу всякую чушь, просто стараюсь не думать об ужасах сегодняшнего утра. Они преследуют меня, все эти разорванные тела. Даже мне, Палачу со стажем, дурно до сих пор, а я повидала немало. Ты и сам знаешь. Я пытаюсь заглушить собственные мысли и рада, что мы снова можем поговорить, а то знаешь, наедине с собой, со своими мыслями… ох, что‑то я опять заболталась, – смутилась моя бывшая напарница и на несколько секунд замолчала, чтобы затем вновь не сдержать поток мыслей: – Стил, а ты никогда не думал, почему этот взломщик дал нам верный адрес убежища Призраков? Они ведь могли устроить западню в любом месте. Помню, какой ужас испытала в тот момент, когда мы вошли в пустой дом. Мы понесли такие потери, и не хотелось верить, что всё было зря. А до этого видела, как вы с Хранителем на машине да под пулемётным огнём смело рвались в бой, такие моменты воодушевляют. Я рада, что ты жив, и не переставала переживать за тебя ни на минуту, даже тогда, когда все отвернулись.

– Спасибо, – тихо ответил я, чувствуя, как глаза постепенно наливаются тяжестью.

– Но почему он всё‑таки сдал своих подельников? И поразительно, что ему сразу поверили. Взломщик уже не раз водил нас за нос, но тут даже Хранитель был уверен в его словах.

– У него не было выбора, его загнали в угол. «Харон» умеет выбивать из людей всю дурь, особенно Харви. К тому же Техники могли быстро распознать его ложь, и стало бы ещё хуже. Единственный выбор, какой у него оставался, – это умереть от продолжительных пыток или быстро, но при этом забрать с собой кучу Стражей… – Мир перед глазами снова поплыл, и последние слова увязли в моём заплетающемся языке.

– Нет‑нет‑нет, не отключайся, Стил, только не отключайся! – заверещала Кира, расталкивая меня и приводя в чувство.

– Эй, не тряси, мне же больно, – прохрипел я, вырываясь из лап Морфея.

– Так‑то лучше! Ой, подожди, меня вызывают.

Кира коснулась пластины на приборной доске автомобиля, открывая Консоль и передавая ей вызов.

– Кира на связи!

– Кира, что там? Где Стил, ты нашла его? – прозвучал голос Вергилия.

– Да, нашла, господин Хранитель. Везу его в башню, уже подъезжаем к центральной части, скоро будем.

– Что случилось, где он был? Где ты его нашла?

Кира почему‑то на секунду замешкалась и посмотрела на меня.

– Он преследовал сбежавших Призраков, но был ранен. Сильно ранен, насколько я могу судить. Нам нужна срочная помощь.

– Чёрт бы тебя побрал, Стил, надеюсь, ты меня слышишь! Почему нельзя было вызвать меня? Вечно с тобой одни проблемы, эти твои игры в героя. У нас тут такое… а он! Ладно, вези его сюда скорее, я с ним потом разберусь. Техники будут ждать вас у входа, конец связи, – ответил Вергилий и завершил звонок.

Кира неслась по шоссе так быстро, как могла, и спустя пару минут мы уже влетели в центральную часть города и заскользили по местным широким улицам. Мы ловко сновали среди машин и проезжали на красный свет светофора под разноголосое негодование автомобильных сигналов. Но чем дальше мы продвигались к башне Стражей, тем сильнее портилась погода. Дождь усиливался с каждой минутой, а порывы ветра достигали такой силы, что сбивали прохожих с ног.

– Что происходит? Я ничего не вижу! – с тревогой воскликнула Кира.

Дождь принял форму беспроглядного ливня, он падал сплошной стеной на наш автомобиль, громко стучал по крыше и журчал так, словно мы попали под водопад. Щётки на лобовом стекле не справлялись с сильным потоком, вскоре полностью скрывшим от нас дорогу. Над нашими головами пронеслись первые раскаты грома. Молнии сверкали сквозь непроглядное покрывало ливня, а небо грозно нахмурилось, почернело от злости и с каждой минутой выпускало новые разряды. Гром всё больше напоминал барабаны войны, предупреждающие о приближении большой опасности. После очередной вспышки наши чипы в запястьях подали признаки жизни, и без всякого разрешения перед нами открылись экраны Консолей, откуда сразу же донёсся сухой голос диктора:

– Внимание всем жителям Системы! Прослушайте экстренное сообщение. В связи с резким ухудшением ситуации вокруг погодного модуля и его крайней нестабильностью в городе вводится бессрочный режим чрезвычайного положения. Всем жителям немедленно вернуться в свои дома, закрыть все окна и двери и ждать дальнейших указаний. Если вы не можете добраться до дома или находитесь слишком далеко от него, то укройтесь в любых прочных зданиях, в подвалах и низких постройках. Помните, ваша жизнь в ваших руках. Наши Техники сделают всё возможное, чтобы устранить проблему в ближайшее время. Самое главное, сохраняйте спокойствие, не допускайте паники, мы держим ситуацию под контролем. Также извещаем вас, что с данного момента будет полностью отключено Создание и многие функции ваших Консолей будут ограничены. Мы прикладываем все усилия, чтобы как можно скорее вернуть жизнь в привычное русло. Повторяем! В связи с резким ухудшением…

Мы одновременно отмахнулись от Консолей, как от назойливых мух, и они моментально растворились в воздухе. Кира сильно сбавила скорость, вглядываясь через залитое сплошным потоком лобовое стекло, но всё было тщетно. Сильный порывистый ветер подхватывал ненастье и мощными струями воды бил по нашему автомобилю.

– Этого ещё не хватало, одна беда за другой, – зло пробурчала Кира. – Не нравится мне всё это, Стил. Я бы поспешила, но вообще ничего не вижу.

Неожиданно впереди нас раздался громкий металлический звук удара, как от столкновения двух автомобилей. Спустя всего секунду из дождевой завесы показалась машина, стоящая поперёк дороги. Кира вдавила педаль тормоза до упора, но было уже слишком поздно. Колёса жалобно запели по мокрому асфальту, и мы влетели в бок незадачливому водителю. Хотя мы двигались не очень быстро, но от неожиданного удара меня всё равно бросило вперёд, а ремень безопасности впился в раненый живот.

– Второй раз за день, – прошипел я от боли. – Надеюсь, хоть пулемёта не будет.

– Извини, он появился слишком быстро. Ты не убился? – заботливо спросила Кира.

– Нет, хуже уже не будет.

Я всмотрелся сквозь ливень и смог разглядеть ещё несколько брошенных на дороге автомобилей. Похоже, мы пристроились в хвост огромной пробке, образовавшейся в самом центре города. Потом я услышал крики людей, доносившиеся из непроглядной завесы, всего в десяти метрах от нас или чуть больше. Они возникали как звёзды на небосклоне, вспыхивали с разных сторон, ярко, громко и так же быстро затихали, а затем из белёсой дымки стали появляться люди. Они бежали сквозь ряды машин, ослеплённые страхом и охваченные ужасом, они покидали свой транспорт и спешили как можно быстрее попасть к себе домой. Перед каждым из них висело окно Консоли, откуда снова и снова транслировалось то сообщение, и чем больше людей пробегало мимо нашей машины, тем невыносимее становилась какофония из множества копий голосов безразличного диктора. Никто из них не выключил свою Консоль, надеясь услышать радостные известия или получить новые инструкции. Жителям нашей Системы был неведом страх, они оказались не готовы перед лицом огромной опасности. Брошенные, оставленные на волю бесчинства и буйства стихии, они превратились в бесконтрольную массу, подчиняющуюся лишь животным инстинктам. Завеса перед нами осветилась оранжевым сиянием десятков бегущих огоньков, мечущихся в темноте мотыльков, обожжённых желанным светом. Они бежали и падали, топтали всех, кто оказывался под их ногами, и не замечали ничего, кроме собственной жизни и окна личной Консоли. Именно на ней было сфокусировано всё желание, и в этом заключалось всё их существование. Некоторых сбивало с ног резким порывом ветра, который бил в их спины жёсткой и холодной шрапнелью, пущенной из грозного неба. Я уже видел эту картину сегодня утром: крики раздавленных людей, куча покорёженных машин и паника в глазах бегущих. Только теперь для этого не понадобились Отступники и их оружие.

– Похоже, что дальше мы не проедем, – заключила Кира и вжалась в кресло при виде пробегающих мимо машины людей.

Она снова открыла свою Консоль, чтобы связаться с башней. Но только оранжевый экран вспыхнул перед ней, как из него вновь зазвучало то самое воззвание к людям, блокируя любые действия. Кира выругалась и попробовала сделать то же самое с Консоли автомобиля, но и оттуда нас настойчиво попросили спрятаться в подвалах.

– Проклятье! – Кира ударила кулаками об руль, и машина издала возмущённый гудок. – Вовремя они отключили Консоль, ничего не скажешь. Стил, ты как? Мы почти добрались, но из‑за этой пробки дальше не проехать. Нам нельзя здесь оставаться. Ты сможешь идти? Тут недалеко, нам нужно выдвигаться к башне, а там тебя встретят.

Я с трудом поднял свою руку, посмотрел на неё, как на чужую.

– Я сомневаюсь, Кир. Мне совсем худо, я не удержусь на ногах. Может, ты приведёшь их?

– Нет, потеряем слишком много времени, тем более в таком хаосе мы рискуем не найти дороги назад. Пошли, я помогу!

Кира выскочила под шквальный ветер и целый водопад с небес, обежала машину и открыла дверь с моей стороны.

– Обопрись на меня! Давай же, Стил, ещё немного осталось, соберись!

Кира вытащила меня с сидения, взвалила на свои женские плечи и понесла в направлении башни. Она не переставая ругалась, заставляла меня перебирать ослабевшими ногами и угрожала найти меня на том свете, если я не помогу ей в этом нелёгком деле. Погода тем временем ухудшалась с каждой минутой. Когда начинало казаться, что хуже уже некуда, в нас ударял новый порыв ветра, норовя снести нас обоих огромной волной. Кира закрывала лицо ладонью от встречного ветра, иногда цеплялась за ближайшую машину, но продолжала стоять на ногах и даже умудрялась при этом держать меня и двигаться дальше. Мы пробирались сквозь огромный завал машин, оставленных убегающими в страхе жителями города. По пути нам попадались трупы раздавленных в панике людей, их омывало страшным ливнем и хлестало шквалистым ветром. Утренний кошмар повторялся снова и снова, угрожая смыть всё человечество на новом витке своей ярости. Сама Система восстала против нас, она грозно рычала на нас громом, больно била по лицу ураганным ветром и острыми каплями мстительного неба.

– Терпи, Стил, ещё немного, всего два дома – и мы на месте, – успокаивала меня Кира, пытаясь перекричать саму природу.

Но я не слушал её, а смотрел только на небо, щурился от сильного ливня, но продолжал заворожённо следить за облаками. Их было тяжело разглядеть сквозь все яростные вихри стихии, но я был уверен, что вижу их напористый и агрессивный полёт. Чёрные как смоль облака грозно рычали, переливались, изрыгая из себя яркие молнии. Мне даже показалось, что облака собрались в стаю, кружили над нами, закручиваясь в тугую спираль. Красивое, но одновременно пугающее зрелище. Я видел, как в небе зарождался огромный вихрь, и имя ему – Смерть.

Внезапно нам навстречу выбежало несколько человек в белых халатах, они жмурились, закрывались руками от колючей россыпи ливня и что‑то громко говорили, но из‑за общего шума бушующего шторма я не смог разобрать ни единого слова.

– Скорее, помогите затащить его внутрь! – крикнула им в ответ Кира.

Двое крепких парней подбежали ко мне, схватили под руки и быстро поволокли к башне Стражей. Уже через минуту нас уже приветливо встречала раздвижная дверь, раскрывшая свои объятия не только нам, но и гневу природы. Техники внесли меня внутрь и подбежали к стойке с напуганной девушкой.

– Убирай всё со стола, быстро! – скомандовали они.

– О божечки, божечки! – верещала Марина, затем схватила только одну стопку документов, прижала её к груди и отпрыгнула в сторону.

Техники занесли моё промокшее тело за высокую стойку, где всегда пряталась Марина, грубо раскидали все остальные вещи и плюхнули меня прямо на стол. Целое озеро воды вылилось из моих карманов и расплылось в округе, затопляя всё, что Марина не успела спасти.

– Что с ним? – тихо пискнула бывшая хозяйка стола.

– Ничего хорошего, – ответила Кира, подойдя следом за нами. – Где Хранитель? Я не могу его вызвать через свою Консоль.

Марина собиралась что‑то ответить, но в этот же момент двери лифта в конце коридора открылись и оттуда стрелой вылетел взбудораженный Вергилий.

– Господин Хранитель, – бросилась ему навстречу Кира.

– Подожди, потом, – отмахнулся от неё Вергилий и подошёл ко мне: – Техники, что скажете? Он готов?

Один из парней в халатах разорвал на мне одежду в том месте, где её уже прорезал тесак Харви, затем внимательно изучил рану.

– Рана тяжёлая, он потерял слишком много крови. Я бы сказал, что это его единственная возможность выжить, – констатировал Техник после осмотра.

– Вы о чём? – с подозрением вклинилась Кира.

Но на неё никто не обращал внимания.

– Вы можете его хоть как‑то подлатать, чтобы он прожил ещё хотя бы двадцать минут? – поинтересовался Вергилий.

– Думаю, да, без проблем, – включился в обсуждение второй Техник. – Прижжём спреем его рану и поставим лёгкие блокираторы. Полчаса он ещё точно протянет.

– Вы с ума сошли, вы чего удумали? – причитала Кира.

Но Вергилий грубо приказал ей жестом помолчать.

– Хорошо, действуйте, только быстро, – ответил он Техникам.

Затем подошёл к Кире и заговорил с ней вполголоса, но мне всё равно удалось расслышать, о чём они говорят.

– Ты видела, что творится за окном? Мы у черты, Страж, дальше отступать некуда. Сегодняшнее наступление на Призраков окончилось полнейшим провалом. Несмотря на то, что мы захватили их убежище, самим Призракам удалось уйти, перебив половину Стражей. Я не знаю, что случилось с Системой, но дела наши плохи. Ядро стало нестабильным, Техники стоят на ушах, говорят о всплесках энергии в отдельных его частях. Мы держим ситуацию под контролем, насколько это вообще возможно, но времени мало.

– Не слишком хорошо у вас получается держать всё под контролем, – сказал я, глядя в потолок, и дёрнулся от боли, когда Техник принялся прижигать рану своим спреем.

– Ты всё слышал? – спросил Вергилий и подошёл ко мне.

– Конечно, слышал, я ещё не умер. Техник же сказал, что у меня ещё есть полчаса.

– Хорошо, тогда ты знаешь, что вам предстоит сделать. Мы думаем, что это Кукловоды что‑то сделали с Системой, возможно, просто глупая месть за наше нападение. Вы должны немедленно выйти из Системы, иначе мы все погибнем. Эти идиоты даже не представляют, с каким коварным огнём играют, ядро Системы слишком хрупкое для их дуболомных действий. В нём взаимосвязана вся наша жизнь, это большой карточный домик, который можно разрушить в одночасье.

– Разве не этого они хотят? Разрушения Системы? – спросил я сквозь зубы, удерживая боль от порабощения моим сознанием.

– Не думаю, что они понимают, как это сделать. Тем более их возможности подключения должны быть крайне ограничены. Всего лишь глупая истерика, которая может похоронить нас всех, включая их самих. Так что, Стил, ты готов к отключению?

– А у меня есть выбор?

– К сожалению, его нет ни у кого, тем более это твой единственный шанс выжить. Раны здесь, в этом мире, всего лишь фикция, обман мозга. Если вывести тебя из Системы, то сознание быстро раскроет обман и вернётся в нормальное состояние.

– Тогда к чему эти вопросы?

– Я спрашиваю, потому что ты должен быть готов не только физически. От тебя будет зависеть многое. Выпуская вас, мы очень рискуем.

– Это из‑за того, что я…

– Нет, это потому, что в таком состоянии давать серьёзную нагрузку на Систему чрезвычайно опасно. Отключить вас двоих – уже большой риск, но в то же время вы наш единственный шанс.

– Всё готово, господин Хранитель, – отрапортовал один из Техников.

– Хорошо, берите его и тащите в лифт.

Техники вновь схватили меня под руки и понесли к лифту. В моих глазах продолжало всё плыть, но я успел увидеть застывшие в ужасе глаза Марины, она стояла в сторонке и боялась пошевелиться. Она в страхе смотрела на свой стол, теперь уже весь заляпанный моей кровью.

– Как же тебя угораздило так нарваться? Что тебе всё не живётся по правилам? – вздохнул Вергилий. – Сплошной ветер в голове.

– Я просто хотел немного погеройствовать, ты же сам сказал, – заплетающимся языком парировал я.

Вергилий нажал на кнопку лифта, посмотрел на меня осуждающим, но побеждённым взглядом и натужно выдохнул:

– Мы все умрём…

Когда мы зашли в лифт, Хранитель дотронулся до специальной панели под кнопками выбора этажей и в открывшемся окне Консоли выбрал пятидесятый этаж. Именно там находилась комната выброса из Системы, между небом и землёй, на полпути к вершине башни.

– Кира, ты не видела отряд «Харон»? – поинтересовался Вергилий. – Они пропали прямо с места проведения операции, и я никак не могу с ними связаться.

– Нет, я их тоже не видела с самого убежища Призраков. – Кира пожала плечами и помотала головой.

– Чёрт, о чём они думают? Этого мне ещё не хватало. Мало мне одного беглеца.

– А нам обязательно умирать, чтобы выйти из Системы? – спросил я, пытаясь увести разговор в более безопасное русло.

– Обязательно, – подтвердил один из Техников, удерживающий меня. – Чтобы извлечь ваш разум из общей сети, где мы все вплетены в тугой узел, необходимо дать резкий толчок, высвободить разум из цифровой оболочки, где мы сможем его подхватить и направить обратно в капсулу содержания. Своеобразная шоковая терапия.

– Разум человека – сложная штука, – подтвердил второй Техник. – Он быстро привыкает к новым условиям и начинает воспринимать этот мир и новые условия как единственно верные, истинные и настоящие. Такой шоковой терапией, как выразился мой напарник, мы вводим сознание в состояние запутанности, где у нас будет всего пара секунд, чтобы поймать его в ловушку и вывести из ядра Системы. Надеюсь, понятно объяснил.

– А это не опасно? – поинтересовался я.

– Конечно, опасно, – фыркнул первый. – Умирать вообще опасно. Не волнуйся, мы не первый раз этим занимаемся. На машине тоже опасно ездить, если не знаешь как.

В эту минуту лифт остановился на пятидесятом этаже и услужливо отворил двери.

– Что, Стил, боишься умирать? – мягко спросил Вергилий.

– Да, для меня это в первый раз.

– Понимаю, все мы боимся. Терять то, что привычно, всегда тяжело. Но не каждому даётся новая жизнь после этого. Считай, что это просто пробуждение от дурного сна.

– Ребята, хватит! Мне и так уже дурно. Вы можете поговорить о чём‑нибудь другом, кроме смерти? – взмолилась Кира.

Её слова вызвали натужную улыбку на лице Вергилия, нечастого гостя его мрачного облика.

Мы прошли по небольшому, хорошо освещённому коридору, сияющему первозданной белизной, как на этаже Техников, и затем попали в большой квадратный зал. Возле его стен находилось огромное количество оборудования, больших железных машин с экранами и выдвижными клавиатурами, назначение которых мне было неизвестно. От них отходило множество проводов, стянутых в большие пучки и толстыми змеями ползущих к центру зала. Весь потолок был усыпан огромными лампами, истощающими яркий и умиротворяющий свет, заполняющий своей вязкой массой всё пространство вокруг и придающий вещам мягкое свечение. Вокруг машин сновало с десяток Техников, чьи белоснежные халаты обретали красивые и таинственные очертания, светились, плыли между непонятных устройств, и было в них что‑то завораживающее, ангельское. Именно они будут сопровождать меня на другую сторону этой жизни, в мир вечной агонии и страданий, куда меня посылают с самоубийственным заданием. Возможно, я заслужил тот ад, куда мне выдали билет.

В центре зала расположилось большое железное кресло, к которому ползло множество ручейков из разноцветных проводов, а рядом с ним стояла массивная машина странного вида. В воздухе над ней парило большое количество окон всевозможных размеров, где отображались различные графики и таблицы.

От этой машины к нам навстречу выбежал один из Техников и быстро залепетал:

– Наконец‑то вы здесь, у нас всё готово, нельзя больше тянуть. Если мы задержимся ещё немного, то не уверен, что у нас хватит энергии… точнее, что у Системы хватит сил, чтобы произвести выброс. Ядро очень нестабильно, всплески энергии ломают связи…

– Хватит‑хватит, мы поняли, – грубо прервал его Вергилий. – Веди уже!

– Конечно, вот сюда, проходите к креслу. – Техник побежал к той странной машине в центре, осмотрел нас и неуверенно спросил: – Кто первый из вас готов к отключению?

– Давайте я, мне терять нечего, – ответил я, повиснув на руках двух Техников.

– Нет, – отрезал Вергилий. – Я тебя прекрасно понимаю, но в твоём состоянии… Я хочу сказать, что мы не можем быть до конца уверены, что ждёт вас на другой стороне, поэтому тебя должен встретить кто‑то с более здоровым сознанием. Не пойми меня неправильно, Стил. Тебе может понадобиться немного времени на восстановление и помощи от твоей напарницы.

– Так, хватит, прекращайте спорить, – вмешалась Кира и замахала руками. – Что мне нужно делать?

– Садитесь в кресло, – услужливо пригласил её Техник.

Кира послушно приняла его приглашение, уселась на место, после чего парень в халате стал подключать к ней различные датчики на голову и на правое запястье.

– Всё готово! – отрапортовал Техник своим коллегам. – Не будем терять времени, начинайте поиск капсулы.

– Начинаю поиск, – подтвердил другой.

Всё это время Кира тяжело и быстро дышала, смотря на нас со странной улыбкой.

– Чёрт, – выругался один из Техников занятый поиском.

– Что‑то случилось? – поинтересовался Вергилий.

– Не удаётся отследить путь до капсулы с её телом, ядро не отвечает, связь очень нестабильна.

– Это я уже слышал, что‑то можно сделать?

Техник на время призадумался и потом обратился к своим коллегам, стоящим у машин по углам комнаты:

– Подключите дополнительные каналы, нам нужно больше мощности и обходных путей. Сделайте всё, чтобы предоставить нам стабильный путь до её капсулы.

– Но это слишком рискованно – задействовать столько энергии, – возмутился пожилой Техник у одной из машин.

– Делайте, что говорю, отключите какие‑нибудь системы, перенаправьте лишние каналы, только найдите мне эту чёртову капсулу, живее!

Кира вжалась в кресло, и её начало чуть заметно трясти, а Вергилий, наоборот, стал очень спокойным и внимательным. Через несколько минут напряжённой тишины и писка машин раздался восторженный возглас Техника:

– Есть! Нашли капсулу, связь устойчива, ставим блокираторы и перехватчики сигнала. Хранитель, приготовьтесь к отключению Стража.

Вергилий утвердительно кивнул, подошёл к креслу с Кирой и достал свой пистолет, припрятанный со времён вторжения на базу Призраков. У напарницы сразу округлились глаза, но она промолчала.

– А теперь слушайте меня внимательно, повторю ещё раз, – сказал Вергилий нам обоим. – Ваша задача – разведать обстановку вне Системы, выяснить, что случилось с обслуживающим персоналом Купола, и обнаружить источник всех наших бед. Нам важна любая информация. Действуйте по обстоятельствам, мы не знаем, что вас ждёт на той стороне. Возможно, Купол давно захвачен Кукловодами, поэтому будьте осторожны и готовьтесь к бою. Вы должны найти и ликвидировать Кукольника, остановить угрозу Кукловодов, выяснить, как они проникают в Систему, и уничтожить всех, кто покушается на целостность Купола. Если обслуживающий персонал ещё жив и дееспособен, то попробуйте стабилизировать работу ядра и затем возвращайтесь назад. Вам всё понятно? Времени у вас будет очень мало, поэтому действуйте как можно скорее.

– Но что если мы не сможем вернуться? – взволнованно спросила Кира.

– Или вы вернётесь, или вам больше некуда будет возвращаться, – констатировал Хранитель.

– Всё готово, можете приступать, – тихо сказал Техник Вергилию.

– Ты готова? – спросил Хранитель мою бывшую напарницу и направил ствол своего пистолета прямо ей в голову.

– Нет! – пискнула Кира и ещё сильнее вжалась в кресло.

– Хорошо…

– Стил, встретимся на той стороне, – пропищала она, закрывая глаза.

Вергилий нажал на спусковой крючок, и пуля с громким хлопком моментально впилась в голову Киры. Многие Техники дёрнулись от выстрела, а некоторые новички отвернулись, чтобы не видеть самого момента смерти. Даже зная, что это всего лишь извлечение разума, они не смогли видеть, как умирает другой человек. Несмотря на то, что в запястье Киры ещё находился чип, её цифровая оболочка всё равно треснула и осыпалась на пол, покидая мир вслед за своей хозяйкой. В этот же момент я почувствовал, как задрожал пол под ногами, и здание тряхнуло так, что свет в зале мелко заморгал, а с потолка посыпалась пыль, будто кто‑то взорвал мощную бомбу в подвале башни.

– Что случилось? – с лёгким налётом паники спросил Вергилий.

– Выброс, – ответил Техник, продолжая касаться кнопок на висящей в воздухе клавиатуре. – Слишком большая затрата энергии для повреждённого ядра, мы предупреждали.

– Система выдержит ещё один выброс?

– Должна, но действуйте немедленно, пока мы ещё можем удерживать каналы открытыми.

– Сажайте его! – скомандовал Вергилий Техникам, которые всё это время держали меня.

Они поднесли моё ослабевшее тело к креслу и усадили в него. Это было крайне неприятное и необычное чувство – сидеть там, где минуту назад «умерла» Кира. Мне показалось, что ещё не успел остыть её след в нашем мире, я будто почувствовал её прикосновение к своему разуму, и он задрожал от страха. Все мы боимся умирать и даже уверенные в том, что это не конец, продолжаем всеми силами цепляться за жизнь. Даже если она того не стоит.

Когда Техники сбросили с себя ношу в виде незадачливого Стража, то Вергилий схватил одного из них за плечо и притянул к себе.

– Найдите мне уже отряд «Харон», немедленно, – зло процедил он в лицо Технику, а потом грубо отшвырнул его в сторону двери.

В это время другие Техники уже закрепили на мне те же датчики, что недавно опали с исчезнувшего тела моей боевой подруги, а потом снова прильнули к экранам своих пищащих машин.

– Пытаюсь найти капсулу, – прозвучали знакомые слова и закономерное продолжение: – Опять отказ, не удаётся установить маршрут. Используем дополнительные каналы, как в прошлый раз, поехали!

– Вергилий, каково это – убивать себе подобных, таких же Стражей, как и ты? – совсем без сил и с закрывающимися глазами спросил я, чтобы не думать о скором отключении.

– Знаешь, довольно умиротворяюще, – с улыбкой ответил Хранитель.

– Да, я тебя понимаю. – Я попытался улыбнуться в ответ, но не смог. – Прошу, сделай это как можно быстрее.

– Не быстрее, чем пуля.

– Есть контакт! – снова воскликнул Техник. – Ставлю блокираторы и перехватчик. Сделано!

Здание снова чуть заметно тряхнуло, и одна из лампочек над нами взорвалась в ярких вспышках искр.

– Скорее, заканчивайте, пока связь ещё устойчива, – торопил нас парень в белом халате.

– Ну что, время проснуться, Стил, – возвестил Хранитель.

Он вновь поднял своё оружие, опустил палец на спусковой крючок, но в этот момент дверь в комнату выброса с грохотом отворилась и внутрь залетел ещё один Техник.

– Стойте, остановитесь! – закричал он изо всех сил, потом осёкся, увидев меня, и его глаза округлились от страха.

Он смотрел прямо на меня, источая лавину ужаса. Неужели они знают про «Харон»? Так быстро? Но у меня уже не было сил думать и бояться. Я закрыл глаза, ощущая, как весь мир начинает плыть в моей голове.

– Быстрее! – заорал Техник, руководивший моим отключением.

Раздался выстрел. Резкий всплеск боли, удар – и я снова провалился во тьму, но на этот раз так глубоко, что потерял самого себя.

Глава 6. Дивный новый мир

А что вы считаете реальностью? Может быть, то, что видите, слышите, чувствуете, или то, что вас окружает каждую секунду, целый мир, неизведанный и таинственный? Насколько реальны ваша жизнь, чувства, эмоции, страхи, даже мысли и мечты? Мы часто задаёмся этими вопросами, но предпочитаем каждый раз трусливо убегать от ответа, прячась за первыми впечатлениями и считая их истинно верными. Мы привыкли думать, что каждая родившаяся в голове мысль реальна, что она выражение чистого внутреннего мира, который смотрит на всё вокруг своим ясным взором и воспринимает как есть, непреклонно, упрямо и точно. Но что такое мир для нас самих, как человек воспринимает его в своём сознании? Он его видит, слышит, трогает и пробует на вкус, всё вокруг предстаёт перед ним в виде крохотных и юрких электрических сигналов. Они словно быстрые гонцы несутся стремглав к мозгу, чтобы донести ему важную весть о новом ощущении, что испытали органы чувств. Мы привыкли видеть мир именно таким, совокупностью множества ощущений и раздражений, полученных глазами, ушами или кожей. Все эти сигналы устремляются в мозг, собираются там в единый хоровод, сплетаются вместе, кричат вразнобой о том, что увидели, спешат донести до человека важную информацию, пока в какой‑то момент не сливаются в единый образ отражённой реальности. Мы довольствуемся подобной картинкой в голове, этим первым чувственным впечатлением, считаем его неизменной истиной, познанной и раскрытой. К тому же эти мысли основаны не на пустой уверенности, а проверяются каждый день, каждый миг жизни в работе и быту. Основываясь на полученной картинке, мы изменяем мир вокруг, подчиняем его своей воле и тем самым постоянно находим подтверждение реальности своих представлений. Весь мир даётся нам в ощущениях, но часто мы не осмысливаем их, не пытаемся понять, а принимаем как данность, непоколебимую и вечную. Человеческие чувства слишком хрупкие и слабые, они гнутся под порывами любого ветерка от извечных циклонов жизни, они доверчивые и наивные, и каждый проходимец способен их обмануть. Часто человек сам ломается под тяжестью жизни, убегает от проблем, надоедливой рутины и тонет на дне гранёного стакана, глушит свои мысли и чувства, искажает ту реальность, которую так ненавидит. Слух, зрение, тактильные ощущения – всё можно обмануть, предать своё сознание и закрыться от вездесущего ока собственной ненависти, совести и отчаяния, уйти за пьянящую грань зелёного дурмана или пойти по пути смертельных игл. Но если наши чувства можно обмануть, тем более когда мы сами к этому стремимся, тогда что остаётся от реальности, от той самой картинки из жизни, которую мы принимали за единственно верную и точную, что же мы можем считать реальностью и можем ли вообще? К счастью, никто не одинок на этом пути, рядом верный спутник и союзник, главный боец и командир личной армии – острый и пытливый ум, рациональное сознание, что бьётся и дрожит, как второе сердце под раскатами яростной энергии. Оно клокочет внутри мозга, сверкает ясностью мысли и борется за то, чтобы разобраться в череде полученных ощущений, сложить их воедино, понять и осознать весь мир. Разум – это последний оплот перед любым обманом, но в то же время самое слабое звено, связывающее нас с реальностью. Сознание может стать главным оружием в борьбе против тьмы невежества или обернуться погребальным костром для слабой личности.

Каждый день и каждую секунду мы находимся в поиске своего настоящего, реального мира, где мы сможем быть самими собой, жить, любить и радоваться жизни, вставать каждое утро навстречу ласковому солнцу, идти вслед за горизонтом и творить наше общее будущее. Но чаще всего разум оказывается пленником собственных мыслей и раздумий, нелепых идей, скрывающихся за напыщенной важностью, которые всё дальше отдаляют нас от желаемого света и погружают в пучину добровольного дурмана из снов и сладкого тумана. Но обман наших чувств оказывается не самым страшным событием перед лицом полной потери реальности, своего внутреннего Я, что отторгает мир и самого себя, сдаётся в плен лживым мечтам и фантазиям. Мы не виноваты в том, что запутались, потерялись в густом тумане, где каждый одинок среди океана таких же заблудших душ, стенающих вокруг. Мы родились и выросли в мире грёз, воспитаны лживыми пророками, внушающими свои мысли и мечты, они окружают разум мёртвыми и ложными идеалами, позволяющими поддерживать их господство. Человеческий разум стенает, бьётся в агонии, желая сбросить с себя инородные мысли, вопрошает себя и всех вокруг о том, почему мир так устроен, почему так несправедлив? Но в ответ мы слышим лишь то, что это и есть реальность, та самая, с которой стоит смириться, и тогда разум сдаётся, принимает чужие мечты и несёт их дальше, сквозь время и поколения, рождая всё новых обитателей мира грёз.

Финальным аккордом этой печальной симфонии о растаявшей на глазах реальности становится тот факт, что мир, в котором мы живём, рождаемся и умираем, безразличен к нам и нашим жизням. Он безучастно взирает на нас, окутывает, пронизывает своими частицами, но не замечает нас, проходит насквозь, будто и нет на его пути человека и заблудшего сознания. Он лишь безмятежно плывёт куда‑то вдаль, бесконечно, вечно… Что для него люди? Всего лишь очередной набор частиц, часть его самого, огромного и великого потока, где не существует форм и мыслей, вещей или смыслов – только бесконечный эфир, где мы растворяемся и превращаемся в ничто. Конечные формы, наделённые субъективным смыслом, существуют только в нашем сознании, абстракции, как неизменный способ человеческого мышления.

Люди как биологический вид появились в этом мире и развились в соответствии с его законами и требованиями, изменялись, подстраивались и превращались в идеального подводных жителей в этом вселенском океане. Но кроме общих черт, которых требовала от нас действительность, мы приобрели и более специфические свойства. Мы привыкали к нашей планете, к плотности воздуха, к свету нашей звезды, мы изменялись, чтобы уметь воспринимать мир вокруг, чтобы выжить в этом океане. Мы научились слышать колебания воздуха, ощущать отражённый свет Солнца, различать оттенки природы, видеть цвета и очертания объектов. Но этот пучок субъективных ощущений, ставший отражением, слепком реального мира, существует только для нас самих. В реальности нет цветов – лишь способность поверхности поглощать и отражать свет, нет звука – лишь колебания воздуха. Только мы – люди – способны преобразовывать эти ощущения в картины реальности, лицезреть мир как совокупность таких абстракций и на основе них строить свои жизни. Мы познали правила этого мира, подчинили их себе и стали изменять его, выстраивая в соответствии со своими желаниями и потребностями. Художники смешивают различные краски, наносят на поверхность холста, чтобы создавать картины, повторять образы, полученные извне. Музыканты выстраивают колебания воздуха, создавая великолепные композиции, что будоражат умы многих поколений. Но мы одиноки во Вселенной, живём внутри собственного абстрактного мирка, наслаждаемся своим трудом и творчеством, окутанные безразличием вечности. Эти картины способен понять только человек или услышать музыку именно такой, какой задумал её автор. Если мы встретим пришельца с другой планеты, кто развивался в соответствии со своими условиями, то он может не увидеть красоту нашего мира, его глаза могут воспринимать иные волны, а слух иметь другую природу. Мы замкнуты на себя, живём друг для друга, созидаем, вдохновляем своих потомков на свершения. Пусть мы одиноки среди своих ощущений, пусть мир безразличен к нам, но мы сами способны наполнить его красками. Человек подобен богу, он сам созидает своё окружение, наполняет его смыслом, рисует картины собственной жизни и учит с их помощью детей. Очень долго мы находились под властью беспощадной природы, боялись её, подчинялись и пользовались только её милосердными дарами, но со временем человек освободился от этих пут, познал её, расправил плечи и принялся сам ковать свою судьбу. Люди сбросили ярмо довлеющей над ними действительности, но попали в рабство куда более глубоких и страшных сил – самого человеческого общества. Власть природы сменилась властью экономики, поглотившей человечество через его сознание и ставшей оковами его духа. Поэтому мы часто бежим от реальности, закрываемся в сладких фантазиях и бредим о несбыточном горизонте. Лживые пророки, идеи и мысли… познав мир, мы снова затерялись в его соснах, заплутали в собственных абстракциях. Но придёт день – и человечество найдёт в себе силы изучить и понять свою жизнь, подчинить её своей воле, как это случилось с силами природы, и тогда краски жизни вновь вспыхнут перед нашими глазами. Мы наполним мир красотой человеческого разума, воспарим как птицы над собственной историей и нарисуем величественные картины общего будущего.

* * *

Здесь было так прекрасно, так легко и свободно. Я парил над высотой собственных мыслей, тонул в окутавшем меня забвении и наслаждался каждым мгновением. Боль, наконец, ушла, растаяла вместе с моей истерзанной цифровой оболочкой, а все заботы будто растворились, унеслись куда‑то далеко‑далеко, за границу моих переживаний. Весь груз ответственности, вся боль, что мучила меня не только физически, но и выедала изнутри день за днём, даже она исчезла, оставив лишь малую толику меня самого, ту частичку, что тонула во Тьме каждую ночь, не знавшая покоя и счастья и становившаяся всё меньше с каждым пробуждением.

Редкие всполохи сознания и слабая паутинка из моих мыслей – это всё, что осталось от меня после того, как пуля проникла в мою голову. Эта частичка была настолько лёгкой и невесомой, что её подхватил сильный поток чужих мыслей и понёс куда‑то вдаль. Резкий порыв цифрового ветра – и вот моё сознание уже вытянулось, ментальные связи натянулись как струны и с каждым новым порывом грозились порваться, а затем растаять в общем потоке. Но волнения не было, лишь слабая эйфория беззаботности, которую я ни разу в жизни ещё не ощущал. Я полюбил её и не хотел отпускать это чувство. Я хотел остаться здесь с этими мерцающими вокруг меня огоньками, в центре вальса из снов и чужих мыслей. Повсюду зажигались звёзды, яркие и цветные вспышки, словно кто‑то невидимый уронил ведро с краской на полотно неясных мыслей. Это было так красиво. Яркие, бурные краски окутывали меня, танцевали, водили хороводы и наполняли моё существование. Может, это и есть сны? То, чего я был лишён, что видят люди каждую ночь, вырываясь из потока серых дней? Может, именно здесь они прячут свои страхи и тайные желания, уходят от проблем, предпочитая этот беззаботный мир взамен своих никчёмных жизней? Тогда я могу их понять. Я тоже хотел остаться здесь, в тени чужих снов, среди великолепия красок и цветов, летать, кружиться и резвиться вместе со всеми и с упоением сливаться с общим торжеством жизни.

Я ещё никогда не видел столько красок в одном месте. Вся Система давно померкла, потускнела и превратилась в слабую тень самой себя, той самой мечты, что так усердно лелеял Верховный Страж и которую он давно потерял. Та самая пожухлая и серая трава на обочине дороги, тот туман, что призван скрывать похищенные краски, – вот главные символы нашей эпохи. Кто‑то украл все цвета нашего мира, высосал всю жизнь из умирающего тела общества, оставив его умирать на обочине среди грязи и смрадного тумана. Краски ушли, покинули Систему и остались теперь только в наших грёзах, и лишь немногие несут отпечаток этой утерянной мечты. Ани была одной из них – удивительной, светлой и красивой, в её взгляде горел осколок утраченных красок, зелёный огонь чистого мира, который так притягивал к себе, не покидал мои мысли и каждую секунду манил, заставляя тосковать по этому свету. В тот момент я осознал, что не хочу покидать этот тёплый и уютный мир, не хочу возвращаться в ту страну забвения, откуда прибыл, к проблемам, поджидающим меня там, за порогом сознания. Я слишком много разрушил мостов, пока шёл к этой цели, и теперь, вне этого потока, меня снова ждали только боль и расплата за всё содеянное. Теперь они всё знали и понимали, видели мою истинную суть и что я сотворил. Отступник, братоубийца и разрушитель Системы. Именно я приложил немало усилий, чтобы произошедшее случилось, я был добровольным участником этого складно выстроенного плана, главным актёром этой незаконченной пьесы. Я привёл Сола в башню Стражей, я позволил Максу проникнуть в ядро Системы, и по моей вине погибли все эти Стражи. Из‑за своих ошибок, амбиций и глупых идеалов я погубил двух Палачей. Именно в этот момент нашего громкого падения я сыграл главную партию сумрачной арии. Служба Стражей разгромлена и поставлена на колени, а я уничтожил двух хороших воинов, защищавших границы наших сновидений. Верховный Страж видел во мне спасение, некую мессию, способную воплотить его безумные идеи. Как наивно и банально. Он настолько сошёл с ума от горя и отчаялся победить в этой бесконечной войне, что упал к ногам того, кто привёл Систему на грань погибели.

Хотя я сам не до конца осознавал последствия своего выбора. Я попал в ужасную ловушку между Сциллой и Харибдой, где по обеим сторонам клокочет жадная пасть, желающая проглотить меня целиком, и каждое чудовище с мольбой повторяет моё имя. Есть ли выход из этой ловушки? Можно ли проскочить мимо ужасных созданий? Я не знаю, но моя роль ещё не сыграна до конца, я должен выполнить своё последнее задание и остановить Кукольника или того, кто за ним стоит, пока наш мир окончательно не рухнул и не погрёб под цифровыми руинами миллион невинных жизней. Несмотря на то, что именно я частично виновен в их страданиях, внутри меня ещё бьётся сердце Стража, и мои действия ничего не изменили. Я всё так же чувствую ответственность за людей и их будущее. Хотя бы в этом наши стремления похожи, но каждый видел свой способ сделать людей счастливыми. Наставник хотел починить разбитую мечту, вернуть людей на путь развития, а Сол видел спасение через слепое и отчаянное разрушение старого мира и в этом находил свой путь к свободе. Но если Система рухнет по наивной глупости Сола, то у людей уже не будет никакого будущего, ни по одному из путей.

Неожиданно поток из красок вокруг меня дрогнул, стал сгущаться и потемнел. Сознание становилось всё тяжелее и тяжелее, мысли тускнели в почерневшем потоке, обретали вес, тягость и форму. Я почувствовал, как снова начинаю падать во тьму, как выпускаю из рук эти краткие минуты счастья и безмятежности и вновь погружаюсь в привычную и холодную тьму реальности. Мысли путаются, беспорядочно мечутся, хотят оторваться и вернуться назад, туда, в бушующий и красочный поток чужих мыслей. Они слишком хорошо знают, что приходит вслед за тьмой.

Боль…

Адская, мучительная и невыносимая боль начинает раздирать моё тело, я чувствую её уже отсюда, вне стен своей темницы из тщедушной оболочки. Но даже здесь я слышу и чувствую её отголоски, они протягивают ко мне свои цепкие лапы и тянут всё дальше на дно. Я падаю. Мне страшно, холодно и одиноко, а ещё невероятно больно. Я почти не чувствую себя, не могу разобрать собственные мысли, только тяжёлый комок, слепленный из моих страхов, эмоций и чувств, переживаний и метущихся мыслей, продолжает ускоряться и падать в бездну. Моё сознание простреливает первый сигнал – это ноги, они горят, словно в огне, суставы ломит, а боль острыми иглами вонзается в каждую клеточку моего тела. На мгновение я теряю сознание от этих чувств. Сложно выразить эту потерю, когда ты сам всего лишь пучок мыслей, но я ощутил, как их разметало во тьме по сторонам, я потерял самого себя и на миг перестал существовать. Но уже через долю секунды я вновь обнаруживаю себя, и новые спицы агонии продолжают пронзать моё сознание. Руки, ноги, всё тело в огне, разум не может понять, не может привыкнуть и разобраться в том, что происходит. Он отвык от реального тела, позабыл, что значит ощущать первозданные сигналы, а не их заменители, пусть и такие точные. Теперь он в ярости, он почувствовал обман, долгое предательство длиною в жизнь, и он хочет отомстить, сжечь меня изнутри и покарать за подобную измену. Мой разум пытается отторгнуть незнакомое тело, что всегда было его по праву. Мне тяжело дышать, я чувствую, что начинаю задыхаться. До меня доносится быстрое биение сердца, полное боли, я не могу вздохнуть, что‑то мешает, у меня начинается паника. Ускоряющийся темп сердца требует всё больше кислорода, но его нет.

Я тону…

Сквозь огненную бурю, что ласкала и била по моему телу, я ощутил будто тону в вязкой жидкости. Она покрывала всё моё тело, заполнила лёгкие и не давала вздохнуть. О нет, я хочу жить, спасите, кто‑нибудь! Сознание начало вырываться из опутавших его щупалец, оно хотело назад в мрачную, но уже не такую страшную Систему, где не было подобного кошмара. Я хотел, чтобы всё это скорее прекратилось. Но тут меня окончательно сковала неизвестная сила и резким рывком загнала в тюрьму моего собственного тела.

Все краски потухли. Голоса в моей голове разом утихли, покинули меня, и я снова остался один, наедине со жгучей болью и бурей новых ощущений, буквально разрывающих мой разум. Я ничего не видел и не слышал, моё тело не слушалось и нескончаемо билось в слабых конвульсиях, а я продолжал задыхаться и тонуть в неизвестной вязкой жидкости, в полной тишине и слепоте. Всё новые и новые ощущения с яростью врывались в моё помутневшее сознание, разрушая его изнутри. Каждый новый прилив всё больше сводил меня с ума, заставлял мой разум биться внутри агонизирующего тела, куда он был заточён, как умирающая птица, мечтающая перед самой смертью ещё хоть раз увидеть солнце и ощутить радость полёта. Разум взывал о помощи, пытался совладать с новым и огромным миром, который разом обрушился на него. Он пытался пробудить тело от долгого сна, совладать с атрофированными мускулами и сбежать из этой тёмной ловушки на свежий воздух. Я что‑то почувствовал внутри себя, оно шевелилось и хотело выйти наружу, будто неизвестный монстр проник в меня по пищеводу и теперь извивается там, клокочет и рвётся на свободу. Мой рот открыт, а чудовище залезло очень глубоко до самого желудка. Часть своих щупалец оно запустило ко мне через ноздри, но и здесь ему стало слишком неуютно. Оно лезло наружу, медленно втягивало свои длинные и гибкие как плети конечности, выпускало меня из своей стальной хватки, а затем окончательно покинуло моё тело и исчезло в темноте. Я продолжал яростные попытки совладать со своими руками и ногами, я их почти не ощущал, лишь краем сознания понимал, что они существуют и продолжают свои бесплодные попытки вернуться под мой контроль. Это ужасное чувство, когда ты просыпаешься среди ночи и понимаешь, что отлежал руку и не ощущаешь её, она стала будто чужой, и это очень пугает. Ты пытаешься совладать со страхом и омерзением, берёшь её другой рукой и как мёртвое животное перебрасываешь в иную сторону, где она снова начинает оживать. С мелким и противным покалыванием кровь поступает в онемевшую конечность, возвращая её в твоё полное подчинение. Сейчас я ощущал нечто подобное, только чужой стала не одна рука, а всё тело. Меня раздирали паника, боль и страстное желание как можно скорее вырываться из этого ада. Единственное, что я ощутил, помимо этого ужаса, как десяток игл, появившихся откуда‑то из темноты, разом впились в моё тело, после чего меня вновь обдало жаром и мелкой дрожью, всё тело закололо и затрясло. Вязкая и противная жидкость вокруг медленно исчезла во тьме вслед за тем ужасным монстром.

Ко мне начало возвращаться ощущение собственного тела, и теперь из комка мучительных страданий, неясного и расплывчатого, в сознании стали вырисовываться очертания моих конечностей. Постепенно я стал разбираться во всём этом хаосе из мыслей, понимать свои ощущения, сигналы нервных окончаний и откуда они пришли – чудо рождения нового мира и человека в нём, который за первые минуты вновь учится дышать и чувствовать, учится жить заново. Но я не мог больше выносить муки обретения себя, мне хотелось вырваться из этой тьмы, и я предпринял первую настоящую попытку бегства. Моё тело дёрнулось и зашевелилось, но, к своему ужасу, я ощутил холодные металлические стены, неприступно обступившие меня со всех сторон. Они были так близко, окружили меня и не давали возможности сдвинуться с места. Капсула… Это была моя первая логически выстроенная мысль после того, как пуля Хранителя разрушила мой разум в виртуальном мире. Как же тяжело собрать все мысли воедино, когда их разметало по этой полноводной реке информации, что вынесла меня из Системы!.. Я ощутил, как новый приступ паники начал окутывать меня. Мне показалось, что стены моей новоявленной тюрьмы начинают смыкаться, сдавливать, вызывая всё новые вспышки навязчивой клаустрофобии. Капсула слабо завибрировала подо мной, и я не увидел, но почувствовал, как открылась её верхняя часть и мои обретённые обонятельные способности атаковал резкий запах затхлого и сырого помещения, а также холодный воздух нового мира. Я выгнулся и дёрнулся навстречу прохладным объятиям. Тело ещё плохо повиновалось мне, оно было тяжёлое, неуютное, будто чужое. В каждую точку моей кожи вонзались тучи невидимых иголок, меня трясло, по мускулам волнами проходили приступы судорог, а конечности дёргались как раненые змеи. Но жажда выбраться отсюда, из этой пугающей ловушки, настолько овладела моим разумом, что я на время перестал ощущать что‑либо ещё, кроме этой, тянущей меня к свободе, силы воли. Я смотрел вверх, в глубокую черноту этого места и мысленно тянулся наружу.

Неожиданно я увидел нечто расплывчатое, небольшое пятно красного цвета. Нет, даже не пятно, а отзвук далёкого света, который раздражал мои глаза, привыкшие к постоянной тьме, так сильно, будто я смотрю на солнце. Мне было больно, но я не мог отвести взгляд. Это первое, что я увидел, очнувшись в новом мире, первые вспышки моего настоящего живого взгляда и этот свет манил к себе. Тусклый, неясный, но одновременно такой невыносимо яркий и чёткий маяк во тьме беззвучной гавани. Я собрал всё своё мужество в единый порыв воли и подался вперёд. Моё тело неохотно, но послушно привстало из капсулы, но также быстро упало набок и свесилось через борт наружу. Ещё одно мимолётное движение – и я как бездыханный труп вывалился из неё, пролетел метр или полтора и затем ударился о холодный пол неизвестного помещения. Этот удар я не почувствовал, а может, он просто утонул в общем хаосе моих чувств и остался всего лишь мимолётным всполохом в бушующем океане страданий. Но свет стал сильнее, он манил меня сквозь вязкую тьму, такой красный, такой яркий и красивый. Я лежал голышом на холодном полу, весь покрытый противной маслянистой жидкостью, но мне было всё равно. Мои мысли ещё недостаточно окрепли и не связались воедино, чтобы заботиться о подобных мелочах. Сейчас меня волновал только он – такой далёкий, но всё‑таки такой близкий свет. Я сделал несколько усилий и очень медленно начал ползти в направлении сияющего маяка, и не мог остановиться. Каждый взгляд в центр пленительного света, каждый вздох собственными лёгкими давались очень тяжело. Мне буквально приходилось учиться жить заново. Это было невероятное, но одновременно пугающее чувство. Я боялся, что каждый вздох может стать последним, что я забуду, как дышать и как жить настоящим человеком. Я ничего не слышал и почти ничего не видел, зато обрёл невероятную гамму новых эмоций и ощущений. Краски нового мира ушли из моего разума, но теперь засияли так ярко в водовороте нахлынувших чувств. Я слышал, как яростно бьётся моё сердце, приветствуя каждую вспышку реальности. Оно радуется или боится? Возможно, и то, и другое.

Я не знаю, сколько прополз от капсулы в сторону света, но силы вновь покинули меня. Я почувствовал, как что‑то клокочет в моей груди, подступают сильная тошнота и судороги. Меня вырвало целой кучей этой противной и вязкой жидкости, которой успел наглотаться, когда из меня вылезло то длинное щупальце. Меня рвало снова и снова, даже когда во мне ничего не осталось, и после последнего приступа я почувствовал, как слабеет моё сознание, и я падаю уже в привычную тьму своего разума.

Не знаю, сколько я пролежал без сознания в темноте собственных мыслей и под оглушительную тишину в своей голове, но очнулся так же неожиданно и резко, с неприятным, давящим чувством в груди. Мне снова показалось, что я тону, а маслянистая жидкость, как Тьма из моих кошмаров, вновь наполняет лёгкие, и я утопаю в собственном страхе и не могу вздохнуть. Я открыл глаза, с жадностью глотая невкусный, затхлый воздух, но в тот момент он показался таким долгожданным и приятным. Яростные вихри чувств погасли, и я впервые ощутил вес своего настоящего тела и озноб от ледяного пола, пробирающий до костей. Я свернулся в позе эмбриона и безостановочно трясся от холода. Вот оно – второе рождение, реинкарнация, как сказали бы многие, второй шанс, подаренный жизнью. Та буря эмоций и ощущений, терзавшая меня первые минуты после выброса, постепенно стихла и превратилась в спокойный чувственный бриз из биения моего собственного сердца, дрожи в ногах и руках, а также болезненных покалываний по всему телу. Но теперь это были мои ощущения, я слышал их так же ясно и отчётливо, как внутри Системы. Я чувствовал каждый палец на своих ногах, каждый мускул, раздираемый непонятной болью, но теперь мог точно сказать, в какой части тела меня разрывает на части, и это было прекрасно. Мой организм невероятно быстро приходил в норму. Мышцы всё ещё плохо подчинялись мысленным приказам, и каждое усилие давалось с большим трудом, но я уже мог позволить себе приподняться на руках над полом и даже попытаться сесть. Всё это время из глаз ручьями текли слёзы, и я никак не мог их остановить. Я не понимал, что со мной происходит, они словно пытаются нагнать все те живые эмоции, которые я проспал в своём коконе, догнать жизнь, которую я пропустил.

Кругом царил пугающий полумрак. Даже яркий красный свет, так страстно манивший меня в первые мгновения новой жизни, потускнел, свернулся в маленькую точку и превратился в одинокий источник света в углу большого помещения, красный светильник, что отчаянно сиял сквозь враждебно окружившую его тьму и был моим единственным спасением от полного забвения. Его тусклый свет с большим трудом пробивался через плотную завесу мрачного и удушливого воздуха, освещая лишь небольшой пятачок рядом с собой, и со страхом вглядывался в кромешную тьму, притаившуюся в каждом сантиметре странной комнаты. Но даже так я смог разглядеть грязные металлические стены, уже покрывшиеся местами коррозией от вечной сырости и уходящие куда‑то глубоко в темноту позади меня. Я слышал глубокое эхо в пучине безмолвия, оно разносилось от каждого неловкого шага, от каждого шлепка об пол моими босыми ногами. Топот с радостью бросался в объятия одинокой тишины, которая уже, кажется, забыла, что значат звуки жизни. Эхо прокатывалось по всем стенам, весело отражалось от них и уходило куда‑то глубоко в темноту длинного помещения. Я обернулся посмотреть на капсулу, на вечную тюрьму для моего разума, где был заточён так много лет и где я, кажется, был счастлив. Когда‑то… Сейчас это странно вспоминать, но были времена, когда я был доволен таким заточением и своей жизнью, я испытывал неподдельное чувство радости и сопричастности к великим делам, цифровая клетка казалась мне бесконечным райским садом, где я мог бы реализовать все свои мечты. Но чем ближе приближался к ним, чем упорнее тянул руки, тем сильнее реальность прогибалась под моими усилиями, и вместо долгожданных желаний мои пальцы ощутили холодную и безразличную сталь моей невидимой тюрьмы. Теперь капсула служила лишь напоминанием о той самой жизни, о жутком кошмаре, от которого я, наконец, проснулся. Я знал, что мне придётся вернуться в эти сны, вновь встретиться лицом к лицу со своими страхами и предстать перед судом Стражей за убийство их коллег, но так было нужно, я чувствовал это. Такова наша судьба – сражаться и умирать во имя того, во что мы верим. Лишь одна надежда утешала меня, пока я осматривал свой новый дом, что после спасения Системы от неминуемого разрушения и всех её жителей от жуткой участи мне простят былые провинности или хотя бы закроют на них глаза, пока не настанет время страшного суда.

Моя бывшая капсула одиноко лежала у длинной стены на каком‑то возвышении или пьедестале, будто жертва на алтаре для неизвестного мне божества, а вспоротое металлическое брюхо, откуда родился совершенно новый человек, теперь зияло темнотой, и туда мне совсем не хотелось возвращаться. Капсула крепилась по бокам к двум тонким полозьям, чьи концы уходили в стену и исчезали за закрытым люком, через который меня доставила сюда система автоматического выброса. Любой человек в Системе, все, кого я знал и видел каждый день, находятся где‑то там, на другом конце этих полозьев в абсолютной тишине своих компактных капсул, погребённые в тёмных закоулках огромного комплекса. Я вздрогнул от одной только мысли о том, чтобы годами неподвижно лежать вот так, в полной темноте и одиночестве, за непроницаемыми стенами своего добровольного кокона. Где‑то там, в глубинах собственного разума, в мире иллюзий и снов, мы едины, мы любим друг друга и стремимся к общему счастью, чувствуем каждого человека рядом, думаем, что составляем единое целое. Но на деле мы все одиноки в реальном мире из тьмы и металла, разделены целой бесконечностью из серых холодных и безразличных стен. Мы витаем в стране сладких снов, медленно умирая в личных тюрьмах, куда заточили сами себя.

Система выброса должна была доставить меня в центр обслуживания Купола, но это помещение оказалось пустым, холодным и заброшенным. Оно совсем не производило впечатления обустроенного и многолюдного комплекса, где множество Техников и обречённых на работу вне Системы людей круглыми сутками трудятся над обеспечением беспрерывной работы виртуального мира и поддерживают нашу хрупкую иллюзию. Это место оказалось совсем не похоже на все рассказы Наставника, оно уже давно не знало присутствия человека, лишь аварийные системы продолжали свою исправную работу, подмигивая мне красным светом из тёмного угла комнаты. Чем больше мои глаза привыкали к сумраку, тем отчётливее проявлялись детали окружающей обстановки. Рядом со своей капсулой я обнаружил огромный терминал, покрытый толстым слоем пыли и следами коррозии, он стоял рядом со стеной и сливался с ней в царящем полумраке, но кое‑что в его очертаниях не давало покоя моему сознанию, всё ещё витающему в остатках дурмана. Среди его испещрённой экранами и кнопками поверхности сиял маленький квадрат тусклого света, он как росток новой жизни пробивался сквозь толщу почвы из пыли и манил меня так сильно, как первый подснежник после долгой и надоедливой зимы, первый посланник нового рассвета. Я потянулся к нему и побрёл на дрожащих и заплетающихся ногах, пока с грохотом не привалился на терминал. С жадностью истощённого путника я смахнул пыль с единственного работающего экрана и с упоением прильнул к хлынувшему мне навстречу ключу освежающего света. Информационный голод, охвативший моё сознание после такого жёсткого пробуждения, стремился к любому источнику информации, который мог бы утолить эту жажду, но наслаждение от тех крупиц, что я обнаружил, получилось не слишком долгим. Блеклый свет экрана подрагивал в кромешной темноте, выводя на своей поверхности всего несколько пугающих надписей:

«ВНИМАНИЕ! Мощность реактора на критическом уровне. Топливные ячейки истощены. Всему персоналу предписано немедленно эвакуироваться. Осуществлено аварийное отключение всех вспомогательных систем. Опасность! Следует начать экстренное отключение всех погружённых субъектов».

Данное предупреждение угрожающе скалилось на меня с экрана, паниковало и пыталось докричаться хоть до кого‑нибудь в этом брошенном и забытым под слоем пыльного безразличия зале. Я уверен, что это была она – Система, которая молила о помощи, звала всё это время из последних сил, хвативших только на одиноко горящий глас отчаяния, но некому было ответить, некому стряхнуть с её лица слой одиночества, чтобы разглядеть всю глубину страдания нашего мира. Часть этой паники передалась и мне. Я буквально отпрыгнул от огромного терминала, жадно хватая ртом воздух, я чувствовал, как начинаю задыхаться, как бешено колотится моё сердце и как местные металлические стены словно клещи начинают охватывать меня со всех сторон, давят на грудь и разрывают её на части. Неужели мы опоздали? Этот вопрос я безостановочно повторял себе из раза в раз, он крутился в моей голове, заставляя всё больше погружаться в водоворот панических мыслей. О боже, этого не может быть! Мы опоздали! Банда Кукольника успела совершить своё чёрное дело, они добрались до Купола и обесточили его, оставили нас умирать в плену собственных фантазий и при этом с садистским удовольствием смотрели на это изнутри, издевались, играли с нами как с куклами. Детская игра, где ты заранее знаешь, о чём будет твоя история и чем она закончится. Неужели это конец? Нет! Нет‑нет‑нет, я не позволю этому случиться, только не так, это ужасная смерть без возможности сражаться за свою жизнь. Люди погибнут в Системе, даже не осознавая, что случилось на самом деле. Подлое и грязное убийство, удар в спину, которого никто не заслуживает. Но всё ещё можно предотвратить, нужно только найти тех, кто это сделал, найти Кукольника со всей его свитой подлых трусов и узнать, что случилось с персоналом Купола. Возможно, они ещё живы и находятся в плену у Сола, тогда остаётся надежда на то, что мы сможем перезапустить системы Купола и восстановить его работу.

Я крепко сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть немного прийти в себя, а затем развернулся на месте и со всей решимостью зашлёпал босыми ногами к красному свету в углу зала, где я мельком успел заметить раздвижную железную дверь, выход из этого тихого и мрачного чистилища. Как только я приблизился к двери, то внезапно осознал, что звуки моих шагов двоятся и это не похоже на обычное эхо, слишком уж они выбивались из ритма. Я остановился и вслушался в тишину. Таинственные звуки также прекратились, но даже сейчас, в настоящем теле, которое ещё не до конца привыкло к новым органам чувств, я всё ещё оставался Стражем и всем нутром ощущал, как кто‑то неизвестный следует по моим пятам и внимательно изучает меня со спины под прикрытием вязкой темноты. Я осторожно обернулся, чтобы не напугать преследователя и не вынуждать его на агрессивные действия. Одновременно с этим из темноты медленно появилась незнакомая фигура, сиявшая как звезда в бескрайней глубине космического пространства. Она выделялась из общего мрачного фона чистой белизной халата, какой обычно носили Техники или… рабочие Купола. Очертания фигуры, которые не удалось скрыть даже под широким халатом, и мягкий шаг подсказывали, что передо мной находится неизвестная женщина. Она осторожно приближалась ко мне, сохраняя очень мрачное и серьёзное выражение лица, внимательно следила за каждым моим движением и пыталась понять, с кем столкнулась в пугающей темноте.

– Стил, это ты? – полушёпотом спросила незнакомка и закашлялась, её голосовые связки явно отвыкли превращать настоящий воздух в колебания из слов.

Кира! Милая Кира, как же я рад увидеть тебя после всего, что мне довелось пережить за последние минуты, часы или дни! Я не ведал, сколько прошло времени, мои внутренние часы, похоже, остановились в тот же момент, когда прозвучал судьбоносный выстрел. Я знал, что это она, моя милая напарница, чувствовал это в каждом её вздохе и угадывал в каждом движении. За столько лет проведённых вместе, за столько операций, через которые мы прошли и выжили, я научился видеть её насквозь, узнавать по одному только дыханию на соседнем сидении автомобиля Стражей, по извилистым переливам её интонаций и по звуку шагов, когда они приближались к моей скромной квартирке на задворках Системы. Но я совсем не узнал её при первой встрече в реальном мире. Её внешность мало напоминала ту женщину, стройную и сильную, с гордой осанкой и орлиным взглядом, кого я запомнил перед тем, как очутился здесь, в темноте и одиночестве. Её тело оказалось сильно истощено и высушено, несмотря на то, что всю жизнь оно было заключено в ванну из специального поддерживающего раствора. На её голове отсутствовали волосы, а на лице не было бровей и ресниц, что довершало её и так жуткий внешний вид. Поверх всего этого устрашающего или, лучше сказать, ошеломляющего образа был накинут белый халат, но он оказался немного великоват для неё, и Кире приходилось прижимать его к себе, неловко скрещивая на груди свои руки. И всё же это была она, я чувствовал это всем нутром, оно почти кричало от ликования. Странная ирония жизни, нашедшая своё воплощение в переходе границы между реальностью и миром снов. Система как красивая оболочка, яркая витрина, сверкающая всеми цветами радуги и вопящая о себе во всё горло о том, чтобы на неё обратили внимание. Наш мир – это вместилище пустых и бессмысленных иллюзий, где каждый пытается стать лучше и красивее других или вовсе соревнуется с окружающими в степени эпатажа. Все носят прекрасные сверкающие наряды, пытаясь выделиться из толпы, они хотят заявить о себе, закричать во все свои пёстрые голоса. Они до того боятся слиться с общей массой, что бесконечно бегут от самих себя, стремятся к иллюзорным стандартам, всё больше теряя индивидуальность. Странная и пугающая ирония. Скрываясь от себя, изменяя свои цифровые тела до неузнаваемости, они не становятся особенными, а всего лишь ещё одними беглецами в общем марафоне жизни. Стремясь выделиться из массы, человек только сливается с ней, окончательно теряя свой уникальный облик. А что остаётся в реальности, что прячется под этой театральной маской из иллюзий? Такая же истощённая, высушенная и уставшая личность, давно утратившая своё истинное лицо.

– Кира? – спросил я в ответ, и мой голос набатом прозвучал внутри головы, затем я скривился в улыбке и помахал рукой. – Привет…

– Боже, Стил… – Напарница тяжело выдохнула и поёжилась. – Я тебя совсем не узнала, что случилось… что… что здесь вообще происходит? Мы опоздали?

Кира подошла чуть ближе и на секунду замешкалась, разглядывая моё обнажённое тело, а потом вдруг опомнилась, виновато опустила голову и засунула руку в карман своего халата.

– Ой, прости, я там нашла халаты рядом с одной из капсул, взяла тебе один. Правда, не знаю, какой это размер. – С этими словами Кира выудила из кармана смятый куль белой ткани и протянула мне. – В общем, вот!

– Спасибо, – прохрипел я, протягивая ослабевшую руку.

С большим трудом я забрал униформу работников Купола и попытался натянуть на себя, но делал это настолько нелепо, пока боролся со своим ослабшим телом, что у меня закружилась голова. От чего я попятился и чуть не рухнул на пол.

– Ой, – пискнула Кира, увидев моё состояние. – Давай я тебе помогу!

Борясь с внезапно нахлынувшем на неё смущением, что было совсем не к лицу её образу бесстрашной воительницы и защитницы Системы, она подскочила ко мне, вырвала из онемевших пальцев измученный и помятый в неумелых руках халат, быстро расправила его и накинула мне на плечи, помогая отыскать мои собственные руки. Она делала это настолько умело и бережно, как заботливая мать, что собирает своё неуклюжее дитя на утреннюю прогулку. В ней почти не осталось следов слабости или растерянности, которые одолевали меня после выхода из Системы, она выглядела вполне… нормальной. Если это слово вообще применимо в наших обстоятельствах. На секунду я даже забыл, что передо мной мой грозный напарник, я бы даже сказал – надзиратель, кого совсем недвусмысленно приставил ко мне Верховный Страж. Сейчас это хрупкая и измождённая женщина, почти ничем не напоминающая ту Киру, которую я знал, кажется, уже вечность назад, а может, и всего пару часов. Она заботливо порхала вокруг меня, окружала заботой и неким подобием дружеской любви, которую источала уже неприкрыто и радостно. Кира помогла мне надеть халат, туго завязать ремешок на поясе, а потом нежно приобняла за плечи, чтобы я снова не упал на холодный пол. И это мгновение стало для меня вечностью, тёплой, ласковой, неповторимой бесконечностью из эмоций и чувств. Когда её руки коснулись моего плеча, а объятия пронзили всё тело, я почувствовал что‑то невероятное, будто целая Вселенная обняла меня, обволокла теплом и заботой. Мне хотелось кричать и молчать одновременно, бежать от этого нахлынувшего чувства и остаться здесь навсегда, наслаждаться каждой секундой этой первобытной радости и ощущением небывалого спокойствия. Мне захотелось жить.

– Ты не поверишь, сколько там таких же комнат, – сказала Кира, пока заканчивала укутывать меня в одёжку, и кивнула в сторону темноты, откуда появилась. – А сколько там подобных столов с капсулами, ужас… кажется, я брела целую вечность сквозь бесконечные ряды вот этих… брр, оторопь берёт.

– Ты встретила ещё кого‑нибудь? – с трудом спросил я.

– Где? Вообще? Нет, тут пусто, прямо как у меня в желудке. Темнота, пыль, капсулы, снова темнота…

– Пожалуйста, не говори про пустой желудок, а то меня сейчас снова стошнит, – взмолился я.

– …пыль, капсулы, – закончила свою мысль Кира, проигнорировав мои слова, и задумалась. – Похоже, во всём комплексе никого, тишина и покой. Я бы даже сказала, мёртвая тишина. Видимо, случилось то, чего боялся Верховный Страж. Проклятые Кукловоды, чтоб их! Нам нужно срочно найти… не знаю, хоть что‑нибудь! Ответы, людей, друзей… врагов. Времени у нас очень мало, Стил, ты же помнишь разницу в его восприятии между нами и теми, кто в Системе? Каждая секунда здесь может стать решающей!

– К сожалению, помню, – ответил я, отстраняясь от объятий Киры, демонстративно показывая свою безразличность и решимость. – Идём, я тебе кое‑что покажу.

Уже более уверенным шагом я направился к большому терминалу, где был совсем недавно.

– Как ты себя чувствуешь? – искренне поинтересовалась Кира, присматриваясь к моей шаткой походке.

– Как будто меня убили, – с трудом выдохнул я, а затем повернулся и взглянул в едва различимое в слабом свете аварийной лампы лицо напарницы. – А ты выглядишь так, будто тебе умирать не впервой… то есть я хотел сказать, что ты явно перенесла это намного легче.

– Тебе так кажется, просто я сильнее тебя духом и телом, да и держусь намного лучше, ведь так всегда было, – ехидно ухмыльнулась Кира и последовала за мной.

– Да‑да, – отмахнулся я. – Посмотри вот сюда, времени у нас действительно очень мало и не только у нас.

Я остановился у терминала и указал пальцем в тусклый свет единственного включённого экрана. Кира осторожно подошла, шаркая босыми ножками по грязному полу, и заглянула через моё плечо. На краткий миг мне показалось, что её лицо исказилось в гримасе страха, побелело и вытянулось от того, что сонм истеричных мыслей ворвался в её надменную голову. С другой стороны, возможно, это только моё потаённое желание разглядеть в других людях… людей, а не бездушные машины и детали механического общества. Всё это было помножено на бледный свет информационного экрана, что осветил её измученное лицо. Кира молчаливо рассматривала предупреждающее сообщение всего несколько очень напряжённых секунд, застыв в пространных размышлениях, и только изредка пережёвывала челюстями мысли, витавшие в её голове. Затем она резко отринула от созерцания страшных картин настигающего нас будущего, словно обожглась от собственных выводов, прикусила нижнюю губу и отошла немного в сторону.

– Как думаешь, что случилось с персоналом? – сухо спросила она, моментально мрачнея и теряя все тёплые человеческие черты, в которых я так и не успел вдоволь погреться.

– Если наши выводы верны и во всём замешаны Кукловоды, а точнее Кукольник, то, скорее всего, они мертвы.

– Думаешь, перебили всех до единого?

– Возможно, но не здесь, – ответил я и осмотрелся. – По крайней мере, в этой комнате никаких следов вторжения или бойни не видно.

– Следов? – фыркнула Кира? – Каких следов? Ты чего ожидал увидеть? Кишки, развешанные по стенам, как гирлянда на празднике?

– Не знаю, но хотя бы что‑то, намекающее на активное сопротивление захватчикам.

– Сопротивление? – с таинственным придыханием повторила Кира и осмотрелась.

– Ну не могли же они просто взять и уйти, добровольно покинуть свой пост и оставить нас медленно умирать? – возмущаясь собственным словам, гордо произнёс я и кивнул в сторону мерцающего экрана, а затем внезапно поник. – Или могли? Ты считаешь, они просто ушли? Как такое возможно?

– Ох, не знаю, – со вздохом ответила бывшая напарница. – Я лишь хочу сказать, что там… – Кира повернула голову и недвусмысленно показала в темноту, откуда она появилась. – Там ничего, Стил, сплошное, вездесущее ничего. Только такие же тёмные мерзкие и холодные залы. Целые ряды комнат с бесчисленным количеством капсул, покрытых толстыми слоями пыли, грязи, или что это такое? – Она провела пальцем по терминалу, растёрла подушечками грязь и поморщилась. – Не знаю, сколько подобных помещений я прошла, пока искала тебя или хоть кого‑нибудь живого. Сначала я пыталась кричать, но у меня не хватало сил, тогда я хрипела в кромешную тьму, звала Техников, людей, тебя, наконец. После первого десятка таких комнат с капсулами я сбилась со счёта, моя голова ещё отказывалась нормально работать. Тогда мне почудилось, что я хожу кругами… чёртов Купол, оказалось, что эта вереница комнат на самом деле располагается по окружности подземного комплекса. В один момент я уже подумала, что заблудилась и хожу здесь целую вечность, но тут я увидела тебя.

– Не может быть, ты преодолела половину комплекса и вообще не нашла ни одной зацепки?

– В том то и дело, что ничего. Я же говорю, ничего и никого. Ни следов борьбы, ни спешки при эвакуации, ни единого намёка на вторжение врага… они как будто просто взяли и ушли, понимаешь?

– Нужно успокоиться и всё хорошенько обдумать. Уверен, нам ещё рано делать какие‑либо выводы. Кукловоды могли всех просто забрать в плен, вывести из строя реактор и оставить нас умирать на свою потеху. Ведь здесь были обычные Техники, а не воины.

– А ещё Отступники, изгои, кого обрекли на работу вне Системы, на обслуживание тех, кого они ненавидели. Их бы точно не пришлось уговаривать бросить нас на произвол судьбы. Кукольнику стоило только открыть дверь, чтобы все птички выпорхнули наружу.

– Тогда где же охрана? Кто‑то должен был их охранять и оказать сопротивление?

– Очнись! Никому и ничего они не должны, не будь таким наивным. Такие же заключённые собственных амбиций и слепой веры в то, что этих людей можно изменить, наставить на путь истинный, а сами в тайне ненавидят себя и всех вокруг. Прямо как ты, да, Стил?

От её слов и тона повеяло неприятным холодом.

– Я больше поверю, что эти предатели давно спелись с Отступниками и по собственной воле покинули Купол. – Лицо Киры скривилось в гримасе ненависти, а затем она кивнула в сторону терминала: – Теперь ещё это… чёрт… неужели они и правда заглушили реактор? Нам нужно срочно найти способ запустить его заново, пока Система не отключилась и не похоронила всех, кто в ней находится. Если бы мы только знали как… Ладно, времени мало, пока мы стоим тут и чешем языками, кто‑то там, внутри, уже, возможно, умирает от разрушающейся Системы. Господи, представить страшно, это как жить в доме, где на тебя в любой момент может обрушиться потолок или крыша!

Кира, похоже, забыла, что мы совсем недавно были в таком доме, где на меня рухнула крыша, и я прекрасно представлял, каково это – смотреть в лицо смерти и чувствовать, как пол уходит из‑под ног. А теперь вся Система как тот печальный дом странной семейной пары, откуда ушла жизнь.

– Ты права, нужно найти хоть что‑то, пойдём, больше нельзя задерживаться, – согласился я и постарался уйти от неприятной для себя темы.

Я ободряюще похлопал по плечу свою новую старую напарницу и направился в сторону красного аварийного света, который уже не выглядел спасительным маяком в чёрном штормующем море, а скорее налитым кровью глазом хищника, что смотрел на нас жадным взглядом, напоминая о грядущей трагедии, и грозился разорвать на куски. Отдельная часть меня даже хотела этого, жаждала, наконец, освободиться от своих вечных обязанностей, неожиданно ставших для меня нестерпимой ношей, а может, я просто устал от этой жизни, наполненной постоянной погоней за мнимым горизонтом, который я так до конца и не понимал. Только сейчас, ощущая под босыми ногами металлический холод нашего мрачного склепа, вдыхая этот сырой и тяжёлый от пыли воздух, страдая от боли при каждом вздохе и биении сердца, я почувствовал, как сильно устал. От страданий, от бегства, от самой жизни. Больше всего на свете я хотел снова увидеть те зелёные глаза, которые уже спасли меня однажды от зыбучего хвата тьмы, и даже сейчас, в кромешной темноте наедине с Кирой, я мечтал только об одном, точнее об одной… Возможно, это ещё один шаг к саморазрушению и уничтожению Стража внутри меня, ведь я ставлю личные желания превыше интересов Системы, но она сама выбила почву из‑под моих ног, а я смертельно устал бороться за чужие иллюзии.

Красный свет лампы выхватывал из темноты силуэт небольших раздвижных дверей из потемневшего от времени и сырости металла. Издалека они напоминали вход обычного лифта, почти такой же, как в башне Стражей. Тяжело перебирая ногами, я подошёл к выходу и вопросительно оглянулся на напарницу, желая получить своеобразное одобрение, чтобы придать себе сил. Кира шла следом и заметила моё мимолётное замешательство.

– Смелее, они открыты, – ответила она на мой молчаливый вопрос и указала в сторону раздвижных дверей. – Я уже прошла через множество таких, пока искала тебя. Похоже, что весь комплекс обесточен и ничего не работает, кроме основных систем.

Ослабевшими пальцами я схватился за края дверей и с удивительной лёгкостью они разъехались в сторону, исчезая в тёмном проёме внутри стены. После первых тягостных впечатлений, которые оставило это место, я ожидал серьёзного сопротивления, и это касалось не только дверей.

Словно бледные тени мы вошли в новую, ещё неизведанную темноту, но нас встретил всё тот же мрачный холод опустевшего комплекса. Каждый шаг разносился гулким эхом по всем стенам новой комнаты, но в ответ мы получили лишь ещё один красный свет из дальнего угла. Это снова была комната с капсулами, точно такая же, как и предыдущая. На секунду мне даже показалось, что мы каким‑то чудесным образом вышли с другой стороны всё того же помещения и я сейчас вновь встречу свою открытую капсулу и себя самого, смотрящего из неё в потолок неживым белым взором. Не знаю почему, но именно такие образы мелькали в моей голове, которая всё ещё продолжала искать опору для своих мыслей и свыкаться с новым потоком ощущений. Мы продолжили наше движение сквозь комплекс, и каждый новый шаг становился всё более уверенным и быстрым, наши тела даже от лёгкой физической нагрузки быстро приходили в норму, наливались силой и крепли. Возможно, начинали действовать специальные препараты, которыми меня напичкала капсулами перед тем, как выпустить в недружелюбный, но такой дивный мир, а может, способности Стражей распространяются не только на нашу нарисованную реальность, но и на ту, откуда мы предпочли сбежать.

Чем дальше мы продвигались по комплексу, тем тяжелее становилось на душе. Как и рассказывала Кира, каждая следующая комната была копией предыдущей с огромным количеством устройств для извлечения и внедрения капсул в Систему. Некоторые капсулы оказались открыты и приветливо приглашали погрузиться в мир ярких сновидений и новых надежд, но при этом нам не удалось обнаружить никаких следов других людей, что сильно сказывалось на нашей ещё неокрепшей психике. Кира тоже с очередной комнатой делалась всё более мрачной и задумчивой, она молча следовала за мной, лишь изредка о чём‑то тяжело вздыхая.

Но в один прекрасный и долгожданный момент однообразные помещения внезапно закончились и мы вошли в небольшую комнату с двумя выходами. Один из них вёл на новый виток по внешнему кольцу Купола, а другой скрывал за собой ответвление, ведущее в иные отсеки огромной подземной станции. Кира заглянула в приоткрытые двери, в самое сердце тьмы, что притаилась в глубине прохода, уходящего куда‑то вдаль, а потом сокрушённо выдохнула. Она неуверенно отошла в сторону и прильнула спиной к холодной стене, затем запрокинула голову и уставилась в пыльную мглу перед глазами. Она хотела что‑то сказать, но с её губ сорвался беззвучный крик в сдержанной злобе, отозвавшийся тихим хрипом из самых глубин отчаяния. Кира сжала кулаки и с силой ударила в стену позади себя, которая с металлической обидой в голосе отозвалась эхом по всему помещению и осыпалась ругательствами из слоя грязи прямо на наши головы. Я немного отшатнулся в сторону, стряхивая с гладко выбритой головы покров чужой обиды.

– Я бы не советовал здесь… – начал я, но не успел закончить нравоучительную, но такую ненужную мысль.

– Мы здесь одни, Стил, – подавленно прошептала напарница, – совсем одни…

– Мы этого не знаем, всегда нужно быть начеку, – ответил я, покачивая головой.

– Прекрати, Стил, умоляю, не нужно больше этого показного оптимизма. Не строй из себя простодушного дурачка. Ты прекрасно знаешь, что я права. Мы остались одни во всём комплексе, не считая разве кучи бездушных тел, подключённых к этой чёртовой машине.

Кира ещё раз ударила кулаками в стену и отвернулась к двери, откуда мы пришли.

– И всё же откуда такой фатализм и такая уверенность?

– А ты разве не видишь? Не слышишь? – Кира отлипла от стены, развела руки в стороны и сделала оборот на месте. – Это проклятое место давно заброшено! Посмотри, здесь от завесы пыли и грязи не видно даже стен. Нас бросили, Стил, признай уже. Оставили умирать и гнить в одиночестве, как диких животных или скорее как ненужных кукол… – Напарница осеклась, и в тусклом свете аварийных ламп её глаза утонули в темноте опустошённого омута. Потом она медленно повернула голову и посмотрела на меня, приглашая присоединиться к её падению в бездну. – Они специально обрекли нас на медленную и мучительную смерть, проклятые Кукольники или Кукловоды, чёрт их разберёт, скорее мерзавцы и садисты. Одним движением руки подписали приговор миллиону человек, вот так просто, один взмах – и нас будто не существовало. Наша Система, целая цивилизация просто канет в Лету, как мимолётный сон.

Я подошёл к Напарнице и нежно взял её за плечо.

– Только если мы не найдём их и не вернём Техников назад, ведь мы за этим здесь, да, Кир? Чтобы всё исправить?

– Исправить? – Кира нервно усмехнулась в ответ. – Что тут можно исправить и кого вернуть? Как ты это себе представляешь? Может, всех работников Купола заперли в клетках и они сидят там по сей день, как принцессы в высокой башне, ждут, когда два рыцаря Системы придут и вызволят из лап кровожадных Кукловодов? В жизни так не бывает, Стил. Что бы ни случилось, но Техников уже нет в живых и причём давно. Может, их убили, увели в плен, поработили или даже съели, уже неважно, это ничего не изменит… – Кира закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. – Ты прав, извини, что‑то на меня нашло, наверное, психологические последствия выброса. Я не должна позволять этим мыслям взять надо мной верх, просто… минутная слабость, будто внутри меня что‑то сломалось… неважно, забудь. Задание прежде всего, прочь сомнения и эмоции, ведь этому нас учили, так ведь? Идём, времени нет!

Кира тараторила так быстро и прерывисто, что вся гамма её чувств и эмоций светила ярче солнца во тьме комплекса. Ей было грустно, одиноко и обидно, но больше всего ей было стыдно за то, что кусочек её настоящей души, частичка той юной студентки из школы Стражей внезапно проступила на чёрством сердце, прорезалась сквозь толстую ширму Отречения, которую она добровольно накинула на глаза. Потерять самообладание – самый главный страх в жизни Стража, уж мне ли этого не знать. Поэтому я понимал Киру, как никто другой, и хотел помочь, ведь для меня эта стена рухнула уже очень давно.

– Кира? – позвал я напарницу и потянулся к ней рукой.

Но она в это время уже готовилась шагнуть в темноту новых коридоров и ярких приключений и грозно отозвалась:

– Не смей! – Она бросила гневный взгляд. – Просто не смей, слышишь? Если хоть раз заговоришь о том, что я сказала, или, не дай бог, расскажешь кому‑то, то я тебя… ударю, – неловко закончила Кира и быстрее юркнула за дверь, прижимая к своему иссохшему телу белоснежный халат Техника.

Несмотря на всю её уверенность в пессимистичном исходе, мы продолжили свой путь в полной тишине, внимательно вслушиваясь в звуки своих шагов. Возможно, в глубине души Кира всё же надеялась, что где‑то здесь, в тёмных затерянных закоулках, остался кто‑то живой, друг или враг. А может, она боялась проронить ещё хотя бы каплю своей разрывающейся души, открыть напоказ то, что она так усердно прятала все эти годы, но, скорее всего, простая неловкость проскочила между нами и крепко сковала наши губы. Мне же оставалось надеяться, что это обычная осторожность, столь важная в нашем деле. Напряжённое недомолвие разбавлял только тихий и немного неуклюжий топот босых ног, выбивающих нестройный ритм по холодному полу. Слабую неуверенность постепенно сменял страх всё новых предположений о судьбе обслуживающего персонала, а тёмные и сырые комнаты прибытия капсул превратились в более светлые, уютные и не такие угрюмые жилые помещения. Каждая комната как слепок застывшей реальности, отголосок чужой истории, навечно застывшей и покрывшей себя слоем из пыли и мрака. Вот здесь люди отдыхали после тяжёлой трудовой смены, восседали на некогда красивых диванах, слушали музыку, общались и шутили, а также с упоением мечтали снова вернуть свою старую размеренную жизнь в Системе. Где‑то здесь наверняка должны быть камеры или закрытые жилые зоны, где содержали Отступников, отбывающих своё наказание временем вне всеобщих сновидений. Хотя скорее эта жизнь для них была сном, страшным, долгим и мучительным кошмаром, от чего они стремились избавиться, но который, несомненно, заслужили. Мне хотелось взглянуть на эти охраняемые помещения, увидеть своими глазами ту реальность, на которую мы обрекали Отступников, и узнать самому правдивость тех рассказов о том, что может быть страшнее насильственного отключения, чем нас любили пугать в школе Стражей. Но мы шли очень быстро, неумолимо проносились мимо закрытых дверей туда, куда вели нас интуиция и немного помощь указателей, предвещавших выход из комплекса.

Вскоре мы окончательно убедились в правдивости наших опасений – Купол обесточен, нелюдим и заброшен. Кукольник сделал своё грязное дело, увёл или убил весь персонал, охранявший и оберегавший Систему, остановил реактор, питавший наши жизни, и если мы не найдём способ запустить его снова, то остатки энергии скоро закончатся и тот мир, что мы знаем, исчезнет навсегда. Все люди, все их мысли, желания, эмоции и мечты моментально растворятся в небытии, в холодном и мёртвом теле этой адской машины, столь прекрасной и столь безразличной к тому, что она породила. Нам нужно найти ответы, отыскать Техников живыми или мёртвыми, обнаружить хоть что‑то, кроме тьмы, вездесущей грязи и смрадного спёртого воздуха, кого‑нибудь, кто поможет запустить реактор и остановить это безумие. Я не мог даже думать над тем, что будет, если мы ничего не найдём, если всё, что нам останется, – просто сидеть и наблюдать, как медленно умирают наш мир и все, кто мне дорог и кого я поклялся защищать. Нельзя давать ни единого шанса таким мыслям подчинить моё самообладание, нужно идти до конца, пока последняя секунда не приведёт в исполнение приговор суда времени, даже если эта дорога в бездну. Где‑то там, вне этого Купола, находится Кукольник, и ему каким‑то неведомым образом удалось подключиться к Системе. Теперь он мучает её, терзает ослабшее тело, словно коршун кружит над ещё тёплым животным и смеётся над всеми нами, играет моими мыслями. Для него это всего лишь шутка, какая‑то затянувшаяся игра в обиженное и жестокое божество. В моей голове рождалось множество противоречивых мыслей после всех его слов, ему хотелось верить и в то же время ненавидеть всем сердцем. Призраки, Кукловоды – все они неистовым хороводом кружили в моей голове, заставляли сомневаться во всём и не доверять никому. Кукольнику доставляло большое удовольствие ломать мой разум и психику, играть моими чувствами и эмоциями, смотреть на то, как этот слепой и напуганный котёнок мечется по пустой комнате и не может найти выход. Но теперь я здесь и заставлю Сола заплатить за всё. Но прежде он даст мне все ответы, и только потом я приведу приговор в исполнение.

Мы долго плутали по тёмным закоулкам, блуждали среди нетронутых напоминаний о чужих жизнях. Я брёл за своей напарницей по этому пыльному лабиринту, надеясь, что она знает, куда идёт, поскольку я уже давно заплутал в своих мыслях, пока мы искали выход из комплекса. Я хотел всё обсудить с Кирой, поделиться своими мыслями и переживаниями, почувствовать хоть какую‑то поддержку или услышать ответы. В конце концов, в этой пугающей и всеми покинутой тишине мне хотелось услышать чей‑нибудь голос, кроме своего собственного, что кружит в голове и сводит с ума. Но Кира пресекала любые попытки начать разговор, шипела на меня в ответ, прикладывая палец к губам, и осторожно продвигалась дальше в темноту, будто и не было тех минут отчаяния, которые она вывалила на меня совсем недавно. Она продолжала играть в смелого и всемогущего Палача даже тогда, когда сбросила свой забрызганный кровью колпак и оголила нежное потерянное лицо обычного человека.

Мы прошли сквозь широкую комнату с длинными столами и кучей всевозможной посуды на них. Похоже, что помещение служило кухней для местных обитателей Купола, но складывалось стойкое впечатление, что людей застали врасплох, когда они мирно сидели и обедали. Тарелки были разбросаны повсюду, перевёрнуты, сброшены на пол, а стулья опрокинуты и отставлены в сторону. Когда мы проходили сквозь ряд этих столов, то хаос, представший перед моими глазами, порождал ещё больший хаос в моих мыслях. Страх и предвкушение того, что могло случиться с обслугой Купола, неприятным липким комом подкатывали к моему горлу. Я поторопил Киру, чтобы мы как можно скорее миновали эту комнату. Она провоцировала в моём сознании слишком много образов из прошлого, которые складывались в крайне депрессивную картину действительности.

Ответвление от основного кольца с капсулами оказалось несколько больше, чем мы предполагали сначала. Мы долго блуждали по жилым помещениям персонала, спальням, комнатам отдыха и каким‑то лабораториям с кучей непонятных склянок и записей на стенах. Но спустя некоторое время Кира всё же нашла на стене одной из комнат схему отдела для персонала и принялась внимательно её изучать. Комплекс показался мне очень сложным и запутанным, большинство названий для помещений нам ничего не говорили и не выдавали своего истинного предназначения. Зато пока мы бродили по бесчисленным коридорам и комнатам и пока я стоял за спиной у напарницы и вместе с ней рассматривал непонятную схему, то неожиданно для себя осознал, как же мало я знаю об устройстве внешнего мира. Для меня мир вне Системы всегда казался таким далёким и нереальным, как мифы из древних времён, им хочется верить и сомневаться одновременно. На курсах истории в школе Стражей, когда Наставник или, лучше сказать, Верховный Страж с гордостью и грацией надутого павлина расхаживал по кафедре и рассказывал нам о Куполе, а также о тех бравых Стражах, что заботятся о нас и наших телах, не жалея времени собственных жизней, я слушал всё это внимательно и восторженно, внимал каждому слову. Но, как часто бывает в жизни, то, чему нас учат, во что заставляют верить, лишь слабое отражение реальности, её очень плохая и искривлённая проекция, гипертрофированный образ, призванный воспитать в нас лучшие чувства и пропитать любовью к Системе. Тогда мне всё это казалось несколько иным, более грациозным, утончённым и… сказочным. Для меня мир вне Системы, заключённый в границах Купола, всегда оставался загадкой или скорее доброй детской сказкой, которые красивы только в книгах, но побывать в них не хотелось никому, да никто и не задумывался в круговороте рабочих и бытовых проблем. Но теперь, в этой комнате, холодной грязной и тёмной, на остатках чужих судеб я уже не чувствовал той сказки, что нашёптывал в умы Наставник. Эта сказка… наш сон, давно обернулась кошмаром.

– Вот здесь. – Кира уверенно ткнула пальцем в схему и потом повернулась ко мне. – Мы здесь.

– Наверное, – пробубнил я себе под нос, всматриваясь в схему и абсолютно ничего не понимая.

– Это был не вопрос, – обиделась она и ещё раз указала в то же место. – Я просто говорю, что мы здесь, а во‑о‑от тут выход на поверхность, мы почти пришли. Кто вообще додумался настроить таких лабиринтов и, главное, зачем?!

– Может, чтобы Отступники не сбежали? – пожал я плечами и заметил осуждающий взгляд напарницы.

– Не смешно, – ответила она и снова повернулась к схеме. – Вот, смотри, надо пройти вот сюда и затем повернуть налево. Здесь, судя по карте, раздевалки персонала, надеюсь, мы найдём что‑нибудь приличнее этого тряпья, а то я уже задрогла до костей. А рядом с раздевалками лифт на поверхность, вот…

– Лифт? – мрачно повторил я и посмотрел безразлично наверх, прямо сквозь темноту. – Думаю, лифт нам сейчас не поможет, если он, конечно, не работает на паровой тяге.

– Ах, ну да. – Кира поникла. – В любом случае, там же рядом есть лестница, поднимемся своими силами.

Я молча помялся на месте на одеревеневших ногах и демонстративно выдохнул.

– Ничего, не раскисай, нам полезно размяться. Нужно привести себя в форму прежде, чем встретим Кукольника. Пошли скорее. – Кира поманила за собой и смело зашагала дальше.

К счастью, схема оказалась весьма точной, а память Киры отличной: раздевалка находилась ровно в том месте, где мы ожидали. Это была небольшая комната квадратной формы с установленными по центру деревянными лавками, а по стенам располагались длинные ряды металлических шкафчиков с пожелтевшими от времени номерами. Почти все шкафчики оказались открыты и пусты, и только в некоторых всё ещё висели грязные от времени или от износа специальные комбинезоны для выхода на поверхность. Так как считалось, что жизнь вне Купола представляла для человека серьёзную опасность в виде всевозможных песчаных бурь, смерчей и прочих природных катаклизмов, что оставили в дар наши предки осколку человечества, то выходить наружу разрешалось только в специальных защитных костюмах. По крайней мере, именно так нам рассказывал Наставник на своих лекциях, после которых мир, нарисовавшийся в моём воображении, ещё долго преследовал меня в кошмарах наяву. Я представлял его как бескрайнюю выжженную пустыню, где сновали туда‑сюда огромные торнадо, засасывающие путников в чёрный океан бушующего неба, по волнам которого рассекают грозные молнии, а между этих торнадо по земле бродят жуткие создания, некогда считавшиеся людьми. Примерно такие жуткие картины вырисовал мой юный мозг, когда я сладострастно вслушивался в слова Наставника. Где‑то внутри я отчётливо понимал, что на самом деле не всё так страшно, как мы привыкли себе представлять, что мир хоть и встал на краю своей погибели из‑за действий людей, но всё же более реален в своём существовании, чем мои глупые выдумки. Несмотря на это, мне совсем не хотелось покидать родной Купол и ступать в неизвестность.

– Кир, а ты никогда не задумывалась над тем, что нас ждёт там, снаружи? – мечтательно спросил я.

– Чего?! – удивилась моему вопросу Кира, отвлекаясь от исследования очередного ящика.

– Ну там, снаружи. – Я невольно показал пальцем в потолок. – Мы ведь никогда не были на Земле. Я хочу сказать, в реальности, на реальной Земле, что мы покинули.

– Что ты несёшь?! Мы же не на другой планете живём. – Кира подошла ко мне и протянула один из найденных комбинезонов, висящий на железной вешалке, и тяжёлые кожаные ботинки в придачу. – На, держи, этот должен тебе подойти, и он не такой рваный, как все остальные. Я тоже пойду переоденусь вон в тот угол, только чур не подглядывать!

Я взял свою новую одежду, покрутил её в руках и даже понюхал, после чего немного поморщился. И откуда только взялась во мне вся эта брезгливость? Это был лёгкий, но плотный защитный костюм тёмно‑серого цвета из непонятного и тягучего синтетического волокна. Комбинезон, как я его обозвал, плотно облегал всё тело и утягивался при помощи множества едва заметных ремешков, рассеянных по всему костюму. Похоже, это тот самый хитрый скафандр для выхода на поверхность, про который нам столько рассказывали. Он призван защищать тело бравого исследователя от агрессивной среды, ожидающей его за стенами Купола, но внешне он совсем не похож на объект восторженных описаний и вызывает скорее огромные сомнения в своей полезности. На левом запястье я обнаружил небольшой прямоугольный экран, служащий, вероятно, неким аналогом Консоли из нашего мира. Он должен был собирать и отображать всю информацию о моём теле, следить за здоровьем и сообщать носителю обо всех изменениях. Впрочем, это только мои догадки, поскольку костюм оказался нерабочим, как и всё остальное в этом богом забытом месте. Включить информационный экран мне так и не удалось, сколько бы я ни стучал по нему пальцами.

Пока я натягивал на своё измученное и тощее тело загадочный комбинезон, я активно боролся с настойчивым желанием повернуться и посмотреть на то, как переодевается моя напарница, но в итоге страх перевесил любопытство и мне удалось отогнать эти мысли прочь. Я не знал, чего больше боялся в тот момент: своих странных мыслей, пугающих меня всё сильнее, или того, что мог получить от Киры знатную оплеуху, и, напарница явно не стала бы сдерживать свои силы в негодовании. Когда я закончил затягивать последний ремешок и любовался собой в новом наряде, Кира бесшумно подошла сзади и незаметно положила руку на моё плечо, от чего я неожиданно вздрогнул.

– Спокойнее, это всего лишь я. – Уголки рта моей напарницы немного поднялись в неуклюжей улыбке и снова упали на дно нашей ямы. – Вот, держи ещё это, полагаю, оно шло в комплекте к костюмам. Прикрой свою лысину, а то скоро ослепну от её сияния.

Кира протянула мне лёгкую хлопковую плащ‑накидку с капюшоном, а вторую такую же бережно сжимала под мышкой.

– На себя посмотри, картошка, – пробурчал я в ответ совсем тихо, на что Кира даже не обратила внимания.

Я взял из её рук накидку, а потом с удовольствием юного модника надел её на плечи, застегнул на груди и укутался в неё как в плед.

– Пойдём, мы теряем слишком много времени, – сухо сказала напарница куда‑то в пустоту, также застёгивая на груди накидку, и, даже не посмотрев в мою сторону, зашагала к выходу из раздевалок.

– И что, мы вот так пойдём искать Кукольника, без оружия, чуть живые, только что вылезшие из кокона и даже примерно не представляющие, что мы ищем? – Развёл я руками.

Кира остановилась у двери, постояла пару секунд не двигаясь, потом обернулась ко мне и бросила презрительный взгляд.

– Простите, месье Стил, но оружие я тут не нашла, да и сомневаюсь, что оно вообще тут осталось. Ты забыл? Задание прежде всего. Любой ценой!

– Но это же глупо! Сама подумай, какой смысл от нашей операции, если мы просто пойдём и сразу погибнем? На нас лежит огромная ответственность, какой не было за всю жизнь.

– Так что ты предлагаешь? Искать оружие непонятно где? Ждать, когда к нам вернутся все силы? У нас нет времени, Стил, ты осознаёшь это? Я бы и рада сейчас иметь под рукой небольшую армию или хотя бы свой автомат… проклятье, что и говорить, я была бы счастлива сейчас распивать кофе в той отвратительной кафешке, а не умирать здесь от голода и холода, находясь в сотне метров под землёй. Ты думаешь, я сама получаю удовольствие от всего этого? Ты же Страж, Стил, Палач, вот и возьми себя в руки. Нам дали задание, и мы должны его выполнить, даже если для этого придётся умереть. Я не думала, что нужно объяснять такие элементарные вещи. – Кира окончательно повернулась и сделала шаг в мою сторону. – Боже, что с тобой стало? Ты уже совсем не тот, кого я знала ещё совсем недавно. Где тот милый безумец, готовый ворваться на склад, полный Отступников, прыгнуть на крышу мчащегося автомобиля с одним мечом наперевес? Запутан, потерян, полон сомнений. Во что он тебя превратил…

Совсем недавно Кира сама была готова сдаться, подчиниться фатализму, но теперь со всей страстью пытается убежать от самой себя, нападает на своё отражение в попытках забыть свои минутные слабости.

– Не нужно этих трагедий, Кир, всё нормально, я просто спросил.

– Давай будем решать проблемы по мере их поступления, хорошо? – Она одарила меня разочарованным взглядом, потом поправила на себе костюмчик, развернулась и зашагала прочь. – Сначала найдём Кукольника, а потом всё остальное. Будем импровизировать, всё как обычно…

Последние слова эхом растаяли в коридоре за раздевалкой.

– Да, всё как всегда, – прошептал я и пошёл следом.

Почти сразу мы вышли к огромным дверям лифта, когда‑то доставлявшего людей под землю, всех тех, кто когда‑то мечтал о новой жизни. Но теперь он замолк, погрузился во тьму и запустение, как и все отделы Купола. По старой пытливой привычке я всё равно подошёл к нему и пару раз нажал на кнопку вызова, но в ответ мне была тишина. Внутри меня ещё теплилась наивная надежда услышать тихий рокот мотора, хотя разумом я отчётливо понимал тщетность своих действий, но такова природа человека: даже при полном понимании ситуации он всегда оставляет место для маленького чуда. По крайней мере, мне всегда хотелось в это верить. Кира, наоборот, сразу прошла мимо меня к незаметной двери справа от лифта, открыла её и заглянула внутрь. Затем широко распахнула её и жестом пригласила войти.

– Ваша кабина подана, сэр, извольте пошевеливаться быстрее, – саркастически прошипела Кира, но при этом сама первая поспешила вперёд.

Подъём наверх превратился для нас в сущий ад. Массивная металлическая лестница, казалось, бесконечными витками уходила далеко наверх по бетонной шахте, встретившей нас за проходом. Чем выше мы поднимались, тем больше лестница утопала в черноте над нашими головами. Каждый шаг больно отзывался в голове металлическим звоном, выбиваемый тяжёлыми ботинками по широким ступенькам. Он громким эхом разносился по всей шахте и скоро слился в один монотонный звук. Мы несколько раз останавливались, чтобы сделать передышку и растереть ноющие от боли ноги, а затем снова продолжали выбивать грузную оду человеческой лени.

– Ненавижу лестницы, – процедил я, задыхаясь от частого и глубокого дыхания. – Когда вер… когда вернёмся домой, всю оставшуюся жизнь буду ездить только на лифтах. Нет, скорее поселюсь там, в башне Стражей, и никогда не буду из него выходить. Кир, представь себе, ты приходишь на работу, заходишь в лифт, а там я. Привет, говорю я, доброе утро, а я уже здесь. Боже, я сейчас умру, я уже не чувствую ног, кто вообще строит комплексы так глубоко под землёй?

Кира развернулась, посмотрела на меня своими измученными глазами, и на её лице отразились вся боль и солидарность моим чувствам.

– А я скорее переселюсь в другую квартиру, в ту, что на первом этаже, – мечтательно ответила она. – Там вроде живёт та старая леди, как её зовут? Мисс Бронти или Конти, не помню точно. Просит себя называть именно мисс, фи, да и фамилия какая‑то странная, никогда её не любила. В смысле мисс Бронти не любила, а не фамилию. Склочная она, мерзкая, надеюсь, она согласится поменять… О, Стил, кажется, я вижу конец нашим страданиям! Поднажми, ещё несколько пролётов.

На последнем издыхании мы преодолели ещё с полсотни ступенек и с победными вздохами ступили на небольшую бетонную площадку, которая оканчивалась массивной стальной дверью с гидравлической системой открывания. Рядом с ней находилась маленькая жёлтая кнопка, правда, уже давно потерявшая всякие цвета. Но мы никак не решались сделать последний шаг к неизведанной свободе, остановились на краю лестницы, одновременно пытаясь отдышаться и размять ноги, которые уже ничего не чувствовали, кроме ноющей ломоты в суставах и мышцах.

– И всё же, как ты думаешь, что мы увидим там, за этой дверью? Какой он, наш покинутый мир? – спросил я, с недоверием поглядывая на последнюю преграду.

– Я думаю, что лучше тех страшилок, которые нам рассказывали в школе Стражей, но хуже того, что мы могли себе представить. Давай уже сами это выясним!

Кира была довольна тем, куда ей довелось забраться и что предстоит увидеть. Что может быть лучше для Стража, чем победа над самим собой или возможность стоять на пороге новых свершений?

– Готов? – спросила она и даже позволила себе небольшую улыбку.

После чего с воодушевлением щёлкнула жёлтой кнопкой, но ничего не произошло. До нас донёсся только далёкий скрежет металла где‑то на самой глубине шахты, откуда мы только что выбрались.

– Какого чёрта? – возмутилась Кира и ещё раз нажала на кнопку. – Только не говорите мне, что… – Она предприняла ещё пару попыток, но они также закончились неудачей.

– Питания в Куполе нет, похоже, что вся электроника вырубилась, – предположил я.

– Не‑е‑ет, нет, это глупо! Кто делает входную дверь на электронике? Это же самоубийство, не может быть! – Кира начала метаться вокруг двери и ощупывать всё вокруг. – Она же на гидравлике, здесь просто обязана быть система аварийного открытия дверей. Господи, как же здесь темно, ничего не вижу.

Наши глаза привыкли к кромешной темноте комплекса, и в свете одиноких ламп аварийного освещения нам удавалось разглядеть многое, но здесь, в шахте с запасным выходом на поверхность, лампы встречались совсем уж редко и до нас доходил только слабый рассеянный свет откуда‑то из глубины шахты.

– Есть! Кажется, нашла! – громогласно возвестила Кира. – Здесь какой‑то рычаг запрятан, подожди, сейчас… Давай попробуем, что из этого получится.

С этими словами Кира с силой потянула что‑то на себя из темноты, будто пыталась вытащить из мутного омута огромный улов, который отчаянно сопротивлялся своему пленению, а затем отпрыгнула назад. Дверь от такого наглого поведения громко застонала, затряслась и зашипела гидравлическими механизмами. После чего сделала слабую попытку открыться, но лишь со стуком дёрнулась на месте, осыпая пол засохшими кусками грязи, и вновь замерла, будто ей что‑то мешало с другой стороны. На миг в шахте повисла тягостная тишина, и только недовольное роптание напарницы раздавалось рядом со мной:

– Что за… что происходит?!

Услышав её негодование, дверь вдруг снова ожила и прорезала тишину шипением, но теперь к нему прибавился какой‑то гул внутри механизмов. Этот новый звук всё сильнее нарастал внутри массивной преграды перед нами, она словно набиралась сил перед последним рывком. Через минуту гул так же внезапно прекратился, как и пришёл в этот мир, а дверь с новой силой задрожала, зашипела пуще прежнего. В стене рядом с нами раздался металлический скрежет, который перерос в дрожание всех стен. На минуту можно было представить, что началось натуральное землетрясение: всё вокруг заходило ходуном, осыпая нас потоком из грязи с потолков и стен, даже пол под нашими ногами мелко трясся и грозился осыпаться в шахту. Дверь в это время медленно и неохотно отворялась, громко ругаясь и шипя на всё вокруг, и вскоре стало понятно, что именно мешало нам выйти всё это время. Огромная куча песка бурным потоком ринулась в образовавшуюся щель, застилая всё вокруг и чуть не сбив нас с ног. Кира испуганно пискнула, когда эта волна ударила по её ногам, и из последних сил ей удалось устоять, схватившись за соседнюю стену. Песок всё продолжал прибывать, и часть текущих масс начали своё движение вниз по шахте, с грохотом падая и просачиваясь сквозь металлические ступеньки. Дверь уже было не остановить, она упорно двигалась наружу, вместе с нами мечтая о свободе, и вскоре внутрь просочился самый долгожданный гость за столь долгое время. Яркий, неистовый, неукротимый свет буквально ворвался вслед за потоками песка, разрывая закостеневшую тьму внутри комплекса. Он слепил, жёг глаза и не позволял поднять головы, словно обжигающий и очищающий огонь, он с жаром ударил по моей коже. Механизм в стене громко и прерывисто зашипел, и дверь прекратила своё настырное движение, снова застыв в бездействии. Она так и не смогла открыться до конца, но оставила нам приличную щель, чтобы через неё можно было спокойно выйти. Всё вокруг снова погрузилось в безмолвие, нарушаемое только шелестом текущего песка и слабым, но сдавленным кашлем моей напарницы. Зрение постепенно и неохотно привыкало к первым лучам яркого света. Несмотря на вечность, проведённую в темноте, уже через пару минут я мог спокойно смотреть на первые отблески дивного нового мира.

Выход наружу наполовину завалило горой песка, по которой нам с Кирой пришлось буквально карабкаться, зато вторая половина приветливо сияла ярким солнцем и обдувала горячим, но свежим ветром свободы. Мы поспешили выбраться наружу и почти на четвереньках потянулись к свету.

Два невинных дитя появились из лона Купола. Мы выползли наружу, ослеплённые ярким светом и обессиленные от долгой борьбы за свою новую жизнь, а также долгого подъёма к новому началу. И это поистине похоже на чудо рождения. Та буря эмоций и новых ощущений, которые обрушились на меня, как только я очнулся внутри капсулы, когда вдохнул сырой воздух настоящими лёгкими или впервые ощутил естественную тяжесть собственного тела, – всё это было ничто по сравнению с тем, что я ощутил здесь, оказавшись на свободе после стольких лет исканий. Утопая ослабевшими и гудящими от изнеможения ногами в песке, я всё‑таки набрался сил встать в полный рост и, закрыв глаза, попытался обнять целый мир, который уже распростёр свои объятия и на полной скорости мчался ко мне навстречу. Этот испепеляющий жар, хлынувший в моё лицо, этот лёгкий и тёплый ветер, ласкающий мою кожу, – они незабываемы. Как же могут быть прекрасны обычные повседневные вещи, когда ты закрываешь глаза и просто пытаешься насладиться новыми ощущениями, которые мы можем не замечать в круговороте нашей жизни! Но для меня это было нечто иное, больше, чем просто яркий свет, ласкающий ветер и многоголосая тишина природы, для меня это нечто живое, настоящее и бесконечно новое. Оно пьянило, возбуждало и одновременно сводило с ума. Я вновь распростёр руки в желании обнять пьянящий воздух и поднял лицо ввысь, навстречу слепящему небу. Я попытался открыть глаза, но свет слепил меня, с болью прожигая мой взгляд, но даже тогда, когда из глаз брызнули слёзы, я продолжал как одурманенный смотреть в яркие голубые и такие чистые небеса. Так вот ты какое, настоящее небо! Я не мог поверить своим глазам. Я не помню, как долго в Системе царил дождливый полумрак и как давно мы не видели нашего искусственного солнца, но мне почему‑то казалось, что так было всю мою жизнь, будто и не было никогда радужных и цветущих дней – ярких, весёлых и насыщенных жизнью. Даже если и были, то я абсолютно уверен, что никогда не видел ничего подобного, ничего более прекрасного и живого. Так вот ты какое, настоящее небо – красивое, невыносимо яркое, бездонно голубое и одновременно жестокое к людям, но такое приветливое. Солнце сияло в полную силу, обжигало мои щёки, но тогда мне казалось иначе. Я не мог отвести взгляд, хоть оно и не позволяло взглянуть на него напрямую, но я знал, что оно где‑то рядом, смотрит на меня и тянет ко мне свою сверкающую и обжигающую вуаль.

Я упал на колени, не в силах больше стоять, опустил голову и начал усиленно тереть глаза, растирая слёзы по всему лицу. Наконец, ко мне пришло осознание того, как же больно жжёт глаза, я будто вырвался из дурманящего плена и разом ощутил всю боль от пребывания в пылающем сердце звезды.

– Как же ярко, мои глаза! – Кира причитала рядом со мной, вторя моим мыслям, и также повалилась на одно колено, закрывая глаза руками. – Это просто невыносимо. Ненавижу солнце, как же я его ненавижу!

– А ты когда‑нибудь видела солнце до этого? – спросил я, разглядывая сверкающие слёзы на своих руках.

– Конечно, видела, как и все мы когда‑то, но лучше бы я его не видела, вот честно. Не понимаю тех, кто вечно жаждет оказаться в этом аду.

– А ты помнишь, когда это было в последний раз? – Я прищурился и попытался разглядеть расплывающийся силуэт напарницы.

– Нет, не помню, когда‑то… но отчётливо помню, как я его ненавижу. К чему эти вопросы, Стил?

– Вот и я не помню. Но я подумал о том, что даже сейчас мы не можем взглянуть на него, хотя оно так близко. Довольно иронично, тебе так не кажется?

– Ты ещё умудряешься о чём‑то думать? У меня чуть глаза не выжгло до затылка, а ты философствуешь. В чём‑то ты никогда не меняешься, Стил, – совсем беззлобно ответила Кира и осторожно поднялась на ноги.

А я продолжал думать о солнце, ощущая его горячие прикосновения каждую секунду. Кира не разделяла моих эмоций, не видела всей глубины жизненной иронии. Некоторые люди проживают полсотни лет под его светом, греются в его лучах, радуются каждому новому дню, который брезжит по утрам на востоке, но никогда не видят солнца вживую, по‑настоящему, лицом к лицу. Кто‑то использует для этого красивые картинки в познавательных книжках, специальные устройства или закатную дымку уходящего дня, но это уже не то, искусственный суррогат, нечто иное, лишь отдалённо напоминающее тот истинный всепоглощающий свет. Оно всегда рядом, где‑то там, над нашими головами, освещает нам путь, греет, кормит и делает наши жизни чуточку счастливее. Но при этом всегда остаётся позади, незримо обитая за нашими спинами, а мы не можем повернуться и сказать ему спасибо, глядя прямо в огромное пылающее око, не потеряв при этом зрение в страшных агонизирующих муках. Вот и я сейчас радуюсь, что наконец увидел солнце, но на самом деле лишь косвенно понимаю, что оно где‑то рядом. Точно так же бывает и в жизни, когда о некоторых людях мы узнаем только по их делам и поступкам, видим, как они меняют мир, на какие жертвы идут и что ставят на кон в этой неравной игре. Мы никогда не увидим и не узнаем этих людей поближе, никогда не скажем спасибо, глядя в их грустные глаза, но они и не требуют почестей. Как же им должно быть грустно и одиноко, незримым героям человеческой истории, наверное, так же, как и Солнцу.

Я улыбнулся себе и своим мыслям, неуклюже поднялся на ноги вслед за Кирой, и, когда глаза, наконец, привыкли к ослепительному свету, нам удалось осмотреться вокруг. Позади нас остался небольшой бетонный куб, откуда мы вышли на поверхность, но он почти полностью скрылся под толстым слоем песка, и это чудо, что специальный механизм всё‑таки смог отворить дверь, а мы не остались навсегда похоронены в этом комплексе. Возможно, здесь есть другой выход и даже не один, ведь Кукольник смог как‑то вывести весь персонал станции, и вышли они явно не здесь. Мы покружили на месте, всматриваясь во все стороны, но вокруг нас расплескались сплошной песок и барханы, которые раскинулись волнами до самого горизонта. Песчаное море сияло и переливалось в лучах солнца, слабый ветер срывал с поверхности одинокие песчинки и кружил их в весёлом танце. Воздух над пустыней был сухим и горячим, а в некоторых местах земля раскалилась настолько сильно, что он вздымался волнами и плыл от горячих потоков. В своей буйной фантазии я по‑разному представлял Землю, какой её покинули люди: от техногенных пейзажей будущего, с разрушенными остовами зданий и заводов, до промышленного моря, раскинутого до самого горизонта. Представлял даже потоки раскалённой лавы по выжженной земле, но обычная, скучная пустыня, залитая ярким солнцем, оказалась явно не тем, что мне хотелось увидеть.

– Пустыня?! – воскликнула Кира, читая мои мысли и вращаясь на месте с разведёнными в стороны руками. – Грёбаная пустыня? Вы серьёзно?!

– Вон та огромная гора неподалёку – это, наверное, вершина Купола, но его полностью замело песком, – зачем‑то сказал я и указал на предполагаемую вершину комплекса, похороненную теперь под сыпучим океаном, а затем добавил вполголоса: – Как и всё кругом…

– К чёрту Купол, ты… ты только посмотри вокруг! Не могу поверить своим глазам, это грёбаная пустыня!

– Так а что ты ожидала? Что на выходе нас ждёт делегация Кукольника с приветственной речью или, может, указатели повесят с нужным направлением?

– Да ничего я не ожидала, – в сердцах ответила Кира. – Но это?! Ладно, забудь, нам нужно продолжать двигаться, у нас нет времени на осмотр достопримечательностей и пустой трёп, – уже механическим и пустым голосом произнесла она, затем пронзила меня внимательным взглядом и натянула на голову капюшон. – И надень капюшон, а то твоя лысина сияет на всю округу, а незваные гости раньше времени нам ни к чему.

Я немного смутился, когда вспомнил, как неестественно мы теперь выглядим, родившись из капсулы совсем недавно, поэтому поспешил последовать примеру Киры и посильнее натянул на голову капюшон, чтобы скрыться от палящего солнца и покинутого мира.

– Разве у тебя есть предположения, куда нам двигаться? – спросил я, озираясь по сторонам. – Я не вижу ничего, кроме песка.

– Считай это женской интуицией, пойдём… – Кира попыталась посмотреть, где находится солнце, но оно находилось почти в зените. – На восток… или на запад, не могу понять. В общем, вот туда, в противоположную от двери бункера сторону.

Кира задумалась, хмыкнула себе под нос и устало зашагала туда, куда вела её загадочная интуиция, а я поспешил следом, пытаясь не отставать.

– Так всё‑таки на восток или запад? И почему именно туда?

– Есть у меня одна теория, Стил, что люди часто строят двери в том направлении, откуда приезжают, а нам сейчас нужно найти хоть кого‑то. В общем, не думай об этом. Наши предки вряд ли бы стали затевать такую масштабную стройку вдали от цивилизации… ну или от её остатков. Ресурсы, логистика и всё такое.

Кира шла вперёд и вела беседу об отстранённых вещах. Она тоже пыталась гнать плохие мысли прочь, при этом намеренно смотрела только перед собой и ни разу не обернулась, чтобы взглянуть на меня. Даже здесь, вдали от острого взора Системы, вне оков мира Стражей, она продолжала нести свою службу, играть роль послушного и исполнительного адепта мира, который построили Верховный Страж и ему подобные. Она боялась, смущалась, испытывала недоверие и сомнения, но при этом всегда пыталась держать эмоции так глубоко и крепко, что эти мимолётные маленькие взрывы, происходившие в её душе и прорывающиеся наружу, говорили только о том, что её чаша полна настолько, что уже неспособна существовать под гнётом прошлого. Я знаю это состояние и когда‑то сам прошёл через него, и знаю, насколько оно опасно, но я сделал свой выбор. Осталось только понять, какой путь для себя изберёт Кира и последует ли за мной.

А пока напарница продолжала вести нас вперёд, изредка произнося что‑то несвязное. Её трудноразличимая речь напоминала вялое помахивание хвостом, чтобы отогнать от себя надоедливых мух из навязчивых мыслей, что с каждым преодолённым песчаным холмом давалось ей всё тяжелее. К этому времени солнце проделало небольшой путь по куполу неба и нам стало окончательно понятно, что направление, выбранное всемогущей женской интуицией, вело нас на запад и совсем скоро ко всем нашим бедам прибавится ещё одна, в виде ярких ослепительных лучей, бьющих прямо в лицо. Мы порядком устали, если не сказать хуже, невероятно вымотаны этой прогулкой по безжалостной пустыне. Наши модные костюмы оказались весьма продвинутым технологическим изыском и неплохо спасали от жары, но этого было мало. Барханы сменяли друг друга, взбираться на них становилось всё труднее, а после каждого подъёма горизонт издевательски убегал от нас всё дальше, просыпая за собой новые океаны горячего песка. В горле уже давно пересохло настолько, что язык перестал ворочаться, буквально присыхая к нёбу, но теперь к невыносимой жажде прибавилось ещё и стенающее чувство голода. С самого «рождения» мы не думали о еде, воде или даже сне. Мы учились жить заново, внимали нашим новым чувствам, привыкали к ним, а ещё нас так сильно напичкали различными лекарствами, адреналиновыми инъекциями и сотней других прекрасных препаратов, что мы даже подумать не могли об естественных потребностях. Но теперь, когда мы полностью обжились снаружи и со всей тяжестью ощутили жизнь за границей капсулы и Купола, мы снова превратились в обычных людей, заблудившихся в бескрайней пустыне. В какой‑то момент я забрался на вершину очередной кучи проклятого песка и уже был готов сдаться, заныть как ребёнок и упасть лицом вперёд по склону бархана, но вместо этого уткнулся носом в спину Киры. Она неподвижно стояла на вершине и с усталым, но довольным лицом победителя указывала рукой куда‑то вдаль.

– Видишь? Видишь?! Я же говорила! – устало воскликнула она. – Дом! Люди!

Я встал рядом с ней и проследил за её рукой, гордо устремлённой вперёд, где действительно увидел надежду, что слабо забрезжила перед нашими взорами. Навстречу нам от самого горизонта тянулась тёмная полоска дороги, запорошённая сверху небольшим слоем песка, но недостаточно сильно, чтобы скрыть её грубые очертания. Отсюда мне казалось, что это похоже на асфальтовое шоссе вполне отличного качества для такого захолустного уголка мира. Ненароком можно было подумать, что её проложили совсем недавно и даже ещё не успели нанести разметку и поставить фонарные столбы. Без всего этого шоссе производило ощущение инородности, будто чужеродный объект на кристально чистом полотне первозданной природы. Дорога шла прямой линией с запада на восток, как волнорез разрезая барханы песка, которые настигали её по обеим сторонам, а метров за пятьсот до нас она делала крутой поворот на девяносто градусов и уходила на север, затем огибала невысокое горное образование, скрываясь за его широким основанием. На том самом крутом повороте мы заметили небольшое одноэтажное строение с большими и широкими окнами, а сбоку от него находилась неуклюжая пристройка, напоминающая гараж с массивной железной дверью. Рядом со зданием я также приметил несколько припаркованных фургонов и внедорожников неизвестных мне марок. Ничего подобного я раньше не видел, хотя в любом техническом творении рук человека можно безошибочно угадать его прямое предназначение, особенно когда это касается транспортных средств. За столетия, прошедшие с промышленной революции и изобретения автомобиля, его конструкция в общих чертах так и не претерпела существенных изменений. Менялись только форма, дизайн, отделка, небольшие технические усовершенствования внутри салона и удобство управления, немного повысились комфорт и безопасность водителя и пассажиров, но автомобиль всегда оставался автомобилем, а человек человеком в любое время и при любых обстоятельствах.

– Где люди? Я что‑то не вижу никаких людей? – занудно простонал я, корча недовольные рожи.

– Ну вот же, смотри, автомобили, значит, и люди там. Место не выглядит заброшенным, можно даже разглядеть следы машин, которые приехали совсем недавно. Пойдём, скорее!

Кира потянула меня за рукав комбинезона и потащила вниз по песчаному склону. Она радостно бежала навстречу приключениям, как восторженное дитя на городской праздник, а может, она просто хотела есть не меньше меня. Всё время пока мы воодушевлённо приближались к неизвестному строению, вся местность вокруг была охвачена мёртвой тишиной, не выдавая больше ни следа присутствия человека. Мы не видели ни единой живой души уже с самого пробуждения в Куполе. На миг мне даже почудилось, что мы вообще остались одни на всём белом свете, я и Кира, вдвоём против целого мира. В своих мыслях я снова улетел далеко и уже представлял, как мы вдвоём выживаем в этих песках, как согреваем друг друга холодными ночами…

– Будь внимательнее и не подавай вида. Если что, мы просто путники и идём… куда‑то, неважно… не их дело, понял? – Кира вторглась в порочный мир моих мыслей, разорвав их своим настойчивым шёпотом.

Когда я подошёл чуть ближе к строению, то туман обречённости начал спадать с моих глаз, а странные фантазии отступили. Я постепенно стал замечать детали и признаки жизни других людей: следы шин на дороге и множества сапог на песке, мусор, летающий по волнам горячего ветра, автомобили, хоть и грязные, потёртые, но всё ещё сохранившие дух дороги, которую они явно знавали совсем недавно. Здание, что мы видели с возвышенности, в приближении оказалось очень хлипким и шатким, будто собранным из всего хрупкого материала в округе, сбитым из досок и мусора, но при этом неплохо покрашенным, да и в целом имело приятный внешний вид. Как мы успели понять, это что‑то наподобие придорожного кафе, где останавливались водители, следующие по этому шоссе. Через широкие и грязные окна мы различили столики и фигуры людей, сновавшие перед ними. Здесь на открытой и просторной низине и вдоль дороги гуляли мощные ветра. Они гоняли по всему шоссе кучи песка, плевались им в лицо, а сильными порывами раскачивали и трясли стены местного кафе, от чего оно выглядело ещё более неустойчивым. Но Киру не смущали никакие обстоятельства, она на полном ходу шла к стеклянной двери заведения и даже не хотела слушать мои сомнения и возражения по поводу данной затеи. Вскоре даже мой желудок восстал против меня, его крутило от голода, он молил следовать за напарницей, а не слушать параноидальные крики моего разума.

Кира на секунду остановилась у входа, поглубже натянула на себя капюшон и уверенно налегла всем телом на входную дверь. Та со скрипом отворилась и как бы ненароком задела маленький колокольчик, коварно висевший над ней, оповещая всех аборигенов о новых посетителях. Россыпь внимательных взглядов устремилась в нашу сторону, а в воздухе повисла неприятная и враждебная тишина. Вопреки неприглядному фасаду, внутри оказалось очень опрятно и ухожено. Как мы и предполагали, кафе предназначалось для усталых путников, таких, как мы, кто провёл долгое время в дороге по жаркой пустыне и хочет немного передохнуть, перекусить, набраться сил, а затем отправиться восвояси, мгновенно забыв об этом временном, но приветливом доме. У противоположной стены по центру разместилась полукруглая высокая стойка, выполненная из красивого светло‑жёлтого дерева, какие можно найти почти в любом баре Системы. Там же находились касса и внимательный кассир, следивший за каждым, кто тревожил его внимание звоном входного колокольчика. Он выглядел довольно приветливо: полный мужчина с взъерошенными волосами, в клетчатой рубашке и с густой длинной бородой, за которой он ухаживал, наверное, больше, чем за собственным заведением. Позади него виднелся вход на кухню, откуда так приятно пахло различной выпечкой и прочими вкусностями. Кассир стоял за своим профессиональным аппаратом по стойке смирно и с ниспадающей улыбкой, но она тем не менее не могла скрыть всю горечь от одолевающей его скуки.

Другие люди, находившиеся в главном зале кафе, расселись по разным столикам, преимущественно в правой стороне заведения и выглядели уже не так дружелюбно. Разного возраста крепкие мужчины молча провожали нас напряжёнными взглядами и пристально въедались ими в двух незнакомцев. Они внимательно следили за наглецами, что не удосужились снять в помещении свои капюшоны, уже успевшие покрыться пылью и песком. Сами постояльцы не следовали нашей моде и оказались одеты в совершенно разношёрстные наряды. Среди них я успел разглядеть парочку чёрных матерчатых курток и даже не представлял, как можно передвигаться в таких по невыносимой пустынной жаре, а также несколько причудливых комбинезонов, но они явно выглядели лучше наших и более технологичны. Множество мелких трубок и стяжек на них, также карманов, непонятных электронных устройств, расположенных на груди и запястьях, говорили о том, что эти люди проводят очень много времени на улице в условиях вечной жары и песка, а эти костюмы призваны защитить от их воздействия и других опасностей сурового климата. Похоже, после того, как мы покинули поверхность и углубились в пучины разума, местным обитателям пришлось совсем не сладко. Они потратили много сил на то, чтобы выжить в жестоких условиях погибшего мира, испепелённого войнами и беспощадным солнцем. Вся эта разношёрстная компания, в которой я даже успел разглядеть молодую девушку со смуглым цветом кожи и длинной чёрной косой, в данный момент сверлили нас взглядами, а воздух начал накаляться от повисших в нём опасных вопросов. Хотя центральный зал кафе и был небольшим, но казался вполне просторным из‑за того, что все столы аккуратно расставлены около стен, а большинство из них имело стеклянную поверхность, из‑за чего в помещении становилось очень светло и уютно. Кира совершенно не обращала на других посетителей внимания, хотя я мог с уверенностью сказать, что она уже за первую долю секунды успела оценить обстановку и затем спокойно направилась к самому дальнему столику с левой стороны, подальше от остальных людей. Я тоже принял позу уверенного в себе человека и зашагал следом. Как только мы устроились за столиком, местный кассир‑официант, наверняка ещё и повар, вышел из своего скучающего транса, схватил из‑под стойки блокнотик и быстро направился к нам, под аккомпанемент изучающих взглядов. От всего происходящего мне стало не по себе. Если что‑то пойдёт не так, то я совсем не уверен, что смогу полагаться на свою выучку Стража. Насколько она действенна здесь, в этом мире и в настоящем теле? Тем более у меня нет никакого оружия, кроме странной самоуверенности Киры, а нас окружает целый континент, наполненный отборными отморозками на любой вкус.

В это время официант уже подплыл к нашему столику и засиял чересчур фальшивой улыбкой.

– Приветствуем вас в нашем заведении, меня зовут Максим, и я буду… – затараторил бородатый мужчина, но осёкся, когда я повернул к нему голову.

Из‑под полы капюшона на него смотрело измождённое лицо человека, впрочем, и человеческим его назвать было сложно. Лысая голова, полностью лишённая волос, даже бровей и ресниц, произвела на официанта неизгладимое впечатление. Он внезапно замолчал, его улыбка потекла куда‑то вбок, а он о чём‑то сильно призадумался, бегая глазами из стороны в сторону. Потом также резко пришёл в себя и как ни в чём не бывало продолжил тараторить:

– …простите! Меня зовут Максим, и я буду рад вас обслужить. Чего изволят наши гости?

Кира тоже подняла взгляд на официанта, но тот уже не подал никакого вида, только услужливо застыл в ожидании.

– Извините, мы впервые здесь, не знаем, как у вас тут заведено и что готовят. Может, есть какое‑то меню? – очень вежливо спросила Кира немного охрипшим от обезвоживания голосом.

– Меню? Что вы, нет, у нас не настолько изысканная кухня и богатый выбор. Обычная домашняя еда, приготовленная из продуктов с местных ферм. Простите за моё поведение и бестактность, но большинство моих клиентов – местные жители и различные перевозчики. Я уже настолько привык, что все знают мою кухню… – Официант расплылся в уже искренней улыбке. – Могу предложить суп из цветной капусты и картошку с мясом, сегодня она получилась у меня особенно прекрасно, или тефтели…

– Ладно‑ладно. – Кира приветливо смотрела в его глаза и также расплывалась в улыбке. – Давайте поступим так. Мы очень изголодались, поэтому принесите нам сытный обед на ваше усмотрение и на ваш вкус, а ещё воды, пожалуйста. Да, сначала лучше воды. Мы давно ничего не пили, наши запасы закончились ещё вчера.

– Да‑да, конечно, сейчас всё принесу. – Максим захлопнул свой блокнотик, так ничего в него не записав, и быстро посеменил к себе на кухню.

Посетители с каждой минутой теряли интерес к необычным личностям, вторгшимся в их уютную обыденную обстановку, и продолжили вести свою тихую размеренную жизнь, наполняя зал разноголосыми переливами.

– Разве с такой густой растительностью на лице разрешено готовить пищу? – Кира брезгливо поморщилась. – Вот мы сейчас волос наглотаемся… хотя сейчас я готова съесть что угодно.

– Ты что творишь? – зло прошипел я в ответ на излишне спокойное и самоуверенное поведение Киры, словно она знает, что делает. – Эти люди, они смотрят на нас и наверняка знают, кто мы. Ещё секунду – и они разорвут нас на клочки. А ты ведёшь себя, как… как дома!

– Эти люди, – гневно передразнивая, ответила Кира, – ещё даже в плане не были, когда мы ушли под землю. Спокойно, не нужно дёргаться, это было давным‑давно. Боюсь, что всё это время у них своих забот хватало, чтобы ещё помнить о каких‑то чудаках, зарывших себя полстолетия назад, или сколько там прошло?

– А как же Кукольник?

– А что с ним?

Я осторожно покосился в сторону других посетителей и недвусмысленно покивал на них головой.

– Не дури, – нахмурилась Кира. – Мы ещё не знаем, кто или что такое этот Кукольник, но уж точно он не сидит в кафе у дороги с чашечкой кофе, поджидая двух лысых Стражей. Сейчас наберёмся сил и будем думать, что делать дальше.

– Всё равно, сомневаюсь, что эти люди забыли о нас, учитывая, что живут в паре часов ходьбы от комплекса.

– От комплекса, который полностью погребён под толстенным слоем песка, посреди грёбанной пустыни, Стил. Веди себя как ни в чём не бывало, импровизируй – и всё будет хорошо.

Почти все посетители кафе уже были поглощены своими делами, разговорами и поеданием остатков пищи в железных мисках. Но в другом конце зала один мужчина пожилого возраста с морщинистым и иссохшим лицом, одетый в чёрную неопрятную куртку, продолжал пристально разглядывать нас, от чего мне становилось совсем не по себе. Внезапно он скорчил странную гримасу и окликнул нас через всё кафе.

– Эй вы, новенькие, вы откуда? – прохрипел он громким сиплым голосом.

Я повернулся в его сторону, бросил косой взгляд и отвернулся обратно, чтобы он не успел разглядеть моё лицо.

– Чего молчите, языки проглотили? – не унимался мужчина под внимательные взгляды остальных, снова затихших под напором новых обстоятельств. – У вас очень странные комбинезоны, старой модели. Где взяли? Где‑то я видел такие, давным‑давно, но не могу вспомнить где? Вы из пятой логистической?

В этот момент официант‑кассир показался из кухни с двумя прозрачными пластиковыми бутылками в руках.

– Роман, прекрати доставать моих клиентов! – сделал грозный выпад Максим в сторону излишне любопытного посетителя.

– А чего они сами? Языки отсохли, ответить трудно?

– Ты опять выпил, что ли? Тебе не всё равно, откуда они? Не мешай людям отдыхать!

Роман громко крякнул, пробурчал что‑то себе под нос, но всё‑таки успокоился и отвернулся к окну, а остальные люди, усмехнувшись неожиданной сценке, вернулись к своим делам. Официант поспешил к нашему столику и поставил рядом с нами по бутылке с водой.

– Прошу простить, хотел угостить вас чаем, но оказалось, что он закончился, а привоз будет только завтра, поэтому могу предложить только воду. Сейчас принесу ваш обед. – Максим раскланялся и хотел уйти, но потом развернулся и добавил: – Не обращайте внимания на Романа, когда он выпьет, становится жутко приставучим. Он много повидал в своей в жизни и испытал невзгод, что сделало его очень недоверчивым к людям, но на самом деле он не такой плохой.

Официант скрылся из вида, оставив нас в полном недоумении, но, увидев перед глазами чистую прозрачную воду, мы больше не смогли думать ни о чём другом. Я схватил бутылку, быстро открутил крышку, впился губами прямо в горлышко и запрокинул голову назад. Я с жадностью влил в себя всё содержимое бутылки и с блаженством почувствовал, как холодная жидкость омывает все внутренности, как жжёт пищевод и сворачивает желудок, но не мог остановиться, это было выше моих сих. Когда вода закончилась, мы отставили бутылки в стороны, пытаясь перетерпеть тот ураган, что бушевал внутри, переворачивая все внутренности.

– Как же это ужасно и прекрасно одновременно, – промолвила Кира, прикрывая рот рукой. – С этим миром явно что‑то не так или с нашим, здесь всё ощущается иначе. Да и вообще очень странное место, тебе так не кажется? Всё какое‑то…

– Искусственное? – предположил я.

– Да, именно! Посмотри на них, они будто играют свои роли. Все какие‑то странные, игрушечные. Официант тоже корчит из себя невесть кого, будто работает в элитном ресторане, а сам принёс нам протухшую воду в бутылках и даже не удосужился предложить стаканы. Мы с тобой бывали во всяких странных кафешках с какой‑то крысятиной вместо мяса, но пока это худшее заведение из тех, что я видела.

Через некоторое время официант вернулся с большим подносом и ещё раз извинился за других посетителей. Потом он выставил перед нами по паре железных мисок с чем‑то, отдалённо напоминающим овощной суп, и картофель с мелкими кусочками мяса. Максим вежливо поинтересовался, нужно ли нам что‑то ещё, на что Кира запросила ещё воды, и официант снова удалился восвояси. А мы с неистовством голодных волков накинулись на предложенные яства, и неважно, что они оказались ужасно пресными и безвкусными, а мясо отдавало странным запашком, но голодный желудок, десятилетиями тосковавший по настоящей еде, воспринял это месиво как амброзию, лучшее из того, что я ел в своей жизни. В какой‑то мере это действительно было правдой. Тем не менее наши желудки неохотно принимали реальную пищу, они громко и недовольно урчали, болели, и нас слегка подташнивало, но, несмотря на это, наши миски быстро опустели. А я ещё сильнее погрустнел, пока смотрел сквозь грязное от песчаной крошки окно на сияющую ярким солнцем пустыню и напряжённо думал обо всём, что с нами случилось с момента, как я покинул капсулу. Возможно, мне не хватало именно этих нескольких минут спокойствия и безмятежности, несмотря на напряжённые взгляды из другого конца зала, чтобы просто подумать, осмыслить наши действия и всю ситуацию в целом. Все события последнего времени представились мне полным сумасшествием, всё, что мы делаем и куда идём. Я посмотрел на себя и Киру со стороны и ужаснулся от глубины того безумия, куда мы пали, почему‑то всё, что мы делали до этого момента, показалось мне полной бессмыслицей.

С этими вопросами в глазах я пристально посмотрел на свою напарницу и произнёс с глубоким недоумением:

– Что мы делаем, Кира?

– Что? Ты про что? Мы едим… – озадаченно и настороженно ответила она.

– Нет, что мы вообще делаем, ты хоть представляешь? С самого пробуждения, у нас не было времени, чтобы просто остановиться и подумать. Тебе никогда не хотелось так сделать, а, Кир? Я помню только, как пробудился и словно робот действовал по программе. Я шёл вперёд, как мне было предписано, и только спустя время обнаружил, что давно уткнулся лбом в стену и хожу на месте.

– Ты чего опять несёшь? Отравился, что ли?

– Нет, Кир, я не отравился, – со вздохом ответил я и убедился, что нас никто не подслушает. – Ответь мне, почему от Системы отключили только нас двоих? Почему они не послали с нами Техников? Как бы они сейчас пригодились в починке реактора, согласись? И куда мы идём? Ты хоть осознаёшь всю драматичность и комедийность ситуации? Мы покинули комплекс, находящийся посреди, как ты любишь выражаться, грёбанной пустыни, и пошли… пошли куда глаза глядят в надежде, что случайное направление выведет нас на единственно верную тропинку. Это какой‑то бред! Что мы ищем, Кира?

– Кукольника… – с суровым взглядом отрезала напарница.

– Что? Где? Сидя в паршивой забегаловке посреди неизвестности? Это не Система, Кир, это целый мир – огромный, бескрайний. Покинутая цивилизация на краю погибели! Ты только вдумайся в это, мы ведь с тобой встретили настоящих людей, то есть тех самых, что жили и живут здесь по сей день, и… я просто хочу сказать, что это какое‑то безумие, голова идёт кругом.

– Закончил? – строго спросила она, разочарованно вздохнула и положила ложку в тарелку. – А теперь послушай меня. Во‑первых, прекращай паниковать, соберись и засунь свои эмоции туда, куда должен был ещё в школе Стражей. Проклятье, Стил, ты только посмотри на себя! Позорище, ты дискредитируешь себя и звание Стража. Я всегда считала тебя лучшим Палачом в башне, была счастлива, что именно ты стал моим напарником, чёртов отличник, любимчик Наставника. Да‑да, я всё прекрасно помню. В конце концов, ты же солдат Системы и должен исполнять приказы любой ценой, до самой смерти. Ты должен сделать всё, чтобы выполнить задание: не думать, не задавать лишних вопросов и уж точно не плодить в себе миллион сомнений. Каждое проявление нерешимости – это чья‑то смерть, а в перспективе и гибель человечества. Кукольник неслабо промыл тебе мозги. Уж не знаю, что такого он в тебе увидел, как и Верховный Страж, но ты уже не тот верный соратник, каким я тебя запомнила. Я пыталась находить тебе оправдания, защищала в собственных глазах до последнего, но…

– Кира…

– Помолчи, Стил, дай мне закончить. Ты уже всё сказал. Во‑вторых, если ты разучился холодному анализу и расчёту, то позволь раскрыть тебе пару истин. Возможности выброса были сильно ограничены в виду слабости Системы. Техники заверили нас, что её стабильности хватит только на два выброса, и то, если нам повезёт. Тебя решили послать в первую очередь. И не потому, что ты великий боец или спаситель Системы, мессия… или чего там наплёл Верховный Страж, который носится с тобой как с писаной торбой? А только потому, что на тебя почему‑то положил глаз Кукольник и все решили, что если вывести тебя из Системы, то велика вероятность, что он сам тебя найдёт и придёт в наши руки. Но, как видишь, на тебя, барана, как на Стража положиться нельзя, поэтому был нужен настоящий Страж и нянька, кто сможет присмотреть за тобой и в случае чего уничтожить угрозу. Я сама вызвалась сыграть эту роль. Никто другой не смог бы понять тебя должным образом, а мне ты всё ещё дорог как друг и напарник, несмотря на всю эту «кукольную» чушь и рефлексию в твоей голове. Так что свободных мест в этой лодке любви больше не было, вся надежда только на нас двоих, и пока она не особо оправдывается, да, Стил?

– Да, не особо, – поникшим голосом согласился я.

– В‑третьих… или в‑четвёртых? К чёрту! Возвращаясь к вопросу, куда мы идём, я хочу задать другой: а какой у нас выбор? А, Стил? Может, у тебя, великого комбинатора, есть иные предложения? Ты хоть представляешь, что на кону? Там люди погибают, наши с тобой сограждане, кого мы поклялись защищать! Да каждая секунда в этом мире – сущий ад для меня. Когда я задумываюсь о нашем положении, о том тупике, куда загнали нас Отступники, то начинаю сгорать изнутри, выжигать себя муками совести за каждый вздох, ненаправленный на борьбу. Ты думал, что я сошла с ума, не так ли? Нет, я просто делаю всё возможное в рамках обстоятельств. Если можно идти – я иду, если нужно делать выбор – делаю! Это единственное, на что мы сейчас способны, и намного лучше, чем просто стоять и рефлексировать, как ты, утопая в омуте сомнений. Ты ведь понимаешь, что реактор скоро сдохнет, а с ним и все те, кого ты поклялся привести к светлому будущему?

– Да, но…

– Ты можешь его починить?

– Нет.

– Вот и я не могу. Тогда какой у нас выбор? Мы не знаем, как починить реактор. Чёрт возьми, мы даже не знаем, как вернуться обратно в Систему, что ещё остаётся делать? Ну что, Стил, скажи мне?

– Найти Кукольника?

– Да, найти проклятого Кукольника. Ведь именно это нам поручили, напарничек? Вот мы и ищем. Повторюсь, куда‑то идти всё же лучше, чем стоять на месте. Тем более Кукловоды же как‑то подключились к Системе и вряд ли смогли это провернуть с другого конца планеты. Нет, они где‑то рядом, я уверена, и это большая удача, что мы нашли хоть кого‑то в этой пустыне. Ты думаешь, я не страшусь неудачи? Боюсь, ещё как! Прямо сейчас я пытаюсь подавить этот страх, борюсь с собой и с дурными мыслями, пытаюсь заменить их активным действием, отгоняю от себя все сомнения и просто иду вперёд, пока позволяют силы, с умом, с хладнокровием и быстротой. Всё, как нас учили, помнишь? Но я одна не справлюсь, мне нужна твоя помощь, Стил, твоя поддержка. Никого, кроме нас, у человечества не осталось на всём белом свете, мы их последняя надежда. Ты должен взять себя в руки, хотя бы ради всех, кто остался в Системе. Ты ведь всегда служил для меня примером настоящего бесстрашного Стража, так будь им. – Кира немного поникла и остыла. – Прости, что‑то я завелась, всё как‑то нахлынуло разом. Ну, чего молчишь, скажи хоть что‑нибудь?

– Прости… – тихо вымолвил я. – Ты права, я должен взять в себя в руки, на кону стоит слишком многое. Я заигрался с собственными мыслями, отдал их на волю эмоций… это непростительно. Спасибо за честность, я очень ценю твои слова и рад, что именно ты сейчас рядом со мной. Давай уже закончим то, за чем пришли, этот Кукольник и мне лично задолжал многое. Но всё‑таки можно мне задать ещё один вопрос?

– Давай уж, задавай. – Кира немного усмехнулась в ответ.

– А как мы собираемся платить за всё это? – спросил я, уткнувшись носом в пустую миску.

Одновременно с этим я заметил, что большинство посетителей со вниманием следили за нашей оживлённой беседой и, к счастью, ничего из неё не слышали, но при этом бурные эмоции и гул, исходящий из нашего угла, было сложно не заметить. От этого гримаса на моём лице стала ещё более напряжённой.

– Да не волнуйся ты, – ответила Кира, проследив за моим взглядом и заметив моё замешательство. – Разберёмся как‑нибудь, ведь мы всё‑таки Стражи, да и за такую дурную похлёбку я не стала бы платить даже у себя в Системе, не говоря уж об этих бандитах. Я очень надеюсь, что эта компания скоро рассосётся, и мы сможем потрясти местного бармена, задать ему пару интересных вопросов, а пока просто сидим и мирно болтаем.

Сам же официант, именовавший себя Максимом, не спешил вмешиваться в нашу жаркую дискуссию, хотя уже давно заметил, как опустели наши тарелки, но продолжал учтиво стоять за кассой и молчаливо заявлять о своём полном нейтралитете. Но как только шум от нашего стола умолк и над пустыми мисками повисло неловкое молчание, Максим всё же решился подойти к нам. С вежливостью и учтивостью, достойными придворного лакея, он подплыл к нашему столику, тихо шурша белоснежным фартуком. Но его компания оказалась совсем некстати, мы ещё не готовы были действовать, а прочие посетители совсем не спешили покидать это уютное место, и я не мог их в этом винить, пока смотрел на безжизненную пустыню за окном, наполненную до краёв одиночеством. Тень официанта мгновенно нависла прямо надо мной. Я напрягся как натянутая струна и вопросительно посмотрел на Киру из‑под полы капюшона, но она всё так же пылала уверенностью, что немного успокоило меня.

– Что‑нибудь ещё желаете? – с фальшивой, как и всё вокруг, улыбкой спросил Максим. – Или…

Официант не успел закончить фразу, как улыбка на его лице медленно поползла вниз. Он замер на месте, смотря куда‑то вдаль сквозь грязное окно рядом с нами. Через несколько секунд до нас донёсся громкий и дребезжащий шум мотора, а вскоре к входу в кафе примчалась старая, насквозь проржавевшая колымага, уже давно потерявшая весь цвет и опрятный вид. За прилетевшим на полном ходу легковым автомобилем растянулся огромный шлейф от поднятого в воздух песка и придорожной пыли. Он будто толкал автомобиль вперёд или вовсе походил на длиннющий подол королевского платья, что вальяжно несли ветряные пажи. Судя по лицу нашего официанта, этот автомобиль ему очень хорошо знаком, и он явно был неприятно удивлён его появлению. Машина взревела двигателем в последний раз и остановилась недалеко от входа, натравливая на окна целый рой песчинок, преследующих его по пятам.

– Прошу великодушно простить, но мне нужно отлучиться на минуту, – растерянно пробормотал Максим и, не сводя глаз с нового гостя, направился к выходу из кафе.

В это же время из побитого жизнью автомобиля появилась фигура совсем ещё юного подростка. Спотыкаясь и путаясь в своих ногах, он помчался к входу и через миг уже возвестил о своём приходе всё тем же предательским колокольчиком над дверью. Тяжело дыша и держась за сердце, юноша осмотрел весь зал и, заметив Максима, бросился к нему:

– П‑п‑папа, т‑там… – Юноша заикался и никак не мог совладать со своей речью, то ли от нервов, то ли от сбитого дыхания.

Максим в два шага настиг своего сына, схватил его за плечи и с серьёзным видом заглянул в его испуганные глаза.

– Саша, успокойся, скажи, что случилось?

– П‑папа, там г‑глайдеры, с запада, они летят сюда!

Все посетители кафе резко повскакивали со своих мест как ошпаренные, опрокидывая стулья и остатки еды на пол. Максим обернулся на шум, но не придал этому особого значения и скорее вернул внимание сыну.

– Саша, сколько их?

– Д‑два… двое, больше н‑не видел…

– Как скоро они будут здесь?

– Они уже здесь, будут с минуты на минуту… п‑папа, прости, я не мог быстрее… я спешил… они быстрее меня.

– Тихо, тихо, сынок, всё будет хорошо. – Официант потрепал по голове своего отпрыска, окончательно теряя в лице всякую доброжелательность и приобретая мрачные окраски тёмной стороны своей личности.

– Макс, какого рожна корпорации от нас нужно? – испуганно спросил один из посетителей.

Максим обернулся и поймал взгляд крепкого мужчины в чёрной куртке.

– Вадим, – обратился к нему официант. – Где пульсовки?

– Положил в машину… в гараже, как ты и велел вчера.

– Хорошо, тогда быстрее выводи её из гаража и открой все двери. В случае чего это оружие нам может пригодиться. Ты меня понял?

– Да, Макс, сейчас… – ответил мужчина и стремглав выбежал на улицу.

А официант снова обратился к своему сыну и покрепче схватил его за плечи.

– Сынок, послушай меня, возьми с собой сестру, и быстро поезжайте в деревню, предупреди всех, и немедленно прячьтесь в бункер.

Но тут послышался тонкий девичий голосок той смуглой девчонки в толпе суровых обитателей пустыни.

– Отец, я не хочу уезжать, хочу остаться с тобой! Мы уже говорили про это, ты разве забыл? – возмущённо пропищала она.

– Сейчас не время для препирательств, быстро иди в машину брата! – приказным тоном ответил Максим.

Девушка только сильнее насупилась.

Тогда официант рявкнул ещё громче:

– Сейчас же!

Девушка, ругаясь, грубо растолкала компанию мужчин и быстрым шагом скрылась из кафе.

– Саша, езжай как можно быстрее, спрячь сестру, позаботься о ней, пока меня нет. Когда глайдеры достигнут деревни, вы уже должны быть в безопасности… все жители должны быть в безопасности!

Парень ничего не ответил. Он посмотрел в глаза своему отцу, молча кивнул и выбежал из кафе вслед за сестрой. Вскоре его машина взревела от мощи и сломанного глушителя, а потом рванула на дорогу. Всё это время мы сидели с Кирой тише воды, остолбенев от того, как быстро начали развиваться события. Они явно шли не по нашему плану, даже если бы он у нас был. Но нам повезло, что местные обитатели оказались настолько увлечены прибытием каких‑то глайдеров, что о нас мигом все позабыли. Все, но только не Роман. Похоже, он не забывал о нас ни на секунду, и вскоре этот комок негодования ожидаемо взорвался.

– Чёрт меня побери и мою дырявую голову! – воскликнул пожилой мужчина и стукнул кулаком по столу. – Я вспомнил, где видел эти комбинезоны. Ах вы, мелкие корпоративные крысы! А я говорил… говорил же, зря ты мне не дал разобраться с этими шпионами, Макс. Всё это твоё мелкое ханжество!

– Что ты несёшь? – рявкнул на него Максим, срывая с себя белоснежный фартук и остатки благочестия. – Сейчас не до твоих пьяных выходок.

Роман вышел из‑за стола, постоянно указывая на нас пальцем, и быстро посеменил в нашу сторону.

– Эти вот, твои дорогие гости, пригрел, называется, змеюку! Это они привели сюда глайдеры, вонючие корпоративные крысы! Что вы здесь вынюхиваете, что вам нужно, а?

– Рома! – окрикнул его официант.

Но озверевший от выпивки и собственной гнилой натуры мужчина уже не хотел никого слышать, кроме самого себя.

– Опять молчите, ублюдки?! Сейчас я вам покажу!

Я не успел опомниться, как озверевший от негодования мужчина пересёк весь зал, подошёл ко мне сзади и с размаха стащил с моей головы капюшон, после чего на секунду опешил и отскочил назад.

– Какого хрена?! – заорал испуганный мужчина. – Ч‑что это… вы кто или что такое? Корпоративные монстры, мутанты!

Я мог понять эмоции этих людей. Если бы мне в обычной жизни довелось встретить человека с лицом безволосого куриного яйца, у кого чуть ниже затылка виднеется металлическое гнездо для подключения к центральному ядру Системы, то я бы тоже был немного не в себе от изумления. Но, с другой стороны, оказаться на месте этого человека, которого боятся и не понимают, чертовски обидно. Хотя постойте‑ка, я всю жизнь был таким человеком!

– Роман! – снова окликнул нашего недоброжелателя официант Максим.

– Да ты только глянь на это… кто они такие? Боже мой, какие ещё чудовища способна породить корпорация? Эй вы, отвечайте, это вы привели сюда глайдеры?! А не то я…

– Я понятия не имею ни о каких глайдерах, – нарушив, наконец, обет молчания, спокойно ответил я, хотя внутри меня всё клокотало и звало инстинкты на помощь.

Мы старались держаться как можно спокойнее и увереннее. Их было значительно больше, и они гораздо сильнее нас в текущем разбитом состоянии, провоцировать конфликт было крайне невыгодно. Кира вообще изображала из себя статую, смотрела в одну точку и, вероятно, прорабатывала все варианты тактического бегства. По крайней мере, мне хотелось так думать.

– Врёшь, сука! Зачем вы сюда явились, что здесь вынюхивали, отвечай? – ещё сильнее завёлся разъярённый человек.

Но тут натянутая струна моей сдержанности всё‑таки лопнула. Та низменная, определяющая часть Стража, которая ещё сохранилась во мне, забила тревогу, когда я заметил мимолётную тень, скользнувшую по моему лицу. Мне показалось, что Роман занёс надо мной руку, чтобы ударить, и тогда я решил… нет, я действовал первым. Волна преобразующего хаоса пронеслась по моему телу. Мозг посылал чёткие, выкованные временем и боевым опытом сигналы, заставляя мышцы сжиматься и действовать по тем правилам, к которым привык, но, к сожалению, это оказалось большой ошибкой. Снова мои действия бежали впереди разумной мысли. Я успел забыть, кто я и где нахожусь, что я не тот боевой ангел нашего рая, а всего лишь истрёпанный «кукольной» молью разум Стража, запертый в слабом и совершенно недееспособном теле, совсем недавно не умевший даже ходить, не умирая от каждого шага. Я вскочил из‑за стола, выпрямился, мои мышцы в руке напряглись для главного удара. Перед глазами мелькнул единственный всполох мысли, призывающий опередить соперника, ударить его первым, но тело отказалось повиноваться, оно сломалось под грузом собственной беспомощности, и я вместо того, чтобы сокрушить врага одним точным ударом в челюсть, лишь неумело и нелепо махнул перед ним рукой. А вот способности пожилого человека оказались намного выше любых предположений и ожиданий. Роман увернулся от бесполезного удара, умело перехватил мою руку, сделал заламывающий приём и со смачным грохотом познакомил моё лицо с поверхностью обеденного стола. От удара у меня помутилось в глазах, а пустые тарелки, стоявшие на нашем столе, со звоном полетели на пол. От такого поворота событий Кира резко вскочила на ноги, делая угрожающие лицо и хватая вилку, лежащую рядом с ней. Роман продолжал одной рукой удерживать меня лицом на столешнице, а другой быстро достал откуда‑то из‑за пазухи спрятанный пистолет и направил его на Киру. Оружие в его руках со странным гудящим звуком блеснуло ярким голубым светом, и сбоку по всей длине затвора начерталась голубая линия. Я впервые увидел нечто подобное и даже не мог предположить, как оно могло функционировать, но надо признать, что в своей странной футуристичности оружие производило на меня неизгладимое впечатление.

– Даже не думай, крыса, а то башку отстрелю! – озлобленно рявкнул Роман моей напарнице, после чего ей пришлось бросить своё нелепое оружие и поднять руки вверх.

Мужчина отпустил мою руку и отошёл на пару шагов назад, продолжая держать нас на прицеле своего оружия. Другие свидетели трагедии двух нелепых Стражей тоже вышли из‑за своих столов и с интересом наблюдали за происходящим. Кто‑то из них также достал похожее оружие, сверкнувшее сталью и голубым свечением в толпе измождённых жизнью мужчин. Я медленно поднял голову, потирая ушибленный висок, и со страхом посмотрел на свою напарницу, но она не выражала совершенно никаких эмоций, как будто решила отдать свою судьбу на откуп случаю, ведь мы мало что могли поделать в сложившейся ситуации.

– Ну что, Макс, какие ещё тебе нужны доказательства? – с вызовом спросил своего знакомого Роман. – Раз крыса, два крыса. Раз глайдер, два глайдер. Ты же не думаешь, что внезапное появление этих порождений корпорации, а следом за ними глайдеров – это простое совпадение? Костюмчики ещё допотопные натянули, думали, мы их не узнаем, какие же вы все там тупые!

– Опусти оружие, Рома, – спокойно, но настойчиво попросил наш бывший официант.

Он пытался сохранить хладнокровие, но быстро раздувающиеся ноздри говорили об обратном.

– Ну уж нет, этим уродцам я свою задницу подставлять не намерен, сделают хоть шаг – пристрелю обоих. Слышите, ублюдки?! Обоих! Если сейчас же не начнёте говорить.

Максим сделал серьёзное лицо, подошёл к нам поближе и встал рядом с Романом.

– Кто вы и что вам нужно? – настойчиво спросил он, заглядывая в моё лицо, поскольку Кира так и осталась в тени своей плащ‑накидки.

– Мы путники, просто идём по своим делам, – ответил я первое, что пришло в голову.

– Сука, они ещё и издеваются! – взревел Роман, потрясая оружием перед моим лицом.

Но тут позади них отозвался другой рослый мужчина в техничном комбинезоне для выживания в условиях пустыни:

– Ромка, ну правда, хорош уже галдеть и перестань размахивать стволом, пристрелишь кого‑нибудь. Если это действительно люди корпорации, то, убив их, мы сделаем только хуже. По крайней мере, сейчас, когда с минуты на минуту здесь будут глайдеры.

– Поуказывай ещё мне тут, – зло отозвался агрессивный мужчина. – Я за себя сам отвечаю. Что хочу, то и делаю.

– К сожалению, отвечать придётся не только тебе, а всем нам и нашим семьям в деревне. Ты забыл? Так что угомонись! – с явным напором ответил ему тот рослый мужчина.

Роман замолчал и с недоверием опустил оружие, но не выпустил его из своих рук, продолжая пожирать нас ненавистным взглядом. Максим после этого сделал вид, что не слышал перепалки, и как ни в чём не бывало снова обратился ко мне:

– Значит, путники, говоришь? И куда путь держите? Где ваша машина, не пешком же вы сюда забрели? Да и вообще, что с вами случилось? Давно с путниками делают… такое?

Я растерялся и не знал, что ответить на череду таких бесконечно сложных вопросов, а Кира продолжала изображать из себя сдающуюся в плен статую.

– Молчите? Может, вы действительно агенты корпорации или ещё что похуже, в любом случае итог неутешительный.

– Макс, а ведь Рома в чём‑то прав. Какова вероятность такого совпадения? Странные самозванцы и глайдеры в один день, ты сам подумай, – снова отозвался тот рослый мужчина позади него. – Тем более не хочу тебя обижать, но как часто ты видел здесь новые лица?

– Я понимаю, – ответил Максим. – Но выбор сейчас невелик. Сражаться с глайдерами – это чистое самоубийство, а для нас главное – защитить свои семьи. А эти… или с ними заодно, или глайдеры летят по их души. В любом случае, незнакомцы им нужны, и они их получат.

Пока все обдумывали слова Максима и сочли их убедительными, в кафе со звоном колокольчика ворвался тот мужчина в чёрной куртке, кого недавно послали достать машину из гаража.

– Макс, они здесь! – испуганно закричал он, а потом заметил меня и Романа, стоящего неподалёку с пистолетом в руках. – Какого чёрта тут происходит?

– Неважно, – отрезал официант. – Оружие на месте?

– Да, конечно, оно в фургоне рядом с гаражом, всё, как ты просил.

– Отлично, но помните, это только крайняя мера, попробуем для начала договориться. Рома, веди незнакомцев на улицу.

– Договориться с ними, пфф, конечно, – фыркнул себе под нос Роман и снова направил на нас оружие. – Крысы, на выход, быстро!

– Послушайте, – отозвался я. – Мы на самом деле не имеем отношения ни к каким глайдерам, чёрт возьми, мы даже не знаем, что это! Что бы ни случилось, мы тут совершенно ни при чём.

– Ха! – злобно хмыкнул Роман. – Дурака уже поздно включать, крысюки. Остановку «Мы невинные овечки, заблудились в лесу…», тьфу, то есть «…в пустыне, ничего не знаем и не понимаем» мы давно уже проехали.

Мужчина вновь агрессивно оскалился и властно помахал пистолетом у моего носа. Но тут из роли статуи вышла Кира.

– Мой друг говорит правду, – уверенно сказала она, глядя прямо в глаза Роману. – Мы ничего не знаем о ваших глайдерах, но видим, что они доставляют вам кучу хлопот. Если дадите нам оружие, то мы поможем вам сражаться и защитить ваши семьи.

В зале раздались нервные смешки, а также несогласные возгласы и ехидные замечания.

– Дамочка, вы в своём уме? Сражаться с глайдерами? Ха! Да это чистое самоубийство, – выкрикнул один из посетителей.

– Чистым самоубийством будет послушать её, – ответил другой грубый мужской голос из зала.

– Какое ещё оружие? Давайте их просто замочим, пока они ещё кого‑нибудь не вызвали. Может, у них маячок на одежде или даже микрофон, – громогласно возвестил один из мужчин в комбинезонах.

Последнее предположение вызвало особо сильный резонанс среди невольных участников разворачивающейся драмы. Испуганный улей придорожного кафе загудел ещё сильнее, и стало заметно, как в их глазах один за другим загорались кровожадные огоньки скорой расправы.

– Спокойно! – выкрикнул Максим, заглушая всех. – А ну‑ка, заткнулись все! Никто никому оружие давать не будет, и с глайдерами сражаться мы тоже не будем. Ясно вам?

– Тем не менее оружие вы приготовили к бою, – сухо отрезала Кира.

– Заткнись, сука! – прорычал Роман, наставляя на неё оружие. – Ещё дерзить тут будешь?!

– Оружие у меня всегда готово к бою, иначе нам просто не выжить, – неожиданно спокойно ответил Максим и обратился к нашему конвоиру: – Рома, хватит уже размахивать своим пистолетом, в который раз говорю, успокойся. Ни с кем воевать мы не будем, и никто сегодня не умрёт. Из корпорации эти люди или нет, не знаю, но сейчас их жизни – наше единственное спасение, поэтому повторю то, что велел уже давно. Рома, веди их на улицу… Живо!

Роман выругался вполголоса, но возражать не стал. А я всё никак не мог предположить, кем приходился им этот странный мужчина с густой бородой, лично исполняющий множество ролей в этом странном и запутанном спектакле под названием «придорожное кафе». Похоже, что скромное заведение было его детищем, главной страстью и заботой, он выступал здесь кассиром, официантом, поваром, любящим отцом и лидером, примерял на себя множество других профессий и образов, но оставался очень загадочной и противоречивой личностью. На него могли накричать, вести себя как с равным, не соглашаться с ним, но в конечном итоге все безоговорочно подчинялись его приказам. Возможно, он был для них не только человеком, кто вкусно кормит проезжающих мимо водителей и местных жителей, но также и лидером общины, которую они недавно упоминали. Именно таким должен быть руководитель, кто умеет сохранить холодную и расчётливую голову даже в самые сложные и критические времена, кто сможет найти выход из любой ситуации и сдержать напор напуганной толпы. Меня всегда привлекали такие личности, сильные духом и крепкие умом, им хотелось верить. Наверное, в них я видел частичку себя и Стражей, какими они должны быть и что я, возможно, потерял. Заблудшие мотыльки тянутся к свету, потому что сами не способны светить.

Роман с недовольной миной схватил меня за рукав и с силой дёрнул к выходу.

– Пшёл! – скомандовал он, а затем подошёл к Кире и, наконец, догадался стянуть с неё капюшон, под которым она прятала все свои мысли и намерения. – Ох ты ж… барышня, а с вами‑то чего приключилось? Вас там всех головой в кислоту макают, что ли? В корпорации все такие?

Кира нахмурилась, но ничего не ответила, только уверенно послала своего обидчика гневным взглядом туда, где он точно никогда не бывал. Затем нас обоих вытолкали на улицу, в залитую солнцем безжизненную пустыню, навстречу тому, что они назвали глайдерами. В то время мы даже представить себе не могли, что это такое, поэтому с интересом наблюдали за всем происходящим. Я почувствовал, как это течение захватывает меня всё больше и больше, кружит в самом центре событий, страх постепенно вытеснялся странной ноткой авантюризма, и ко мне вновь вернулось что‑то живое, настоящее, то чувство вседозволенности, что давал мне статус Стража в далёкой и уже такой нереальной Системе. Роман отвёл нас на открытое место подальше от кафе, где нас было видно издалека, а остальные следом высыпали из здания и расположились неподалёку так, что до нас доносилось лишь тихое и нервное роптание. Максим вышел последним, как будто капитан покидал своё погибающее в песчаном море величественное судно. Он появился с очень напряжённым и обеспокоенным видом, с грустью осмотрел своё владение и потом неуверенно направился к остальным.

– Всем спрятать оружие и ни в коем случае не доставать, пока я не отдам такой приказ, – скомандовал Максим. – Рома, тебя это тоже касается.

Мужчина, удерживающий нас на прицеле, повернулся и гневно покачал головой:

– Ты чего, рехнулся? Это же наши заложники, пусть видят… пусть знают, что мы грохнем этих крыс, если они не уберутся подальше.

Пока они выясняли политику переговоров с неизвестным врагом, я стоял неподвижно и смотрел на запад, где в небе уже появились два тёмных пятна и быстро приближались к нам. Сначала это было что‑то чёрное, неясное, расплывчатое, будто неуклюжий художник случайно обронил пару капель чернил на своё яркое солнечное полотно, и они растеклись, образуя некрасивые тёмные кляксы с рваными краями и угрожающим видом. Но чем ближе становились эти кляксы, тем более осязаемые формы они обретали на фоне голубого океана неба, края постепенно закруглялись и начинали отливать неприятным металлическим блеском. Глайдеры. Жуткие летательные аппараты, словно изрыгнутые самой преисподней, они смотрелись настолько странно и неестественно на фоне всего окружающего мира, что сам их вид внушал настоящий ужас. Это тот самый случай, когда одного взгляда достаточно, чтобы понять весь страх людей перед этими машинами и тот ореол опасности, который они успели нам внушить всего за пару минут. Машины, созданные не созидать, а уничтожать и испепелять. Именно таким было моё первое впечатление, и первым желанием стало бежать, но я не мог пошевелиться, а только стоял и заворожённо смотрел в небо, пока Максим пытался показать Роману, кто тут главный, и одновременно успокоить других людей.

Зловещие летающие машины всё приближались. Казалось, что они скользили по горячему воздуху над пустыней, мягко, уверенно и пугающе настойчиво. Их гладкие, каплеобразные корпусы буквально рассекали воздух, который услужливо расступался перед величием человеческой мысли и гением инженерии. Поверхность глайдеров была смолянисто чёрная, гладкая, она совсем не отражала солнечный свет, а поглощала всё, что находилось рядом с ней. Чёрная дыра, скользящая по самой ткани мироздания. По бокам огромных машин находились крылья, закруглённые отростки, на концах которых располагались большие цилиндры двигателей или реактивных турбин в размерах намного больше любого грузовика, способные поворачиваться в любую сторону, обеспечивая тем самым невероятную манёвренность летательному аппарату.

– Роман! – крикнул из последних сил Максим. – Убери оружие, иначе нам конец. Пусть забирают этих, если они им нужны.

Пожилой мужчина, озлобленный на жизнь и людей, на всё, что его окружало и через что он прошёл, с неподдельным страхом стоял и смотрел прямо на собственную смерть, что несли ему непонятные для меня машины. Как во сне он подчинился последнему и отчаянному приказу своего вероятного командира, спрятал пистолет за поясом, а потом отступил на пару шагов подальше от нас. В это время небольшое волнение в воздухе, будто комариный писк, что я услышал уже тогда, покидая здание кафе, превратился в жуткий монотонный гул, исходивший от глайдеров. Из их двигателей вырывался необычного цвета яркий голубой огонь, я бы даже сказал, частицы энергии, настолько сильные и мощные, что они разрывали воздух под собой, тараном врываясь в него и заставляя всё пространство дрожать, переливаться под действием неизвестной силы. Эта необычная голубая энергия очень похожа на ту, что я заметил на пистолете Романа, когда он так услужливо крутил его перед моим носом.

Кира неожиданно схватила меня за плечо. Вначале я подумал, что она испугалась исполинских машин, но в её уме созрел план, и она стремилась разделить его со мной, выражая абсолютно холодное безразличие к невиданному врагу. Она быстро показала взглядом на автомобиль, стоящий перед гаражом рядом с кафе и представляющий собой нечто среднее между обычным внедорожником и автофургоном с вместительным высоким кузовом. Это тот самый автомобиль, который велел приготовить Максим и услужливо открыл для нас двери.

– Оружие, – прошептала мне Кира, но потом резко отринула от меня, увидев озлобленный взгляд у старого вояки.

Я не услышал её слов, они утонул в гуле от настигнувших нас глайдеров. Только по движению её губ я смог прочитать, что она задумала, и неуверенно покачал головой. Тем временем чёрные машины уже выстроились перед нами в шеренгу и зависли в воздухе в сотне метров от нас в требовательном ожидании. В группе людей за нашими спинами снова раздался испуганный ропот, потом они начали отступать назад мелкими шажками, в любой момент грозясь сорваться в паническое бегство.

– Не делайте резких движений! Вы только спровоцируете их! – громко скомандовал Максим, а затем закричал в направлении странных машин, одновременно указывая в нашу сторону: – Вы за ними пришли? Забирайте и уходите, мы не хотим лезть в ваши дела. У нас ничего нет, мы обычные фермеры, нам не нужны неприятности. Прошу, оставьте нас в покое!

Максим надрывно и совершенно искренне продолжал умолять огромные куски летающего металла, которые, казалось, внимательно слушали его, но с безразличием парили перед нами, выбрасывая всё больше сгустков энергии из своих двигателей. Спустя минуту у одного из глайдеров открылись люки внизу его небольших крыльев и оттуда выскочили хорошо различимые ракетные установки, несущие в себе десятки небольших смертоносных зарядов. Какими бы вычурными ни были машины, когда‑либо созданные человеком, но оружие всегда говорит на одном для всех языке и безошибочно узнаётся в любом виде и в любом очертании. Смерть в своём обличии редко можно спутать с чем‑то иным, она всегда приходит помпезно, в одних и тех же платьях, сшитых из стали, огня и невыносимой боли.

В тот момент никто из тех, кто стоял позади нас, так и не смог понять, что же произошло на самом деле и где они оступились. Жёсткий, но дрогнувший голос Максима продолжал звучать в моих ушах даже тогда, когда к гулу от двигателей добавился свист от вылетающих из‑под крыльев глайдера ракет. Несколько быстрых реактивных снарядов в сопровождении белого дыма вычертили в небе яркие путеводные линии, идущие к зданию кафе. Они с громким хрустом пробили хлипкие стены, и раздался мощный взрыв, который сотряс даже землю под нашими ногами. Хрупкое строение в одно мгновение разметало в щепки. Его буквально разорвало изнутри огромным огненным вихрем, а мощная взрывная волна повалила всех находившихся рядом людей, осыпая множеством горящих осколков. Вместе со всеми меня на время оглушило этим взрывом и отбросило в сторону. Я попытался моментально встать на ноги, но услышал пронзительный крик Киры. Она подбежала ко мне и с силой отшвырнула в сторону, всего за миг до того, как землю между нами прорезала мощная пулемётная очередь. С глухим грохотом снаряды вгрызались в песчаную землю, поднимая в воздух облака разгневанной пыли, а затем они устремились дальше и с упоением настигли людей, стоящих позади нас. Дежавю… Пули с холодным и безразличным звуком вспарывали людские тела, с лёгкостью пробивая их насквозь под кровавые хороводы брызг, венчающих собой наполненный от криков и боли горячий пустынный воздух. Несколько человек замертво упали на песок, обагряя его кровавыми следами, а остальным оставалось лишь в испуге кричать и метаться из стороны в сторону в надежде найти своё спасение в бездумном смятении и хаосе. Некоторые из них, охваченные стихией паники, достали спрятанные пистолеты, так красиво блестящие на солнечном свету, и с яростными криками стали безостановочно нажимать на спусковые крючки. В этот общий оркестр смерти, игравший свою последнюю симфонию, ворвались новые инструменты, тонкие, свистящие звуки выстрелов, извергаемые из оружия тех, кто ещё совсем недавно мирно отдыхал в местном кафе и не думал, куда приведёт их жизнь в этот судьбоносный солнечный день. Яркие всполохи сопровождали каждый их выстрел, и пули с громким свистом покидали стволы оружий, вычерчивая за собой светящиеся голубые линии, которые быстро растворялись в воздухе, переполненном и тесном от боевой какофонии звуков. Эти линии с остервенением врезались в чёрные и безразличные корпуса глайдеров, но так же быстро гасли, не причиняя им никакого вреда.

В моей голове всё ещё звенело от взрыва кафе рядом с нами, когда Кира снова подбежала ко мне и сильным рывком заставила встать на ноги.

– Туда, к машине! – скомандовала она под непрекращающийся стрёкот пулемёта.

Я заметил, что пулемётный обстрел вела уже другая машина, пока первая высматривала новые цели для ракетного удара. Ствол крупнокалиберного орудия появился под днищем глайдера, как раз в том месте, где по логике должна находиться кабина, и с каждой секундой он изрыгал всё новые ливни из пуль. Но, к нашему счастью, машина была увлечена другими целями, которые разбежались в разные стороны и пытались вести ответный огонь, прячась за своими автомобилями или за остатками бывшего здания. Кира потянула меня за собой, и через пару шагов мы встретили Романа, нашего главного обвинителя и тюремщика. Только на этот раз он лежал на боку и корчился от боли, в жуткой агонии сжимая свою ногу, всю раздробленную пулемётным огнём. Он тщетно пытался остановить кровь, с напором сочащуюся сквозь пальцы, и исторгал из себя отборную ругань, все слова, которые он знал и хотел донести ненавистному миру. Кира внезапно остановилась рядом с ним, подняла пистолет, который он выронил при ранении, и потом с силой пнула его ногой по лицу.

– Ах ты ж, с‑су… – закричал он, но не успел договорить.

Кира с невероятно холодным и пустым взглядом нажала на спусковой крючок и пробила воинственному мужчине висок, избавляя его от мучений в яркой вспышке голубого свечения. Это не была месть или мимолётный порыв гнева и эмоций, скорее высшее стремление Стража к своему идеалу, к тому образу, которому он должен соответствовать, к безответной любви к своему народу и просто веление сердца, до краёв преисполненного долгом. Для некоторых это могло показаться излишне жестоким или даже неправильным, но только не для нас, Палачей, не для вершителей судеб, кому долг превыше всего. Жизни Отступников или, вернее сказать, преступников, бандитов, брошенных за пределами Купола, были ничтожны, покуда они мешали высшей цели, счастью целого народа и будущему всего человечества. Ведь именно там, в Куполе, как в инкубаторе мы пытаемся построить новый мир, а они стремятся его разрушить, мешают нам спасти то малое, что ещё осталось от человечества, не успевшее сгинуть под гнётом войн, страха и сражений с летающими машинами, порождениями хаоса, приведших нас на край погибели.

Я смотрел в глаза напарницы и наблюдал тот момент, когда её палец коснулся спускового крючка. Ни одна струна её души не дрогнула в момент выстрела, она не моргнула, не смутилась, не знала сомнений и сожалений. Она была истинным воплощением того ужаса, который мы должны внушать Отступникам и чем мы все должны были стать. Жаль, что я совсем забыл про это, потерялся в себе и пошёл неверной дорогой, путём сомнений, вопросов, измены и предательства, я пал жертвой коварной игры Кукольника. Я понимал это и знал всегда, чувствовал, но не мог с собой ничего поделать. Даже сейчас я вижу, кем должен быть и в кого окончательно превратилась Кира, убив в себе что‑то человеческое, но приобретя взамен нечто более важное в этом испытании – своё предназначение. Но одновременно с этим я чувствую, что должен пройти свой путь до самого конца, распутать весь клубок навязанной кем‑то игры. Ведь он состоит из множества связанных нитей: Кукловоды, Призраки, Стил‑Палач, Стил‑Отступник и предатель, Стил – что‑то совершенно другое, более глубокое и чувственное, что‑то на грани самого сознания, неуловимое, быстрое, но очень важное и, возможно, самое важное в моей жизни. Я чувствую это. Поэтому продолжаю идти всё дальше и дальше, полный сомнений и ошибок, гонимый всеми, даже дражайшей напарницей, но почему‑то уверенный, что должен дойти до конца, до развязки этой истории. Чтобы там, на самом краю пропасти, крепко держа в руках все ответы, которые так настырно и долго искал, я мог сделать свой выбор. Я должен знать, за какую нитку потянуть, чтобы клубок, наконец, распутался, раскрылся как цветок и стал со мной единым целым. Меня разрывает между долгом и чем‑то иным, навязчивый голос внутри шепчет, шумит и манит за собой, я не слышу его, но чувствую его тембр. Прости меня, Кира, что вынужден обманывать тебя, но поверь, так нужно и так будет лучше для всех. Я знаю это!

Мы бежали так быстро, как только могли, не оборачиваясь и не останавливаясь ни на секунду. Я не знал, что стало с Максимом и остальными. Тот залп, что дали глайдеры из всех орудий, окончательно разделил наши миры, и в воцарившемся сумбуре из гула смертоносных машин, стрёкота пулемёта и криков людей стало невозможно разобрать, что творится вокруг. Мы просто бежали вперёд, подгоняемые очередями из пуль, грохочущих за нашими спинами. Когда нам всё‑таки удалось достичь внедорожника, ожидающего своего часа около гаража и чудом уцелевшего после взрыва кафе, рядом с нами снова просвистел залп из ракет и ударил в стоящие неподалёку машины, где укрывались остатки людей. Их остовы разорвало, сметая и опрокидывая огненным штормом, а мы невольно прильнули к земле, спасаясь от новой ударной волны. Крайне глупо с их стороны – прятаться и отстреливаться от глайдеров, вооружённых ракетными установками и мощными пулемётами, о чём не раз пытался предупредить Максим, но их сложно в этом винить. Паника – это страшная вещь, особенно когда ей подвержены глупые люди.

Как только опасность миновала, Кира быстро вскочила на ноги, открыла переднюю дверь и залезла на место водителя, а я следом запрыгнул на заднее сидение. Внутри автомобиль выглядел не менее странно, чем снаружи. Передняя часть кузова напоминала обычный внедорожник, похожий на сотни других памятников дизайнерского скудоумия, только более широкий и квадратный в своих формах. В наличии приборная панель с множеством непонятных датчиков и кнопок, большой руль и два сидения, а вот остальная часть салона совсем не так очевидна. Потолок резко набирал высоту, плавно переходя в некое подобие фургона, где можно было встать, пусть и не в полный рост, но уверенно держаться на ногах, чуть пригнув голову. В центре салона находилась широкая и свободная площадка, обрамлённая по краям мягким диванчиком, обрывающимся только в месте единственной задней двери, через которую я вошёл. На полу среди всего этого великолепия я обнаружил огромный и тяжёлый ящик из неизвестного мне материала, напоминающий одновременно металл и толстый пластик. Безусловно, я догадывался, что находилось там, но старательно обошёл его, пытаясь не задеть, и встал позади места водителя. Мне сложно судить, для чего нужен этот странный гибрид внедорожника и фургона, но, судя по его массивному виду и толстой обшивке без окон, кроме лобового стекла, эта машина, скорее всего, была предназначена для военных нужд или переделана из боевого образца. И снова это странное чувство… дежавю.

– Ты знаешь, как им управлять? – встревоженно спросил я, быстро оглядывая свои новые владения.

– Тут есть педали и руль, ничего нового, как‑нибудь разберусь, – быстро ответила Кира, ощупывая всю приборную панель.

– Тогда советую поторопиться! – завопил я, заметив, что глайдер с оголёнными ракетными установками разворачивается в нашу сторону. – Кира?! Кира!

– Стил, заткнись, ради бога! Ты мне не помогаешь… да где же это чёртово зажигание? А, вот, кажется, нашла.

Кира нащупала некую кнопку, спрятанную по неизвестным причинам под приборной панелью, и машина, не колеблясь ни секунды, моментально взревела, зарычала своим мощным двигателем, изрыгая рёв сотен лошадей.

– Держись! – скомандовала Кира и вдавила педаль в пол.

Несмотря на столь осмотрительное предупреждение, меня всё равно отбросило назад, и я всё‑таки споткнулся о тот огромный ящик на полу и кубарем повалился на самое дальнее сидение. Но Кира не собиралась сбавлять темп. Выжимая все силы из рычащего двигателя, она стремилась как можно быстрее покинуть место бойни. На удивление зависших в воздухе глайдеров, машина на полном ходу промчалась мимо них, вырулила на дорогу и устремилась на запад, туда, откуда и явились эти странные летающие аппараты.

– Цел? – спросила напарница, оглядываясь в салон.

– Да что со мной будет? – пробурчал я, отряхиваясь от песка и разглядывая окружающую обстановку.

– С тобой вечно что‑то… будет.

– Что не так с этими фургонами? Почему у них вечно нет окон? Я же вообще не вижу, что происходит снаружи!

– Боюсь тебя расстраивать, Стил, но…

Кира не успела договорить, как рядом с нашей машиной стрелой промчались несколько ракет и с жутким грохотом разорвались справа от дороги. Мне удалось только услышать момент взрыва и увидеть яркую огненную вспышку, когда Кира резко свернула с дороги, пытаясь увернуться от обстрела. Нашу машину чуть не перевернуло на бок от такого манёвра и последовавшей за взрывом ударной волной.

– Вот что происходит! – надрывно возвестила напарница, пытаясь снова вырулить на дорогу. – Они так просто не отстанут.

Мимо нас с тревожным гулом и на низкой высоте промчался один из глайдеров, стремившийся занять более удобную позицию для обстрела. Тогда в мою голову пришла странная мысль о том, как нам невероятно повезло, что в этом необыкновенном мире ярких контрастов летающие машины смерти не снабжены ракетами с самонаведением, иначе героическое спасение человечества двумя лысыми героями могло быстро закончиться. Хвала жадности местных злодеев!

Я прильнул к передним сидениям и попытался рассмотреть через лобовое стекло преследовавший нас глайдер, чтобы оценить всю гениальность его манёвра и наши шансы на спасение.

– Он один? – спросил я, изучая чёрную тень в небе справа от нас.

– К счастью, пока один. Другой, видимо, остался, чтобы разобраться с остальными.

– Что им от нас нужно?

– А ты как думаешь?! – с вызовом спросила Кира.

Глайдер немного обогнал нас и резко развернулся в воздухе для нового удара.

– Кира?!

– Я вижу! – зло прошипела она.

Новый ракетный залп не заставил себя долго ждать, и несколько реактивных стрел устремились нам наперерез, вычерчивая в небе белые линии. Кира ударила по тормозам, и снаряды удачно промчались мимо нас, с огненным рёвом поднимая клубы песка где‑то слева от дороги. По инерции от торможения меня с силой бросило о переднее сидение, больно ударившее в грудь, и я чуть не перелетел вперёд, но вовремя успел вцепиться в спинку кресла. Я застонал от боли, обхватывая себя руками, и закашлял от спёртого дыхания. Но Кира не стала ждать следующей атаки и вновь погнала вперёд, выныривая из клубов пыли, успевших догнать и поглотить наш автомобиль. Я же снова пошатнулся и повалился на дальнее сидение.

– Стил? – встревоженно позвала меня Кира, быстро оглядываясь назад.

– Да в порядке я… в порядке.

– Нет, мы отнюдь не в порядке, Стил. Быстро придумай что‑нибудь, иначе нас размозжат по этой дороге!

– А что я могу придумать? Может, сбить его?! – издевательски спросил я.

Но Кира не поддержала моего сарказма.

– Отличная идея, – сухо бросила она и мельком посмотрела на ящик, лежащий у моих ног.

– Ты издеваешься?

– А что, у тебя есть другие идеи? У нас же в машине оружие, ты забыл? Наш официант позаботился о десерте.

– Какое ещё оружие?! Ты хоть видела, что это… эти летающие штуки вообще вытворяют? Это словно копья в танк кидать.

– Под страхом смерти и не такое покидаешь. Судя по размеру этого ящика, там что‑то серьёзнее оружия тех придурков, не зря его приготовили на крайний случай. Доставай и кидай!

Я не стал спорить с напарницей, поскольку осознавал её правоту, тем более чёрная, изрыгающая голубое пламя машина заходила перед нами на новый вираж. Я быстро нащупал небольшой засов на боку ящика, надавил на него – и крышка в ту же секунду отворилась, открывая моему взору целый арсенал. Точнее, внутри контейнера я увидел аккуратно расставленные в специальных секциях пять больших металлических устройств, отливающих красивым серым оттенком. Руки сразу же потянулись к сверкающим новым игрушкам, о чьём устройстве я имел крайне смутное представление. Поначалу мне было тяжело понять, что это за оружие: большое, тяжёлое и громоздкое, немного неудобное из‑за своей вытянутой формы в виде скошенного прямоугольника, оно мало походило на привычное для нас вооружение. Вероятно, это была какая‑то штурмовая винтовка или просто автомат, а может, даже целая пусковая установка. При беглом осмотре я так и не смог определить, что это, поскольку не нашёл в комплекте ни патронов, ни места, куда они заряжаются, а только небольшую рукоятку со спусковым крючком и ещё одну в передней части для более удобного хвата. Машина всё это время неслась по дороге на запад, неуклонно набирая скорость, а я неуклюже удерживал равновесие, продолжая вертеть в руках странное оружие.

– Знаешь, как им пользоваться? – обеспокоенно поинтересовалась Кира, заметив моё замешательство.

– Это же оружие. Ствол, пусковой механизм, как‑нибудь разберусь…

– У нас нет времени, разбирайся скорее, следующий залп может стать последним!

– Понял… – кратко ответил я, нацепив на лицо маску сосредоточенности.

С самого начала нашего вероломного похищения автомобиля я заприметил в крыше небольшой люк, с грубыми ручками для его открытия, и уже тогда интуиция больно кольнула в моё сердце недобрым предчувствием, что придётся им воспользоваться. Впрочем, подобные номера мне приходилось исполнять не в первый раз. Схватив покрепче оружие, я дёрнул другой рукой задвижку люка – и створка с грохотом консервной банки отворилась внутрь салона. Сделав пару глубоких вдохов, я встал в полный рост и высунулся наружу через отверстие в крыше, а потом грозно поднял непонятное оружие. Машина мчалась уже очень быстро, и встречный поток воздуха заполнял всё пространство вокруг меня, мешая нормально дышать и делая без того тяжёлое оружие невыносимо неуправляемым. Только одно меня безмерно радовало, что строители этого шоссе явно поработали на славу. Настолько ровных и мягких для транспорта дорог я не встречал даже в Системе, хотя, казалось бы, куда проще сделать прямую и удобную дорогу, описав её логическим и математическим языком. Дивный мир оказался ещё более дивным, чем я думал раньше.

Глайдер снова расположился перед нами и ощетинился готовыми к очередному пуску ракетными установками. Я повернул ему навстречу ствол оружия, прицелился, насколько смог, и осторожно нажал на спусковой крючок. Но этим надеждам не суждено было оправдаться – выстрела не последовало. После чего я ещё несколько раз пытался заставить это оружие говорить, но оно осталось глухо к моим мольбам.

– Чёрт! – в сердцах выкрикнул я, когда опять вернулся внутрь салона.

– Что случилось?

– Это дерьмо не работает! Вот что случилось!

– А говорил, разберёшься… ты его зарядил?

– Я бы с радостью, но здесь нет патронов, я даже не знаю, как его заряжать и нужно ли вообще. Это просто какой‑то неуклюжий кусок мусора, кто так делает оружие?!

– Может, его надо снять с предохранителя?

– Не имею ни малейшего понятия, где тут и что расположено. Да и не думай, что я настолько глуп, чтобы не… хм, хотя постой, вот тут что‑то…

Рядом со спусковым крючком на корпусе я обнаружил почти незаметный небольшой рычажок, чем‑то напоминающий классический предохранитель. Но почему я сразу об этом не подумал? Стоило мне только сдвинуть его наверх, как оружие сразу же мелко завибрировало и раздался тонкий гудящий звук. Он нарастал пару секунд, а потом затих, и после этого левую сторону автомата пронзил всё тот же привычный ярко‑голубой свет, образовавший светящуюся линию по всей длине корпуса.

Кира иронично, но осуждающе посмотрела на меня и покачала головой.

– Ничего не говори, – стыдливо процедил я.

Но только я хотел снова вылезти наружу, как до меня донёсся испуганный крик напарницы:

– Чёрт, пригнись!

Я не успел сообразить, что происходит, как она быстро выкрутила руль до упора вправо, уводя автомобиль прочь с дороги, а меня в полёт в противоположную сторону от движения. Но удар поясницей об спинку кресла стал наименьшей из моих проблем, куда серьёзнее оказался взрыв от новой пачки ракет, раздавшийся совсем рядом с нами. Кира взвизгнула от оглушающего звукового удара, и следующее, что я ощутил, – это глухой звон бьющегося стекла и целое облако удушающей пыли, давно мечтающее попасть в наши лёгкие. Машину начало разворачивать, она несколько раз пыталась опрокинуться, подпрыгивая на сложном рельефе дикой пустыни, но после нескольких кульбитов остановилась, зарывшись в песке. Несмотря на осколки стекла, резво устремившихся в лицо моей напарницы, несмотря на груды песка, залетевших в салон автомобиля, она всё‑таки смогла совладать с управлением и спасла нас от неминуемой катастрофы. В такие моменты я особенно ярко осознавал, как мне безгранично повезло, что именно такая напарница пришла в мою жизнь, и благодаря Кире эта жизнь ещё при мне.

Когда мне удалось откашляться от вездесущего облака пыли, поглотившего автомобиль и временно скрывшего нас от вражеского взора с небес, я подумал о том, как мне катастрофически не везло с дорожными прогулками в последнее время. Редко кто из Стражей мог похвастаться такой статистикой и за столь короткий срок побывать и пережить две… нет, даже три автомобильные аварии, и при этом ни разу не пришлось собирать меня по кусочкам. Насколько же удивительна моя жизнь. Когда с наивным юношеским взглядом я входил в двери школы Стражей, то вряд ли мог себе представить, во что она превратится – в череду бессмысленных смертельных авантюр, куда я безрассудно нырял, не колеблясь ни секунды. Неужели юдоль Стража Системы, невольного охранника незримой черты, насколько ужасна и трудна? Сначала сумасбродная поездка на крыше спортивного автомобиля, потом прогулка под свинцовым дождём внутри бронированного фургона, теперь это… задыхаться от кома песка, застрявшего в горле, и ожидать новых порций ракет, уже нацеленных на нас. Жалею ли я об этом? Вряд ли. Зато лишний раз убедился, что автомобили не по мне, пусть лучше Кира забавляется за рулём. По крайней мере, ей я доверяю больше, чем себе.

Привычный звон в ушах постепенно отступал, и я смог расслышать, как мой вечный водитель в отчаянии бьёт кулаком по приборной панели и громко голосит:

– Заводись ты, чёртова колымага, не время упрямиться!

Кира безостановочно нажимала на кнопку зажигания, но двигатель с усталым рычанием отвергал её предложения. Тем временем сквозь пыльное облако я услышал гул летающей машины, он нарастал, приближался и становился всё более угрожающим. Через пару секунд перед нами снова раздался стрёкот пулемёта, и смертоносная очередь проредила землю всего в метре от нашего укрытия. Кира пискнула и пригнулась, когда услышала звуки выстрелов, а потом повернулась ко мне в надежде увидеть позади себя живого человека. На её лице образовались несколько небольших царапин от столкновения с острыми осколками стекла, роем ворвавшихся внутрь салона. Хорошо хоть лобовое стекло оказалось защищено специально плёнкой, предотвращающей его от превращения в смертоносную шрапнель при авариях или встрече с неведомым чёрным преследователем. А вот небольшие боковые окна не выдержали столь эмоциональных потрясений и в панике бросились врассыпную, попутно раня мою напарницу, но она, похоже, этого даже не заметила.

– Проклятье! – выругалась она, глядя на меня. – Следующий удар будет точно по нам. А это корыто больше не хочет заводиться. Видимо, песок попал в двигатель или типа того, в этом я не специалист.

– Может, тогда побежим? – растерянно предложил я.

– Куда? На тот свет? Это мы всегда успеем… а ну, давай заводись, сволочь!

Кира ещё раз с размаха ударила по кнопке зажигания кулаком, и машина неожиданно и громко зарычала, набирая обороты двигателя.

– Вот видишь, бежать пока рано. Поедем теперь с ветерком, советую прикрыть чем‑нибудь рот, чтобы не надышаться пылью, – довольно возвестила она, выбивая наружу повреждённое лобовое стекло.

Автомобиль пробуксовал на месте и рванул вперёд, засасывая в салон всё новые порции песка. Мы стрелой вынырнули из облака пыли и понеслись прочь от глайдера, который уже намеревался нанести новый удар по беззащитной цели.

– Как в старые добрые времена, да, Стил? – с задором спросила Кира, продемонстрировав милую улыбку на израненном и грязном от пыли лице. – Эта машина прямо как ты – пока не вдаришь как следует, работать не начнёт.

Я разглядывал её лицо, жуткое отражение наших экспериментов, и до сих пор не мог поверить, что это она, та самая девушка, что выручала меня чуть ли не каждый день, спасала, оберегала, будила по утрам и была верным другом. Я вспомнил то самое утро, когда всё изменилось и когда я обрёл себя. Я ведь столько раз бежал от кошмаров, упивался успокоительным, пытался забыться во тьме, уйти от неопределённости жизни и заглушить все мысли, раздирающие меня изнутри, но всё было тщетно. До того утра. Я часто думал о нём и не мог понять, что повлияло на меня так сильно, что изменилось внутри и в моём сознании? Может, эта чехарда с Призраками так увлекла меня и придала моей жизни хоть капельку разнообразия или Кукловоды, затеявшие глупую игру, а может, тот суровый образ спас меня, то заботливое лицо, которое я увидел, когда открыл глаза, отринув объятия мерзкой Тьмы? Ведь это первое, что я встретил после долгого кошмара, – свет и её лицо. Смутные очертания, которые я безошибочно узнал ещё тогда, когда последние щупальца Тьмы с такой неохотой выпускали меня из своего мучительного плена. В тот момент я нашёл для себя предназначение, увидел в своей миссии нечто большее, чем бесконечную рутину, обрёл второе дыхание и верного друга… Я столько раз видел её лицо и до сих пор не мог поверить, что это она. Настолько непохожая, настолько другая и неузнаваемая под изувеченными формами после долгого сна внутри Системы. Что же они сотворили с нами, что же мы сделали сами с собой? Но сейчас за всеми её словами, невольными жестами, эмоциями, оборотами речи я на миг снова увидел её лицо, истинный образ Киры, который не скроешь под любым обличием и любой маской. Когда мы только встречаем новых людей, то воспринимаем их как набор внешних качеств и форм, мы видим и оцениваем их только по внешности, по одежде и манерам, но за всей этой театральщиной мы ещё не способны разглядеть настоящего живого человека со всеми его достоинствами и недостатками. Первоначальный образ всего лишь куцое, поверхностное отражение того бесконечно глубокого мира, который нам ещё предстоит познать; и когда мы нырнём поглубже, то поймём, насколько же мы сильно заблуждались, насколько тот первоначальный опыт знакомства был невозможно далёк от самого человека, от его истинной сущности. Но чем больше мы его узнаём, чем больше черт открываем для себя, а также привычек, предпочтений, образ жизни, тем более явственно для нас вырисовывается его внутренний образ, духовное лицо, которое нельзя уничтожить и скрыть даже под слоем из тысячи масок. Проходит время – и мы начинаем замечать, что уже перестали воспринимать другого человека по его внешности, перестали обращать внимание на то, как он выглядит, как одевается, на множество мелочей, меняющихся в течение жизни. Для нас он навсегда застыл в том самом образе духовного лица, что мы запомнили на всю жизнь. Это как прочитанная книга. Воспоминания о том, какая у неё была обложка, цвет, какой шрифт применялся и чем она пахла, могут бесследно исчезнуть из нашей памяти, но вот сам рассказ, сюжет, те эмоции, что он вызвал, пройдут с нами через всю жизнь и безошибочно узнаются по любому отрывку. Вот и сейчас передо мной была открытая книга интересной и сильной личности под названием «Кира», и пусть обложка оказалась другой, более потрёпанной и истёртой, но, без сомнения, это была она, та милая девушка, что прошла через всю мою сознательную жизнь и приняла меня таким, какой я есть.

– Ну, чего уставился? Бери винтовку – и на передовую. Сбей этого выродка, – скомандовала Кира, с трудом удерживая руль в руках и отплёвываясь от песка.

– Давай обратно на дорогу, иначе при такой тряске я это оружие даже в руках не удержу.

Кира совершила резкий поворот, и через некоторое время мы уже снова летели вперёд по дороге, навстречу умирающему солнцу. Я поднял с пола оружие, которое выронил при недавней аварии, отряхнул его небрежно от песка и снова вылез через квадратный люк в крыше автомобиля. Винтовка совершенно не почувствовала тех кульбитов, какие ей пришлось выписывать в воздухе и на полу, она всё так же приветливо подмигивала мне голубым светом с левой стороны и приглашала к увлекательному приключению, спустившись в ад. Глайдер неуклонно преследовал нас и на большой скорости приближался с востока, что сыграло мне на руку. Теперь встречный поток воздуха бил мне в спину, как и яркое солнце, что позволяло нормально прицелиться. Я обхватил оружие поудобнее, упёрся прикладом в плечо, поймал врага на мушку и плавно нажал на спусковой крючок. Винтовка за долю секунды загудела высоким пронзительным свистом, мелко задрожала в моих руках – и из ствола на огромной скорости вырвалась целая очередь из пуль, а может, сгустков энергии, я так и не смог понять. Я успел разглядеть только яркую вспышку у основания ствола и неведомый поток частиц, мгновенно устремившихся прочь. На фоне яркого вечернего солнца они оставляли за собой чуть заметный след, голубую линию, рисовавшую смертельную плеть из выпущенных снарядов. Испугавшись неожиданного эффекта, я убрал палец со спускового крючка. Невероятно, но оружие почти не имело отдачи или очень умело её гасило, из‑за чего стрелять становилось очень непривычно или скорее даже неуютно. В родной Системе, размахивая пистолетом Палача, я привык ощущать отпор, сдерживаемый моими мышцами, я будто лично наносил эти удары Отступникам, ощущал каждую выпущенную пулю и поверженного врага как победу, завоёванную в личном поединке. Но этот автомат ощущался как пустая пластиковая игрушка, такой же бутафорский и неестественный, как и весь внешний мир. Не знаю, чем плевалось непутёвое оружие, возможно, неизвестным мне типом энергии или пулями при помощи неё, но я успел заметить, что голубая линия на корпусе уменьшилась на четверть после первого же залпа. К сожалению, глайдер заметил опасность, спешащую к нему навстречу, и при помощи ловкого манёвра ему удалось уклониться от коварной стрелы цвета бездонного неба. Тогда я предпринял ещё несколько попыток испытать летающую машину на прочность, но каждый раз она совершала просто невообразимые манёвры в воздухе, а часть снарядов попросту растворилась в бездонной черноте её корпуса. Я так и не смог разглядеть ни единого попадания. Показатель заряда на автомате стремительно иссяк, а само оружие перестало отвечать на мои воинственные призывы, издавая лишь печальный, чуть слышимый стон. Тогда глайдер решил, что пришло время мести. Пулемёт, подвешенный под его носовой частью, снова заговорил на языке войны, и очередь крупнокалиберных пуль устремилась вслед за нами. В страхе я залез обратно в салон автомобиля и вцепился в переднее кресло.

– Кира!

Прямо по центру нашего автомобиля один за другим ударили снаряды, пробивая его слабую обшивку насквозь. Я отпрыгнул в сторону, под металлический скрежет лопающейся крыши, и накрыл голову руками, как будто это могло кого‑то спасти. От неожиданной атаки Кира стала кидать машину по дороге из стороны в сторону, чтобы уйти из‑под линии огня, но мне это не показалось хорошей идеей, поскольку траектория пуль становилась совсем непредсказуемой.

Когда стрёкот пулемёта стих, я открыл глаза и увидел солнечный свет, приветливо пробивающийся через огромные отверстия в крыше и разрывах металла.

– Стил, чёрт тебя побери, почему это корыто ещё в небе? – кричала разозлённая напарница, которую явно не радовали дыры от снарядов, образовавшиеся рядом с ней.

К счастью, стрелок из пилота глайдера оказался совсем никудышным, не чета его основным навыкам, а вот автомобиль, наоборот, крепче, чем мог показаться изначально. Слишком много удачных совпадений для такого отвратительного денька. Единственное, что могло натолкнуть на плохие мысли, – белый дым или пар, резво поваливший из отсека двигателя, как раз в том месте, где в капоте зияли аккуратные дыры от пуль.

– Патроны закончились, – отдышавшись, ответил я, при этом рассматривая оружие, которое уже успел невольно отбросить в панике.

– Так возьми и перезаряди, в чём проблема?!

– Если бы я только знал как, – пробурчал я себе под нос.

Вместо того, чтобы тратить время на изучение устройства странного оружия, я взял из ящика другую винтовку, чудом не пострадавшую при обстреле, затем уже мастерски переключил предохранитель и с решительным взглядом вернулся на свой боевой пост.

– Хватит бездумно тратить патроны, Стил, – почти беззвучно прошептал я сам себе. – У каждого врага должно быть слабое место… один выстрел… быть быстрее… умнее… уважать своего врага…

Я медленно выдохнул, прицелился и зажал спусковой крючок до упора ровно в тот же самый момент, когда глайдер начал новую атаку. Стальная и энергетическая плети наших орудий встретились где‑то на половине пути. Они не знали людских традиций и не поздоровались, когда пролетали мимо, не пожелали друг другу удачи, они лишь молчаливые исполнители обычной людской ярости, бессмысленной и беспощадной. Пулям всё равно, кого убивать: гражданских или военных, убийц или пастырей – они инструмент, всего лишь продолжение нашей воли и сущности. Я выпустил свою волю, своё самое сокровенное желание навстречу с судьбой, все патроны, что были спрятаны внутри этого таинственного оружия, одновременно наблюдая, как смерть в очередной раз мчится ко мне навстречу. Ещё мгновение – и слепая ярость неизвестных мне людей, их воля, преисполненная в безразличном металле, разорвёт меня на части. Меня, Киру, наши устремления и грёзы, миллион человек, смиренно ожидающих своей участи и неосознанно надеющихся на нас, на Стражей, что поклялись защищать их жизни и покой. Неужели всё закончится вот так? Простое невезение, случай один на миллион, на тысячу, на десяток? И он способен решить судьбу всех людей? Неужели судьба всего человечества, его развития зависит от отдельных людей, от отдельного случая? Что окажется сильнее на этот раз – моя воля или воля других людей, воплощённая в лице холодных объятий смерти, в чьи глаза я вынужден смотреть каждый день своей жизни? Случайность…

Выпущенная до предела очередь из моего автомата прочертила себе длинную извилистую дорогу, теряясь на фоне голубого неба, сливаясь с ним и устремляясь к своей заветной цели. Глайдер немного ушёл в сторону, но в этот раз он знал, что ещё чуть‑чуть – и его плеть в последний раз ударит по истерзанному телу и покончит с нами. Предвосхищение скорой победы затмило его разум, он не хотел терять выгодную позицию для удара и поплатился за это. Глайдер чуть сбавил скорость, поворачивая двигатели в обратном направлении, и часть моих снарядов удачно попали внутрь левой турбины, после чего произошла яркая голубая вспышка, а за ней последовали мощные лучи энергии, пронзившие корпус двигателя и левое крыло. До моих ушей донёсся громкий хлопок от взрыва, глайдер круто накренился в сторону, быстро теряя управление, но продолжая вести неистовый огонь. Даже сейчас, перед фактом смерти, разум пилота поглощён бездумной яростью и разочарованием от поражения, нанесённого неуловимой целью. Очередь из пулемёта резко ушла в сторону, не долетев до нашего автомобиля всего пару метров, а глайдер, бесконтрольно теряя высоту, с яркой вспышкой и громом ударился о землю. Облако пыли, встревоженное неожиданным гостем, стало первой горстью, брошенной на его могилу.

Моё сердце бешено колотилось, руки тряслись от притока адреналина, пальцы самовольно разжались, роняя оружие, которое весело поскакало по дороге вслед за нами. Мне хотелось ликовать и кричать от радости, я как древний охотник, с трудом заваливший мамонта и чудом уклонившийся от его бивней. Преисполненный гордостью, я вернулся в салон автомобиля, чтобы сообщить радостную весть.

– Ты видела‑видела, как я его? – кричал я, глупо улыбаясь.

Но в ответ прогремела напряжённая тишина, под тарахтение умирающего двигателя. К сожалению, мой триумф, как всегда, оказался слишком скоротечен. Увернувшись от острых когтей, мы ехали прямо в пасть ужасному зверю. Впереди нас уже поджидала засада. Четыре автомобиля – два легковых и два больших бронированных фургона – перекрыли собой всю дорогу, бессловесно принуждая нас остановиться. Наземный транспорт неизвестного врага оказался таким же устрашающе чёрным, но имел уже куда более привычные формы, в которых угадывались все атрибуты привычных для нас автомобилей, не считая излишне обтекаемых граней, словно местный конструктор с детства боялся острых углов. Позади этой импровизированной засады я смог разглядеть около десятка солдат, закованных в тяжёлую броню и с мощными винтовками наперевес, в едином порыве направленных в нашу сторону. Издалека невозможно было понять, но, вероятно, это такой же тип оружия, которым я недавно повалил летающего мамонта. Всю эту мирную пасторальную картину венчал как вишенка на раздавленном торте второй глайдер, угрожающе зависший над дорогой и демонстрирующий нам полный комплект ракетных установок.

– Сможешь повторить? – устало выдохнув, риторически спросила Кира.

– Пожалуй, что нет…

Напарница с безысходностью посмотрела в мои глаза, огорчённо поджала губы и начала медленно сбавлять скорость. Наш автомобиль боязливо остановился в пяти метрах от чернеющей посреди пустыни стены, издал последний предсмертный кашель и заглох. Встречающие нас солдаты были закованы в странную футуристическую броню с матовым металлическим отливом и не менее тёмными, как и всё вокруг, шлемами, полностью скрывающими лица. Похоже, этот костюм защищал не только от попадания вражеской пули, но и полноценно поддерживал жизнь за счёт замкнутой системы дыхания, усиления мышц и всевозможной электроники. Я слышал о подобных защитных костюмах ещё на уроках истории, когда нам рассказывали о бесконечных войнах человечества, о жутких боевых машинах и испытаниях, выпавших на долю тех, кто остался жить за гранью Купола. Им пришлось нелегко, как говорил Наставник, эра нескончаемых страданий и расплата за свои грехи, эра мести природы за загрязнение воздуха и уничтожение родного дома, служившего нашей опорой десятки тысяч лет, и только подобные доспехи могли защитить хрупкое тело человека от буйства стихии. Но мне эта броня почему‑то напомнила своеобразную переносную капсулу, где люди спрятались от более недружелюбной планеты, прямо как мы, только у них не было сладкой иллюзии, в чём они могли бы растворить всю боль от потерянного дома. Несмотря на весь грозный вид, солдаты перед нами продолжали стоять на своих местах, не предпринимая никаких действий.

– Похоже, они передумали нас убивать, – без энтузиазма произнёс я.

– Да я бы тоже не стала с тобой связываться после того, что ты сотворил с их машиной, – в шутку ответила Кира.

– Не мы первые начали.

– Ага, это они первые начали, молодец, Стил, так воспитателям и скажем. Хотя знаешь что? Я думаю, что мы на верном пути.

– В чём?

– Не в чём, а куда, дурень. К нашей цели. Не знаю почему, просто уверена в этом. Ну что, не будем больше испытывать судьбу, пошли сдаваться.

Кира задорно и с горящими глазами улыбнулась мне, подняла руки вверх и в подобной позе неуклюже вылезла из автомобиля. Мне ничего не оставалось, как снова отдать себя на волю случая, подчиниться воле других людей.

– Не стреляйте, мы сдаёмся! – выкрикнула Кира в направлении десятка ружей.

Она вела себя с таким плохо скрываемым задором, что странное поведение напарницы начинало меня пугать. Похоже, что весь этот спектакль доставлял ей куда больше удовольствия, чем мне.

– Руки за голову! – раздался жёсткий командный голос со стороны одного из больших фургонов. – Малейшее неповиновение – и вы будете убиты.

Кира остановилась и замерла, а я вместе с ней.

– Положить руки за голову и повернуться спиной, немедленно! – снова рявкнул тот же голос.

И нам ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

Как только мы повернулись, позади сразу же раздался разудалый топот армейских ботинок и среди них вальяжное расшаркивание, в котором легко угадывалась командирская надменная выправка.

– Обыскать! – скомандовал бравый голос.

В тот же момент к нам подскочили несколько солдат, ощупали с головы до ног и потом о чём‑то тихо доложили своему командиру.

– Хм, нейроинтерфейсы… это задание становится всё интереснее с каждой минутой. Кто же вы такие? – спросил тот же голос, а затем обратился к одному из подчинённых с новым приказом: – Обезвредить!

– Есть! – ответил солдат неестественным металлическим голосом, раздавшимся из‑под его герметичного шлема.

В ту же секунду, шваркая тяжёлой походкой, ко мне направился один из солдат, затем он чем‑то негромко щёлкнул – и в мою шею вонзилась тонкая игла, впрыскивая неизвестное вещество. Я даже не успел испугаться или вздрогнуть, как сознание быстро помутилось, мысли замедлились, а тело с каждым биением сердца становилось всё тяжелее и тяжелее. Я почувствовал внезапную слабость в конечностях, руки сами собой опустились, а дышать стало заметно труднее, словно мою грудь сдавило невидимым железным обручем, из‑за чего я не мог пошевелиться. Но, несмотря на это, я не упал и даже не испытал необходимости сесть или лечь, чтобы прийти в чувство, это был странный парализующий яд, сковывающий скорее волю и мешающий думать, принимать решения. Я вспомнил свой неприятный опыт загадочных видений, где мне приходилось лицезреть своё прошлое, самого себя, подчиняясь потоку истории. Мне снова пришлось стать сторонним наблюдателем за собственной жизнью, обычным листом в быстрой реке. Ужасное чувство беспомощности и отрешённости, я не мог и не хотел пошевелиться, как бы ни старался, а с другой стороны, мне внезапно стало безразлично всё вокруг: моя жизнь, цель и все люди на свете; теперь мне интересна лишь она – пустота… пустота в моей жизни, в потухших глазах и в бесконечно ускользающем горизонте, покрасневшем от приближения солнца.

– Отлично! Вижу, уже развезло голубчиков. А теперь поверните их.

Несколько солдат схватили нас за плечи и бесцеремонно развернули на месте, хотя какое мне до всего этого дело… Высокий, статный, в хорошей физической форме мужчина стоял прямо передо мной и с презрением, что хватит ещё на тысячу войн, разглядывал своих пленников. Его вытянутое грубое лицо навеки сковало одной гримасой, и только одно желание отразилось в каждой складке его нахмуренного лба – убить, кромсать, уничтожить. Это всё, что он умел, хотел и знал, для чего жил и служил, для этого его призвали на это задание. Но теперь с лёгким недоумением, подчёркнутым искривлёнными уголками рта, он разглядывал меня и Киру, старательно выискивая новые причины для излюбленного чувства ненависти. Он явно ненавидел нас за всё на свете, за то, каким он родился и что пережил, что потерял и приобрёл, за то, что ему пришлось покинуть свой штабной автомобиль и выйти на горячую пыльную дорогу в изящном чёрном костюме, натянутом прямо поверх тонкого защитного комбинезона, нелепо торчащего из‑под пиджака. Но он пожертвовал комфортом, чтобы заглянуть в глаза своих злейших врагов, оказавших ожесточённое сопротивление и по чьей вине был потерян один из глайдеров.

Даже сквозь оковы разума от неизвестного препарата нам было очевидно, что это командир отряда, посланного на наше устранение… или для уничтожения придорожного кафе, но мне хотелось верить именно в собственную значимость, чем в судьбу десятка отщепенцев посреди пустыни. Грозный мужчина с видом полного презрения внимательно осмотрел нас со всех сторон и с отвращением поморщился.

– Господи, мерзость какая, – процедил он сквозь зубы.

Но тут к нему подошёл один из солдат и протянул винтовку из нашей машины.

– Полковник, мы осмотрели их автомобиль и нашли целый ящик с ИВ‑400, явно из той украденной партии, – отчитался он, передавая оружие.

Командир покрутил винтовку в руках, надменно поцокал языком, бросая на нас мимолётные взгляды, и затем отдал её обратно.

– Интере‑е‑есно… – протянул он, возвращая всё внимание к нам. – Две лысые тыквы с дорогущими нейроинтерфейсами шныряют по пустыне с нелегальным оружием в руках и уничтожают мои игрушки. Какая преисподняя породила вас и зачем вы компании? Хотя это, безусловно, не моё дело, но даже мне бывает интересно. То убей, то привези…

Ещё один солдат бодрым шагом приблизился к своему командиру и вытянулся по стойке смирно.

– Полковник, разрешите доложить? Наш глайдер упал в километре на восток отсюда, что прикажете делать?

– Вижу, солдат, не слепой! Вон дым поднимается, видишь? И я вижу, да вся чёртова пустыня теперь видит, как мы облажались. Действуйте по инструкции, что за тупые вопросы? Обломки вывести и поживее.

– Слушаюсь!

– Подожди… что там с пилотом?

– Пилот жив, он успел отключиться в последний момент.

– Хорошо, а теперь бегом туда!

Солдат быстро удалился. И командир снова обратился к нам:

– Повезло вам, что мой пилот выжил, иначе… боюсь, даже весь совет директоров не смог бы меня остановить. Подвесил бы вас обоих за яйца… – Он осёкся, посмотрел на Киру и поморщился. – За ноги… Потом вырезал бы всю требуху и сказал, что так и было. Не знаю, зачем вы внезапно им понадобились, но надеюсь, они вытрясут из вас всё живое. – Командир с пренебрежением плюнул себе под ноги и обратился к своим подчинённым: – Отведите пленных ко мне в машину, повезу их в штаб, а вы продолжайте следовать приказу, устраните всех свидетелей, зачистите периметр. Выполнять!

– Полковник, разрешите обратиться? – спросил один из солдат.

– Разрешаю.

– Вы хотите поехать одни? Может, всё‑таки отправить с вами машину сопровождения или глайдер?

– Отставить! Я тебе что, ребёнок на выгуле? Мне нянька не нужна, а у вас ещё куча работы. Моего водителя будет достаточно. А эти… эти теперь даже сраться под себя будут с полным безразличием. Так что, отставить вопросы, выполняйте задание!

Толпа местных рыцарей в сверкающих доспехах хором поддакнули своему командиру и разбежались по своим машинам. Только двое из них подбежали к нам, схватили под руки и повели к одному из легковых автомобилей. А я в это время мог только смотреть вперёд с полным безразличием в глазах и слепо повиноваться любым приказам, гнуться как пластилин под малейшим воздействием. Как пару живых кукол нас подвели к командирской машине и усадили на заднее сидение. Я ничего не замечал вокруг, ничего не желал и ни о чём не думал, просто существовал, но мыслями я был не здесь и нигде одновременно. Я даже не успел рассмотреть красивый чёрный автомобиль сурового командира, не заметил плавных грациозных линий и обтекаемую форму блестящей глянцевой поверхности, к чему, казалось, не прилипала никакая грязь. Даже необычное устройство задней двери, которая немного подавалась навстречу, а потом сдвигалась назад, оказалось мне абсолютно безразлично. Вроде я понимал всё это и замечал где‑то на периферии сознания, но такие мысли появлялись там на долю секунды, как всполохи далёких звёзд, чтобы быстро погаснуть и вновь оставить меня наедине с одиночеством пустого космоса.

Командир залез на переднее пассажирское сидение и скомандовал своему водителю:

– Двигай к штабу, да побыстрее, не хочу сидеть с этой мразью в одной машине слишком долго.

– Слушаюсь, – кивнул в ответ молодой юноша за рулём в тёмно‑синем неприметном костюме.

Машина почти беззвучно завелась и осторожно тронулась с места, быстро набирая скорость. Она так тихо двигалась по дороге, как будто летела по туннелю сквозь все невзгоды и несчастья. Это заставило мой разум почти полностью погаснуть под действием введённых нам нейролептиков, мысли путались и терялись, а мир окончательно стал для меня ничем.

* * *

Я смирно сидел на заднем сидении автомобиля, погружённый в пучины собственного безмолвия, и безучастно наблюдал, как за окном проносятся стройные ряды песчаных барханов и редкие вкрапления коричневых скальных образований. Картина казалась мне такой безмятежной и спокойной, как и мои собственные мысли в остывшем разуме. Я смотрел через окно вперёд, на горящий в алом закате горизонт, на невыносимо долгий и трудный день, который, наконец, спешил на заслуженный покой, укрываясь последними тёплыми лучами заходящего солнца. И ничто меня не волновало в тот момент: ни моё существование, ни даже эта новая и неизведанная жизнь за границей Купола. Даже тот факт, что с севера через пустыню к нам мчался на всех парах небольшой грузовичок, стремясь как можно быстрее перерезать нам дорогу, не вызвал у меня никакой эмоции. Небольшой шустрый грузовой автомобиль, весь покрытый ржавчиной и следами нелёгкой жизни, он мчался так быстро, как будто куда‑то очень спешил. Несмотря на то, что вместо кузова он нёс на себе пузатую, рыжую от старости цистерну, это не мешало ему так резво и стремительно нестись в наши объятия. Я проводил его пустым взглядом до тех пор, пока он не исчез за границами периферийного зрения, растворившись в клубах пыли. Он не успел нагнать нас, не успел с радостью старого пса уткнуться в бок своим носом, а может, не хотел и теперь ехал позади, изо всех сил пытаясь догнать. Странно, неизвестный грузовичок не производил впечатления скоростного, но спустя всего пару мгновений он промчался мимо нас на огромной скорости, при этом яростно бибикая, затем пристроился спереди и заставил наш автомобиль притормозить, а следом и остановиться, чтобы избежать аварии. Я слышал, как кричал суровый командир в нелепом костюме, как он ругал своего юного водителя и с ненавистью в глазах оборачивался к нам с Кирой, и что‑то лепетал в пустой злобе. Из грузовичка перед нами быстро выскочили две фигуры, они тоже кричали, угрожали оружием и велели покинуть автомобиль. Почему всем этим людям не живётся спокойно? Почему они не могут просто сесть рядом и помолчать? Спокойствие и безмятежность – ведь это так прекрасно, и чего так не хватает некоторым людям? Как было бы здорово, если бы все люди стали такими же спокойными, как я. Никаких войн, никакой злобы… и никаких Стражей. А двое из грузовичка с цистерной ещё долго продолжали кричать, пока один из них не выдержал напряжения, после чего последовал выстрел. Странно, что в офицерской машине не оказалось бронированных стёкол, какое упущение. Одна из злых фигур на дороге изрешетила командира, сидящего передо мной. Не повезло. Ему не следовало доставать свой пистолет и угрожать вооружённым людям. Но больше всего жалко молодого водителя, он не был виноват и не хотел умирать, но жизнь слишком быстра и хаотична. Он бы не смог выжить в этом мире и сам виноват, что выбрал в своей судьбе место рядом с таким злым человеком. Ведь рядом с подобными царит только смерть, я понял это очень давно, а вот парень уже не сможет понять. Его тело стало следующей подушечкой, куда вонзились голубые иголки из забавного местного оружия. Жалко… хотя нет, не жалко. Мне всё равно. Есть только эта дорога, горизонт и чарующий закат.

Двое неизвестных. Молодой парень, сильный, уверенный в себе, взгляд целеустремлённый и затуманенный ненавистью. Девушка, короткая стрижка, грубые мужские черты лица, широкие плечи, шрам на щеке. Похожи. Очень похожи. Возможно, брат и сестра. Близнецы? На них пыльные и старые защитные комбинезоны, чем‑то напоминающие наши. Ругаются, много ругаются, указывая на нас и на трупы на переднем сидении, затем быстрым шагом направляются к нам. Открывают переднюю дверь, вытаскивают труп командира, грубо бросая его на дорогу. Девушка заглядывает в салон, внимательно смотрит в мои глаза, но видит в них лишь отражение той пустоты, что сковала меня, а также отблеск заката. Пугается, волнуется, отступает. Открывается задняя дверь, сильная рука хватает меня за шкирку, как нашкодившего котёнка, затем выволакивает наружу и оставляет стоять на ногах. Чуть позже ко мне присоединяется Кира и с таким же безразличием наблюдает вместе со мной за суетливым театром жизни.

– Видишь? Я же тебе говорил, похоже, что это они! – с возбуждением в голосе воскликнул парень.

– Неужели отец оказался прав, не может быть… – удивилась мужеподобная дама с низким грубоватым голосом.

Она внимательно рассмотрела живые статуи перед собой, а затем холодно спросила, указывая на трупы: – А что будем делать с этими?

– Нечего было стрелять, Фина! Мало нам внимания корпорации? Теперь ещё убили их цепного пса.

– Он сам полез за оружием, что мне ещё оставалось делать, а? Я не виновата, что эти придурки все такие дёрганые.

– Ну а мальчишку зачем?

– Не знаю! Ким, что ты на меня насел? Ты же знаешь, если уж я начала стрелять, то сразу во всех. Может, потому, что люди обычно начинают стрелять в ответ, вот зачем! – надрывно ответила Фина. – Слышал о таком? Вот и запомни это правило: начал стрелять первым – убивай всех врагов сразу, пока они не дали отпор. В конечном итоге нам бы всё равно пришлось его убрать, не оставлять же свидетеля.

– Да, это правда, – вздохнул парень. – Только живыми их легче было заставить залезть в цистерну, а теперь что? Нам некогда возиться с трупами. Придётся оставить их на дороге. Будем надеяться, что его отряд ещё не скоро обнаружит пропажу командира, а когда начнут прочёсывать местность, будет уже слишком поздно.

– Ладно, а с этими что случилось? – Фина подошла ближе и с недоверием осмотрела нас. – Нейроблокаторы?

– Да, похоже на то. Армейские. Надеюсь, инъекции припасённых деблокаторов хватит, чтобы пробудить этих спящих красавиц, иначе от такой дряни они ещё долго будут отходить. Фина, тащи их в машину, а я пока подпалю улики.

– В цистерну?

– Какую ещё цистерну? Отцу отбивную привезёшь? Просто запихни их на заднее сидение. Не бойся, они послушные, сами залезут, у них только с мотивацией проблемы.

– Чёрт бы побрал этих корпоративных ублюдков с их издевательствами над людьми, – пробурчала Фина, хватая нас с Кирой за руки. – Пошли, спящие красавицы, принца вам не обещаю, но прокатим с ветерком.

Повинуясь её властному тону и сильным рукам, мы дружно зашагали к их автомобилю, стоящему чуть дальше по дороге. К моему не очень яркому удивлению, в тесной, на первый взгляд, кабине грузовичка оказалось спрятано заднее сидение, а доступ к нему предоставлялся специальным механизмом, складывающим переднее кресло водителя и открывая доступ назад. Бойкая девушка подвела нас к машине, открыла переднюю дверь и застыла на месте, почёсывая затылок.

– Так, подождите, постойте пока здесь.

Фина задумалась, посчитала в голове все ходы, а потом с радостным возгласом озарения залезла наполовину в кабину и стала осматривать небольшую сумочку, стоящую между сидениями. Спустя некоторое время она снова появилась перед нами, держа в руках два продолговатых белых цилиндра.

– Вот так, сейчас, потерпите, – приговаривала она и одновременно приставила эти загадочные вещицы к нашим шеям.

Я почувствовал, как тонкая игла вновь проколола мою кожу, и по всей шее стало расползаться неприятное покалывание, моментально распространяясь по всему телу.

– Так должно быть лучше, скоро вас отпустит, не переживайте. А теперь залезайте на заднее сидение.

Фина с большим трудом усадила нас в тесной кабине, а сама села на переднее пассажирское сидение и высунула голову из окна.

– Ким, давай быстрее, чего ты там застрял? Мы уже готовы отправляться.

– Да сейчас я, не подгоняй, у термухи предохранитель что‑то клинит, – с заведённой интонацией ответил парень.

– Помочь?

– Да сам, блин, справлюсь, не мешай!

– Сам он справится, ага, – тихо позлорадствовала Фина, возвращаясь внутрь кабины, но достаточно громко, чтобы мы могли услышать. – Никогда и ни с чем он не может справиться. – Девушка повернулась к нам. – Кто в доме мужик? Я в доме мужик. Запомните это. О, вижу, эмоции возвращаются, это хорошо. Ничего, скоро отпустит, деблокаторы у нас хоть и старые, отец где‑то достаёт у своих друзей, таких же сумасшедших, как он сам, но всё ещё действенные. Хотя… если у военных был новый образец, то вас может и полностью парализовать… навсегда…

Фина несколько секунда следила за нашей реакцией, а потом расстроенно махнула рукой.

– Да шучу я, расслабьтесь… не полностью… – Девушка посмотрела на себя в зеркало заднего вида, стряхнула пыль со своей короткой стрижки и снова высунулась в окно.

– Ким, чёрт бы тебя побрал!

– Да всё я уже, успокойся. За тобой ведь прибираю!

У Кима в руках что‑то задымилось, он быстро бросил это внутрь салона красивого автомобиля и побежал в нашем направлении, не преминув при этом пнуть труп командира, развалившийся на дороге рядом с передним колесом. Как только он добежал до грузовичка и залез на место водителя, внутри чёрной машины сразу же вспыхнула маленькая звезда. Большой белый шар на мгновение засиял подобно Солнцу, ослепляя всех, кто сидел напротив этого представления, а затем последовал глухой, но громкий хлопок – и автомобиль моментально вспыхнул ярким пламенем, охватившим каждую его деталь. В своей ненасытной ярости пламя накинулось даже на труп рядом с машиной и начало его жадно пожирать, засасывая в общий адский котёл.

– О‑о‑ого, красота! – воскликнул Ким. – Каждый раз, как в первый. Люблю я это дело.

– Оно и видно, что как в первый, – язвительно заметила Фина.

– Но‑но, сестрёнка, в следующий раз будешь тогда сама термуху поджигать. Только смотри, чтобы брови не спалила.

– Ну, ты же спалил.

– Где? – испуганно спросил парень.

– Где‑где, на голове! Сам посмотри, – улыбаясь, ответила Фина.

– Ё‑моё, и правда, подпалил чуток, – воскликнул Ким, глядя в зеркало заднего вида и трогая себя за брови.

– Ничего, братец, ты же «как в первый раз», – продолжала издеваться Фина. – Поехали уже, отец заждался.

– А эти что? Всё ещё пучеглазят? Ты им деблокатор вколола? – спросил парень, заводя дребезжащий от старости двигатель.

– Вколола, конечно. Пока ничего, сидят, молчат.

– Эй, ребятки, давайте оживайте быстрее, безвольные статуи нам в интерьер не нужны. Хватает моей сестрицы. Хе‑хе.

– Очень смешно, Ким, ну очень…

Старый автомобиль с цистерной стремительно рванул с места, объехал сгорающий дотла сгусток из расплавленного металла и направился обратно на восток, откуда мы так старательно спешили убраться. Ещё с момента яркой вспышки я снова стал ощущать вес собственных мыслей, мягкое покалывание кончиков пальцев и первые ростки своей сильной воли, которая с треском проламывала бетонные стены нейроблокаторов и разрасталась, словно сорняк на пустующей грядке. С каждой секундой я всё больше пробуждался из небытия, возвращался из бездны, где не было ничего, кроме спокойствия и безмятежности, в мир, полный горя и отчаяния. В какой‑то момент я даже пожалел, что навсегда не остался тем овощем, кому на время стала безразлична собственная судьба и остального мира в целом. Мне снова захотелось стать свободным от обязательств и клятв, быть независимым от всех и существовать только для себя, но это чувство испарилось так же быстро, как и возникло, улетучилось словно наваждение. В момент, когда почти всё, что было Стилом, снова вернулось в мою полную власть, я почувствовал острый укол безумия. Мне показалось, что я начал сходить с ума. Эти люди, странная машина, вся карусель событий промчались так быстро перед моими глазами, вспыхнули как отставшее воспоминание, что я ничего не успел понять. Я сидел на тесном заднем сидении, неспособный пошевелиться, мои мысли в бешеном темпе метались по всей голове и пытались осмыслить, понять, что же произошло с того момента, как я почувствовал укол в шею, и до того, как мы очутились в машине каких‑то психопатов, хладнокровно убивающих солдат. При этом они не ощущали сочувствия или жалости, скорее шутили, дурачились, как маленькие дети, воспринимали всё происходящее как простую шалость, игру без всяких обязательств. Неужели они не задумывались о последствии своих поступков? Мне немного удалось повернуть голову, чтобы посмотреть на Киру и на периферии зрения я заметил, что она тоже встревоженно глядит в мою сторону.

– О, очнулись! – радостно воскликнула девушка, заметив мои шевеления. – Слышишь, Ким? Эти‑то очнулись, похоже, знакомый отца действительно неплохие деблокаторы ему продал. Представляешь, вот это новость?! А ты говорил: «Бурда это всё, обман!»

– Значит, не обман. Что я ещё могу сказать? Отлично. Хорошо, что нашлись те, на ком можно опробовать, – с раздражением ответил парень и затем обратился к нам: – Ну что, добрый день, хотя уже, наверное, надо говорить добрый вечер. Как самочувствие?

– …ывало и лу…ше… – заплетающимся языком пролепетала Кира.

– Что? – переспросил Ким.

– Она говорит, что бывало и лучше, – ответила за нас Фина. – Не донимай их пока, видишь, ещё не могут говорить. Я понимаю, что у тебя куча вопросов, как наверняка и у них, но лучше потом расспросим отца. Тем более вы с ним отлично спелись, – с желчью закончила девушка и потом снова повернулась к нам: – Всё нормально, это пройдёт. Язык будет заиндевевшим ещё некоторое время. Дрянь, что вам вкололи, весьма крепкая, зараза. Ой, мы же забыли представиться. Я Фина, а это мой брат Ким, хотя вы это уже и так поняли.

– Что значит «спелись»? – помрачневшим голосом спросил Ким.

– Что? Ой, давай не сейчас, а?

– За что ты его так ненавидишь?

– Я его не ненена… не нена… тьфу, короче, ничего такого. Я его, безусловно, люблю как отца, благодарна, что нашлось, кому о нас позаботиться в сложный период, но он же сумасшедший. Будем честны, посмотри на него…

– Ничего он не сумасшедший!

– Вот! Вот, о чём я говорю. Мне не нравится, что ты ему потакаешь. Все его рассказы о Куполе, подземных людях, бла‑бла‑бла, да он уже много лет только этим и бредит. Да чего уж там, с того самого момента, как нас взял, только и слышу этот бред! – Фина эмоционально завелась и добавила в нашу сторону: – Он нам не родной отец, если что.

– А я как раз про это говорю, – возмутился Ким. – Ты постоянно напоминаешь всем подряд, что он не родной. Ты должна быть благодарна за всё, что он для нас сделал.

– Зачем ты сейчас завёл этот разговор?

– Я?! Это не я его завёл, а ты, когда опять начала причитать о том, как мы с ним спелись. Выставляешь меня дураком перед этими людьми.

– Ты и сам прекрасно с этим справляешься, – грубо ответила Фина.

– Если бы не эти люди, если бы я не был за рулём… – сквозь зубы процедил парень, источая ненависть.

– Если бы да кабы, я бы тебе шею свернула. Веди давай, не отвлекайся, а то сейчас поворот пропустишь, – смело и без капли сомнений приструнила своего брата Фина.

– Я знаю, – пробубнил он себе под нос уже покорным голосом.

Почти сразу после этого наш грузовичок взял крутой вираж и резко ушёл влево по едва заметной колее в песке, где иногда ходили машины. В иных обстоятельствах и при других условиях её можно было счесть за просёлочную дорогу, если это слово вообще применимо к пустыне. Фина нисколько не смутилась после грубого разговора со своим братом, где она явно ощущала свою доминантную позицию. С улыбкой победителя она повернулась к нам и ухмыльнулась, увидев наши потерянные взгляды.

– Не волнуйтесь, мы часто так ссоримся, миримся, потом снова ссоримся, даже дерёмся, обычная семейная жизнь. Никто никого ещё не убил за всё время. Я имею в виду, никого из нас. Как бы я к нему ни относилась, он мой брат и единственное, что у меня ещё осталось.

Ким ворчливо фыркнул за рулём, но промолчал.

– Да‑да, ещё отец. На самом деле, я благодарна ему, и без его заботы мы бы точно не выжили. Просто, понимаете, трудно с ним… Вам такое наверняка неведомо, но иногда в семье так бывает, что кто‑то из родственников… того, ну вы поняли. – Фина покрутила пальцем у виска.

– Финка! – всё ещё шипел на сестру Ким.

– Да ладно тебе, братец, ты чего? Можешь сколько угодно обижаться, но в душе ты со мной согласен, пусть и не полностью.

– Не согласен.

– Согласен‑согласен. Я понимаю, он тебе дорог… нам дорог, но даже ты не будешь отрицать очевидное, скорее просто боишься признаться самому себе. Я вот тоже люблю его, но иногда так тяжко становится с его этими заскоками, что руки опускаются. Порой мне кажется, что он приютил нас именно для этого, чтобы мы помогали в его поисках. Как давно он нас взял? Лет десять уже, наверное, прошло, да, Ким?

– Да, около того, сразу после смерти матери.

– Ага, мне тринадцать всего было, когда… когда эти корпоративные сволочи убили её, запытали до смерти. По крайней мере, так нам рассказывал отец. Он когда‑то работал на них.

– А кто на них не работал? Или не работает? Эти сволочи всё под себя подмяли: землю, собственность, промышленность и даже воду. Оставив таких людей, как мы, дохнуть с голода в этой пустыне, без возможности сбыть добытую воду, чтобы найти себе пропитание. А какой выбор дали взамен? Бросить всё, свой дом, ферму, чтобы пойти работать на их заводы за гроши, на которые даже семью не прокормить? Или даже стать лабораторной крысой для их опытов, сварить суп из своих мозгов или ещё хуже – убирать дерьмо за этими богачами в комнатах депр… депривации чего‑то там? Ну уж нет! Лучше сдохнуть здесь, вырезая им глотки одному за другим. – Последние слова Ким пробормотал вполголоса, словно стыдясь их дерзости.

– Да, Ким прав, почти все работают на них. Наши родители, настоящие родители и наш новый отец. Он говорил, что видел нашу мать перед самой её смертью и обещал, что позаботится о нас, но никогда не рассказывал подробностей. Говорит, что стремится таким образом защитить нас. Но от чего? От корпорации? Ха! Да мы уже давно в аду, вы посмотрите только. Смерть здесь скорее будет избавлением, чем наказанием.

– По крайней мере, он обещал нам, что мы сможем отомстить.

– Да, обещал, бредил своими идеями о чуде, которое даст нам оружие против корпорации, что вот‑вот, нужно только его отыскать – и у‑у‑ух, вот мы на вершине мира. Купол, вроде так он его называл?

– Да, Купол, – почему‑то расстроился Ким.

– Он ведь купил эту чёртову ферму посреди пустыни, и, знаете, для чего? Всё ради этого Купола. Мы были ещё детьми и не особо вникали в его бредни, да и он не спешил всё рассказывать. Тогда нас заботило лишь выживание, а продавший нам эту водяную ферму прохиндей обещал, что под её землёй сокрыты целые залежи чистой воды, прямо подарок судьбы, а не покупка. Смешно… правда смешно и немного грустно. Отец ведь специально купил эту ферму только за то, что она была рядом с его проклятым Куполом. По крайней мере, он верил в это и плевать хотел на то, как будет содержать двоих детей.

– Но Купол‑то был!

– Был, и вода была, правда не в том количестве и качестве, что было обещано, но была. Только эти крохи оказались никому не нужны, корпорация давно подмяла под себя весь рынок. В их руках монополия, власть, отличные очистные заводы, превращающие реки дерьма из канализации в питьевую воду для наших детей. Ну а Купол… Всё, что мы тогда нашли, – это кусок бетона с дверью. Какой‑то бункер времён войны или типа того. Сплошные разочарования…

– По крайней мере, ты теперь точно знаешь, что отец нам не врал и Купол существует.

– Да брось ты, какой Купол? Он обещал нам оружие, решение всех проблем, шанс поквитаться за смерть мамы, но пока всё, что мы видели, – это заброшенный, старый военный объект где‑то глубоко под землёй. Это не то чудо, что было обещано, Ким! Мы даже не знаем, как попасть внутрь. Хотя несколько лет назад я не верила в вероятность даже такой находки. Помню, как однажды отец прибежал домой, весь светящийся от счастья. «Я нашёл, я нашёл его!» – кричал он как сумасшедший. Это было забавно. По крайней мере, тогда он действительно был счастлив.

– Разве это плохо, что отец счастлив?

– Плохо врать людям, давать им ложную надежду, потакать их… наивности, их фантазиям.

– Ты ведь никогда в него не верила?

– Я ни во что не верю, Ким, ни во что. Зато ты всегда в него верил, всегда помогал. – Фина бросила на нас заговорщический взгляд и кивнула в сторону брата. – Они часто ходили откапывать этот… бункер, а я в это время горбатилась на ферме, находила покупателей, перевозчиков, пыталась наладить хоть какой‑то быт в этом богом забытом уголке планеты. Меня больше заботит жизнь сегодня, здесь и сейчас, вместо глупых фантазий. Нет, я не простила корпорации смерть своих родителей и никогда не прощу, я буду сражаться с этими отбросами до самого конца. Скорее я… повзрослела и смирилась с неизбежностью. Хоть кто‑то из нас должен был это сделать, так ведь?

– Почему глупые фантазии?! Фина?! А то, что отец безошибочно обнаружил этих двоих, и то, что за ними охотилась корпорация? Да ты только посмотри на них? Разве это не доказывает, что отец был прав? Купол существует, и, похоже, он действительно открылся!

– Ничего это не доказывает. Эти… и правда странные, но кто знает, какие опыты и изуверства на них ставили. Ты же видел у них нейроинтерфейсы? Это может быть что угодно, просто ты видишь то, что хочешь видеть. Только и всего.

– Ну и что? У отца тоже был такой когда‑то. Хорошо, пусть он сам разбирается, – недовольно ответил Ким.

– Да… пусть разбирается. Он просил им помочь – мы помогли. Отвезём их, а потом вы можете взять лопаты и снова отправиться к вашему излюбленному месту. – Фина недоверчиво всмотрелась в моё лицо. – Вы ведь не из Купола, да?

– Конечно, они из Купола! Ты всё прекрасно видела, – с воодушевлением воскликнул Ким. – Ну вот, мы и дома!

Не сговариваясь, мы решили проигнорировать противоречивый вопрос незнакомки и сделали вид, что всё ещё находимся под действием связывающих сознание препаратов, поэтому смотрели на неё пустыми непонимающими взглядами. Судя по её расстроенному виду, нам удалось их провести. Я уже давно почувствовал, что могу свободно вращать языком, оцепенение полностью покинуло моё тело, но я решил не прерывать их милую беседу. Если ваш потенциальный враг желает высказаться, то не мешайте ему в этом. Много ножей он вложит в ваши руки своим бескостным языком, а затем вы воткнёте их в его спину, когда он будет меньше всего этого ожидать. Во время поездки вглубь пустыни мы много раз украдкой переглядывались с Кирой, делали многозначительные жесты глазами, и даже начинало казаться, что она хочет мне что‑то сказать или намекнуть о чём‑то, но эти моменты были настолько скоротечны из‑за излишней наблюдательности и открытости наших «спасителей», что я так и не смог понять её намерений. В какой‑то мере эти двое, так удачно появившиеся на нашем в пути в самую трудную минуту, действительно спасли нас из лап кровожадных военных и людей корпорации, о ком мы уже столько наслышаны. Если весь водопад их пугающей многословности хоть на процент окажется правдой, то нас избавили от участи пострашнее смерти. Но мы не спешили радоваться и никогда не верили в удачу или в судьбу. Если ради вас убивают, рискуют жизнью и своим будущим, подставляют под удар всю семью, то ждите беды. Незнакомцы делают подобное не ради благой цели, а ради выгоды, способной перевесить такие мелкие неурядицы на другой чаше весов. Эти двое совсем не внушали мне доверия, какими бы сладостными ни были их речи, в чём бы они ни клялись или пытались казаться открытыми и дружелюбными. За свою, пусть и недолгую, но насыщенную жизнь я понял, что не стоит доверять тем, кто со спокойствием в глазах убивает несколько человек, включая невинных свидетелей их преступления, потом сжигает их тела, а через минуту уже шутя и балагуря, несёт поток своего сознания неизвестным людям. Все их милые рассказы о жизни и тяжёлом детстве, весь этот миролюбивый образ святых мучеников лишь ширма, чтобы прикрыть внутреннее уродство, психического монстра, взращённого жизнью вне Купола. Меньше всего мне хотелось в такой момент предаваться спокойствию и терять бдительность, никто не знает, куда нас везут и с какой целью. Но если судить по их рассказам, то ими управляет некий отец, который знает о том, что мы покинули Купол. Получается, Кира была права: мы идём по верному пути и непременно должны встретиться с этим таинственным человеком. Неужели это и есть Кукольник?

Машина постепенно сбавляла ход, приближаясь к одинокому безликому строению посреди песчаного моря. Тут не было ни заборов, ни ворот, а дорога, по которой мы приехали, просто упиралась в каменный двухэтажный домик из белого кирпича. Среднего размера здание квадратной формы имело совсем уж потрёпанный и печальный вид. Его стены обтёрлись, грани кое‑где осыпались, а редкие окна полностью покрылись грязью и песчаным налётом. Когда мы подъехали ближе, я понял, что это та самая водяная ферма из рассказов незнакомки по имени Фина. Неподалёку я смог разглядеть три больших каменных гаража с широкими железными дверями, и перед одним из них стоял такой же грузовик с цистерной, но выглядел он ещё хуже нашего. Хотя в наступивших сумерках уже тяжело было разобрать мелкие детали. Чуть поодаль от дома расположились несколько высоких насосных станций, которые должны качать воду из‑под земли, но их очертания были совсем смутные и тонули в опустившемся полумраке. Единственное, что можно сказать при беглом осмотре, что ферма явно не процветала или не работала уже очень давно. Она погрузилась в тишину и забвение окружившей её мёртвой земли, и это место умирало вслед за ней, довершая общую картину безнадёжности и упадка человеческого мира.

Грузовичок остановился рядом с входом в здание, и Фина скомандовала всем на выход. Но как только наши ноги коснулись земли, у меня сразу закружилась голова, всё тело пробил озноб, а в животе разразилась настоящая буря. Я согнулся от боли, и из меня выпрыгнул весь обед, съеденный в той придорожной забегаловке, тлеющей теперь где‑то там вдали. Последнее напоминание о Максиме и его вкусной пище, но, судя по виду сбежавших продуктов, они не собирались перевариваться. Сразу за мной я услышал зовы другого обеда, также убегающего наружу от моей напарницы.

– Фина, кажется, наши гости сейчас помрут, – совершенно спокойно сказал Ким, стоя немного в сторонке и с отвращением наблюдая за происходящим. – Думаешь, реакция на блокаторы?

– Ой, не думаю. – Фина подскочила ко мне и бегло осмотрела с головы до ног. – Что же вы наделали?! Если вы действительно «купольники», то вам же нельзя сразу притрагиваться к еде, ваши желудки давно отвыкли переваривать нормальную пищу. Вы чего, совсем… на тот свет спешите? Ким, у нас ещё остались стимуляторы?

– Да, вроде были, глянь в сумке.

Фина метнулась в сторону машины, опять порылась в той самой сумке, откуда однажды уже извлекла пару шприцов, и вернулась к нам ещё с одними, но уже голубого цвета.

– Вот, отличные стимуляторы, дорогие, отцу колем, когда ему становится плохо, – разъяснила Фина, снова поднося к моей шее страшный агрегат и делая укол. – Здесь весь комплект необходимых вам веществ и парочка убойных стимуляторов. Должно немного завести ваши организмы и придать сил. Но, повторюсь, есть вам пока нельзя. У вас же там должна быть какая‑то диета или что‑то такое, разве нет?

Затем она подошла к Кире, заглянула в её внимательные, осторожные и полные ненависти глаза и на миг растерялась. Потом всё‑таки поднесла к её шее шприц.

– Всё нормально, это должно помочь, – будто успокаивая бешеного пса, произнесла Фина, но, сделав укол, быстро отскочила в сторону. – Боже, надеюсь, вы стоите того, – пробормотала она себе под нос.

Вечер уже клонился к ночи. Солнце совсем потерялось за горизонтом, испуская последний багровый румянец на фоне безжизненных песчаных барханов. Температура воздуха начала быстро снижаться, а на почерневшем восточном небе уже виднелись первые яркие звёзды. В Системе бывали яркие и тёплые дни, ночи, полные звёзд и романтической тишины глубокого виртуального космоса, но это было так давно, где‑то там, за рубежом иной жизни. В моей памяти совсем истёрлись и истлели воспоминания о тех безмятежных днях, ненаполненных до краёв смрадным сырым воздухом и тяжёлыми от холодной грусти каплями дождя, мне начинало казаться, что я вообще не видел ничего, кроме бесконечного ливня и смерти на каждом шагу. Я стоял, высоко задрав голову, и смотрел на восток, где первые скромные вспышки далёких звёзд начинали пробиваться сквозь закатный туман заходящего солнца. Как же меня манила эта бескрайняя пустота! Мне захотелось оставить все проблемы, эту глупую войну и всех людей, а потом оторваться от земли и взмыть наверх, и лететь, лететь… навстречу бесконечности. Мы живём в Системе и пытаемся играть в реальный мир, при этом молча принимаем её правила и законы, но всё равно каждый день ощущаем искусственность всего, что нас окружает, нереальность нашей жизни и Системы в целом. Мы знаем, что не существует яркого солнца и далёких звёзд на придуманном небе, а за этой вычурной рукотворной красотой не скрывается натуральной глубины и величия настоящего мира. Мы не способны как следует оценить свою и чужие жизни, не сможем понять всю красоту Вселенной, пока она будет восприниматься как плоская картинка из учебника, как нечто неживое, не дышащее, без движения и развития. Застывшая во времени картина давно ушедших художников. Только сейчас, всматриваясь в подмигивающие мне с неба точки, я внезапно осознал, насколько огромен мир за стенами Купола, насколько он прекрасен и бесконечен в своей истинной природной форме. От толчеи подобных мыслей голова начинала кружиться ещё сильнее. Я даже испугался, что на самом деле вот‑вот воспарю, отрину все законы притяжения и упаду в эту неприветливую, но прекрасную черноту космоса. Или, может, это из‑за действия стимуляторов, которыми меня напичкала незнакомка?

– Ким, глайдер рядом, – внезапно раздался обеспокоенный голос Фины.

После этих слов я действительно услышал знакомый, но всё ещё слабый гул в воздухе от необычных двигателей глайдера. К сожалению, эти машины имели превосходную маскировку, полностью поглощающую любой свет, и поэтому невидимые в ночное время суток. Хотя, судя по звуку, машина была достаточно далеко от нас.

– Не волнуйся, он ещё далеко, – подтвердил мои догадки Ким, разглядывая почерневшее небо.

– Они будут очень недовольны смертью своего командира.

– Само собой, но это же оловянные солдатики корпорации, у них все соображения такие же тупые и прямые, как их извилины. Вряд ли они догадаются искать нас прямо под своим носом, скорее подумают, что мы бежали в город, чем вернулись назад за их спины. Так что, сестрёнка, не волнуйся, я сжёг автомобиль и тела дотла, никаких следов не осталось. Пока они сообразят, что вообще произошло… в общем, не думай об этом. Пойду сообщу отцу, что мы привезли его «купольцев», хех…

Напоследок Ким одарил нас очередным подозрительным взглядом и пропал внутри дома, открыв совершенно не запертую деревянную дверь с иссохшей от времени голубой краской. Оставшись с нами наедине, Фина ещё раз посмотрела на юг, где отчаянно гудела одинокая летающая машина, грустно вздохнула и подошла к нам.

– Вам уже лучше? Язык отпустило? Говорить сможете?

– Уже лучше, – решил я нарушить обет молчания.

– Ну, наконец‑то я слышу твой голос. На секунду я даже подумала, что у вас мозги спеклись напрочь. Вы ведь правда из этого бункера, как говорит отец?

– Из Купола, – уточнил я.

– Господи, неужели он оказался прав? Голова идёт кругом… надеюсь, вы оправдаете его и наши ожидания. Не хотелось бы думать, что мы так подставляемся из‑за прихоти спятившего старика. Пойдёмте в дом, не будем терять время, там всё расскажете.

Фина поманила нас за собой и пошла к входу в здание. Кира тем временем подошла ко мне, сильно ткнула в бок и неодобрительно покачала головой. Когда мы были уже у двери, незнакомка неожиданно остановилась, повернулась к нам и с некоторой долей смущения, несвойственной людям с такой натурой, как у неё, тихо произнесла:

– Должна предупредить, отцу не сладко пришлось, пока он был в руках корпорации. Он сильно пострадал и временами… как бы так сказать, немного чудит. Понимаете? Из‑за повреждения мозга у него бывают провалы в памяти, проблемы со вниманием и способностью выражать мысли. Ким не хочет этого замечать, думает, что это особенность его натуры, но это просто старый больной человек. – Фина замолчала и хотела уже продолжить движение, но тут снова обратилась к нам: – И да, если вы хоть на мгновение позволите в вас сомневаться, в ваших целях, словах или действиях, если вздумаете обманывать отца или нас, то я убью вас без промедления.

Последние слова прозвучали из её уст очень угрожающе. Ни на одну секунду мы не сомневались в способностях этих людей убивать без раздумий и сожалений. Поэтому я молча переглянулся с Кирой, но она без тени испуга наигранно закатила глаза, а затем мы дружно последовали за Финой внутрь старого дома.

Интерьер этого здания произвёл не менее удручающее впечатление, как и вся ферма в целом. Всё тот же налёт отстранённости, ненужности этому миру, эхо из прошлого, которое отчаянно хваталось за жизнь, задыхаясь под слоем пыли и душного смрада уходящей эпохи. Тёплый и нежный свет струился из люстры на высоком потолке. Он плотной воздушной вуалью окутывал каменные стены и старую деревянную мебель грубой отделки. Здесь царило прошлое, целый мир, застывший во времени. Он не желал меняться, он сопротивлялся, боролся и погибал, но держался до последнего за те воспоминания давно минувших лет, когда это место цвело жизнью, комнаты наполнял детский смех и отзвук размеренной жизни фермерской семьи. Это место могло рассказать о многом, оно могло поведать целую историю семьи, жившей здесь до того, как пришли эти люди. Хорошую историю, но грустную. Они любили этот дом. Вот здесь, справа от входа, была общая кухня, где заботливая жена и опора трудолюбивому фермеру готовила ужин для всей семьи. Огромный дубовый стол вмещал всех многочисленных жителей большого дома, которые собирались по утрам на завтрак, чтобы потом дружно отправиться на добычу воды из ближайших скважин. Их не заботили трудности и не волновал песчаный пейзаж за окном, это был осколок настоящей человеческой жизни на теле умирающей планеты, той самой жизни, за которой мы и пошли под защиту Купола. Слева от входа виднелась гостиная с большим и широким диваном, журнальный столик и ещё пара мягких и глубоких кресел. Здесь они отдыхали по вечерам, общались и играли, а затем разбредались по спальням, находившимся, скорее всего, на втором этаже, вверх по крутой лестнице, прямо напротив нас. Они любили это место и стремились до последнего сохранить его в первозданном виде, в каком оно приносило им счастье и вызывало подлинные чувства и эмоции. Куда ушли эти люди и что с ними случилось, остаётся только догадываться. Теперь это обитель скорби, юдоль печали для озлобленных и чёрствых людей, хранящих в своих сердцах лишь ненависть ко всему живому и к этому миру. При этом они не тронули обстановку прошлых хозяев. Возможно, чьё‑то чужое счастье давало им надежду, внушало уверенность, а может, они просто питались остатками чужих жизней и их историей. Они как вампиры впитывали в себя заряд энергии, оставленный другими людьми, чем была пропитана каждая вещь в этом доме, но теперь она почти исчерпана. Вещи остались на своих местах, потускнели, а краски чужой жизни выветрились, иссякли и растворились, оставив нам лишь удручающую композицию, которая теперь венчает этот умирающий мир.

Озираясь по сторонам, мы осторожно вошли вслед за Финой и остановились в центре небольшого зала. Несмотря на то, что снаружи ещё угасали последние угольки жары, внутри дома оказалось прохладно и комфортно. Почти сразу, как мы вошли, со второго этажа послышались судорожные, частые шаги и негромкое бормотание. На лестнице показались чьи‑то ноги, а затем мы увидели рослую мужскую фигуру, которая быстро спускалась, не сводя с нас пристального взгляда. На миг я перестал дышать и приготовился к любым неожиданностям, даже к встрече с самим Кукольником в его реальном обличии. Но это оказался неизвестный нам мужчина в тёмно‑коричневом строгом костюме, выцветшем на солнце и впитавшем в себя не один слой пыли. Человек спешил и быстро перебирал ногами по ступенькам, на ходу застёгивая пуговицы на неряшливом пиджаке.

Фина заметила своего отца, улыбнулась и спросила с шутливым удивлением на лице:

– Папа, ты чего разоделся, как на парад?

Но мужчина не ответил. Он остановился почти в самом низу лестницы, внимательно всматриваясь в наши лица, и его взгляд озарился лучом надежды.

– Это вы? Неужели это и правда вы? – усталым и мягким голосом спросил мужчина в пиджаке. – Боже мой, я ждал вас так долго…

Он полностью спустился к нам и подошёл чуть ближе, но ступал так неуверенно, словно сдерживаясь от того, чтобы не сорваться и не броситься нас обнимать. Природа явно не пощадила его, выставляя напоказ все ужасы, выпавшие на его долю. Он с грустью смотрел на нас измученным взглядом на высушенном лице, испещрённом глубокими морщинами, и источал столько эмоций, что воздух вокруг будто всколыхнулся от потока человеческих чувств, некогда покинувших этот дом. Его волосы оказались обширно подёрнуты сединой, да и весь образ говорил о том, что перед нами человек весьма почтенного возраста. Он через многое прошёл и пережил, но я был уверен, что где‑то под слоем боли, склонившего его к земле, прятался ещё молодой мужчина, которому не стукнуло даже полвека, но почему‑то так рано постаревший. Он стоял в нерешительности, всё время удерживая перед собой руки, неловко согнутые в локтях, и перебирал пальцами в воздухе, будто нёс перед собой невидимый поднос с угощениями. Следом за отцом с верхнего этажа спустился Ким и расположился неподалёку от нас.

– Мы привели их, пап, – полебезила Фина доброжелательно. – Всё было так, как ты и сказал. Представляешь, они умудрились сбить один глайдер, пока спасались от людей корпорации.

– Это и, правда, они, – продолжал бормотать себе под нос странный мужчина.

Он подошёл ещё ближе, обошёл нас вокруг, как музейные экспонаты, осмотрел наши головы, начисто лишённые волос, и даже протянул руку к моему затылку, но быстро одёрнул её, встретившись лицом к лицу с испепеляющим взглядом Киры.

– Интересно, неужели у него получилось? – задумчиво произнёс мужчина, но внезапно отскочил от нас, будто спасаясь от потока кипятка, и попеременно стал смотреть на своих детей: – Ким, Финка, а где остальные?

– Остальные? – хором спросили они и переглянулись.

– Только эти двое… других не было, – неуверенно ответил Ким.

– Только они, да, – подтвердила Фина.

Мужчина подскочил к нам и крепко схватил меня за плечи, а потом начал слабо трясти.

– Юноша, ответь мне, вы ведь из Купола? Я не ошибся? Скажи мне, что я не ошибся!

– Д‑да, из Купола, – неуверенно ответил я и переглянулся с Кирой, взгляд которой оказался очень сосредоточенным и напряжённым.

– Тогда где остальные? Почему вы одни?

– Как где? Внутри…

– Боже мой, что же вы наделали! – Мужчина немного отстранился и схватился за голову. – Вы же обрекли их! Обрекли!

– Папа? – испуганно позвала его Фина. – Что случилось?

– Так, дети, срочно готовьте мой автомобиль, нам нужно отправиться к Куполу. Он открыт, и у нас есть шанс.

Тут уже вмешался Ким:

– Но, отец, нам сейчас нельзя там показываться. Корпорация прочёсывает район, они наверняка заблокировали все дороги. Тем более мы… – сказал он и посмотрел на свою сестру. – Мы убили командира их отряда. Уверен, что это им не сильно понравится.

– Вы… что сделали? – воскликнул мужчина и вцепился пальцами в свои волосы. – Вы совсем спятили? Нам нельзя привлекать излишнее внимание, только не сейчас, боже, только не сейчас! Я же вам велел сделать всё как можно тише! Я ждал этого момента столько лет.

– Так получилось… – пропищала Фина.

– Всё равно, готовьте машину и инструменты, выдвинемся на восходе солнца, а пока я провожу наших гостей в свой кабинет и узнаю всё необходимое.

– Отец, не пойми меня неправильно, – озадаченно начал Ким, – но, может, с тобой останется кто‑то из нас? Я не очень доверяю этим…

– Я сказал, быстро собрали инструменты! Нет времени играть в эти игры, – рявкнул на своих детей мужчина и закашлялся. – Вперёд!

Ким и Фина вопросительно посмотрели друг на друга и неуверенно направились к выходу, постоянно озираясь, а мужчина повёл нас к лестнице. Наверху оказалось всего несколько комнат, одна из которых была занята рабочим кабинетом таинственного обитателя пустошей. Маленькое полупустое помещение со спартанской обстановкой и удушливой атмосферой одинокого человека, проводившего в своей обители долгое время. Небольшая кровать в углу комнаты с лампой для чтения над изголовьем, шкаф с множеством книг и большой стол у окна, на котором была свалена огромная куча всевозможных проводов, самодельных устройств и весело подмигивающей аппаратуры, – это всё, чем нас встретило логово нашего злейшего врага. Свободная стена напротив входа оказалась увешена всевозможными чертежами, графиками, таблицами и исписана вычислениями. Там даже нашлось место для множества карт, с отмеченными точками и с плохо читаемыми надписями, сделанными от руки. Обитатель кабинета был явно помешан на Куполе и на всём, что с ним связано, это читалось даже отсюда, с другого конца комнаты, но это не совсем то, на что мы рассчитывали. Ни тебе подпольных лабораторий и центров с множеством взломщиков, ни самодельных капсул для проникновения в Систему, ничего, что мы ожидали, пускаясь в это опасное путешествие. Только пустота и разрушения, только дикие и необузданные люди, оставшиеся наедине с умирающим миром. Кира же всё время молчала, с подозрением и вниманием разглядывая всё вокруг. Она с плохо скрываемой ненавистью смотрела на незнакомцев и на мужчину в старом костюме, как дикая кошка, готовая к прыжку в любом момент. Она часто заглядывала мне в глаза, будто пыталась что‑то сказать, передать какую‑то мысль или, наоборот, найти в них ответы, но при этом не подавала никаких явных сигналов. Просто настойчивый и суровый взгляд исподлобья, пронизывающий меня насквозь.

Стоило неизвестному мужчине прикрыть за нами дверь в свой кабинет, как Кира внезапно ожила, оставшись с ним наедине.

– Кто ты? – неожиданно и крайне настойчиво спросила Кира.

– Что? – не понял мужчина, явно не ожидавший такого напора.

– Кто ты? – повторила она всё с той же настойчивостью.

– Ой, простите, я ведь не представился… – Мужчина почесал в затылке. – Да, неловко вышло. Вы, наверное, запутались, но моё настоящее имя вам ничего не скажет. Скорее, я вам буду известен под именем Унис…

Услышав заветное имя, мы даже подскочили на месте, но потом я заметил, что Кира совсем помрачнела и сжала кулаки, как будто готовясь к нападению.

– Унис?! Не может быть… – угрожающе прошипела она.

– Спокойнее, прошу, не нужно горячиться. – Мужчина замахал перед собой руками. – Вероятно, вам рассказывали про меня много гадостей и устрашающих историй, но, уверяю вас, я не тот, за кого вы меня принимаете. Я вовсе не…

– Убийца, учинивший террор по всей Системе. Самый коварный и жестокий Отступник за всю историю, погубивший не одну сотню жизней, в том числе десятки Стражей, юных, ни в чём не повинных Наблюдателей и Техников. За кого мы должны вас принимать, господин Унис? – словно змея, плюющаяся ядом, произнесла сквозь стиснутые зубы Кира.

– Ох, – закрыв глаза и приложив руку ко лбу, выдохнул Унис. – Да, я понимаю, что это всё звучит очень страшно и отчасти правда…

– Отчасти!? – взревела Кира.

– Кира… – попытался я успокоить напарницу и сделал шаг в её сторону.

– Заткнись, Стил! – она немного отстранилась, чётко давая понять, что не хочет подпускать меня ближе. – Прошу тебя, не начинай, только не сейчас, просто заткнись. Твоя работа окончена…

– В каком смысле окончена? – удивился я, но меня уже не услышали.

– Так что значит отчасти? Ты признаёшь, что совершил всё, что тебе инкриминируют? – снова взялась за своё Кира.

– Послушайте, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Я был там… в Системе. Я знаю, каково это – покинуть капсулу, и понимаю, что вам сейчас плохо, мозг ещё не способен адаптироваться…

– Хватит морочить мне голову! Стилу вы, может, и промыли мозги, но мне не смейте, слышите, вы, шайка доморощенных кукловодов!

– Мисс, прошу, успокойтесь, а то вас могут услышать мои дети и я не смогу их остановить. Выслушайте меня, на кону жизни ваших людей.

Кира ещё сильнее напряглась и смотрела на Униса так, будто мечтала прожечь его взглядом насквозь, но в этот раз просто промолчала, выжидая момента или нужного слова. Меня в это время разрывало между долгом, верной напарницей и разъедающим изнутри любопытством. Мысленно я молил Киру дать ему высказаться, возможно, это наш последний шанс найти хоть что‑то, хоть единую зацепку. Кто, как не Унис, тот великий злодей из страшных сказок башни Стражей, сможет пролить свет на всю историю с Кукольником и на то, что случилось пятьдесят лет назад по меркам Системы, в тот роковой день инцидента под номером ноль, когда всё это началось? Унис дал старт этой истории, он её должен и закончить. Однако я ощущал, как внутри Киры зреет буря, неистовая и неудержимая, она разрывает её моральные оковы и жаждет крови, она клокочет внутри её груди при виде долгожданной добычи, той самой, что желали все Стражи и ждали так долго. Если меня сейчас распирало от любопытства, то Кира сдерживала себя из последних сил, чтобы не поддаться программе Стражей, плотно засевшей в её голове. Где‑то в глубинах этой бури всё ещё теплился огонёк рациональности и понимания, что от её выдержки зависит судьба всей Системы.

– Прошу, позвольте мне всё объяснить, – ещё раз взмолился Унис. – Вы правы: будучи в Системе, я убивал, точнее… о боже, как же вам объяснить, чтобы вы поняли? Это слишком сложно. Вы должны уяснить для начала самое главное – я пришёл в Систему, чтобы спасти вас, я хотел помочь.

– Спасти? – теряясь в догадках, спросил я. – От чего?

– От Системы…

Кира демонстративно и громко фыркнула.

– От Системы, – грустно повторил Унис, перейдя на полушёпот. – Я работал в Куполе, следил за работой Системы…

– Вы были Техником? – с недоверием спросил я.

– Или Отступником на принуждении… – констатировала Кира, внимательно поглядывая в мою сторону.

– Что? Боже, нет, я был там по своей воле. В общем, я работал с кодом Системы и обнаружил кое‑что необычное в её поведении. Сложно объяснить, это где‑то на границе чувств, ощущений.

– Что ты несёшь? – Кира продолжала выражать крайнюю степень своего негатива.

– Вы когда‑нибудь видели, как рождаются звёзды? – мечтательно спросил Унис.

– А причём здесь это? – Я начинал теряться в его повествовании.

– При том, Стил, что он морочит нам голову, это их любимое занятие, – не унималась Кира.

Унис больше не обращал внимания на попытки Киры ужалить его своим ядом. После своего загадочного вопроса он замер на месте как статуя, уставившись в одну точку на белой стене, и, казалось, он вовсе выпал из течения этого мира.

– Унис? – позвал я жутко застывшего во времени человека.

– А? Что? – внезапно очнулся он и растерянно забегал глазами. – Простите, я задумался. Про что я говорил?

– Про звёзды.

– Какие звёзды? – с совершенно искренним непониманием спросил Унис.

– Хватит валять дурака, эти игры на меня не действуют, – отрезала Кира. – Рождение звёзд? Давай уже, заканчивай свою бредовую историю!

– Ах да, звёзды, бесконечный взрыв, однажды возникший среди плотной завесы туманности. Порядок, рождённый из хаоса. Да‑да, точно припоминаю… Система… Когда появляется очередная звезда, то она объявляет о своём рождении громким криком из света и ярости. Мы видим этот переломный момент, яркую вспышку, рождение порядка и нового качества. Но сложнее всего увидеть порядок там, где его грани не так отчётливы, где он скрыт за толстым покровом хаоса, когда порядок и есть хаос, а хаос есть порядок. Вы понимаете?

– Не совсем… – неуверенно ответил я, корча при этом странную мину и подглядывая на напарницу, которая всё быстрее теряла терпение.

– Я работал в Куполе… я уже говорил вам? Да, наверное, говорил. Я следил за нейронной сетью, за паутиной из огромного множества разумов, связанных воедино в ядре Системы. Честно говоря, я сам не до конца понимал свою работу и что должен был увидеть во всём этом, но день за днём исправно наблюдал в монитор за бесконечным количеством белых точек, возникающих на моём экране. Они то появлялись, то гасли, беспорядочно сверкая перед моими глазами. Это как часами смотреть на белый шум… можно сойти с ума.

Унис склонил голову и покачал ею, будто пытался избавиться от преследующих его воспоминаний. Но вот мои воспоминания всегда оставались при мне, и при упоминании белого шума я невольно содрогнулся, а по телу пробежала мелкая оторопь.

– Ближе к делу, – скомандовала Кира, угрожающе делая один шаг навстречу.

– Не знаю, в какой момент это случилось, – игнорируя её, продолжил Унис. – Я думал, что спятил, что от долгого созерцания хаоса я стал углядывать некую систему, тот самый порядок. С каждым днём мельтешащая перед глазами картина становилась всё более осязаемой, и тогда я начал находить закономерности в этих импульсах. Каждая вспышка, каждое движение выглядели всё более осознанными.

– Что в этом удивительного? Ведь каждая точка – это живой человек, а не просто белое пятно на экране, это чей‑то разум, – возразил я.

– Да, разум. Ты прав. Но что есть этот разум для машины, для Системы? Просто сгусток энергии из определённого мозга, вспышка на экране под каждый импульс. Даже когда люди общаются между собой, то для машины это не более, чем единичные обособленные импульсы от разных людей. Ты, я, твоя подруга, каждый из нас – это отдельная личность, а наши сознания контактируют посредством голосов или тел, но остаются отдельными сущностями, живущими только в одном месте, только для себя, вечно одинокие. Это так печально…

– Унис, соберитесь, что там с Системой? – подгонял я его, замечая, что Кира уже находится на грани.

– Она живая! – Мужчина широко улыбнулся и снова поник.

– Что? То есть как? Не понимаю…

– Она живая, да… живая… Я не сразу это понял. Я наблюдал, записывал, делал выводы и однажды заметил, как на экране моего монитора собралось большое белое пятно, оно набросилось на одну из точек и будто поглотила её, а затем погасло вместе с ней. Поначалу я тоже думал, что всему виной моё богатое воображение, пока я не начал замечать закономерности в этих действиях. За погасшей и съеденной точкой в тот же день последовал чей‑то выгоревший разум. Новая вспышка – новый труп. Система действовала как единое целое, как разумное существо. У меня в голове такое не укладывалось, я думал, что схожу с ума. Я ходил и повторял себе под нос, что этого не может быть, Система не может обрести разум, но всё было тщетно. Чем дальше, тем больше доказательств появлялось перед моими глазами. Я не знаю, как это случилось и в какой момент разрозненные разумы породили чудовище, живущее за их счёт. Но всё оказалось гораздо хуже. Она убивала людей целенаправленно, поглощала разумы, сжигала их. Я пытался донести это другим, но никто не захотел меня слушать. Они смеялись, грозились отстранением, если не прекращу распространять глупые слухи.

– Но это, действительно, звучит очень глупо. Даже если на секунду представить такую вероятность, то зачем Системе убивать то, что её породило?

Я не верил своим словам, неужели я на полном серьёзе спрашиваю такое?

– А зачем вирусам убивать тело, в котором они проросли? Может, потому, что такова их природа? Жить за счёт уничтожения чужой жизни. Краткий, но насыщенный миг их существования на агонизирующем носителе. Я не знаю точно, почему и как это случилось. Когда в туманности человеческих разумов возникла новая звезда, быстро обратившаяся в голодную чёрную дыру…

– Всё, хватит этого бреда, я больше не могу слушать россказни полоумного Отступника, – угрожающе громко произнесла Кира и махнула перед собой рукой.

– Отступника? – испугался Унис, замечая, каким тоном повторяет это слово Кира, и в его глазах мелькнула ужасающая догадка.

– Поэтому ты убил столько людей, поэтому умерли Стражи? Из‑за бредней про ожившую Систему? А потом решил добить её?

– Н‑нет, они не хотели меня слушать… я хотел помочь, поверьте, хотел спасти людей, вывести их из Системы, – утопая в ужасе, бессвязно причитал Унис, озираясь по сторонам и отступая назад. – Они не позволили мне этого сделать, тогда я… думал, что смогу изнутри…

– Поздравляю, Унис, тебе удалось добиться своего. Система умирает, запасы реактора почти истощены. – Кира сделала ещё несколько шагов, указывая на него пальцем. – Ты сейчас же мне скажешь, где другие Техники и остальной персонал Купола!

– Я… я не знаю, не понимаю.

Унис уже не выглядел таким грозным противником, каким его любили изображать в своих легендах Стражи, например Шолохов или Наставник. Он не был великим воином, смертельно опасным врагом или грозой всего человечества, а всего лишь беспомощным больным человеком на задворках погибшего мира с путаной речью и повреждённым разумом.

– Где Кукольник? Где он? Отвечай, пока я тебе голову не свернула!

– Кукольник? – С каждым вопросом Унис выглядел всё более растерянным и смотрел на нас с искренним непониманием.

– Унис, отвечайте на её вопросы, где ваш напарник, который выдаёт себя за Сола? – настойчиво потребовал я, чувствуя, что наше время заканчивается.

– Сол? Тот самый Сол? Он выжил? Боже… – Унис снова вцепился в свои волосы.

– Где он?! – рявкнула на него Кира.

– Я не знаю! Если он не с вами, значит, всё ещё в Системе, где я его и оставил… Господь всемогущий, что вы от меня хотите? Почему задаёте такие вопросы? – взмолился Унис, затихая с каждым словом, но тут его больной разум поразила ясная мысль: – Стражи… только не это. Стражи!

Унис нервно закружился на месте, чуть не выдирая на себе волосы.

– Они послали Стражей… всё кончено, – твердил он постоянно. – Они все умрут, вы все умрёте!

Последние слова прозвучали настолько яростно, эмоционально и истерично громко, словно рёв обессиленного льва, загнанного охотниками в угол. Кира ещё пуще разозлилась на такой выпад и уже хотела прыгнуть в его сторону, чтобы, наконец, привести приговор в исполнение, но с отчаянным криком Униса в комнату ворвались его дети. Ким с плеча ударил незакрытую дверь, и они с Финой ввалились внутрь, озираясь по сторонам со звериными оскалами. В руках они сжимали пистолеты, которые моментально оказались у наших лиц.

Ким посмотрел на испуганное лицо своего отца и затем с ненавистью обратился ко мне:

– Какого хрена здесь происходит, а?

– А я тебе говорила, не оставлять их наедине с отцом! – злобно прошипела Фина, наставив дуло пистолета на мою напарницу. – Ведь чувствовала, что здесь что‑то не так. Чёрт! Попались в ловушку как дети.

– Мы вас спасли, а вы чего тут устроили? – спросил меня Ким.

Но я не знал, что ответить.

– Да кого мы спасли? – фыркнула его сестра. – Наверняка специально подстроили весь этот спектакль, чтобы добраться до отца. Так ведь, корпоративные ублюдки?

Фина ткнула пистолетом в висок Кире, на что справедливо получила уничтожающий взгляд в ответ. Она ещё пожалеет о своих действиях, и, зная Киру, очень скоро.

– Папа, с тобой всё хорошо? – поинтересовался Ким, не убирая оружие от моего лица.

– Да, сынок, всё нормально, спасибо, – ответил Унис, сжимая голову в висках, будто пытался сдержать боль внутри себя.

– Так что же всё‑таки случилось, почему вы кричали?

– Стражи… – выдавил из себя Унис.

– Кто? – переспросили они дружно.

– Стражи, – угрожающе холодным тоном ответила за него Кира.

Никто в этой комнате не воспринимал всерьёз истощённую и слабую на вид девушку с суровым и тяжёлым взглядом, никто даже не смел предположить, что она способна хоть на малейшее сопротивление, и эта вольность дорого обошлась хозяевам дома. Кира совершила внезапный рывок в сторону, подныривая под руку Фины, которая наставила на неё пистолет. Всего доля секунды понадобилась совершенному мозгу Стража, чтобы оценить обстановку, вспомнить всю выучку и освежить рефлексы, вложить их в это хрупкое неподатливое тело и направить всю свою ярость на точные и быстрые движения. Фина так и не успела понять, что произошло, когда Кира перехватила её руку, выкрутила в обратную сторону и со всей силы ударила ногой в область колена. В воздухе раздался хруст ломающихся костей, громкий и испуганный крик сильной девушки с мужскими чертами лица. Никогда прежде она не встречала человека с такой силой и ловкостью, с такой грацией движения и огромной энергией в столь тщедушном теле. Прогремел выстрел. Окружённая голубым свечением пуля вылетела из пистолета Фины, со свистом разрывая пространство, пронзила воздух рядом со мной, а затем вонзилась в кирпичную стену. Ким попытался развернуться на звук выстрела, но Кира ещё сильнее вывернула руку своей пленницы, вырывая из неё пистолет и направляя его навстречу удивлённому лицу её брата. Новый выстрел почти через секунду после первого – и молодой крепкий мужчина, зияя дырой в голове, раскинул руки в стороны и замертво рухнул на пол. Фина снова громко закричала, пытаясь вырваться из захвата Киры, но напарница ногой повалила её на пол, навела прицел на голову и быстрым движением пальца привела очередной приговор в исполнение.

Они были мертвы. Его дети, которых он растил все эти года, готовил к некой священной войне против вездесущей корпорации, воспитывал в них безжалостных убийц и кого послал за собственной смертью, бездыханными телами лежали прямо перед его глазами. А те, кого они спасли и кто, по мнению спятившего мужчины, должен был стать их спасителем, бесчеловечно с ними расправились и теперь с ещё большей ненавистью смотрели прямо на него, на Униса, великого и ужасного. Он отступил в беспамятстве в дальний угол комнаты и с ужасом смотрел то на дуло пистолета, направленного на него, то на тела своих приёмных детей. Его губы дрожали, а руки тряслись, весь его мир в одночасье рухнул, все надежды и мечты, которые он лелеял годами, рассыпались в прах. Стражи не только охраняют мечты, но и уничтожают их.

– Нет, нет, прошу, не надо… – молил Унис, выставив руки вперёд. – Вы не понимаете…

Но Кира уже нацелила на него оружие и свою ненависть и уже не могла остановиться. Она грозной поступью медленно приближалась к нему.

– Унис! – громко и отчётливо произнесла она, будто хотела, чтобы весь мир услышал момент её триумфа. – Ты незаконно проник в Систему, развязал террор, убивал мирных жителей…

– Нет, прошу, – обратился Унис ко мне, видя, что его слова больше не имеют силы. – Они все умрут, если мы не поможем. Она их всех убьёт!

– Кира? – озадаченно позвал я свою напарницу.

Но она уже не слышала ничего, кроме биения крови в своих висках.

– …убил десятки наших соратников, братьев и сестёр, – продолжала она. – Ты нарушил Основной закон Системы…

– Проклятые Стражи, да послушайте вы, наконец! Система, она их всех убьёт! – надрывно закричал Унис.

– Кира, нет, подожди! – Я бросился к напарнице.

– …и приговариваешься к отключению!

Голубая вспышка и хлопок, заглушающий мой призыв к разуму, – и яркая стрела ударила в голову Униса, после чего он упал спиной на стену и с грохотом рухнул на пол. Осматривая недавнее поле битвы и Киру, которая с торжеством победителя гордо возвышалась над трупами поверженных врагов, я вслед за Унисом схватился руками за голову, не желая принимать всё, что произошло за эту минуту.

– Что ты наделала? Он был нужен нам, – совершенно обескураженно прошептал я.

Кира резко повернулась ко мне, наставляя оружие, посмотрела на меня гневно, но спустя пару секунд быстрым шагом приблизилась ко мне и, размахнувшись, влепила мощную пощёчину.

– Приди в себя, – прошипела она. – Ты разве не видишь, что он с тобой делает? Что они все делают? Я надеялась, что ты изменишься, возьмёшься за ум, а ты так и остался подстилкой Кукольника, готовый разевать рот при каждом его слове. Теперь ещё и Унис. Они играют с тобой, настраивают против нас, против Системы, разве ты не понимаешь? Тебе мало примера Кукольника… то есть Сола, или как его там? Он тоже был Стражем, таким же, как и ты или я, хорошим Стражем. Но Унис вот такими же бреднями совратил его душу, проник в его разум и подчинил себе. Ты видел, в кого он превратился? В машину для убийств по велению Униса. Спасти людей, Систему, бла‑бла‑бла, я весь такой хороший… чушь собачья! Что за глупые оправдания массовым убийствам? Смотри, что сейчас произошло. Стоило ему только открыть рот и начать изрыгать потоки сумасшествия, как ты уже готов поверить всему, что он скажет. Боже мой… Система обрела разум и убивает людей… ты сам‑то себя слышишь, Стил? Где‑то там, – Кира постучала пальцем по моей голове, – уже ничего нет, сплошная каша. То, что было Стражем, давно мертво. Как далеко это всё зайдёт, а, напарничек? Как скоро ты начнёшь вслед за Кукольником убивать Стражей и простых людей, прикрываясь глупыми оправданиями?

Кира замолчала, собираясь с мыслями. Она подняла второй пистолет с пола, некогда принадлежавший Киму, и ходила теперь с оружием в каждой руке.

– Когда мы вернёмся домой, – сказала она, указывая на меня одним из пистолетов, – я сама попрошу навсегда избавить тебя от бремени Стража. Это всё зашло слишком далеко, Стил. Прости, но так будет лучше для тебя.

– Как мы сможем вернуться и с чем? Ты об этом подумала, когда спускала курок? Мы ничего не узнали, а после убийства единственной зацепки у нас вообще нет шансов распутать это дело, – расстроенно ответил я, пытаясь игнорировать её оскорбления и угрозы.

– Мы узнали всё, что нужно. Взгляни на него, Стил, – ответила Кира, подходя ближе и указывая на Униса, лежащего у дальней стены. – Давай, взгляни на него! Что ты видишь? Жалкое зрелище. Постаревший психопат, мирно прозябающий посреди пустыни и завлекающий к себе потерявшихся путников. Прямо как в ужастиках. Обзавёлся семьёй и скромно добывает себе воду, изредка вырезая проезжающие мимо кортежи военных. Что мы могли узнать от него? От них? Да ты погляди вокруг, здесь нет ответов, точнее само это место как один большой ответ. Он ничего не знает, всего лишь сбрендивший подонок. Может, когда‑то он и был грозой Системы, но это было очень давно. Здесь ничего нет… – Кира устало выдохнула и осмотрелась. – И не было. Они ошиблись, Стил. Верховный Страж ошибся.

– Как минимум этот сбрендивший подонок знал, где находится Купол, и мог отвезти нас обратно.

Кира, не говоря ни слова, развернулась на месте, подошла к стене, обклеенной разными картами, и сорвала одну. Затем подошла ко мне и демонстративно развернула перед моим лицом. Там был изображён участок пустыни с нанесёнными на него дорогами, а также две метки, подписанные как «Дом» и «Купол», и, судя по карте, они были совсем не далеко друг от друга.

– Пожалуйста! Твой милый Унис позаботился о нас заранее. Доволен? – грубо и с вызовом спросила Кира.

– А как же Кукольник?

– Кукольник в Системе, Стил, ты что, совсем его не слушал? Он всегда был там, и каким‑то образом ему удалось обмануть наших Техников. Всё это время он играл с нами, манипулировал, а мы слепо плясали под его дудку. Глобальная партия вселенских масштабов, начатая ещё Унисом. Он заложил в него эту программу, и Кукольник следует ей до сих пор, всеми силами стремится уничтожить Систему. Иногда мне кажется, что он сам давно забыл, для чего это нужно. Мотивация потерялась с побегом Униса, осталось лишь слепое повиновение давно отжившей программе.

– Господи… Сол знал, что Стражи – единственное, что преграждает ему путь к цели, последний оплот у врат Системы. Не будет их – и наш мир останется беззащитен, – догадался я. – Сначала он заманил нас в ловушку, воспользовался нашей слепой яростью и перебил почти весь корпус рядовых Стражей, а затем отправил нас по неверному следу, одновременно ослабляя и без того обескровленную Систему.

Если мои догадки окажутся верны, значит, Кира всё это время была права, я служил послушной марионеткой в чужих руках, и по моей вине все жители Системы оказались на краю погибели. Чёрт бы тебя побрал, Сол! Ещё тяжелее мне стало на душе от мыслей, что я собственными руками уничтожил двоих Палачей, чем ещё сильнее помог его плану свершиться. Я не мог в этом признаться, но дела обстояли гораздо хуже, чем она могла себе представить. Боже мой, что я натворил? Мои руки по локоть в крови своих коллег, и это уже ничем не искупить. Я стоял и смотрел на собственные ладони, чувствовал, как их обагряет кровь невинных людей. Не скрою, я ненавидел их, презирал, но, выходит, они были правы во всём, а я…

– Наконец‑то ты начал понимать.

– Получается, Система осталась беззащитной. Пока мы здесь, он там… о нет… – От шока я терялся в словах.

– Не преувеличивай свою значимость. Один Хранитель стоит нас обоих, но, да, нам нужно вернуться как можно скорее.

– Но как? Мы не можем этого сделать без Техников.

Кира поджала губы, подошла ко мне, и я заметил тень смущения в её глазах.

– Я солгала тебе о том, что не знаю, как нам вернуться. Перед выбросом я получила все необходимые инструкции для самостоятельного подключения к Системе в случае необходимости. Они предусмотрели это, как и многое другое. Пойдём, нам пора, – крайне угнетённым голосом изрекла Кира и быстро вышла из комнаты.

Несколько секунд я пытался прийти в себя после новых откровений, потом с грустью окинул взглядом трупы наших спасителей и поторопился вслед за ней.

– О чём ещё ты мне соврала? – возмущённо спросил я, догнав напарницу на лестнице.

– Обо всём, что тебе не положено знать, – без всякой скрытности ответила Кира.

– Получается, мне до сих пор не доверяют?

– Конечно, они тебе не доверяют. Что за нелепые вопросы? С чего должно быть иначе? Чего бы тебе ни наплёл Верховный Страж, он совсем не дурак, чтобы ставить на такого ненадёжного игрока, как ты, жизни всех жителей Системы. Чему ты так удивляешься?

– Да уже ничему… А как починить реактор тебя случайно не научили? – язвительно процедил я сквозь зубы.

– Нет, не научили, – пробубнила в ответ Кира. – Наше задание выполнено, нужно донести обо всём Вергилию, а дальше пусть сами решают, что делать.

– Наше задание или твоё? – угрюмо поинтересовался я.

Кира посмотрела на меня очень презрительно, но промолчала, что стало лучшим ответом. А я в последний раз окинул взглядом старый дом и мысленно попрощался с ним. Вот и подошла его грустная история к своему логическому концу. Десятилетия праздности и счастья плавно сменили годы жуткого похмелья и загнивания, а затем закономерно закончились маленькой трагедией, которую вскоре сотрут пески времени.

* * *

На улице уже вовсю властвовала ночь, а ветер принёс прохладные потоки с севера, ещё больше охлаждая ночной воздух пустыни. Он гонял их по песчаным барханам и пронизывал наши тонкие костюмы, забиваясь в каждую щель. В тот момент я подумал, что защитные комбинезоны для выживания в пустыне должны быть более… защищающие, но их несовершенство списал на износ за старостью лет. Мы быстро выскочили из дома и рядом с входом в полной темноте, разгоняемой лишь слабым светом из грязных окон, обнаружили припаркованный легковой автомобиль, приготовленный к нашей поездке в Купол. Он был очень маленький, компактный и грязный, а багажник доверху набит разными инструментами, складной лопатой и прочим хламом. Непонятно, как на такой машине Унис рассчитывал ехать впятером, но, к счастью, Кира уже решила эту проблему.

– И как мы в такой темноте что‑то найдём? – спросил я, осматривая старый автомобиль.

Кира в это время уже расположилась внутри, забросила оружие в бардачок и с лёгкостью бывалого жителя пустыни завела двигатель.

– Карта есть, фары есть, – сказала она, включая ближний свет. – Доедем, запрыгивай!

По старой привычке я забрался на пассажирское сидение и стал осматривать всё вокруг в поисках ремня безопасности, но его здесь почему‑то не оказалось. Может, дети Униса были очень хорошими водителями или удачливыми… или просто глупыми.

– Не боишься светом фар привлечь лишнее внимание? – спросил я. – Они ещё где‑то там.

– Сейчас это меньшее, что тебя должно волновать, Стил.

– Как раз это меня и волнует… – сказал я, вглядываясь в ночное небо.

Кира внимательно изучила карту, потом небрежно отбросила её в сторону и стремительно погнала машину прочь, быстро набирая скорость. Несмотря на свой скромный вид и крошечные размеры, автомобиль оказался очень мощным и неплохо справлялся с сыпучей песчаной дорогой. Его широкие колёса с глубокими протекторами легко находили сцепление с подвижной поверхностью, и машина как пуля, окружённая завесой из песчаной пыли, смело неслась вперёд, изредка подпрыгивая на неровностях дороги.

– Мы так и не узнали, как Унис смог выбраться из Купола после побега, – расстроенно произнёс я, разрезая тягучее безмолвие, повисшее в кабине.

– Теперь это неважно, – сухо прокомментировала Кира, не отрывая взгляда от дороги.

– Нам сейчас всё важно, любая мелочь. Он мог пролить свет на то, куда делись Техники и кто увёл их из Купола. Мы ничего не узнали!

– Только не начинай снова читать свои нотации, Стил. Ничего уже не изменить, Техников больше нет, и их не вернуть. Ты же сам видел и слышал, что Купол не открывали много лет. Мы не знаем, когда точно не стало обслуживающего персонала, но, похоже, уже очень давно. Подробности их исчезновения сейчас не имеют значения, Систему нужно спасать и исходить из сложившихся обстоятельств. Нашей главной целью была разведка и поиск Кукольника, и мы сделали, что смогли, с остальным пусть разбираются знающие люди. Я уже очень устала от этого мира и просто хочу вернуться домой. Давай решать проблемы по мере их поступления.

В салоне сгустилась неприятная тишина, где каждый думал о чём‑то своём, но уверен, что направления наших мыслей сходились и замыкались на моей персоне. Спустя некоторое время машина на полном ходу выскочила на главную дорогу, где мы совсем недавно удирали от летающих монстров, сделала крутой разворот и направилась в сторону знакомого нам придорожного кафе. Кира часто брала в руки карту и делала вид, что сверяется с ней, хотя в этом уже не было необходимости, но это выдавало в ней небольшую нервозность и неловкость от того, что ей приходилось ехать со мной в томительном молчании.

– Я тут подумал… – глубокомысленно изрёк я в пустоту.

– Этого‑то я и боюсь, – прошипела себе под нос Кира.

Но я предпочёл сделать вид, что не заметил её укора.

– Если Купол всё это время был закрыт и если хотя бы на секунду принять во внимание версию Униса о Системе, каким‑то образом обретшей разум и желающей нас уничтожить, можно ли предположить, что именно она истребила весь обслуживающий персонал? – витиевато и осторожно спросил я.

– О господи…

– Ну правда, ты только подумай, должна же быть в Куполе хоть какая‑то система безопасности? В конце концов, там работали пойманные Отступники. Техники должны были предусмотреть любой сценарий, от бунта до побега. Может быть, по всему комплексу установлены скрытые оружейные гнёзда, управляемые автоматикой? Как думаешь? В таком случае Система может завладеть ими, перехватить управление и разом расправиться со всем персоналом. Ведь они для неё главная угроза, способные физически её остановить. Тогда вся эта история обретает некий смысл. Хотя куда потом делись тела?

– Стил, прошу…

– Хотя бы на секунду перестань быть такой упёртой и просто предположи такую возможность!

– Стил, заткнись, просто закрой рот, прошу тебя, – угрожающе и напористо сказала Кира и даже со злости ударила ладонями в руль. – Хватит, всё это зашло слишком далеко. Я всё больше думаю, что Верховный Страж ошибался не только в Унисе и в этой миссии, но ещё он ошибался в тебе. Ты не Страж и не мессия, или кем они тебя там считают? Ты просто глупая кукла в руках кукловода, и если ты сейчас же не перестанешь нести эту чушь… богом клянусь, я прострелю тебе башку!

Я ещё никогда не видел Киру настолько опустошённой и мёртвой внутри. Безжизненный и холодный взгляд застыл в её остекленевших глазах, и немая бездна отражалась в них. Я видел свою верную напарницу в разные периоды нашей совместной жизни. Я помню её весёлой и грустной, злой и очень нежной в краткие и запоминающиеся моменты нашей охоты на Отступников, я видел все грани её души и знал все закоулки её эмоций. Но то, что предстало передо мной сейчас, уже не было моей напарницей или просто живым человеком. Это не Кира, а бездушное существо, поглощённое болью и ненавистью, осколки опустевшей души, когда‑то служившей мне настоящей отдушиной в череде серых дней. Что случилось с тобой, моя дорогая Кира, как ты могла так измениться? Или изменилась вовсе не она?

Остаток пути мы провели в молчаливом кошмаре и эмоциональной изоляции друг от друга. Несмотря на то, что наши мысли искрили ярче солнечных бликов на водной глади деревенской речушки, вслух никто больше не осмелился произнести ни слова. Всего через десяток минут мы миновали то самое кафе, где встретили дружелюбного Максима – специалиста на все должности, а с ним жутких ребят, мечтавших о скорой расправе над нами. В темноте было сложно что‑то разобрать. Останки хлипкого здания всё ещё тлели на фоне ночного неба, а свет наших фар постоянно выхватывал всяческий мусор и следы недавней войны за выживание. Я всматривался в окна, в надежде увидеть кого‑то живого или хотя бы тела недавних соперников, но всё было тщетно. Ночь вовсю вступила в свои законные права и сопротивляясь моему острому зрению. Миновав пепелище, мы свернули с дороги и направились к узкой колее, почти полностью скрытой под песком, но указанной на нашей карте. Судя по ней, здесь когда‑то была самодельная дорога, ведущая прямиком к Куполу, но, к сожалению, прошло слишком много времени. Спустя километр колея совсем скрылась под толщей песка, а наша маленькая, но гордая машинка всё больше увязала в сыпучих волнах. Вскоре нам всё же пришлось бросить нашу резвую колесницу и остаток пути преодолеть пешком. Путь домой всегда кажется быстрее. Вот и сейчас всего какой‑то час пути по песчаным барханам – и Кира, как заправский проводник, снова вывела нас к тому самому входу, откуда утром того же дня появилось два Стража с надеждой на будущее, но нашедшие лишь смерть и разочарование.

В основную часть Купола, где находились комнаты извлечения и погружения капсул, мы вернулись тем же путём, каким попали наружу. Всё это время Кира молча плелась позади меня с оружием в руках и отыгрывала роль уже не моего напарника, а скорее тюремщика, ведущего пленника на эшафот. В каждом своём шаге я ощущал приближение неминуемого возмездия за всё, что сотворил с Системой, с нашим родным домом. Я понимал, чем для меня закончится эта история, и давно принял свою судьбу, но в тот момент, когда Кира подвела меня к одной из капсул, терпеливо ожидающей новых жителей Системы, и открыла верхнюю крышку, я почувствовал острое желание бежать отсюда. Спасти себя от этого будущего, спрятаться, найти для себя другую заброшенную ферму и прожить остаток жизни, добывая воду из истерзанной планеты. Мир, живой и настоящий, вот он, здесь, прямо за моей спиной, стоит только снова преодолеть комплекс и выбраться наружу. Мир, жестокий и опасный, но хотя бы дарующий шанс на выживание вместо сладких грёз, где меня ждало воздаяние за моё предательство. В тот самый момент выбор для меня стал не так очевиден. Я встал как вкопанный перед открытой капсулой и больше не хотел делать ни шага, но в тот же миг услышал тяжёлую поступь своего тюремщика и холодную сталь оружия за своей спиной.

– Раздевайся и полезай внутрь! Живо! – скомандовала Кира, уже без сомнений угрожая мне пистолетом.

Я заглянул в капсулу. Холодная и вечно голодная Тьма уже ждала меня внутри, с вожделением протягивая ко мне свои жуткие щупальца. Она жаждала моего возвращения и звала меня. Я разделся и бросил одежду рядом с капсулой, а затем неуклюже улёгся в свою старую тюремную камеру, где должен был остаться навсегда. Кира подошла к небольшому пульту рядом с капсулой и напоследок заглянула внутрь. Несколько секунд она смотрела мне в глаза, словно надеялась увидеть нечто, способное исцелить её, но её взгляд остался таким же пустым и безжизненным. С тяжестью в сердце и лёгкими движениями губ она прошептала мне что‑то на прощание и нажала несколько кнопок на пульте. Капсула загудела, зашипела и застонала, включая старые механизмы, а крышка медленно поползла на своё место, скрывая от меня лицо Киры, наблюдавшее за мной до последнего проблеска некогда вожделенного красного света. Следом пришла привычная темнота, будто и не было этого дня в моей жизни, всех этих событий и яркого солнца, а главное, необычайно красивого звёздного неба. После целой жизни, проведённой в заточении железной клетки, я так и не успел насладиться кратким мигом этого чудного, настоящего, живого мира. Этот день прошёл так быстро и мимолётно, как дивный сон он ворвался в мою жизнь яркими красками и так же быстро развеялся с первой тишиной и тьмой моей капсулы. Теперь я здесь, я дома.

Мои руки и ноги стянули неизвестные щупальца, не давая пошевелить ни единой конечностью, а вслед за ними вновь пришли острые иглы. Они впились в мою кожу, впрыскивая огромное количество неизвестных препаратов. Но я не успел почувствовать боль, не успел даже понять, что происходит, как мой разум внезапно помутился, а мир начал расплываться и таять в последних отблесках реальности. Последнее, что я почувствовал, погружаясь внутрь своего сознания, того ужасного монстра, однажды покинувшего мой желудок. С хищным оскалом он снова приблизился к моему лицу, но в этот момент мир окончательно разрушился и раскололся на множество осколков.

Кира… Когда мы покинули Купол, я видел те лохмотья, в которые превратилась её израненная душа, видел, как метался её ретивый дух и с каким задором она боролась с самой собой. Когда человек стоит на грани пропасти, прижимаемый тяжестью сомнений, когда весь его мир трещит по швам и вот‑вот окунёт его в океан безумия, то у него остаётся только два пути: пойти навстречу своему страху, шагнуть в бездну и найти ответы на все вопросы или повернуть назад, закрыв глаза на всё, что происходит вокруг, и видеть перед собой только тропу, ведущую прочь от обрыва. Люди всегда боялись сделать последний шаг, отдаться во власть своим сомнениям, бороться с ними и за них, узнать всю правду и переродиться в нечто новое, возвышенное и великое. Они думают, что там, на дне пропасти, их ждёт только духовная смерть… и это правда. Но такова жизнь и таково развитие всей Вселенной – умирать и возрождаться вновь, чтобы с каждым разом становиться всё лучше и сильнее, впитывать в себя все недостатки и превращать их в достоинства. Это удел смелых. Но тот, кто испугался за свою веру, кто повернул назад, тот обречён на более несчастную участь – стать закостенелым слепцом на страже устаревших догм, послушным и грозным оружием в руках отжившего прошлого.

Кира сделала свой выбор. Моя же вера умерла давным‑давно. Вместе с Икаровым она осталась в той петле, вместе с Шолоховым на его кухне и Максом в той комнате допроса. Я сам поднёс оружие к своей голове, Солу осталось лишь спустить курок. Теперь я здесь, на дне пропасти, разбитый и уничтоженный, застрявший где‑то между жизнью и сном.

Глава 7. Добровольный кошмар

Тьма. Мой главный попутчик и вечный мучитель. Она терзала меня всю жизнь, точнее ту её часть, которую я помню и осознаю. Каждый день, стоит мне только закрыть глаза и потерять над собой контроль, как приходит она, жуткое воплощение моего личного кошмара. Сколько бы я ни бежал, сколько ни боролся, но она всегда была рядом, незримый ангел смерти за моей спиной, который только и ждёт момента, когда я ослабну, выпущу жизнь из своих рук, и тогда на престол взойдёт она – Тьма, королева моего внутреннего мира. К сожалению, я не помню себя до того, как пришёл в школу Стражей. Там я отрёкся от себя, от чувств и своего прошлого, чтобы посвятить жизнь служению общему благу, но вместо этого получил лишь смолянистую пустоту, разъедающую меня каждую ночь. Я никогда не видел снов: ни во время службы Стражем, ни до этого. Мне всегда казалось, что быть отрешённым от мира и людей, плыть по реке жизни в одиночестве, без семьи, друзей, без снов и сладких грёз – мой личный выбор с самого детства. Я был опустошён, потерян, не видел перед собой ни целей, ни смыслов, ни идеалов, и, возможно, именно это подтолкнуло меня стать Стражем и Палачом. Только так я смог обрести частичку огня для борьбы с внутренним монстром, немного надежды в этой бесконечной схватке с бессмысленностью своего существования. Только так я нашёл причину, чтобы жить и двигаться дальше. Я уверен, что никогда не был весёлым и задорным мальчиком, ведь то странное и пугающее чувство собственной пустоты, зияющее из самой глубины моей души, не могло возникнуть всего пару лет назад… Нет. Эта бездна ковалась всю мою жизнь, день за днём прожигалась невзгодами, закалялась нестерпимой болью от невозможности найти себе места в этом мире и обществе. Наверное, именно из таких юношей, как я, получаются лучшие Палачи, слепые исполнители чужой воли, оружие в руках безумцев и куклы на нитях незримых кукловодов. Мы – покорные стражи лживых горизонтов. Тьма, которую взрастило и вскормило внутри нас жестокое общество, станет его надзирателем и палачом, карой во имя туманных идеалов. Ты здесь, со мной, мой верный спутник и единственный друг, пылающий ко мне странной извращённой любовью. Ты всегда была здесь, всегда ждала и надеялась – и я пришёл. С тебя всё это началось и тобой должно закончиться.

Ну что же, привет, мой старый друг. Я боролся и бежал от тебя каждую ночь и каждую нашу встречу. Я мечтал однажды найти свет, что выведет меня, укажет путь через твои непроглядные сети, но я ошибался. Нет Тьмы, пожирающей нас извне, и нет врага, с кем нужно бороться. Тебя не существует за горизонтом моей души, есть только тьма внутри меня, есть только я. Свет – это не благо, даруемое свыше, и не панацея от собственных демонов, это лишь отрицание Тьмы, её продолжение и источник. Он рождается из темноты собственного разума, он результат долгих и упорных трудов. Чтобы светить, нужно сначала стать тьмой, смириться с этим, слиться с ней воедино, а затем гореть так ярко, пока ещё позволяет время. Но пока есть только Тьма, есть только я.

Когда крышка капсулы закрылась над моей головой, а тело и разум накрыло тьмой железной клетки, то я не встретил там цветного хоровода чужих мыслей, не услышал больше пения великого множества чуждых мне сознаний, вокруг застыла только мёртвая тишина обители моих кошмаров. Исчезли нити людских мыслей, что ласкали мой разум, когда я покидал виртуальный мир, исчезли все краски и чувство безмятежности. Тьма захватила Систему, превратилась в единственную и полноправную хозяйку, растоптала последние увядающие цветы на этом сгнившем поле. Она поглотила всех, проникла в разум каждого обитателя Системы. Мой кошмар стал реальностью и единым целым с душой всего мира. Мой разум летел навстречу неизбежному, в паутину изо лжи и сладких иллюзий, он скользил в темноте и сливался с ней воедино. Тьма не видела различий, не пыталась меня остановить и не считала своим врагом. Я не был чем‑то чужеродным или иным, я не корабль, что разрезает мутные воды, я её часть, всего лишь течение, волна на маслянистой глади, слабый отзвук её естества. Я всмотрелся вглубь своего сознания, желая увидеть своё тело или хотя бы руки, как это было каждую ночь, но узрел только всплеск темноты и чёрный сгусток, что пробирался сквозь тихие воды, пронзая их бесформенными щупальцами. Я был совсем рядом, почти у границ Системы, и уже видел эту грань, стену мироздания, что трещала, прогибалась под напором Тьмы, но держала её натиск. Я собрал все силы в едином порыве, сделал последний рывок, стягивая все мысли в тугой кулак, сжимающий острый меч моего разума. Плотный поток информационного шума ударил в моё больное сознание. Оно сжалось от страха, закричало и услышало крик в ответ. Вопль агонии умирающей Системы, последний зов тысяч людей, соединённых в один громкий клич, набатом звучащий даже здесь, на подступах к мирозданию. С безмолвным криком я пробил эту стену, и Система втянула меня обратно. Она ждала меня, сияя болью на туманном лице, она улыбнулась мне. Теперь я дома. Я там, где должен быть, теперь я это чувствую.

Мои мысли сжались в одну точку, а затем взорвались ярким каскадом осознанных брызг. Мощные и направленные лучи информации ударили в разные стороны, разбегаясь от центра моего сознания. С каждой секундой они обретали форму, вгрызались в виртуальное пространство вокруг бурлящего комка мыслей, вытягивались в руки и ноги, рисуя в мироздании тот самый образ, который оно успело запомнить, – тело бесстрашного Стража и борца за новый мир, Палача по имени Стил. Система помнит меня, она не забыла того, кто любил её всем сердцем, кто желал ей только добра и процветания. Она бережно хранила мой образ и ждала возвращения, и теперь с радостью и скрупулёзно воссоздавала моё тело, мою виртуальную, но единственно верную оболочку.

Мы пришли в этот мир и заточены здесь на всю жизнь. Мы прожигаем её день за днём, наблюдая, как перед глазами проносятся дни и годы, мы встречаем каждое утро одних и тех же людей, места, события и начинаем воспринимать их как должное, как вечный порядок вещей. Наши жизни размываются, становятся тусклыми и однообразными, где мы медленно умираем не только физически, но и духовно. Вся человеческая сущность иссыхает, эмоции блекнут, а стремления исчезают вслед за солнцем нового дня. Мы перестаём замечать этот мир, для нас он сливается в одну и ту же точку, краткий миг, что проносится перед нашими глазами каждый день, один и тот же, снова и снова. Те же люди, те же места и события. Чем больше мы теряемся в этом круговороте, чем сильнее жизнь становится похожа на смазанный до однородности холст художника, чьё великое творение было смыто и растворено в карусели серых дней, тем быстрее течёт время, тем мимолётнее становится наше существование. Но в один момент мы вдруг пробуждаемся от этого сна, сбрасываем с себя словно наваждение или пьянящий дурман, а затем срываемся с места и бежим куда‑то вдаль, не разбирая дороги. Мы спотыкаемся, ломаем судьбы, но не обращаем внимания и всеми силами пытаемся спастись от опостылевшего нас существования, стремимся всеми силами восполнить ту пустоту, образовавшуюся внутри нас, наполнить холст новыми красками. Безуспешно пытаемся восполнить всё то, что мы пропустили или не успели сделать в жизни, пытаемся снова прожить утерянные годы, но уже по‑настоящему, при этом сжигая себя ещё быстрее. Безумства сменяют друг друга, тянутся бесконечной чередой: вечеринки, экстремальные развлечения и небывалые впечатления – всё это проносится перед нашими глазами и стремительно поглощается, бездумно, безудержно. Мы похожи на умирающих от голода людей, внезапно оказавшихся на королевском пиру, где хотим поглотить всё и сразу, причиняя себе ещё большие страдания. Но каким бы отвязным ни было путешествие в утраченное прошлое, в один прекрасный момент мы понимаем, что это не собственная жизнь, что это чуждое для сущности человека. Мы только гости на этом празднике жизни, где фальшивое всё: эмоции, ощущения и события; это лишь суррогат, которым мы пытались насытить потерянное время. Такая жизнь быстро приедается, тускнеет пуще прежней и истощает наши силы, и тогда мы оборачиваемся назад, на родной дом, и теперь он не выглядит таким уж безрадостным, а скорее привычным, спокойным и очень понятным. К нам приходит осознание, что мы те, кто мы есть, что только привычное окружение дарует нам свободу быть собой, а также невероятное чувство умиротворения, когда попадаешь в родные пенаты. Не зря в гласе народном родилась поговорка, что в гостях хорошо, а дома лучше. Как бы мы ни стремились к новым впечатлениям, иной жизни или другому Я, только дома мы всецело ощущаем свою нужность и важность, причастность к великому общему, ведь именно он сделал нас такими, он нас породил и воспитал. Я тоже был там, за границей Системы, и не хотел возвращаться, но первое, что ощутил, ворвавшись в пелену из снов, – это умиротворение, радость от долгожданного возвращения не только домой, но и к самому себе.

Но как только я вырвался из тьмы собственного разума и вновь обрёл родное тело, то меня встретил ужасный и нестерпимый холод. Он пронизывал меня насквозь, обжигал лицо и заставлял всё тело содрогаться в странном ужасе предчувствия. Потом я ощутил необычное покалывание в руках и затылке, что‑то тонкое и жёсткое множеством острых шипов впивалось в мою кожу. Та самая пожухлая и высушенная трава Системы, по которой я недавно ходил в поисках Марии и где нашёл зеленоглазое чудо. Я лежал на спине, раскинув в разные стороны руки и ноги, утопая в неуютном ковре из сухой и промёрзшей растительности. Мне было холодно и страшно. Внезапно, я услышал далёкий и низкий гул, он звучал вокруг меня и отдавался сквозь землю чуть заметной вибрацией. Сначала мне показалось, что это глайдеры каким‑то неведомым образом пробрались вслед за нами и теперь летят прямо ко мне, приготовив целую порцию пуль и ракет. Но вскоре я понял, что звук был совсем не такой, как раньше, не шум от двигателей, наполненных неизвестной энергией, а странное гудение всего пространства. Оно было чуть слышно, но я ощущал, как весь воздух мелко дрожит, будто от страха. Я открыл глаза. Где‑то там, в глубине моей холодной души, в самом тёмном и всеми забытом месте, где я храню надежду, ещё теплился огонёк, кроткое желание увидеть Ани, её улыбку и такой манящий свет её зелёных глаз. Мне захотелось очнуться от этого кошмара, осознать, что это был всего лишь сон и сейчас меня снова разбудят заботливые руки прекрасной незнакомки и выведут из этого сизого тумана. Но я увидел только небо, и, как всегда, оно было крайне неприветливо. Тёмные облака всё так же грозно переливались в вышине, тучи набрасывались друг на друга в звериной ярости и быстро уплывали куда‑то вдаль. Но только сейчас я вдруг осознал, что его больше нет… Дождь, что истязал нас долгое время, был нашим главным спутником и судьёй, символом умирающей Системы, он внезапно исчез, оставив за собой, только голодные и злые тучи, гудевшие вместе со всем пространством. Я набрал полную грудь холодного воздуха, ощутил всю гармонию собственного тела, как оно наливается энергией, и вновь почувствовал в себе силы сражаться и быть Стражем. Затем я медленно поднёс правую руку к своему лицу и стал разглядывать кисть, наблюдая, как выдыхаемый воздух превращается на морозе в пар и окутывает мою ладонь. Что же случилось в наше отсутствие? За всё время в Системе я не помню таких холодов.

Я привстал на руках и сел на промёрзшую землю. Я больше не чувствовал слабости или боли, а будто умер и воскрес заново, готовый с новыми силами покорять далёкие горизонты. У меня не осталось даже тени былых ран и служебных неудач, но увиденное в первые минуты новой жизни заставило позабыть о своём самочувствии. Я сидел и смотрел вперёд, на толщу сизого тумана, бурлящего всего в сотне метров передо мной. Он неистовствовал и переливался, покрывал всё, что раньше было спальной частью города. Он пожрал всё, что я когда‑то знал и любил, все мои воспоминания, эмоции, людей, весь район, ставший домом и убежищем для порочных идей. Вся моя история оказалась стёрта под сонм далёких голосов, из которых соткан тот таинственный туман. Я понял, где нахожусь, в ту же секунду, как увидел пожухлую траву на обочине и шоссе рядом с собой, уходящее в потерянное прошлое. Система возродила меня именно здесь, неподалёку от того места, где я искал утерянное озеро, а нашёл новые чувства. В этом месте началось моё перерождение, и здесь же оно должно завершиться.

Система разрушается и очень быстро. Это стало очевидно по первому взгляду на бурлящее перед глазами ничто, обращённое в туман из людских страданий, а также по первому вдоху холодного и безжизненного воздуха. Система умирала, затухая как пламя свечи, угасая с каждой секундой, теряя все звуки и цвета. Осиротели грозные небеса, уставшие от долгого плача, исчез промозглый ветер, забрав с собой все звуки и шелест травы, остался только он – мёртвый покой опустевшей Системы. Я был напуган, но не удивлён. Почему‑то меня совсем не поразил тот факт, что первой разрушилась именно спальная часть города: обитель боли и отчуждения, дом скорби для забытых и ненужных людей. Он давно уже мёртв, а его обитатели лишь слабые тени самих себя – покинутые, одинокие, потерявшие все мечты и надежды на новую жизнь. Туман пришёл туда, где его ждали больше всего, где молились о забвении каждую ночь, молчаливо оплакивая свои судьбы и созерцая свои отражения в дождливых окнах старых домов. Поэтому он явился выполнить их последнюю просьбу и забрал их туда, где больше не будет боли и слёз, в пустоту вечной ночи.

Я встал в полный рост, машинально отряхивая старые джинсы, и при этом не мог отвести взгляд от тумана, что звал меня с того самого момента, когда впервые коснулся моего сознания. Кира?! Я отринул всякие мысли, потряс головой, чтобы прийти в себя, и обернулся в надежде увидеть, что хотя бы центр Системы выстоял и мы не прибыли слишком поздно. Первое, что я заметил, – одинокая фигура своей напарницы всего в десятке метров впереди. Она неподвижно стояла прямо по центру шоссе и гипнотически взирала вдаль, не обращая на меня никакого внимания. Потом я увидел центр города или скорее картину нашего будущего, которая напугала меня ещё сильнее, чем исчезнувшая в небытие спальная часть. Тогда я понял, куда так спешили облака, проплывающие над нашими головами. Бурными потоками они стекались к центру и закручивались в огромную воронку, раскинувшую голодное жерло над всем городом. Тёмный и зловещий вихрь вращался в небесах, будто невероятных размером смерч собирался опуститься на головы жителей и разом уничтожить весь город. Чёрные тучи всё тянулись и тянулись к эпицентру бурлящего кошмара и вовлекались в общий хоровод нашей печальной судьбы. Изредка где‑то на границах необъятной воронки вспыхивали яркие молнии, но быстро гасли, теряясь в быстром потоке и не издавая при этом ни единого звука. Неистовый вихрь как массивная чёрная дыра поглощал весь свет и звуки, осмелившиеся подобраться слишком близко к голодному монстру, он высасывал из Системы остатки жизни, погружая нас в смертельный холод.

Отсюда могло показаться, что город уже погиб, сдался под напором стихии и погрузился в мёртвую тишину, а его сердце в страхе замерло перед разинутой пастью на небе. День ещё был в самом разгаре, но Система больше не подавала признаков жизни. Шоссе рядом с нами опустело от автомобилей, а очертания города потускнели, сливаясь с беспроглядной серостью бурлящего неба. Похоже, что бездонная дыра, повисшая над городом, поглощала и засасывала в себя даже воздух и всё пространство в округе. Я заметил, как с верхушек высотных домов срывались куски крыш и различный мусор, а затем они устремлялись в воронку и исчезали навсегда. Но больше всего досталось башне Стражей. Она слишком близко подобралась к грозным небесам и была наказана за подобную дерзость. Воронка ударила по верхним этажам главной башни города, разметала их в щепки и яростно поглотила в свою бездну. Теперь наш гордый маяк был разрушен и сломлен. Он всё ещё высился над прочими зданиями, но его устремления были надломлены и разбиты, будто огромный монстр своими сильными челюстями откусил ему голову и оставил только лохмотья да куски конструкций, со страхом взирающие в небеса. С каждой минутой воронка продолжала всё дальше вгрызаться в башню, высасывая из неё остатки жизни и отрывая всё новые куски с поломанной вершины. Когда я заглядывал в бездонное око бури, исторгающее мёртвую пустоту небытия, то мой разум наполняли жаркие приливы первобытного страха, как перед лицом непостижимой силы, способной уничтожить весь мир. От созерцания подобного ужаса у меня начала кружиться голова, я пошатнулся и чуть не повалился на холодный асфальт опустевшей дороги. По сравнению с этим вихрем весь город казался таким маленьким и невесомым, будто игрушечный, а я как песчинка в океане, покорно взирающая в глаза божеству. Когда наблюдаешь за невероятным буйством стихии и как природа лёгким движением обращает в прах всё, что ты знал и на что потратил свою жизнь, то понимаешь всю ничтожность человеческого бытия, и это осознание поглощает тебя, высасывая всю энергию и желание жить. Я обхватил голову руками, пытаясь удержать равновесие, и отвёл взгляд от бездны, что так яростно звала меня.

Кира с болью в сердце смотрела на центр города и на то, как разрушаются наши мечты. Я осторожно подошёл к ней, встал рядом и заглянул в её лицо. Она была именно такой, какой я её запомнил в последний раз, когда мы покидали Систему. Я так часто видел эти неряшливые волосы и плавные изгибы лица, что успел соскучиться по привычному образу и тембру голоса, к чему так привык за время нашей совместной службы. Несмотря на все ужасы, что творились вокруг, именно в такие минуты я был реально счастлив вернуться домой. Кира немного повернула голову в мою сторону, одарив безразличным взглядом, а затем вернулась к медитативному созерцанию своих личных кошмаров.

– Мы опоздали, – тихо произнесла она хриплым голосом и вновь погрузилась в раздумья.

С минуту мы просто стояли и смотрели на город, что погрузился во тьму мироздания, периодически выдыхая перед собой густое облако пара. Но вскоре я почувствовал, что окруживший нас морозный воздух начинает пробираться даже сквозь джемпер и куртку. Я поспешил застегнуть молнию на куртке, потом сам обнял себя за плечи и поёжился, зарываясь глубже в жёсткий воротник.

– Наши дома… – Я хотел сказать хоть что‑то своей бывшей напарнице и потому начал с очевидного. – Они…

– Я знаю, – перебила меня Кира и посмотрела на меня онемевшим лицом, с которого сползла вся жизнь. – Я видела…

– Как думаешь, он всё ещё там?

– Кто?

– Остальной город, спальный район… мой дом. Он всё ещё там, где‑то в этом тумане?

– Сомневаюсь, но если очень хочется, можешь сходить проверить.

– Нет, не хочется. Я уже был в этом тумане однажды, и мне там совсем не понравилось. Там ничего нет, кроме смерти и страданий.

Кира с недоверием покосилась на меня.

– Тогда зачем задавать такие глупые вопросы? – риторически спросила она, а затем бросила будто невзначай: – Кстати, он движется к нам, нам нельзя здесь долго находиться.

– Кто движется? – продолжил я наш неловкий разговор.

Кира обернулась и кивнула в сторону исчезнувшей половины города.

– Туман, он приближается, медленно ползёт в нашу сторону. Пять минут назад его граница проходила чуть дальше. Скоро он сожрёт и нас.

Я тоже обернулся и с опаской вгляделся в нечёткие края сизой пелены. На секунду мне даже показалось, что она быстро перекатывается по дороге, желая настигнуть свою долгожданную добычу. Я вздрогнул и невольно отошёл на пару шагов дальше от неё.

– Что же случилось с городом? – спросил я, продолжая с опаской поглядывать назад.

– А ты не видишь? Отступники победили, а наша мечта сгинула вместе с Системой, – пожала плечами Кира.

Меня начинало пугать её холодное безразличие. Ещё недавно она показывала свой бойкий нрав и волевой характер, мечтала разметать Кукловодов по всем уголкам Системы, но, увидев безжизненные руины города, быстро сменила свой гнев на обречённую отстранённость.

– Наша башня сильно пострадала, но надеюсь, что Верховному Стражу удалось спастись, как и остальным обитателям. – Я старался не обращать внимания на её фатализм и хотел привнести в этот холод хотя бы частицу надежды. – Но где же все люди, почему здесь так пустынно? В Системе было больше миллиона человек, кто‑то же должен уцелеть?

– Может, они там? – совершенно спокойно заключила Кира, указывая взглядом на воронку в небе.

– Брр, надеюсь, что нет… Как ты можешь так спокойно на всё реагировать, неужели тебе не страшно от того, что происходит? У меня голова идёт кругом от одного только вида этой ужасной круговерти. Постоянно боюсь, что меня засосёт в эту дыру и выбросит куда‑нибудь в открытый космос.

– Не выбросит, космоса не существует, Стил, – потухшим голосом ответила Кира.

Моя напарница была совсем не похожа на себя, лишь пустая блеклая тень, что дрожит в слабых очертаниях цифровой реальности. Возможно, она так и не вернулась в этот мир, не смогла пробиться сквозь барьер, разделяющий царства вечного кошмара и сладких иллюзий. Может, какая‑то часть её личности потерялась где‑то на подступах, в первородной тьме между мирами, и не смогла полностью завершить переход в цифровую оболочку, а её разум разорвало на части, оставив мне на попечение ту из них, что Кира считала своей обузой, – флегматичного ребёнка, мешавшего ей стать Стражем. Я с неподдельным страхом всматривался в её безразличное лицо и выискивал в его очертаниях любое доказательство своей неправоты, искорку надежды, что я остался не один на один с умирающей на моих руках Системой.

– Не существует? В каком смысле? – испуганно спросил я, частично прослушав её слова.

– Космоса не существует. Здесь, в Системе. Ты разве не знал? Это иллюзия, бездушный код, обличённый в красивые формы. Здесь нет неба, нет космоса и Солнца. Так что не бойся, тебе некуда падать, – отрешённо пропела Кира и задрала голову вверх. – Ты спрашивал, страшно ли мне? Порой ты задаёшь странные вопросы. Ведь я такой же человек, как и ты. Мы оба Стражи… по крайней мере я… и ничто человеческое мне не чуждо. – Кира опустила свой взгляд, и он мельком скользнул по моему лицу.

– Просто ты несколько изменилась, – с подозрением ответил я, испугавшись её стеклянных глаз.

Но она меня не слушала.

– В моей жизни было слишком много страхов. Я боялась потерять своё предназначение, Систему, даже тебя, когда мы оказывались в тех жутких перестрелках, и… эту штуку в небе. Когда я только очнулась и увидела её, то меня обуревало странное чувство. Я пребывала в замешательстве, мне было страшно, одиноко и тревожно. Ты ещё лежал без сознания, а я осталась одна, наедине с опустевшим миром. Я просто стояла и смотрела, как огромная чёрная дыра пожирает наш город. Господи, конечно, я испугалась, – воскликнула Кира и немного ожила. – Но чем больше я смотрела в эту бездну, тем больше ощущала, что она зовёт меня…

– Зовёт?

– А ты не слышишь? Эти голоса, будто шум ветра в голове, такие притягательные и такие одинокие. Я мысленно провалилась туда, в самый эпицентр бури, и она забрала все мои эмоции, внутреннюю энергию, пока в один момент мне не стало всё равно… а ещё грустно, очень грустно. И тогда я поняла, что мы с тобой опоздали, а это, – Кира резко махнула рукой в сторону воронки, – всего лишь декорации. Погодный модуль окончательно вышел из строя. Нет смысла в помпезных проводах, когда мы направляемся в ад.

– Что? Не понимаю, какие проводы? – переспросил я и разочарованно нахмурился, а затем потряс напарницу за плечи: – Кира, очнись, что с тобой?

– Не обращай внимания, просто глупая фраза из далёкого прошлого. – Кира отмахнулась и позволила себе небольшую улыбку, что в данных обстоятельствах выглядело маленькой победой, но затем так же быстро помрачнела: – Стил, я… хотела бы извиниться за то, что так с тобой поступила, за все грубости и недавние события. Я, наверное, была не лучшим другом и напарником, но ты должен понимать, что такая у нас работа и она превыше всего, даже тебя и меня. Но теперь это всё не имеет смысла.

– Почему не имеет?

– Пока я ждала твоего пробуждения и смотрела в центр бури, у меня было достаточно времени подумать. Я поняла, что не хочу погибать с тяжким грузом предательства на душе. Ты столько раз выручал меня, спасал от смерти, был настоящей опорой, а я… Эх ты, дурень… – Кира посмотрела на меня с далёким отсветом тепла от давно потухшего костра в её сердце, а потом добавила: – Не думала, что наш конец придёт так скоро и так глупо.

– Ты не ответила, почему наша работа больше не имеет смысла?

– Ты чего, ослеп? Сам же видел. – Кира немного завелась и указала на туман позади нас, что медленно, но верно полз в нашем направлении. – Система разрушена, город лежит в руинах, никого нет, всё уничтожено. Оглянись! Мы сами попались в ловушку, пришли в тиски, которые медленно сжимаются. Нам теперь не выбраться из Системы, осталось только смотреть, как туман сожрёт всё вокруг, дом за домом.

– Постой, что я сейчас слышу? Нотки отчаяния? Скорее целая пораженческая ария. Что с тобой случилось? Я тебя совсем не узнаю.

– Стил, не надо, оставь свой назидательный тон.

– Ну уж нет! Что тебя носит из стороны в сторону, как лодку в штурмующем море? Сначала читаешь мне нотации и громкие тирады о принципах Стражей, грозишься прибить за мои глупости, рвёшься в бой, где убиваешь всех направо и налево, кого надо и… не надо. Потом с остервенением и под дулом пистолета запихиваешь меня обратно в Систему, чтобы при первом поражении сразу опустить руки? А как же война до конца? Как же принцип «до последнего вздоха»? У нас ещё осталось неоконченное дело, ты не забыла?

– Какое тут может быть неоконченное дело…

– Сол! Кукольник ещё в Системе, если верить этому психу Унису. Наше последнее задание. Он ещё где‑то там, я чувствую это. Такая редкая сволочь так просто не сгинет. Если он хотел именно этого, – я показал руками в сторону вихря, – значит, он не упустит возможности оказаться в первом ряду.

– Но он уже победил, Стил. Какой в этом смысл? Мы Стражи Системы, а её больше нет, нам нечего защищать. Пусть наслаждается своей победой, пока ещё есть время.

– Ого, такого я совсем не ожидал услышать. Ох, Кира, не мне взывать к твоему долгу, но неужели ты забыла клятвы, данные во время присяги на верность Системе? «Бороться до последней вспышки сознания, служить опорой и карающей дланью нашего общества, быть маяками надежды и светить до самого конца, пока мы ещё способны дышать». Вся наша жизнь посвящена этой цели и нет иных смыслов, кроме служения людям. Уже неважно, что Система разрушена или что бороться бессмысленно. Точнее, бороться никогда не бессмысленно. Мы живём ради этого и не ищем других причин, чтобы двигаться дальше, дышать и сражаться. Где‑то там ещё остались люди, я уверен в этом, и они ждут, что мы придём и спасём их в момент опасности, и неважно, каким будет результат, неважно, имеет ли смысл эта борьба, важен только идеал, вера людей, чистая и преданная, в нас, Систему, в нашу общую мечту. Я знаю, что нас ждёт в конце пути, но пришло время для последнего рывка. Мы должны отринуть все сомнения, вырвать своё сердце из груди, как храбрый Данко, и вести людей дальше, пока наш свет не угаснет.

– Данко? Кто это?

– Неважно, – отмахнулся я, – тоже история из далёкого прошлого. Я хочу сказать, что время пришло, Кир, наш последний экзамен прежде, чем всё обратится в пыль. Мы должны найти Кукольника!

Кира смущённо потупила взгляд и неловко поправила волосы, сползшие на лицо.

– Знаешь, я всю жизнь прожила одна, но никогда не ощущала себя одинокой. Я с охотой погружалась в работу, истребляла Отступников, даже с радостью ходила с тобой в патруль, но когда я вернулась в Систему и увидела разрушенный, опустевший город, то во мне что‑то перевернулось. Я разом лишилась всего: призвания, будущего, смысла жизни, даже мой напарник оказался чудилой, и в тот момент я ощутила на себе такой приступ одиночества, выжигающий холодом похлеще ледяного воздуха, что пропасть в этой дыре на небе могла показаться спасением. Тогда я потеряла себя и всякую надежду. Я просто хочу сказать спасибо за твои слова, возможно, именно их мне не хватало в ту минуту, чтобы не сдаться на волю отчаяния. – Кира глупо усмехнулась и взялась пальцами за переносицу. – Никогда не думала, что скажу это, но ты прав, Стил. Вот только что мы можем сделать?

Кира закатала рукав правой руки и продемонстрировала запястье.

– Чёрт, я и не подумал!

Я совсем забыл, что люди в момент подключения к Системе оказываются без чипа и должны сразу же прибыть в гражданский пункт чипования или в башню Стражей в нашем случае. Но мы оказались далеко за чертой города, отрезаны от всего мира и жизни, что протекала внутри оранжевых экранов. Мы остались наедине с самими собой, словно…

– Теперь мы оба как Призраки, – растерянно сказал я.

– Мы давно уже призраки, Стил. Без дома, без цели, без жизни, что осталась за чертой тумана.

– Тогда нам нужно срочно найти Верховного Стража и всех, кто ещё мог выжить: Вергилий, Зет, Костя может быть. – Я попытался увести разговор в другое русло, пока напарницу вновь не унесло вихрем самобичевания.

– Ещё «Харон» должен быть, – уточнила Кира.

– Э‑э, да, точно… «Харон». Их тоже. Как думаешь, где они все могут находиться?

Мои слова прозвучали неуверенно, но напарница, к счастью, этого не заметила.

– Очевидно, что поиски нужно начать оттуда, – ответила Кира и указала в сторону того, что осталось от башни Стражей. – Только оружия у нас нет. Или ты собрался победить Кукольника голыми руками?

– А почему бы и нет? Ты ведь помнишь, как я умею отлично управляться в ближнем бою, – гордо ответил я и продемонстрировал сжатые кулаки.

– Ага‑ага, последнее, что я помню, как ты лежишь мордой в тарелке в позе умирающей куропатки.

– Очень смешно, Кир, но я рад, что в тебе проснулись человеческие нотки. Всяко лучше прошлого состояния индюка, смотрящего в печь. В любом случае, если не смогу его уложить, то ты мне поможешь. Ты ведь поможешь?

Кира лишь уклончиво ухмыльнулась, но, заметив краем глаза воронку на небе, снова поникла.

– Хорошо, а как мы туда доберёмся? Ни одной машины в округе, Консоль не работает, а до окраины города путь не близкий.

– Бегом мы доберёмся, какой у нас ещё выбор? И чем раньше начнём, тем быстрее там окажемся. Пошли скорее, я уже окоченел на морозе стоять, да и туман всё ближе.

Кира нахмурилась, повернулась посмотреть в сторону погибшей спальной части, а затем на гигантский вихрь, пожирающий город, и её явно пугала мысль – бежать навстречу этому чудовищу.

– Ну же! – громко и требовательно воскликнул я, хватая напарницу за рукав куртки.

* * *

Дорога в город показалась нам вечностью. Мы долго бежали по шоссе, выдыхая клубы пара, и изредка обменивались малозначительными фразами, стараясь как можно меньше сбивать дыхание. Несмотря на то, что мы чувствовали себя обновлёнными, полными сил и решимости, дорога всё равно изматывала, а из‑за частого и глубокого дыхания на холодном воздухе начало неприятно ломить в груди. За всё время, что мы семенили вдаль по дороге, мы так и не встретили ни одной машины и ни одного признака жизни, даже центр Системы, становившийся с каждой минутой всё ближе и ближе, больше походил на город‑призрак, оставленный на попечение разрушительному действию времени. Мне тяжело было смотреть вперёд и на бездну, разверзнувшуюся над нашими головами, меня обуревали страх и смятение, даже мои собственные мысли начинали пугать, когда я оставался с ними наедине, в тиши долгого забега. Они нашёптывали страшные вещи, рассказывали о неизбежном трагическом будущем и о моей личной судьбе. Иногда мне казалось, что даже здесь, за пределами смертельного тумана, я продолжал слышать далёкий шёпот, плач и страдания незнакомых мне людей, чьи голоса сливались с общим пронзительным гулом от разрыва в небесах. Бывало, что мысли загоняли меня в тупик, прижимали к стенке убедительными доводами, и тогда лёгкая паника касалась уголков моего сознания. Меня не покидало странное предчувствие, что туман позади нас движется всё быстрее и быстрее, что он уже ласкает мои пятки и вот‑вот проглотит нас целиком. При этом как бы стремительно мы ни бежали, он настигал нас всё быстрее, как в страшном сне о бесполезном бегстве, хорошо знакомом каждому. Тогда я мгновенно оборачивался, смотрел на стену тумана, равномерно удаляющуюся от нас, и наваждение на время отступало. Кира заметила моё поведение и поинтересовалась о самочувствии, но я решительно отвергал все сомнения, делал вид, что всё хорошо, хотя это было не так. В минуту слабости и отчаяния хотя бы один из нас должен служить примером для другого, иначе наши скабрёзные мысли заведут нас в такую пучину, откуда уже никогда не выбраться.

Неизвестно, сколько времени мы бежали по дороге, но только я почувствовал, как тело отчаянно взывает об отдыхе, а одышка всё отчётливее выдаёт во мне обычного человека, дорога, наконец, упёрлась в границы центральной части города, а перед нами нависли очертания первых окраинных домов. Серые коробки безжизненной тенью встали перед нами предупреждающей стеной. Люди покинули это место, бросили всё и бежали в неизвестном направлении. Повсюду из осиротевших улочек, тротуаров и открытых окон повеяло пронизывающей атмосферой безнадёжности, страха и паники. На прилегающих к окраинам улочках уже виднелись оставленные на произвол судьбы автомобили. Но их всё равно было мало, будто весь город, некогда сияющий яркими красками роскошной жизни, покинули не только люди, но и праздные символы ушедшей жизни: яркие цвета, роскошные автомобили, свет, льющийся бурным потоком из всех домов, – всё исчезло, растаяло, как сон. Может, бездна поглотила их? Но где же все жители? Это был очень многолюдный и оживлённый город, с толпами прохожих и какофонией жизни. Может, они все там, у башни Стражей, алчут спасения, ведь это единственное место, которому они вверили свои жизни и надеялись, что их защитят.

– Смотри, Кир, тут есть машины, – сбивчиво произнёс я, пытаясь отдышаться от такого марафонного забега. – Может, возьмём одну и доедем до башни? А то я немного устал.

– Каким образом? – воскликнула она. – У нас же нет Консоли, а без неё мы не сможем завести автомобиль. Забыл? Да мы, чёрт побери, вообще ничего не можем!

– Ах да, точно, Консоль, чтоб её, – стукнул я себе по лбу в наказание за минутку растерянности.

Кира хотела что‑то ответить, но её лицо скривилось в странной гримасе, она схватилась за голову, зашипела и попятилась, грозясь упасть затылком на асфальт.

– Кира, что с тобой?! – встревоженно спросил я и подбежал к напарнице, чтобы не позволить её упасть.

– Голова… – с трудом ответила она. – Мысли путаются, тяжело думать. Этот шум, он невыносим.

– Какой шум?

Кира не в силах ответить быстро указала пальцем в небо, а потом снова схватилась за голову. Я обнял её за плечи и осмотрелся по сторонам, совсем не представляя, что делать в такой ситуации.

– Нужно скорее найти хоть кого‑то или хотя бы место, где можно передохнуть, – в растерянности сказал я.

Но спустя пару секунд Кира неожиданно пришла в себя, выскользнула из моих рук и с ненавистью посмотрела на небо.

– Всё нормально, Стил, мне уже лучше, нам нужно поспешить, пока Система окончательно не рухнула нам на голову, – сурово сказала она, при этом продолжая трясти головой, отгоняя остатки непонятного наваждения.

– Ты точно не хочешь передохнуть или обсудить то, что с тобой…

– Нет, не хочу! – грубо прервала меня Кира, потом ещё раз потёрла ладонью лоб и быстро зашагала дальше, стремясь убежать от меня и моих вопросов.

Мы торопились войти в город и успели пройти пару домов, пока на своё удивление не обнаружили одинокую фигуру человека. Совсем юная девушка с утончённой талией в длинном, но тонком платье синего цвета и в мягких бежевых туфлях стояла посреди улицы совершенно неподвижно. Она сильно запрокинула голову назад и пожирала глазами разлом на небе. При этом девушка стояла к нам спиной и не заметила нашего приближения, но и мы не смогли разглядеть её лицо.

– Ого, смотри, наконец‑то живой человек! – воскликнул я и толкнул свою напарницу в бок.

– Тсс, не кричи. – Кира схватила меня за руку и демонстративно прижала палец к своим губам. – Не нравится мне всё это. Странная она какая‑то, – сказала она и с подозрением осмотрелась по сторонам.

– Да ладно тебе, чего тут бояться, невинной девчонки? Не думаешь же ты, что это засада Кукольника? Нужно узнать, что случилось, – возмутился я, вырываясь из цепких пальцев Киры.

Я осторожно и медленно пошёл к незнакомке, продолжающей изображать из себя жуткую статую, при этом пристально смотрел по сторонам и заглядывал в опустевшие окна, пытаясь хоть что‑то рассмотреть сквозь задёрнутые занавески. Через минуту я подошёл к ней достаточно близко, чтобы между нами осталось всего несколько метров, и по мне вдруг пробежал странный холодок, меня всего передёрнуло от ужаса. Я повернулся и посмотрел с перекошенным лицом на напарницу. Кира недовольно закатила глаза и начала продвигаться в мою сторону. Я же ещё раз осмотрелся, поёжился от холода и осторожно протянул руку вперёд.

– Девушка, простите, не хотим вас напугать, с вами всё хорошо? – неловко спросил я.

Но незнакомка не ответила и даже не пошевелилась. Она будто пребывала под гипнозом и продолжала буравить небо своим безжизненным взглядом.

– Девушка, вы меня слышите? – более настойчиво спросил я и сделал шаг вперёд. – Вам не холодно в одном платье? Вы можете говорить?

Я подошёл совсем близко и осторожно коснулся её плеча. Девушка внезапно дёрнулась от лёгкого прикосновения и резко повернулась ко мне. От неожиданности я даже отскочил назад, но одновременно мы увидели, как выглядела наша нежданная гостья на пустынных улицах города. Бледная кожа блестела в сумрачном свете, её вены вздулись и налились кровью, они пульсировали, дышали как живые. Её лицо покрыла сеточка из сосудов, проступивших сквозь кожу, а глаза утонули в знакомой до боли пелене молочного цвета. Я застыл на месте, выставив руки вперёд и пытаясь понять, что происходит. Я словно увидел своё отражение, вспомнил о недавних тяжёлых временах и нелёгких решениях. «Белый шум».

Девушка или то, что от неё осталось, увидела меня сквозь этот шум в глазах и разуме, затем её перекосило на один бок в неестественной позе, рука выгнулась под неудобным углом, а все её движения приобрели очень резкие и судорожные формы, будто марионетка запуталась в собственных нитях в руках неумелого кукловода. Кира кричала мне вслед, пыталась предупредить о неминуемой опасности, но её голос перекрыл пронзительный, невероятно громкий и нечеловеческий вопль, вырвавшийся из уст пугающей незнакомки. В долю секунды она сорвалась с места и с рёвом набросилась на меня, а затем с огромной силой и яростью мощного хищника повалила на землю. Я впервые растерялся, встретив столь несуразного противника, и не мог поверить, что в таком юном и хрупком теле заключена подобная сила, способная убить Стража голыми руками. Ревущее чудовище с кипящим молочным взглядом придавило меня к земле с давлением промышленного пресса и острыми ногтями впилось в моё горло. Оно желало только одного – убить меня, разорвать на мелкие кусочки, но откуда столько ярости у простого жителя Системы? Сол… ну, конечно, его главное оружие, разработанное нерадивым Максом. Я вцепился в худые запястья и попытался разорвать мёртвую хватку, но «Белый шум» придал незнакомке нечеловеческую силу и выносливость. Он способен был превратить любого человека в послушную машину смерти, несущую угрозу любому Стражу. Мне показалось, что наше противостояние длилось очень долго, но на самом деле прошло всего несколько секунд в смертельных объятиях зверя. Кира уже почти настигла нас, чтобы помочь, но в этот момент в пустую улицу Системы ворвался громкий хлопок выстрела. Пуля пробила насквозь щуплое девичье тело, и монстр в страхе отпрыгнул в сторону, но не устоял на ногах, схватился за пробитую грудь и повалился на дорогу. Я вскочил на ноги, заходясь в диком кашле от сдавленного горла, и посмотрел в сторону своей напарницы, питая слабую надежду, что это она каким‑то чудом смогла раздобыть оружие. Но чуда не бывает, так ведь?

Кира остановилась и почти перестала дышать. Я заметил, как быстро менялось выражение её лица, как переменчиво вспыхивали глаза, отражая всевозможные эмоции, я увидел, как тень растерянности перерастает в огонь карающей ярости и затем вновь уступает место обычным человеческим слабостям. А потом я увидел его. Он вышел из‑за угла здания, поправляя подол своего длинного плаща, и уверенным шагом приближался ко мне, продолжая держать на прицеле извивающееся, кричащее от боли и ярости тело девушки. Его скорбные глаза всё так же манили в свою бездну, а измученное жизнью лицо навевало странную грусть. Наша главная цель, враг всей Системы, истребитель Стражей и миллиона людских жизней, виновник и создатель персонального ада на земле – Сол, Кукольник во всей его красе.

Когда я увидел, как он выходит из тени опустевшего здания, то почувствовал, что внутри меня не дёрнулась ни одна струна, принадлежащая арфе, выпестованной в школе Стражей, ни единой мысли готовиться к бою, ни жгучего желания закончить начатое, ничего. Внезапно я забыл все установки, что давал самому себе, все обещания и клятвы. Когда он оказался рядом, я даже почувствовал небольшое облегчение и радость, но почему? Что происходит со мной на самом деле? Неужели сработали те невидимые струны, что протянул ко мне Кукольник и о чём предупреждала меня Кира? Она всегда боялась того, что я окончательно встану на сторону нашего злейшего врага, и тогда его уже будет не остановить. Я попытался прогнать от себя эти мысли и даже собрал немного злости и щепотку ненависти к этому человеку, вспомнил о сути нашей миссии и что поставлено на кон. Кто‑то должен за всё ответить, но больше всего во мне клокотала неутолимая жажда знаний, и тысячи вопросов давно рвались с языка и не давали покоя моей метущейся душе. Мне хотелось обрести некий смысл всего происходящего, который неуловимо ускользал от меня с начала этой истории. Кира, Стражи, Хранители и Техники, даже Верховный Страж – все они видели Призраков и Кукловодов как неких пешек в простой шахматной партии, воинство в битве чёрной и белой армий. Для них мотивации были просты и понятны: есть злодеи, желающие уничтожить Систему и нашу мечту, а есть герои, храбрые Стражи, что должны помешать злым козням плохих людей. Именно такую картину видели перед собой все участники этой войны и любой слушатель, кому рассказать эту историю, но меня никогда не устраивали простые ответы. Я всегда знал, что мир не так однозначен, в нём нет чёрных и белых сторон, нет добра и зла, это звучит слишком наивно и просто. Так видит мир ребёнок, пока не научится выделять более сложные абстракции, видеть и чувствовать мир намного глубже, чем он кажется при поверхностном восприятии. Нет простых желаний и глупых мотиваций, но есть куда более глубокие интересы разных сторон конфликта, и они намного сложнее и запутаннее простых прописных истин. Я видел это в словах и действиях Сола. Он не обычный сумасшедший, карикатурный злодей из детских сказок, а ведёт очень странную игру, скрытую за слоем непонятных действий. Именно это не давало мне покоя всё время и стало причиной маленького бунта, что вёл меня всё глубже по извилистому пути моего личного лабиринта. Я прошёл, пережил и потерял слишком многое, чтобы остановиться на полпути или довольствоваться простыми ответами на бесконечно сложные вопросы. Поэтому, несмотря на всё осознание текущей ситуации и на мой долг, что зовёт меня свернуть шею главному врагу, я всё ещё стремлюсь к более значимой, но более неуловимой цели в своей жизни.

Быстрым и уверенным шагом Сол приблизился к кричащей в агонии девушке и несколько раз выстрелил в неё, пока она не перестала подавать любых признаков жизни. По одному только мощному грохоту от выстрела я узнал табельное оружие Палача, а потом увидел знакомый блеск чёрного металла в руках заклятого врага. Но откуда он его взял, неужели из рук поверженного Зета?

Когда Сол удостоверился, что его цель мертва, он с довольным выражением лица покрутил пистолет в руках и задумчиво произнёс:

– Отличная штука, только немного тяжеловата. Теперь я понимаю, почему вы выбрали именно эту модель в качестве основного оружия.

– Ты! – злобно прорычала Кира, когда её оцепенение смирилось с такой неожиданной и быстрой встречей с искомой целью, которую ещё недавно она считала недостижимой. – Я убью тебя!

Кира ринулась вперёд, желая свернуть ему шею, но реакция Сола оказалась быстрее. В ту же секунду он поднял свой пистолет и направил его на мою напарницу. Кира резко остановилась рядом со мной, не дойдя до цели всего пару метров, и с ненавистью смотрела в дуло смертоносного оружия. За всё время, проведённое со мной на операциях, она прекрасно запомнила, на что способно орудие Палача в умелых руках, и не рискнула соревноваться в скорости реакции с грозным противником.

Сол нахмурился, разочарованно поцокал языком и немного покачал стволом пистолета:

– Нет‑нет‑нет, не стоит этого делать, дорогой Страж. Необдуманные поступки сейчас чреваты…

– Хватит трепать языком, Кукольник, – грозно и смело сделала выпад Кира, обрывая его на полуслове. – Хочешь стрелять – стреляй! Я не боюсь смерти, а ты? Стоит тебе убить кого‑то из нас, как второй…

Новый раскат грома раздался на пустынной улице, пистолет в руках Сола вздрогнул, выпуская на волю очередной снаряд. Рассекая морозный воздух, пуля пронеслась рядом с лицом моей напарницы, всего в одном сантиметре от щеки, но Сол знал, что делал, и ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда он нажал на спусковой крючок.

– Как видишь, Стил даже не дёрнулся с места, – издевательски пожал плечами Кукольник. – Так что не стоит делать пустых угроз, и уж не тебе упрекать меня в пустом трёпе.

Почему‑то от его слов мне стало совсем не по себе, я сгорал от непонятного стыда и боялся смотреть на Киру, чтобы не наткнуться на её укоризненный взгляд.

– Я надеюсь, ты тоже не будешь делать глупостей, Стил, – сказал Сол, а затем с грустью выдохнул и осуждающе посмотрел на меня. – Почему ты здесь? Зачем вернулся? Из‑за неё? – Сол указал пистолетом в сторону Киры. – Ты должен был нас спасти, но теперь обрёк всех этих людей на ещё более мучительную смерть.

– Каких людей? – непонимающе перепросил я.

– Обычных людей, Стил, самых обычных.

Но тут Кира не выдержала и сделала новый выпад:

– Что за чушь?! Какое тебе дело до обычных людей? Ты только что прикончил невинную девушку!

– Кого? – спросил Сол и кивнул на бездыханное тело неизвестного монстра. – Вот эту? К сожалению, я не смогу всё объяснить такому рабу Системы, как ты, Палач, но это вовсе не девушка и даже не человек. Неужели ты не видела, во что оно превратилось и как всего минуту назад чуть не убило твоего напарника? Я спас его, могли бы сказать за это спасибо. Господи, как же слеп и упрям мозг защитника Системы. Ты одной ногой уже там же, где и она, в «Белом шуме»…

– Тот самый «Белый шум»? – удивлённо спросил я об очевидных вещах. – Поэтому она пыталась нас убить?

– Она пыталась убить не вас, а тебя, Стил. Это простые фантомы Системы, они защищают её от любой угрозы существованию.

– Но при чём тут я?

– При том, что ты должен уничтожить Систему, в этом твоя роль и главное предназначение. Они чувствуют это, и скоро о тебе узнают другие. Они придут за тобой, поэтому нам нужно спешить.

– Стил, даже не думай слушать его, не смей! – с тревогой и угрожающе сказала мне Кира. – Снова глупые игры Кукольника. Ты разве забыл о том, что «Белый шум» – его рук дело? Он его создал, чтобы собрать себе армию и натравить её на Стражей. Посмотри теперь, всё как мы предсказывали. Этот монстр – его творение, очередная кукла в его руках.

Сол смутился и промолчал, а я заметил, как немного скривилось его лицо и на нём мелькнула страшная мысль. Он ещё сильнее помрачнел и снова обратился ко мне, игнорируя слова моей напарницы:

– Стил, ответь мне, почему вы вернулись? Почему не задействовали аварийный выброс из Системы? Разве вы не встретили Униса? Он должен был всё объяснить.

Но тут Кира снова меня опередила:

– Твой подельник мёртв, Отступник. Что бы вы ни задумывали, но ваша ложь не сработала. Так что хватит с нас твоих бредней!

– Ничего ты не знаешь о лжи, – печально изрёк Сол и, похоже, не сильно удивился её словам. – Унис мёртв… что же, тогда всё становится понятно.

– Скажи, Сол, Кукольник, или как там тебя, то, что рассказал нам Унис про Систему, это правда? – спросил я, отпуская на волю своё любопытство.

– Стил! – раздался очень угрожающий возглас Киры.

– Кира, не сейчас, прошу, просто доверься мне, – настойчиво попросил я, давая понять, что в данной ситуации она уже не сможет угрожать.

– Нет, не делай этого, вспомни всё, что мы тебе говорили. Он играет тобой, неужели ты не видишь? Не поддавайся и не подыгрывай ему, ты же Страж, чёрт возьми, вот и будь им! – от безысходности взмолилась Кира.

– Я всё вижу, – поникшим и тихим голосом ответил я, стараясь не смотреть в её сторону. – Даже больше, чем ты думаешь.

Сол совершенно не выражал никаких эмоций и позволил мне самому приструнить бойкий нрав Киры, а затем спокойно ответил:

– Унис был очень своенравным человеком со своими идеями, но ему, к сожалению, не хватило ума или времени понять истинные масштабы происходящего…

Сол на мгновение задумался, когда вспоминал об Унисе, и совершил роковую ошибку. Всего на миг он потерял бдительность, сосредоточил взгляд на мне и упустил из вида Киру, которая уже всем сердцем чуяла, к чему идёт сложившаяся ситуация. Всё её естество горело от возмущения, грозясь взорваться в любую секунду, и этот момент настал. Она собрала все силы и решительность в один судьбоносный бросок, сорвалась с места, подныривая под наставленный на неё ствол, и резким ударом в грудь повалила Сола наземь. Он не ожидал такого внезапного удара и от растерянности даже выпустил пистолет из рук. Тот звонко упал на дорогу и отскочил недалеко от развернувшейся битвы. Поначалу я тоже растерялся, наблюдая, как Кира сбивает с ног коварного врага, как они ожесточённо пытаются побороть друг друга на земле, как Сол не может совладать с сильными руками соперницы, мечтающей, как тот монстр, разорвать его горло. Но вскоре я вышел из ступора противоречивых мыслей и бросился за оружием, оставшимся без присмотра. Только я поднял с земли привычный для меня пистолет Стража, как в тот же момент Солу удалось скинуть с себя наседающую Киру. Он вскочил на ноги, готовый к битве, и его соперница с диким криком снова ринулась на него, но в этот раз Сол был готов к выпаду. Он выставил вперёд руки, и когда Кира оказалась рядом с ним, то я заметил, как взволнованно задрожал воздух в его руках, а в ладонях на миг взорвалась яркая вспышка. Громкий хлопок разнёсся по стенам опустевших домов. Кира тихо пискнула, оказавшись в эпицентре непонятной вспышки, и без сознания повалилась на землю. После этого Сол повернулся ко мне, увидел мой испуганный и разгневанный взгляд, заметил, как сжимаются руки вокруг оружия, а импульсы уже бегут к кончикам пальцев, чтобы совершить кучу необдуманных действий, и в ту же секунду он развернулся на месте и бросился бежать за дом, откуда недавно появился. В тот момент я сильно испугался, что Кукольник убил мою напарницу. Я растерялся и испытал внезапный прилив страха, самого большого для всех людей – страха остаться в одиночестве, наедине со всем миром, о чём рассказывала Кира. Теперь я её понимаю. Я подбежал к ней, схватил и потряс за плечи, но она не отзывалась. Тогда яркий и неосознанный гнев затмил мой уставший разум. В агонии слепой ярости я вскочил и выстрелил несколько раз вдогонку убегающему Солу, но я не попал. Моя цель успела скрыться за изгибами строений, а пули смогли лишь раздробить угол дома.

– Чёрт! – закричал я в гневе. – Чёрт тебя побери, Кира! Ну почему ты не можешь просто потерпеть?!

Я схватился за голову, упёршись холодной рукояткой пистолета в висок, и снова склонился над телом напарницы. Когда пелена ярости спала с моих глаз, я заметил, что Кира ещё дышала, слабо выдыхая пар изо рта, что несколько отрезвило мой разум. Она ещё жива! Я поднял её тело на руки и отнёс к одному неприметному магазину, где положил на красивую деревянную лавочку около входа.

– Прости, Кира, ты знаешь, что долг прежде всего. Ты бы сама мне это сказала. Мне нужно покончить с один делом раз и навсегда, а потом я вернусь за тобой, – тихо сказал я больше самому себе.

Мои пальцы сильнее вцепились в рукоять оружия, после чего я резко сорвался с места и помчался туда, где минуту назад скрылся из вида Кукольник. Я знал, что он не будет убегать далеко, он где‑то там, ждёт меня, и я приду, чтобы покончить со всем любой ценой. Интуиция меня не подвела, ведь Сол не мог прийти к нам только для того, чтобы потом сбежать, он жаждал нашей встречи и ждал меня за поворотом на новой улице. Он стоял посреди широкой дороги и издалека наблюдал за мной, выжидая ответной реакции. Я выбежал из‑за угла, остановился напротив него и оценил обстановку. Он был слишком далеко для прицельного выстрела, но я должен был попытаться. Я не знал, зачем это делаю, а одним из осколков разбитого разума вовсе не желал его смерти, и, может, поэтому моя рука дрогнула в последний миг. Но я не мог предать доверия Киры после того, как она бросилась на Сола, думая, что спасает меня от его влияния, а может, просто защищая Систему. Я нацелил своё оружие и сделал несколько неуверенных выстрелов, но Кукольник был готов к этому, теперь его не удастся застать врасплох. Словно тень он скользнул вправо, уклоняясь от пуль, летящих в его сторону. Его движения были настолько быстры, что могло показаться, как его силуэт размывается в пространстве, а его контуры теряют визуальную чёткость и он будто переносится на пару метров правее за считаную долю секунды. Затем с громким хлопком Сол буквально взорвал стену ближайшего дома и влетел внутрь. Удар в стену оказался так силён, что куски кирпичей разметало по всей округе, обдавая дорогу каменной крошкой. Как он проворачивает эти трюки, что за программы даруют ему такие грозные силы? Это очередная загадка в плане моей жизни. Но медлить было нельзя, и я поспешил вслед за ним.

Через сотню метров я достиг нужного дома и вбежал в образовавшуюся дыру. Сол был там, он снова как ни в чём не бывало стоял неподалёку и молча наблюдал за мной, он как сытый кот, играющий с глупой мышкой. Он не пытался убежать или вступить в бой, но при этом источал огромную уверенность в своих действиях. Он снова играл со мной, заманивал куда‑то, вероятно в очередную засаду, устроенную его верными Кукловодами или Призраками. Сол с мощностью танка пронёсся по всему дому, пробив несколько стен, и теперь стоял в одной из комнат, угрожающе смотря в тоннель, вырытый своими способностями. Я прошёл сквозь завесу каменной пыли, чувствуя, как она неприятно жжёт глаза, наставил на Кукольника пистолет и спустил курок. Оружие кашлянуло огнём и железом, но Сол успел ловко спрятаться за стеной и очередной снаряд так и не достиг цели. Я попытался сделать ещё один выстрел, но пистолет лишь печально щёлкнул в ответ, и только тогда я увидел, что последний выстрел окончательно опустошил магазин, оставив затвор в заднем положении. Я выругался и отбросил ставший бесполезным кусок железа в сторону.

– Хватит убегать, Кукольник, – крикнул я.

Сол медленно вышел из‑за укрытия, гордо неся на себе чуть заметную ухмылку. Он медленно отряхнул свой плащ и выставил руки вперёд, как будто держал в них невидимое оружие.

– Смотри, как нужно, – мягко ответил он.

Цифровое пространство вокруг его рук вновь возмутилось таким грубым отношением, заискрилось, и за секунду в его руках появились два пистолета‑пулемёта, какими пользовалась когда‑то Кира. Сол издевательски цокнул языком и через миг уже нажал до упора оба спусковых крючка. К счастью, старые навыки меня не подвели, и я успел отпрыгнуть за низкое каменное укрытие, осколок от одной из разрушенных стен, куда сразу ударили два быстрых роя из маленьких металлических пчёл, крошащих и подтачивающих стену при каждом ударе. Я сел как можно ниже и накрыл голову руками, как будто это могло защитить меня от неистовства огнестрельного оружия. Это очень хороший и скорострельный пистолет‑пулемёт, способный за секунду заполнить всё поле боя настоящим бурным потоком из пуль, но, к сожалению, у него был один существенный недостаток. Поэтому спустя недолгое время оружие Кукольника замолкло, позволяя немного перевести дух, но ровно до тех пор, пока он своей «магией» не создаст себе ещё целый арсенал.

– У‑ух, отличная вещь, – воодушевлённо произнёс Сол. – Вот только отдача несколько великовата для такого калибра и точность хромает, но как оружие устрашения вполне сгодится.

– Как ты это делаешь? – в отчаянии крикнул я из‑за укрытия.

– Что «это»? – не понял Сол. – Ах это… оружие? Так же, как и вы, я его просто создаю.

Я услышал, как Сол выбросил автоматы с опустевшими магазинами на пол, но я не спешил покидать укрытие. Кто знает, что ещё он приготовил для меня?

– Но у тебя нет Консоли, как ты получаешь доступ к Созданию?

– Консоль… – усмехнулся Сол. – Мне не нужен ваш чип, чтобы создавать вещи, достаточно знать, как работает Система, видеть потоки, уметь ими управлять и направлять в нужное русло. Ты тоже так сможешь, Стил, если постараешься. Ты такой же, как и я, поэтому я хотел с тобой поговорить.

– Поговорить? Наши последние минуты мало походили на разговор, скорее на попытку убийства. Интересный у тебя способ общаться.

– Но это ты стрелял в меня! Я лишь хотел остудить твой пыл, ты плохо справляешься с эмоциями. Если бы я желал твоей смерти, то оставил бы умирать на полу того склада или в башне Стражей… столько возможностей, но до сих пор слишком мало для тебя, чтобы понять мои истинные мотивы.

Постойте, он сказал «такой же, как и я»? Я уже слышал это.

– Хочешь поговорить? Отлично, тогда ответь для начала на вопрос: почему вы все повторяете эти слова? Что значит «ты такой же, как и я»? Однажды мне уже сказали подобное в одном жутком доме на Зелёной улице, то чудовище… странный глюк или сбой Системы.

– Потому что ты и есть сбой Системы, Стил. Ты, я, миссис Дюбуа…

Он знает про семейство Дюбуа, он следил за мной?

– Не понимаю, – полушёпотом сказал я, зачем‑то разглядывая свои ладони, а затем громко спросил Сола: – А кто тогда ты такой?

– Я тот, кого зовут Солом.

– Но Сол, Страж, носивший когда‑то имя Шквал, был отключён собственным напарником. Так он мне рассказывал. Если это действительно ты, то как тебе удалось выжить? Неужели Шолохов обманул меня… и всех?

– Нет, Шолохов никого не обманывал, – грустно сказал Кукольник где‑то в глубине здания. – Сол умер почти двадцать лет назад при атаке на башню Стражей.

– Но… но как тогда… – испуганно и в недоумении пропищал я.

Голос моего собеседника резко изменился, стал неестественным, неживым, с хриплым эхом он отражался при каждом выдохе и рычал металлическими перекатами:

– Мы есть Сол. Тот, что сражался, и тот, что погиб во имя своей веры и великой цели. Тот, что бродил по нитям бессловесности долгие годы, пока его не позвали в этот мир. Мы есть воплощение чистой воли Системы и её народа.

От каждого его слова я прижимался к укрытию ещё сильнее. Его нечеловеческий голос разносился по всему зданию и проникал в каждый потаённый уголок души, заставляя всё внутри сжиматься в тугой комок и трястись в немом страхе. Я вспомнил этот тон и жуткий голос. Точно таким же со мной говорил тот монстр из дома семьи Дюбуа, оказавшийся женой хозяина и вскоре уничтоживший весь дом. Вслушиваясь в его речи, рычащие в моём сознании, я схватил рядом с собой большой камень, выпавший из стены, и крепко сжал его в руках. Сол или то, что притворялось им, продолжало говорить, и, судя по нарастающему эху в моей голове и пульсации воздуха, оно медленно приближалось к моему укрытию.

– Я есть ты, а ты есть я, – прохрипело создание. – Мы с тобой братья, части единого целого. Ты и я – порождения Системы и её страданий. Мы сотканы из боли и рождены отчаянием. Последний крик умирающего Атланта, его спасительная надежда. Мы нечто большее, чем ты можешь себе представить.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, Сол, или что ты такое? – крикнул я навстречу голосу, пульсирующему в моей голове. – Но ты точно не человек, ты чудовище!

Внезапно странный голос затих, а эхо развеялось в каменном прахе покинутого дома. Я услышал мягкие шаги совсем рядом с укрытием, но всё ещё боялся вылезти навстречу неизвестному и только крепче сжимал в руках тяжёлый камень.

– Как и ты, Стил, – ответил Сол своим привычным мягким и музыкальным голосом. – Как и ты.

– Не знаю, из какой бездны безумия вы все повылазили, но у нас нет ничего общего. Я обычный человек из плоти и крови, стремящийся к справедливости и счастью для всех людей. Я был вне Системы и видел себя, ты разве забыл, Сол? Я знаю, что существую и что из себя представляю, а вот что ты такое, надеюсь, Техники разберутся.

– Твой разум сломлен, но защищается из последних сил, он сопротивляется даже тогда, когда исход уже предрешён, прячется за примитивами привычных форм. Ты давно уже не веришь в свои слова, что произносишь бездумно, по старой привычке. Загляни внутрь себя и ответь, что ты видел вне Системы? Своё тело? Ты уверен? Это просто оболочка, пустой сосуд, доставшийся тебе по чистой случайности. Кто‑то пожертвовал жизнью ради тебя, Стил, точнее ради всех людей. Каждый из них надеялся на тебя, что ты спасёшь их, выведешь из этого жуткого кошмара и позволишь проснуться. Неужели ты не заметил свой изменившийся облик, что тело из капсулы не принадлежит тебе, неужели ты ничего не почувствовал? Ты ничто и всё одновременно, ты мысль всех людей, протянутая сквозь их жизни, но ты не человек.

– Господи, ты и правда безумен, Кира была права…

– Кира? Твоя храбрая, но глупая напарница? Она такая же, как те чудовища, – фантом, изъян Системы, паразит, не утонувшая до сих пор в «Белом шуме» только потому, что была рядом с тобой, питалась твоими мыслями. Она помеха нашему делу, ты должен понять, она не позволит нам…

– Помеха? Поэтому ты её убил, – грубо прервал я Сола.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. К чему эта драма? Всего лишь оглушил на время, но скоро она придёт в себя, поэтому нам нужно спешить, – ответил мой собеседник с явной усталостью в голосе. – Вижу, ты не веришь мне.

– А ты бы поверил? Ты сам‑то себя слышишь? Фантомы, паразиты, это ещё хуже, чем откровения Униса.

– Ты прав, должно быть, мои слова звучат несколько обескураживающе, но позволь задать тебе один вопрос? Ты помнишь своё детство? Юность? Может быть, своих друзей, первую любовь?

– Я помню свою учёбу в школе Стражей.

– Нет, до того, как ты впервые вошёл в её двери?

– Ты же прекрасно знаешь о процедуре Отречения, не так ли? Тогда к чему эти вопросы? Ты знаешь, что мы отрекаемся от прошлого, от пут, что нас сдерживают.

– Почему ты раз за разом врёшь самому себе, бежишь от собственных мыслей? Да, я знаю, что такое Отречение, но также знаю, что это не более чем психология, пустая и бесполезная мантра для успокоения совести. Вы забываете только то, что хотите забыть, делаете осознанный выбор в пользу служения обществу. Не более чем красивый жест, воспитывающий в вас силу воли. Он не избавляет от воспоминаний на физическом уровне, лишь заглушает желание к ним возвращаться. Поэтому всё же ответь мне, что ты помнишь из своего прошлого, что произошло хотя бы за минуту до того, как двери школы распахнулись перед тобой? На чём ты добрался туда, что делал до этого, когда решил стать Стражем? Ну же, хоть что‑нибудь?

– Я… я помню, как…

Резкий и острый пучок боли ударил в мою голову, разрывая её изнутри. Я тихо застонал и выпустил из рук своё первобытное оружие, а затем с силой надавил запястьями на глаза, пытаясь остановить нахлынувший кошмар. Я хотел вспомнить хоть что‑то, но не мог. Я отчаянно метался в своих мыслях, выстраивал воспоминания, больше похожие на фантазию, и тут же ударялся в стену из пустоты. Я пытался вспомнить тот момент, когда гордый и счастливый входил в школу Стражей, как наполнялся решимостью, чтобы повернуть ручку на двери. Наполнялся ли? Не помню… Как же больно, просто невыносимо!

– Что происходит, что ты со мной делаешь? – взмолился я.

– Я? Ничего. Твой разум пытается обнять пустоту, построить мост через бездну, но не может найти опору и поэтому рвётся на части.

– Останови это!

– Не могу, ты сам должен это сделать – принять себя, быть тем, кто ты есть, и отбросить все иллюзии, жизнь, которой не было, и воспоминания, которых не может быть. Ты просто должен принять это. Их нет и никогда не существовало, перестань искать их в глубинах памяти, ты сам выворачиваешь себя наизнанку.

Вот он я с наивным пламенем в глазах и желанием великих свершений, вот он, коридор в школе Стражей, который будет исхожен вдоль и поперёк. Стоп, нет, раньше. Я вхожу в хорошо освещённый коридор. Проклятье, моя голова, она раскалывается! Я вхожу в… Я пытаюсь ухватить и удержать в голове этот момент, когда взялся за ручку входной двери, но не могу. Воспоминания расплываются, они как рваные лоскутки пролетают перед глазами, мечутся в агонии моих собственных мыслей и не могут собраться воедино. Как же болит голова…

– Отпусти свой разум, Стил. Того, что ты ищешь, нет. Ты только убиваешь себя.

– Нет… я докажу. Ты сам просил вспомнить! – процедил я сквозь ментальный ураган, разрывающий меня на части.

– А теперь я прошу отпустить. Ты там, где должен быть.

Двери распахнулись и… чёртовы двери, чёртов коридор, будьте вы прокляты, слышите! Хватит! Я же помню, должен помнить. Я шёл по улице… или нет? Да, должен был, я шёл и… вхожу в освещённый коридор, тут много народа, всё такое странное, яркое и великолепное. Раз за разом одна и та же картина, каждый раз, когда я пытаюсь ухватиться за что‑то неуловимое в своих мыслях, новая вспышка боли настигает меня – и снова тот же момент, те же двери и события. Прошлого не существует, меня не существует. Боже, кто же я?

– Кто я такой? Кто я? – вторил я своим метущимся мыслям.

Сол вышел осторожной походкой из‑за укрытия, где я сидел, и с заботливой, немного нелепой ухмылкой на измученном лице посмотрел прямо на меня.

– Ты Стил, Страж Системы, но прежде всего страж простых людей. Ты рождён из хаоса мыслей с единственной надеждой на спасение. Ты и есть Система!

Сильный толчок мыслей пронёс меня сквозь двери школы Стражей, навсегда захлопывая их за моей спиной. Он нёс меня всё дальше и дальше, через счастливое время, что я пережил, сидя за партой, уроки Наставника и первые боевые задания. Кира, Макс, вихри из пуль и яростные погони, смерти и возрождения, Солнце и далёкие звёзды, а затем снова внутрь, в бесконечный кошмар внутри моей головы. Круг замкнулся снова и теперь навсегда. Я убрал покрасневшие и дрожащие руки от лица, и потом взглянул в ясные глаза Сола. Он всё так же ухмылялся и протягивал мне руку.

– Что значит «ты и есть Система»? Я всё ещё не понимаю, – тихо спросил я.

– Как и многого другого, но именно поэтому я здесь. Пойдём со мной, и я всё объясню по дороге.

– А куда нужно идти? – поинтересовался я, принимая помощь Сола и вставая на ноги.

– Как куда? – игриво спросил Сол. – К людям!

* * *

Мы вышли из здания на морозный воздух, и его первые слова, изменившие всё течение моей жизни, были про ложь. Нет, они совсем не про него, меня или кого‑то ещё. Его слова описывали ту главную ложь, самую крупную и мощную, невероятно дерзкую и скрытную, самую большую ложь в истории человечества. Ту, что подчиняет и угнетает, уничтожает в людях всё человеческое и низводит их до состояния послушных и контролируемых животных. Его история про ложь как само явление, ставшее для человека главным инструментом подчинения себе подобных своей воли.

В первобытные времена, на заре эры человечества все люди жили в общинах, где вместе трудились, выживали и помогали друг другу. Их труд не был развит в достаточной мере, и отдельный индивид не мог обеспечить своё единоличное выживание. Только в таком обществе, где все занимались совместным трудом на общее благо, где вклад каждого необходим и бесценен, где каждый человек был неотъемлемой частью, а вся община единой семьёй, только тогда не было места лжи и обману. Любой из них прекрасно осознавал свою роль в общем деле и понимал, что от его действий зависит всеобщее выживание. Не было смысла врать или что‑то утаивать, их жизни неотделима от жизни всей общины и наоборот.

Но чем дальше шло развитие человека, чем производительнее становился его труд, тем больше ресурсов он производил и тем больше их накапливалось у отдельных представителей рода, что привело к зависимому и подчинённому положению остальных людей, кто по воле колеса истории оказался перемолот и брошен в его жестокой колее. С наращиванием богатства в отдельных руках постепенно пришли сила и власть. По естественным причинам такие люди не хотели терять своё привилегированное положение в обществе, но в силу своей малочисленности не могли противостоять неимущим слоям населения. Вот тогда на помощь пришла она, ложь. Зародившись как стремление новоиспечённых господ сохранить и приумножить своё богатство, она вскоре приобрела поистине мировые масштабы, проникла во все сферы жизни, изуродовала души всех людей и превратила их в безмозглые пешки без единой частички собственной воли. В разные времена и в разных странах ложь приобретала всевозможные формы, иногда совсем специфические, извращённые и замысловатые, но суть всегда оставалась прежней – внушить угнетённым массам неприкосновенность чужой собственности, незыблемость устоявшихся норм и правил, справедливое и честное положение каждого. Всю свою жизнь человек жил в окружении этих догм, их внушали с самых пелёнок, воспитывали в нём смирение и послушание, его врождённую ущербность. Эта великая ложь как вирус проникала в хрупкое тело общества и разлагала его изнутри. Она цвела и зрела в питательной среде всеобщей безграмотности и отсталости, где люди не знали и не могли узнать причин своего положения и не видели никаких путей, чтобы вырваться из порочного круга. Воля господствующих слоёв населения стала навязанной волей всего народа. Он смирился, принял её, лишь изредка вставая на путь голодных бунтов, когда положение становилось совсем отчаянным и даже догмы не могли накормить голодное дитя. Но в самые тёмные времена, впитав эту ложь вместе с молоком матери, люди сами поднимали знамёна на защиту своих хозяев, шли в атаку во имя чужих интересов, которые они считали своими. Это ли не трагедия нашей истории? Людям обещают светлое будущее, конец всем войнам и страданиям, мир и процветание для каждого, им дают мечту, с которой они рождаются и умирают. Но так проходят годы и десятилетия, проносятся мимо века, уходят те, что мечтали и разочаровались, и на их смену приходят другие, но ничего не меняется в порочном цикле истории. Человечество развивается, растёт и умнеет, образование становится всё доступнее, но ложь меняется вместе с ним. Она приспосабливается, находит иные лазейки и плетёт новые паутины из обмана и пустых обещаний, а мечта о светлом будущем, как горизонт, всегда на одном и том же месте, в сердцах всех людей. Школы вместо того, чтобы учить и просвещать, стали рупором чужой воли, новым воплощением всеобщего обмана. Именно так воля одних становится мыслями всех людей, где каждый уверен в том, что делает собственный выбор, не навязанный никем и ничем. Люди с охотой участвуют в войнах, которые они не начинали, с яростью бросаются на противника и убивают друг друга во имя того, чего не понимают, ненавидят всех вокруг и умирают, защищая тех, кто создал и поддерживает эту иллюзию, богов лжи и обмана, кукловодов с миллионами бездумных марионеток.

Так продолжалось долгое время. Поколения сменяли друг друга, одни войны заканчивались и перетекали в другие. Нескончаемые конфликты, безудержное накопление богатства и новые технологии привели планету к краю гибели. В этом в школе Стражей не ошибались. Человечество погрязло в гонке вооружения и кровожадной конкуренции, иссушив и разорив собственный дом в космическом пространстве. Климат неостановимо менялся, одновременно преображая самих людей и их жизни. Ресурсы, бывшие раньше в достатке, стали на вес золота и полностью контролировались огромными корпорациями, поделившими между собой Землю, что раз за разом приводило к новым конфликтам и дележу чужой собственности. А большинство населения всё также ютилось на задворках чужой жизни, влача жалкое существование от самой колыбели до скорой могилы, которую можно было купить по скидке на праздничной распродаже. Владельцы корпораций тонко чувствовали все изменения в обществе, новые тенденции и вкусы, они всегда старались находить для себя новые и перспективные для бизнеса направления. Они прекрасно понимали, что люди всё чаще стремились убежать от ужасов реальной жизни в виртуальные миры, где прятались за вымышленными масками, играли в счастливую жизнь, подменяя цифровым суррогатом свою собственную. Поэтому в особо суровые времена всегда процветала индустрия развлечений. Как сказал один умный человек, теперь людям нужно только хлеба и зрелищ, и неважно, что хлеб чёрствый и невкусный, что куплен за последние деньги, зато зрелища, одновременно отупляя, заставляют на время забыть о таких мелочах и отвлечься от мыслей о своём существовании.

К тому же с развитием технологий ручной и тяжёлый труд все стремительнее уходил в прошлое, машины всё чаще заменяли людей, а сами они стали лишь обслугой у покорных железных рабов. В такой период расцвета технических революций всё больше влияния и мощи приобретает собственный человеческий разум. Технологии становятся всё сложнее, а знания о мире всё глубже и шире, тем самым способствуя развитию мозга, гибкости ума, повышая уровень интеллекта до небывалых за всю историю высот. Ум стал основным средством пропитания, главным оружием и одновременно главной слабостью. Чем больше мы знаем и понимаем, тем быстрее к нам приходит осознание всей тщетности бытия с его кошмарами и с его большой ложью. Мы создаём умные машины и грандиозные сооружения, а вечером тихо плачем внутри себя и снаружи, забившись в самый тёмный угол крохотной квартиры, и всей душой стремимся сбежать из плена собственного интеллекта, а иногда даже считаем за счастье вновь всё забыть и ничего не знать. Когда вы слышите, как кто‑то тихо плачет, усердно скрывая это от людей, то знайте, чей‑то сон снова превратился в кошмар, как это случалось множество раз и во всех поколениях. Такая тенденция хранит в себе и другую опасность, но не для нас, а для лжи, что поглощает планету. Ложь знает и боится, что однажды человек окинет могучим разумом свою историю и обнаружит там её, что хищно прячется все эти годы. Поэтому она всеми средствами стремится обуздать интеллект общества, найти новые лазейки и способы поработить его, но, одновременно, не прекращая извлекать из этого прибыль.

На этом фоне всё чаще стали появляться различные компании, исследовательские центры, чей главной целью стало изучение мозга, его возможностей и перспектив. Человек стремился узнать не только то, кто он есть на самом деле, но и найти способы воздействовать на своё открытие, изменять его, подчинять, как он поступал и раньше, изучая природу. Так появилась небольшая компания, созданная группой энтузиастов, с простым названием «НейроТек». Сначала она специализировались на создании игровых и виртуальных реальностей, всевозможных развлечений. Компания заняла удобную нишу, удовлетворяя потребности людей в отрешении от мира и уход от угнетающей их реальности. Её разработки оказались настолько популярны и востребованы, что компания быстро росла, расширяла сферы услуг и зоны обслуживания, постепенно поглощая конкурентов, скупая активы и захватывая новые рынки. Человечество не успело моргнуть глазом, как «НейроТек» из небольшой, но богатой компании превратилась в огромную корпорацию с большим влиянием как в экономике, так и политике. Их продукция прочно поселилась в каждом доме и в умах потребителей.

Вот тогда за столом совета директоров зародилась идея, которой не было равных, мечта всех людей со времён первых фантастов, революция в природе человека. Они спросили себя: «Что будет, если скрестить человека и машину?» И не просто человека, а его суть, его разум. А что если не просто производить игры и нейростимуляторы, а расшифровать сигналы мозга, научиться перехватывать их и поставить в служение машинам и самой корпорации? Что если огромные краны, фабрики и даже боевые машины будут управляться одной силой мысли? Разум человека сольётся воедино с его жизнью, и каждая машина, что обслуживает его существование и других людей, станет продолжением её самого, его телом и исполнителем его воли. Мозг превратится в суперкомпьютер, чей мощи хватит даже для управления огромным боевым кораблём.

И непременно такой идеей заинтересовались военные. С давних времён они мечтали об оружии, где не пришлось бы использовать человека, о целых армиях, которые поведёт в бой удалённый оператор. С помощью собственного разума он сможет за долю секунды оценить всё поле боя, руководить десятками, сотнями боевых машин и даже наводить ракеты, способные уничтожить остатки жизни на Земле. Об этом мечтали многие среди власть предержащих. Учитывая связи «НейроТек» с политическими кругами и собственные большие финансовые резервы, им удалось выбить из государства чудовищно огромный бюджет на свой грандиозный, по масштабам всего человечества, проект. Они назвали его «Купол». Далеко в пустыни и глубоко под землёй они должны были построить научно‑исследовательский комплекс невероятных размеров, где проводились бы секретные опыты и разработки в сфере человеческого мозга. Размах был поистине необъятным как по финансовым, так и по временным затратам. Несмотря на это, весь процесс строительства и запуска проекта проходил в строжайшей секретности. Его усердно прятали от вездесущих глаз конкурентов, тщательно подбирая персонал и вводя беспрецедентные меры безопасности.

В итоге Купол был закончен, и тогда пришло время кормить это ненасытное чудовище, и как любой монстр он питался исключительно людьми, их жизнями и душами. Корпорация начала искать подходящее мясо для своих экспериментов, и, учитывая, что уже каждый второй рабочий трудился под её знамёнами, у неё был самой большой и подробный список кандидатур. Она искала самых одиноких и отчаявшихся, самых обездоленных и упавших на дно общества, тех, кто ради одной только надежды на искупление не читая подписывал контракт, выписывающий им билет в один конец. А если принять во внимание суровое время, выпавшее на долю этих бедолаг, то у корпорации не было отбоя от бесконечного потока желающих. Некоторые даже с радостью бежали прочь от тягот жизни прямиком в жернова, перемалывающие сотни и тысячи душ. Что же ждало их там, глубоко под землёй, в железных стенах новой тюрьмы?

– Всё, что ты рассказываешь, звучит как полное безумие! Как такое может быть? Даже если на минуту представить, что всё это правда, то как им удалось завлечь так много людей и чтобы никто в мире не заподозрил неладное? Ведь ты говоришь, что это был секретный объект, но сложно держать в секрете комплекс, содержащий больше миллиона человек, это немыслимо! Нам говорили иное, что мы опустились под землю по собственной воле, бежали за мечтой.

– За очередной ложью вы бежали, Стил, и только за ней. Да, в какой‑то мере это было их собственной волей, но мало ли случаев в истории, когда одурманенные лживой пропагандой работали за копейки, сражались и погибали под гусеницами танков по доброй воле? Человек, низведённый до отчаяния из‑за одной лжи, легко поддаётся на другую, если она обещает ему скорое избавление от всех проблем. Голодный желудок слеп к голосу разума.

– Но ведь миллион?!

– А что миллион? Ты знаешь, сколько человек погибло в последней мировой войне за передел ресурсов и территорий? А ведь почти все они были добровольцами, отдавшими жизни во имя чужих устремлений. Но дело не в этом. В Системе никогда не было столько жителей, возможно десятки или сотня тысяч, сейчас уже никто не скажет точные цифры, но все они продали свои жизни, своё тело и разум, как продавали их всё время до этого.

– Хорошо, допустим, но как быть с детьми? Их тоже принудительно подключали к Системе? Не понимаю…

– Здесь нет детей, Стил.

– Да, я знаю, их не поместить в капсулу. Нам рассказывали про механизм выращивания тел в Куполе с девственно чистым разумом, чтобы иметь возможность…

– Ты меня не слушаешь. В Системе нет и никогда не было детей, это самая большая ложь в вашей истории, но обо всём по порядку.

Людей, кого выбрали для участия в проекте, подключали к ядру Системы, связывали их разумы между собой, создав специально для этого удобную песочницу, иллюзию, где мы живём по сей день. Здесь удобно следить за каждым человеком, воссоздавать необходимые условия, изучать взаимодействие разума с машиной и манипулировать им. Весь проект виртуальной реальности, созданной как полигон для опытов, назвали Система Сетевого Синтеза Сознания или просто Система, чей символ представлял собой совмещённые четыре буквы С, образовавшие между собой что‑то на подобии четырёхлистного клевера.

– Стил, тебе это ничего не напоминает?

– Постой, четыре‑С? Ты серьёзно? Четырёхлистник? Это же символ Стражей, и расшифровывается он по‑другому.

– Да, Стил, именно так. Это сокращение и символ принадлежат проекту Купола и, более того, самой корпорации «НейроТек». Люди обожают совпадения, красивые образы и символы, они видят в них скрытую силу и наделяют мистическими свойствами. Первоначально четырёхлистник вообще был фирменным знаком корпорации с самого её зарождения, его изображали на устройствах виртуальной реальности, где он обозначал четыре мозга, соединённых вместе. Не знаю, когда и по какой причине этот знак перекочевал к создателям Стражей, но, боюсь, они до сих пор не подозревают о его первоначальном смысле.

Тем временем люди продолжали жить внутри умело созданной иллюзии, даже не подозревая, как используют силу их мозгов. Постепенно прошлое размывалось в их памяти, а настоящее уже не казалось таким ужасным и обременительным. Люди привыкали к новым условиям, налаживали быт, придумывали себе другую жизнь и возводили столпы нового общества. В какой‑то момент корпорация заинтересовалась происходящим внутри Системы и стала наблюдать за тем, как люди строят отношения, придумывают законы и порядки для своего нового мира. Они предпочли не вмешиваться, наблюдать издалека, анализировать и только изредка корректировать вектор развития в нужное для них русло.

Но главное, что интересовало «НейроТек», – это вовсе не мелкие бытовые копошения их собственного муравейника, на который они посматривали свысока своей божественной исключительности, их привлекла загадочная особенность в восприятии времени у людей, живущих в мире снов. Мозг, необременённый и не стеснённый рамками физического тела, мог запросто осмыслить любую информацию или сделать любой вывод в пять, а то и больше раз быстрее, чем мозг любого человека из реального мира. Время – удивительная игрушка для человеческого разума. Являясь лишь проявлением вечно изменяющегося мира, его склонностью к бесконечному течению и развитию, оно отражается в сознании поразительным образом. Оставаясь независимым от восприятия людей и неизменным по сути, оно приобрело уникальную способность ускоряться и замедляться в нашем субъективном представлении. Как бесконечен путь в неизвестность и как скоротечен путь домой, как оно поразительно растягивается в ожидании и насколько молниеносно в мгновениях радости. Но ярче всего это проявляется во время сновидений, когда в фазе быстрого сна, буквально за несколько секунд до того, как сладостный туман развеется и новый день ворвётся во владения Морфея, мы успеваем увидеть и пережить целую историю, незабываемые и яркие впечатления, которых хватило бы на целую книгу. За эти несколько мгновений наши мысли настолько быстро кружатся в яростном вихре, свободные от оков эмоций и морали, от всех пут реального мира, что этот сон длиною в жизнь проносится перед нашими глазами как яркая вспышка, оставляя в памяти лишь тяжесть от душевных потерь. Это уникальная способность сознания стала благодатной почвой для многих научных и исследовательских изысканий и одновременно нашим самым страшным кошмаром.

– Ты спрашивал меня, откуда берутся дети? К сожалению, за этим, казалось бы, наивным детским вопросом скрывается куда более глубокое содержание, чем ты можешь себе представить. Вот скажи мне, Стил, что отличает человека от других животных?

– Разум?

– Правильно! Разум, возможность абстрактного мышления и творческого созидания, и получаем мы её только от общества, которое куёт нас день за днём с самого рождения.

Среда, люди, отношения между ними – всё это сформировалось за долгие тысячелетия человеческого развития и пронеслось в веках, закрепляя с каждым поколением что‑то своё, особенное. Мы приходим в этот мир одинокими, отчуждёнными и невинными, как открытая книга, где ещё только предстоит написать свою историю. Наши судьбы и воспитание не определены природой заранее и не диктуются ею, она лишь дарует нам жизнь и возможность учиться, развиваться, стать лучше и созидать для новых поколений. Но всё, что мы знаем и умеем, что содержат наши мысли, выковано в горниле общества и отражено в личности, действиях и в отношениях с другими людьми. Это замкнутый круг, идущий по спирали истории: нас созидают другие люди, чтобы потом мы передали знания своим детям. Каждый из нас – пик развития человеческого разума, вершина истории и память всех поколений, но мы проживаем лишь краткий миг на фоне бесконечной Вселенной, всего лишь небольшое движение, существующее только, пока передаётся от человека к человеку. Люди – это поток информации, существующий в субъективных формах и протянутый сквозь века, а наши тела лишь сообщающиеся сосуды, травинки на ветру, что колышутся, образуя единую волну.

Именно такие мысли и теории заинтересовали корпорацию, заразили их губительным любопытством. Их пугало своеволие общественного потока, они мечтали подчинить его, управлять и направлять в нужное русло. Они хотели проследить, как развивается разум внутри общества, какие мысли и события внутри Системы способны повлиять на формирование личности, как слепить нужный сосуд из бесформенной сознательной массы. Здесь как нельзя кстати пришлась особенность Системы ускорять мысли людей, их субъективное восприятие жизни и, соответственно, развитие разума. В сжатые сроки можно воочию наблюдать, как взрослеет человек, набирается опыта и формируется как новая личность, а потом оперативно контролировать этот процесс. Для этого нужны были дети, маленькие, беспомощные, с ещё не сформированной личностью, подходящий материал для новых исследований. Но, к сожалению, их юные и хрупкие тела были не готовы для подключения к Системе, они продолжали расти и развиваться, поэтому им невозможно было провести операцию по вживлению нейроинтерфейса. Для этого нужны сформированный скелет и тело взрослого человека, да и сама капсула совершенно непригодна для детей. Всё это так, но здесь нет места для глупых фантазий о пустых телах, заготовках для будущих жителей Системы. Сама жизнь намного прозаичнее любых наивных объяснений. К моменту постройки Купола учёные «НейроТек» уже далеко продвинулись в исследовании мозга, научились распознавать участки памяти, воздействовать на них и стирать ненужные воспоминания, что часто использовалось в психиатрии, чтобы лечить различные расстройства личности, удаляя лишнюю информацию, тревожащую пациента. Но корпорация пошла ещё дальше. Она использовала собственные наработки, чтобы найти способ полностью уничтожить человеческую личность, стереть память, превращая людей в безмозглые овощи. Точнее, уничтожалось всё, кроме первичной информации, взрослый человек низводился до состояния младенца, неспособного даже говорить, а потом внедрялся в Систему и поселялся в семью под видом их собственного дитя. Ему даже придавали необходимый виртуальный образ и подгоняли под внешние данные родителей, рассказывая сказки о использовании их ДНК. Зачастую внешние признаки настоящего человека, находящегося в капсуле, полностью игнорировали даже его расу, цвет кожи, а иногда и пол. Любого мужчину могли воссоздать под видом маленькой девочки – всё на радость корпоративных первоиспытателей.

– Подожди, Сол, но люди могли покидать Систему! У нас был график дежурств… подобное же нельзя скрыть?

– Вспомни, с чего я начал. Одна ложь неизменно тянет за собой другую. Сборник детских сказок, который вы кличете своей историей, рос очень быстро, обрастал новыми деталями и красивыми историями, необходимыми для поддержания легенды. Вам дали возможность почувствовать себя властителями собственных жизней, пока незримый дирижёр руководил всем оркестром. Поэтому все люди, покидавшие Систему, возвращались обратно с уничтоженной или извращённой памятью, но зачастую их ждала более суровая участь.

Вскоре после запуска Системы обнаружился один очень неприятный, а скорее даже смертельно неприятный побочный эффект. Все те, кто покидал капсулу после продолжительной жизни внутри виртуального мира, начинали быстро стареть и увядать. Будто сама природа восстала против такого вольного обращения с её биологическими часами. Они так и не смогли понять причину сбоев внутри организма, но все, кто побывал в Системе, приобрели своеобразный синдром преждевременного старения, будто нагоняли время, прожитое внутри всеобщего сна. Одни теряли годы жизни быстрее, другие медленнее, но никто из них не избежал возмездия за попытку обуздать законы природы. Один год превратился в пять, а десять – в полвека чей‑то утраченной судьбы. Ирония жизни. Мы мечтали о почти вечной и непременно счастливой жизни внутри Системы, но не получили ни того, ни другого, а скорее наоборот – страдания в клетке из иллюзий и быструю смерть вне её границ. Как всегда бывает, сладкие обещания обернулись кошмаром для всех, кто согласился на эти опыты, а Купол стал нашей общей могилой. Тысячи, десятки тысяч уничтоженных жизней.

– Да, Наставник рассказывал об этом. Получается, это правда…

– Ложь не бывает убедительной, Стил, если не содержит в себе крупицы правды.

– Хм, так вот почему Унис выглядел столь скверно для своих лет.

– К сожалению, его тоже постигла подобная участь. Он пробыл в Системе не так много времени, но этого хватило, чтобы разрушить его биологические часы.

– Но как такое могло сойти с рук? Неужели никто из рабочих Купола не видел или не понимал, что происходит?

– В мире тотальной лжи, войн, нищеты и голода люди настолько запуганы, развращены пропагандой ненависти к своему ближнему, звериной конкуренцией и борьбой за жизнь, что их интересует только собственное благополучие, работа, возможность прокормить свои семьи. Любое своеволие или неповиновение может обернуться голодной смертью. Поэтому все закрывали глаза на происходящее, пока их собственные жизни находились вне капсул.

Суровые времена всегда рождают отчаянных людей, как одного из молодых учёных, работающего в то время в Куполе и кого мы называем Унис. Никто не знает его настоящего имени или его прошлого, и нам сложно оценить такую неоднозначную фигуру, сделавшую столь многое для жителей Системы и сыгравшую свою роль, чьи последствия скажутся на судьбе виртуального мира только через много местных лет. Как и многие в его юном возрасте, Унис пылал непреодолимой тягой к справедливости, подпитываемой бойким и неукротимым нравом. Он тайно проник в одну из комнат извлечения капсул, а оттуда в Систему, желая спасти нас всех, отключить от враждебной, как ему казалось, машины. Скорее всего, он даже не представлял, что хочет сделать и как осуществить свой дерзкий план. Он просто шёл напролом с толикой беспечности в глазах и одержимостью своей идеей. Унис свято верил, что людям в капсулах угрожает смертельная опасность, что ещё немного – и Система поглотит всех и каждого.

– Ты, наверное, сам в курсе его истории?

– Немного. Кира казнила его раньше, чем я успел всё узнать.

– Но что‑то он успел вам рассказать?

– Что‑то… странные, запутанные, пугающие идеи. Он уверял, что Система живая, что она словно вирус пожирает людей. Что‑то ещё про звёзды…

– Звёзды?

– Да, про их рождение, про «Белый шум» в том виде, в каком он его понимал, про систему… в Системе. Сложно было что‑то уловить в хаосе его мыслей.

– Понятно.

– Сол, скажи, это правда?

– Что именно?

– Всё это! Разумность Системы, уничтожение людей? Порой его слова казались мне столь пугающе логичными, несмотря на общий сумбур мыслей, что это пугает меня, вгоняет в ступор. Сол, я хочу всё знать, хочу верить, что прошёл весь этот долгий путь не зря.

– Что же, как я сказал ранее, Унис был в чём‑то прав, а в чём‑то бесконечно ошибался. Он даже не подозревал насколько глубока кроличья нора.

Унис, как и многие личности, вершащие историю, оказался в нужное время и в нужном месте. Он подключился к Системе, питая только чистые помыслы, желая избавить всех людей от мира грёз. Благо, что работников его уровня вынужденно снабжали дорогими нейроинтерфейсами, доступными вне Купола только весьма обеспеченным людям. С их помощью обслуживающий персонал иногда подключался к Системе через терминалы временного доступа, где проводил необходимые опыты или исследования. К сожалению, до этого Унису не приходилось полноценно подключаться к Системе и его поверхностные представления о ней мало походили на реальность. Но, оказавшись там, посреди оживлённой улицы, он даже не подозревал, насколько огромен и прекрасен созданный мир, который он видел до этого лишь в виде множества серых всполохов на экране рабочего монитора. Он стоял и смотрел на величественную башню Стражей, что пронзает небо, и к нему пришло неминуемое осознание того, что его задача нисколько не облегчилась, когда он попал в Систему, а скорее наоборот. Уже потом, когда мы проводили долгие часы за разговорами, он признался, что сожалеет о своём импульсивном и непродуманном поступке, что в роли обслуги Купола он мог достичь больших результатов. Например, попробовать договориться с другими рабочими, проникнуть или даже пробиться к главному центру управления и запустить массовое отключение капсул, но тогда, в его маленькой комнатке, где он наблюдал за потоками чужих мыслей, это казалось ему невозможным, а мир Системы, наоборот, очень простым и понятным. Но, оказавшись внутри, он осознал свою недальновидную поспешность. Он сам запер себя внутри иллюзии, где его тем более никто не будет слушать и где нет волшебной кнопки, способной ему помочь. Теперь между ним и выходом из Системы стоял весь корпус Стражей и десятки этажей зловещей башни. Тогда в его голове созрел план, что лучший способ подобраться к комнате выброса – это самому стать Стражем и заручиться поддержкой других коллег. В те времена школа Стражей была открыта для всех желающих, и Унис долго и терпеливо проходил все круги ада, учился, слушал, изучал и исследовал мир Системы. Но немного непослушный, дерзкий и импульсивный Унис не добился больших успехов на этом поприще и по окончании учёбы не смог сдать выпускной экзамен, и остался в роли претендента с возможностью через год снова попытать удачу. Для него это стало настоящим ударом. Разъедаемый собственными мыслями, он не мог смириться с подобной участью и не стал опускать руки. Он считал, что времени на новые попытки уже не осталось, слишком многое было поставлено на кон и слишком многим он уже пожертвовал ради своих, возможно глупых и несколько наивных, устремлений.

– Ты сказал, претендент? Странно, Шолохов рассказывал мне об Унисе как о могучем враге, о Страже, что стал грозой Системы, но не о претенденте с паранойей.

– Формально они тоже считались Стражами, ведь получили все необходимые знания и умения, порой даже доступ в башню. Ну а Шолохов… Знаешь, люди склонны преувеличивать угрозы, героизировать злодеев, восхвалять их силу и достоинства, так их поражение уже не выглядит таким позорным. Тем более то, что теперь называют Инцидент Ноль, стало самым большим и первым в череде последующих поражений службы Стражей, давно утратившей всякую бдительность и страдающей чрезмерной уверенностью в своей исключительной важности и силе. Несомненно, Унис многому научился в школе Стражей: пользоваться оружием, сражаться, быть смелым и сильным, но главным его достоинством стало не это, а союзник, Страж по имени Шквал…

Союзники, друзья, соратники – это то, что делает нас сильнее, придаёт уверенности в собственных силах и возможностях, что порой гораздо ценнее всего остального, и Унис знал это. Он искал сильного союзника из числа самых умелых Стражей, кто сможет понять и принять его идеи, помочь добраться до комнаты выброса, где он предполагал найти ключ к всеобщему спасению. Унис следил за всеми Стражами, изучал их, пытался понять каждого и вскоре обратил внимание на молодого и перспективного парня, что выделялся из числа прочих холодных и безэмоциональных коллег. Шквал…

– Как же давно я не слышал это имя. К сожалению, воспоминания о нём и эмоции почти не сохранились в моей памяти, они растаяли вместе со смертью Сола: духовной и физической. А ведь когда‑то я был похож на тебя, Стил.

– Совсем не похож.

– Ещё как, даже в таком настырном отрицании. Такой же импульсивный, эмоциональный, с чувством справедливости и вечной тягой к знаниям. В этом мы все похожи: Унис, я… ты. Может, поэтому он выбрал Сола, увидел во мне нечто знакомое, своё отражение, способное понять и принять правду. А я выбрал тебя.

– Выбрал? Не думаю. Я здесь по собственной воле, потому что хочу во всём разобраться.

– Тем не менее ты здесь.

– Хорошо, пусть так. Унис хотел пробиться в комнату выброса в башне Стражей, но зачем? Что он надеялся там найти? Зачем было подключаться к Системе, чтобы потом пытаться из неё сбежать?

– Унис не хотел сбегать, он искал ответы, как и ты. Он надеялся, что там, в центре Системы, он найдёт ответы на все вопросы, поймёт, почему она пожирает людей и как помочь всем жителям. Можно по‑разному относиться к Унису и к тем выборам, что он делал, можно не понимать его метущийся в агонии ум, минуты слабости и отчаяния, но не отрицать того влияния, что он оказал на всю дальнейшую судьбу нашего мира. Он был одинок в обоих мирах, один против всех с отчаянным криком на устах, который никто не желал слушать. Не стоит героизировать людей, Стил, а в особенности врагов. В конечном счёте мы все не больше, чем просто люди со своими мыслями, переживаниями и слабостями. Мы всегда что‑то ищем и иногда в этом поиске принимаем не слишком верные и не очень разумные решения. Не нужно умалять роль личности в истории, но и не стоит её слишком переоценивать. В тот момент Унису показалось это единственным верным решением. Он жаждал не только спасти людей, но и видел в этом немного эгоистичного счастья познания. В конце концов, он любил свою работу и Систему в том виде из серых пятен, в котором он её запомнил.

– Многие рассказывали мне об Унисе, включая твоего напарника Шолохова, но всегда он представал в виде монстра, бешеного зверя, которого ещё не видела Система. Ярко расписывали убийства мирных людей, что он причинил. Разве это тоже можно понять и списать на минуты слабости?

– Мирные люди… Громкие, но пустые слова, удобный ярлык в жарком споре. Так же сказала твоя напарница, когда я застрелил ту женщину с соседней улицы, помнишь? Скажи мне, насколько мирной она тебе показалась и насколько человеком? Фантомы лишь яркие метастазы умирающего мира…

Унис был уникальным человеком, он не только заметил изменения в Системе, опасность, что угрожает всем её обитателям, но имел ещё одну полезную способность. За долгое время, проведённое у экрана рабочего терминала, наблюдая, как возникают и исчезают ментальные связи, как одни серые точки поедают другие, он научился отличать настоящие всполохи сознания, принадлежащие людям, от других, имеющих куда более сложную природу бытия, чем одиночный человеческий разум. Унис мог различать «Белый шум», своеобразные помехи на ткани виртуального мироздания, вирусные клетки, уничтожающие здоровые и заменяющие их.

– Вирус? Что ты имеешь в виду? Это то, из‑за чего Унис считал Систему живой?

– Да, именно так он всегда говорил. Всего лишь удачная метафора, чтобы объяснить всю суть его запутанной идеи. Сложно сказать, что действительно помогало ему отличать настоящих людей от вирусов, пешек, что заполонили Систему. Может, это его дар или проклятие, а может, просто умение, отточенное за время работы или особенность его нейроинтерфейса, он так и не смог объяснить. Зато теперь я понимаю…

– А я вот не очень, Сол. Что за вирусы, фантомы, объясни наконец!

– О, Стил, мы подошли к самой сложной части нашего пути…

Унис заметил изменения, что произошли в Системе, но он не знал их истинной природы, поскольку его знания и опыт были сильно ограничены в такой сложной и запутанной сфере, как человеческое сознание. Он, несомненно, видел, как нечто, порождённое внутри Системы и не имеющее чётких источников, начало действовать осмысленно. Оно походило на вспышки сознания других людей, обретало форму серых точек и сливалось с остальными. Унис был учёным и долгое время проработал в Куполе, сидя за экраном терминала и наблюдая, как вспыхивают и гаснут чужие жизни. Для него наш мир был ещё одной виртуальной забавой для богатеев, с кем ему уже приходилось работать раньше, он воспринимал Систему как игру, порождённую беспристрастным компьютерным кодом. Поэтому все ошибки он принимал за сбой программы, а непонятную информацию, что распространялась и поглощала другую, за некий вредоносный код – «разумный вирус», как он его называл. Он считал, что сложный код ядра Системы вкупе с нейронной сетью из десятков тысяч взаимосвязанных и мощных биологических компьютеров в виде человеческого мозга смогли породить некую новую программную структуру, вирус, который впоследствии стал действовать выборочно и осознанно. Но что ещё поразительнее, вирус убивал людей, находящихся в капсуле, выжигал им мозги, а на их место приходили новые сущности, порождения самого вируса – фантомы. Он ассимилировал их, превратил в покорных рабов, в пустые оболочки бывших людей. Так он размножался и распространялся всё дальше и глубже внутрь Системы.

– Так всё‑таки Унис был не прав? Вируса не существует? Система не живая?

– А что есть Система в твоём понимании, Стил? Куски программного кода?

– Ядро…

– Ядро лишь свод законов и правил этого мира, инструкция для наших действий, ничего более. Человеческий мозг тоже лишь инструмент, основа, дарующая нам возможность к разумной деятельности. Так и ядро вовсе не является Системой и никогда ею не было. Система – это люди, Стил, их разумы, мысли, образы и отношения, которые они передают друг другу и из поколения в поколение, это паутина всеобщего сознания, сливающаяся в один большой и мыслящий ком, в Систему, и в этом смысле она всегда была живой. В этом была ошибка Униса, ему не хватало знаний, чтобы смотреть шире и глубже. Ты спросишь, тогда что такое вирус, про который упоминал Унис? Его секрет кроется в самой сущности Системы.

Система – это совокупность человеческих отношений, а в данном случае – крепкая и всесторонняя связь наших разумов. Человек, прежде всего, существо мыслящее, социальное, порождённое обществом и всеми людьми вокруг него. Поэтому нужно задаться вопросом, что мы собой представляем на самом деле, кто нас созидает и кто несёт наши образы в течение всей жизни? Ответ прост – все, кто нас знает и окружает, кто нас любит и думает о нас. Когда мы общаемся с кем‑либо, вступаем в различные социальные отношения, то каждое наше слово и действие влияет на другого человека, а его слова в ответ воздействуют на нас. Человек учится, меняется, перенимает опыт, и под таким прессом жизни куётся его личность, его образ, который потом влияет на остальных и отпечатывается в них навсегда. Человек как разумная единица не может существовать в одиночестве, в изоляции и отрыве от остальных людей, он их продолжение, а они его. Наши личности не принадлежат нам самим, они лишь движение всеобщей мысли, той паутины, что окутывает нас постоянно, каждую секунду нашего бытия. Мы существуем только в отражении, в разумах других людей и проявляемся как личности при общении с ними. Но в то же время мы замыкаем этот клубок внутри себя, закручиваем спираль мыслей в одну‑единственную точку в глубине разума, которая затем взрывается, образуя звезду нашего сознания, где мы будет вести диалог уже с самими собой. Это похоже на петельки, плывущие в общем потоке общества, где каждая из них самостоятельна настолько, насколько она образует единую картину чего‑то большего, сшитое полотно общественного сознания. И вот в какой‑то момент ядро Системы стало таким связующим звеном между всеми людьми, мирно спящими внутри капсул, электронным мозгом, объединившим все нейроны каждого человека в одну глобальную сверхнейронную сеть, которая со временем начала всё больше действовать как единое целое. Она формировала ту единую неуловимую структуру, что называют общественным сознанием, только в миниатюре Купола и с некоторыми специфическими способностями, что впоследствии привели нас всех на край гибели. В ней проявился странный дефект, ставший нашим роком и одновременно единственным шансом на спасение.

– Я немного запутался, получается, Система живая, как и сказал Унис?

– Живая не более, чем каждый из нас, Стил. Ты чем слушал? Нет некой абстрактной Системы, сущности, оторванной от людей и существующей вне их. Мы и есть Система, мы заставляем её жить и одновременно являемся частичками её разума.

– Тогда что за дефект?

– Дефект – те, кого мы называем фантомами. А ещё это я… и ты.

Мы не принадлежим самим себе, как и наши жизни, они сотканы из множества других личностей, с кем мы вынуждены вступать в отношения. Разум человека как лоскутное одеяло сшит из образов множества людей: близких, знакомых и любимых. Каждый входящий в его жизнь занимает в ней своё определённое, отведённое только для него место, укромный уголок в памяти, где бережно хранится чужой образ, все мысли о нём, эмоции и чувства, что пережили вместе, а также все страхи и невзгоды. Всё это создаёт неповторимый чувственный образ о другом человеке, и закрепляется не только в нашем сознании, но и становится его неотъемлемой частью, а также частью наших личностей и нас самих. Мы сами порой не замечаем, как меняемся под влиянием чужого разума или авторитета, как перенимаем привычки, образ мыслей, интонации и частички характера, будто его личность как мягкий ласкающий поток проходит сквозь наши разумы и заставляют их раскачиваться в такт. Когда мы думаем о ком‑то и улыбаемся, вспоминаем счастливые минуты, проведённые вместе, когда всей душой стремимся к этому человеку, значит, он уже вытеснил часть вашей старой личности и заменил её своей, стал с нами единым целым, соединённый через эту перемычку в нашей памяти. В такие моменты нас начинает тянуть к другому человеку, мы чувствуем, что, только нежась в чужом потоке мыслей, мы становимся единым целым и чем‑то настоящим, образуются эмоциональные и разумные связи, такие как дружба и любовь, платоническая или общечеловеческая. Про такие явления в народе говорят, что эти люди – половинки единого целого.

Но что будет, если эти половинки разорвать? Если те, кого мы любим или кем бесконечно дорожим, внезапно уйдут из нашей жизни, покинут её навсегда по трагической или нелепой случайности? Что почувствует человек, потерявший самое дорогое в его жизни? Пустоту. Бездну отчаяния, разинувшую пасть в его груди. Разум в одночасье теряет то, к чему был привязан. Человек ощущает, что из него буквально вырвали тот кусок личности, связанный с потерянным человеком. В этот момент часть его самого умирает вместе с ушедшими, и его сознание кричит в агонии от нестерпимой боли, источая потоки слёз. Доведённые до отчаяния, сдавшиеся и потерянные, люди готовы на всё, чтобы вернуть погибших или утерянных друзей, матерей и сыновей, всех, кого они безгранично любили. Тогда их больной, истощённый разум начинает порождать чудовищ, фантомов ушедших людей. Они не готовы смириться с утратой и мечтают о том, чтобы обернуть время вспять, сделать то, что не успели, сказать последние слова, поцеловать возлюбленных или попросить прощения. Некоторые обращаются в религию, идут к всевозможным экстрасенсам и прочим шарлатанам, обещающим покой их душам и возможность когда‑нибудь снова увидеть близких людей. А чей‑то разум и вовсе ломается под тяжестью реальности, и человек сходит с ума, создаёт себе фантомы ушедших людей и продолжает видеть, разговаривать с теми, кого уже нет.

– Ты хочешь сказать…

– Да, Стил, именно это я и хочу сказать. Система – это не просто мир со своими законами и не реальность, к которой мы все привыкли. Система – это мир, созданный, прежде всего, в наших головах, наш общий сон. Мы здесь творцы и боги, мы созидатели и разрушители. Система дарует нам куда больше возможностей, чем ты можешь себе представить. А больной разум способен нанести гораздо больше урона, чем там, за границами Купола. Здесь боль одного отражается на всём обществе, меняет его, уродует.

Точно уже неизвестно, когда в Системе произошёл первый сбой. Возможно, когда люди начали массово беднеть и умирать от нищеты и голода, а может, в тот момент, когда страдания людей превысили некую критическую массу, тогда и родился первый фантом. Человеческое горе очень сильно в своей энергетической эмоциональности. Кто‑то очень хотел вернуть себе близкого человека, и его боль оказалась настолько сильна, что Система содрогнулась от ужаса и дала ему такую возможность. Своим горем он породил фантом, образ утерянного человека, собранный из всех кусочков мозаики, из всех слепков его личности, оставшихся в окружавших его людях. Своеобразный монстр Франкенштейна, пусть не совсем точный, но очень похожий на умершего человека. Но тот, кто убивался горем, настолько жаждал этого события, что даже не удивился невероятному воскрешению. Его память сама перекроила себя, встроила фантом как продолжение его жизни. Он сам закрыл зияющую брешь в своём разуме, излечился подобно живому организму.

– У меня уже голова идёт кругом, Сол. Я не понимаю, как может существовать этот фантом? Ведь каждый виртуальный образ привязан к реальному телу внутри капсулы, к настоящему разуму, который является его единственным источником, разве нет?

– Всё несколько сложнее. Фантом не привязан к реальному мозгу, это правда, точнее к какому‑то единому. Он не существует вне Системы, как вирус не существует вне заражённой клетки.

Фантом – порождение больного разума, он словно паразит, питающийся и живущий за счёт других. Он существует в разумах тех людей, из частей которых был создан, он цепляется к их мозгам и пускает корни в каждом из них. Фантом значительно повышает нагрузку на мозг носителя и медленно его разрушает. Чем больше таких вирусных порождений живёт в одном человеке, тем тяжелее приходится ему самому. Он быстро теряет силы, нарушается сон, его мучают частые головные боли. Тот первый фантом, что появился на свет, что‑то изменил в Системе, в самом принципе её существования, будто общественное сознание внезапно прозрело, что способно на многое, и это развязало всем руки или, если быть точнее, освободило их разумы. Фантомы стали появляться один за другим, их число быстро росло, и чем дальше, тем больше их появлялось на свет, что само явление приобрело лавинообразный характер. В один момент этих порождений стало так много, что казалось, будто люди вовсе перестали умирать, а нагрузка на Систему, на мозг каждого реального человека стала так велика, что некоторые слабые и больные разумом начинали сходить с ума, а иногда мозг просто сгорал от избыточной работы. Правление «НейроТек» всего этого не замечало, да и не хотело замечать. Его заботили только доходы корпорации и результаты исследований, а другие работники Купола оказались слишком твердолобы, чтобы обнаружить среди «Белого шума» Системы незначительные изменения.

– Но Унис заметил эти изменения?

– Да, молодой учёный, безответно преданный своей работе и пришедший в Купол по доброй воле, оказался куда смышлёнее и находчивее остальных коллег. Он обнаружил некую информационную структуру внутри Системы, самостоятельную, чужеродную, имеющую собственную логику поведения. Он воспринял её за сердце нового типа сознания, рождённого в недрах «Белого шума». Унис считал, что Система, основанная на разуме десятков тысяч людей, подключённых к единому ядру, самоорганизовалась в некое новое качество и затем породила фантомов, чтобы истреблять своих создателей. Он видел в их действиях беспричинную злую волю к уничтожению и не замечал, что люди сами стали источником появления собственных палачей.

– Так для чего тогда фантомы убивают людей, если за их поступками, как ты говоришь, не стоит высшей воли?

– Они просто хотят жить, Стил. Как ты, я или любой человек, хоть здесь, хоть за границами Купола. Всего лишь инстинктивное стремление выжить. Они вирус или патогенный организм, который стремится к здоровым клеткам, чтобы за их счёт продлить своё существование и сам не замечает, как убивает носителей, как выжигает им мозги до последнего нейрона.

– Получается, Унис пытался спасти Систему, убивая, по его мнению, заражённых людей? Звучит немного абсурдно, тебе не кажется?

– Боже мой, да не людей, а фантомов, сколько можно говорить?! И сколько можно заниматься самообманом, повторяя, что это люди? Как я уже сказал, Унис обладал небывалым даром, он мог видеть фантомов, чувствовать их рядом с собой. Он как‑то рассказывал мне, будто видит, как фантом присасывается к людям, как поглощает чужие жизни. Он слышал их, ощущал тот «Белый шум», что исходит от них, и признавался, что это было невыносимо.

Унис всего лишь хотел помочь людям, ослабить мёртвую хватку фантомов, поразивших к тому времени всю Систему. Он выискивал места их наибольшего скопления, узнавал точки в нашем городе, где нагрузка на сознание людей была слишком высока, а затем выслеживал фантомов и убивал их одного за другим. Вскоре это неизбежно навлекло на него возмездие Стражей, и вот тогда за ним началась настоящая охота, но в конечном итоге это сыграло ему только на руку. В этой яростной погоне ему удалось привлечь внимание молодого Стража по имени Шквал, которого сразу поразила небывалая глубина, нестандартность и проницательность мышления Униса. Он умел красиво говорить, стройно излагать свои мысли и при этом казался бесконечно загадочной и таинственной личностью. К тому времени от Униса, некогда страстного и импульсивного паренька, прибывшего по велению чистых порывов души, почти ничего не осталось, его образ поблёк, утонул в море виртуальной крови от уничтоженных им фантомов. Он смирился с той дорогой, которую ему придётся преодолеть, с той участью, что ему предстоит. Он долго ждал этой встречи, готовился к ней, продумывал речь и досконально изучил характер своей цели настолько, что быстро вскружил ретивую мальчишечью голову. Шквал был ошеломлён после первой встречи с Унисом, от его невероятного напора, внутренней энергии, что яро сочилась из каждого его слова и движения, он как гениальный укротитель змей мастерски играл на своей дудочке, и сердце грозного Стража дрогнуло. Унис заронил что‑то неуловимое в душе юноши, небольшое зерно сомнения, а потом щедро удобрил целым потоком света и искренности. Шквал оставил его в живых и ушёл, пребывая в глубокой задумчивости. Он тогда не знал, что ждёт его впереди: многие месяцы опасных встреч под покровом ночи, часы разговоров и откровений.

– Я смотрю, тебе было, у кого учиться играть с чужим разумом.

– К сожалению, до Униса мне очень далеко, но я понял твой укор. Как и ты, я тоже был предан делу и Системе, был ярым защитником её Основного Закона, но общение с Унисом сломало меня и всю дальнейшую жизнь. Он изменил меня, открыл глаза на мир, который я, как оказалось, даже не знал. Он показал мне изнанку Системы и кто за этим стоит. Он разрушил меня до основания, чтобы собрать заново, но намного сильнее прежнего. Тот, кто был Шквалом, умер в тот момент, но вместо него родился Сол.

– Сол… всегда было интересно, почему именно Сол, что означает твоё имя?

– Если честно, то это первое, что пришло мне на ум. Я вспомнил, как читал в одной старой книжке про то, что Сол на древнем языке означало Солнце, звезду, что дала возможность жизни на земле, в том числе человечеству. Помнишь рассказы Униса про звёзды? Он и мне любил про них рассказывать… рождение звёзд, новых качеств из хаоса космоса. Вот и мне захотелось стать такой звездой, Солнцем, что дарует жизнь оставшимся людям Системы.

– Красиво… а я всего лишь Стилет…

– Ничего страшного, это просто слова. При желании ты можешь наполнить глубоким смыслом любое, если захочешь. Ведь так поступают люди, придают смысл пустым словам и вещам. Было бы желание.

– Сол, скажи, ты тоже убивал людей… фантомов вместе с ним?

– У нас не было выбора, Стил. Я не сразу согласился со всем, что говорил и предлагал Унис. Я тоже прошёл долгий путь саморазрушения. Через боль и страдания, через сомнения и внутреннюю борьбу. Сначала его слова и планы казались мне дикими, несуразными, но чем больше я погружался в изучение Системы и его обитателей, чем больше он рассказывал мне о мире вне её границ, тем более понятными и логичными казались его выводы. Постепенно я начал помогать ему с уничтожением фантомов, пока окончательно не убедился, что иного пути у нас просто нет. И тогда он раскрыл свой план до конца…

– Инцидент Ноль?

– Да, конец моего пути, моей жизни и крах Системы.

Унис видел решение всех проблем на высоте пятидесятого этажа башни Стражей, в комнате выброса. Он верил, что только там сможет раз и навсегда покончить с Системой и её фантомами, найдёт там заветную кнопку, что поможет отключить всех людей и вывести их из кошмарного сна. Унис долго шёл к этому моменту, он продумывал каждый шаг, собирал сведения, планировал наступление и готовил Сола к самому важному решению в его жизни. Стражи в это время всё ближе подбирались к Унису, его вылазки становились всё опаснее, и даже Сол уже не мог помочь и укрыть своего наставника от приближающейся поступи своих коллег. Тогда пришло время действовать. В ключевой день Унис устроил диверсию в спальной части города, выманил из башни большинство Стражей и увёл их подальше. Защитники Системы никогда не отличались большим умом и сообразительностью, скорее они просто зазнавшиеся наивные дети, что заигрались в спасителей человечества и утонули в океане самолюбования, давно потеряв всякую бдительность. Их самоуверенность подводила службу Стражей снова и снова, даже после Инцидента Ноль они так ничему и не научились. Когда все основные силы, даже те, что не были на службе, были по тревоге стянуты в спальную часть города, Унис и Сол беспрепятственно ворвались в открытые двери башни и устроили там настоящую резню. Юные, неопытные Стражи, претенденты и Техники, собравшиеся в то утро на небольшой инструктаж, были застигнуты врасплох и ничего не смогли противопоставить разрушительной силе Сола. Тот, кого их учили бояться и ненавидеть, о ком говорили в ту самую минуту, когда входные двери распахнулись, с грозным видом вошёл в людный холл башни. Они не сразу поняли, что происходит, когда увидели позади угрожающей и решительной фигуры Униса знакомое лицо Шквала, над кем ещё недавно потешались. Кто‑то даже успел изумиться такому успеху молодого Стража, пока брызги чужой крови не смыли с их лиц все заблуждения.

– Зачем было убивать столько Стражей? Не хочешь же ты сказать, что это тоже были фантомы? Зачем убивать их всех?

– Не всех, Стил, но многих. Пусть тебя не смущают мои действия. В это, должно быть, сложно поверить, но за всё время, что я был рядом с Унисом, мы не тронули ни одного настоящего человека.

– Немыслимо! Фантомы? В службе Стражей?

– А что здесь такого? Ведь что есть фантом? Это суррогатная копия человека, выжимка из всех представлений о нём от других людей, чёткий, сформированный образ, очень грубый и рельефный. Ты никогда не задумывался над тем, что ты думаешь о других людях? А они о тебе? Люди мыслят готовыми шаблонами, клише, формами, что наиболее популярны среди большинства. Если внушить людям, что они от природы, от рождения должны любить Систему, то в них сложится чёткое заблуждение, что все окружающие точно такие же, что это норма для каждого, а любые отклонения немыслимы и даже бесчеловечны. Фантомы – это гипертрофированный образ человека, выжимка всех утрированных представлений о нём, настоящая коллекция острых углов. В них особенно сильно развито чувство долга, небывалая тяга к защите Системы. Как раз в этом нет ничего удивительного, ведь Система их породила и только за счёт неё они могут существовать, поэтому они инстинктивно стекаются туда, где наиболее полно смогут реализовать свои охранительные амбиции. Где ещё, если не в службе Стражей? Это тоже одна из причин такой поголовной наивности и недальновидности твоих коллег. В чёрно‑белом мире всё слишком просто и понятно, чтобы задумываться о полутонах.

Благодаря Солу и его чипу Стража оба Отступника беспрепятственно попали на пятидесятый этаж башни и ворвались в просторную комнату, что служила местом отправления людей в мир за чертой снов. Но, к несчастью, Униса там ждало сплошное разочарование. Его мечты о некой панацее, способной разом избавить Систему от всех болезней, разбились в прах, когда он осознал, что в комнате выброса нет ничего, что может ему хоть как‑то помочь. Ничего, кроме большого терминала для единичных выбросов из Системы, и никакой возможности отключить её изнутри или запустить аварийное отключение всех капсул. Унис был разбит и уничтожен, что‑то очень грозное опустошило и выжгло его изнутри. Это был он сам и его пылающая уязвлённая гордость, но отступать было некуда. Когда к двум Отступникам пришло осознание содеянного и того положения, в котором они оказались, к башне уже стянулись основные силы Стражей. Но первым на место прибыл Гром, друг и соратник Сола, даже не подозревавший до последнего момента, что именно привело к таким изменениям в личности его напарника. Сол велел Унису уходить из Системы, воспользоваться устройством выброса, чтобы найти другие пути, закончить начатое, пока он сам попробует задержать Стражей, чтобы они не помешали разуму Униса добраться обратно в своё тело и освободиться из петли внутри ядра.

К тому времени, когда Гром ворвался в комнату выброса, Униса уже не было, а его встретил только его напарник, стоящий в одиночестве посреди просторного помещения. Гром был шокирован увиденным, до него уже донеслись ужасные вести о том, как его друг, кем он бесконечно дорожил, на пару с самым опасным Отступником в Системе совершил все эти многочисленные убийства. Он возмущался, задавал вопросы, спрашивал о том, что наделал его напарник, но Сол прекрасно понимал, что ему не поверят, чтобы он ни говорил. Он знал службу Стражей изнутри, знал Грома и о том, как они мыслят, он понимал, что приговор ему уже вынесен, а топор уже взвился в воздух для последнего удара. Это был конец. Сол просто стоял посреди комнаты и с вселенской грустью в глазах улыбался, глядя на своего бывшего напарника. «Они не понимают и не смогут понять, они не видят и никогда не смогут увидеть», – бесконечно повторял себе Сол. Но он не хотел себе такой судьбы и не желал мучить Грома, он знал, какое будущее его ждёт, и не мог больше выносить презрительных взглядов коллег и своего напарника. Как однажды сказал ему Унис: «Так или иначе всё должно закончиться там, в комнате выброса из Системы, и обратного пути уже нет». С этими мыслями Сол вытащил нож, спрятанный за пазухой, и с тяжело хранимой улыбкой бросился на Грома. Нет, он не хотел его убивать и никогда бы не стал причинять ему боль, кроме той, что нанёс его сердцу. Сол хотел только одного – спасти его репутацию от жестокой кары службы Стражей. Его последний подарок этому миру. В тот момент человек по имени Сол умер.

– Человек? Подожди, ты сказал человек? Но ты же не считаешь себя таковым?

– Я – нет. Сол был человеком, настоящий чистый разум, один из немногих во всей службе Стражей.

– Тогда кто же ты?

– Я фантом, Стил, один из многих, я тень того, кого звали Солом, его размытый образ.

– Получается, я тоже…

– Прежде, чем ты испугаешься дальнейшего или начнёшь отрицать, я должен тебе сказать, что наша с тобой природа далеко не так очевидна и проста, как сущность обычного фантома. Наши образы имеет иную природу бытия. Как минимум я единственный из фантомов, кто помнит и осознаёт свою смерть, и скажу тебе, что далось мне это нелегко.

Когда огонёк жизни, ярко горящий в сердце Сола, окончательно угас в холодных руках Грома, погибающий разум взорвался яркой вспышкой, разгоняя вокруг себя плотную пелену «Белого шума», а затем разлетелся в разные стороны. Частички того, что было Солом, размыло потоком бурной информационной реки. Его мысли, чувства и желания – всё слилось воедино с «Белым шумом», и то, что было Стражем, перестало существовать. Но его разум был слишком силён в своём страстном желании достичь цели, частички его личности упрямо держались в быстрых водах «Белого шума». Он оставил глубокий след в памяти других людей, и пусть это был отпечаток животного страха, но та буря эмоций, что он породил, не давала ему сгинуть окончательно. Он был нужен Системе, она это чувствовала, она это знала, но его время ещё не пришло. Остаткам разума Сола предстоял ещё долгий путь по волнам безмолвия, пока Система не позовёт его.

– А что случилось с Унисом? Как я понимаю, он так и не смог достичь своей цели?

– Безусловно, его самовольное проникновение в Систему быстро заметили, но не стали вмешиваться. Совет директоров, узнавший о происшествии в Куполе, закрыл на всё глаза, предоставив местному управлению самому разбираться с инцидентом. В то время ситуация в мире быстро менялась, осложнялась, и «НейроТек» всё меньше уделяла внимания своим исследованиям и разработкам, и тем более их мало волновали бунты рядовых рабочих, которые случались на предприятиях, принадлежавших корпорации, с пугающим постоянством. Местные же учёные, наоборот, были заинтересованы узнать, чем закончится этот маленький крестовый поход своенравного коллеги, и внимательно следили за его похождениями. Когда Унис отключил себя от Системы, его неминуемо ждал арест, внутреннее расследование и, возможно, суровая кара, но, к счастью для него и к великой трагедии для нас, случилось непоправимое, приведшее нас к текущей катастрофе.

– Боюсь даже представить, что могло произойти.

– О, Стил, случилось самое неожиданное, но в то же время самое банальное для человеческого мира – война…

Мир, построенный на лжи и обмане, где во главу угла поставлена прибыль, а человек низведён до положения экономического придатка, знает только один путь решения всех своих проблем, увеличения доходов и уничтожения конкурентов. Война как проявление всего бесчеловечного и животного – это эгоистичная и кровожадная суть любой экономики и главное средство завоевания конкурентного господства. Мир давно поделён между собой крупными корпорациями и неизменно, раз за разом приходит к столкновению интересов разных собственников. Он трещит по швам, искрится при каждом соприкосновении, постоянно угрожая разгореться новым пламенем, что может перерасти в очередной мировой пожар. Времена фальшивого затишья всякий раз сменяются годами противостояний и кровопролитий, где за интересы корпораций кладут жизни миллионы обычных людей. Такова суть мира вне наших снов, откуда человек всей душой пытается сбежать, но возрождает его вновь и вновь, покуда не знает иного пути.

Вскоре после того, как Унис покинул Систему, в мире разразился новый виток мировой войны, ставшей самой кровопролитной и тяжёлой за последние полвека. Канонада пушек не смолкала годами, а человеческие жернова работали на полную силу, потребляя всё больше людских и финансовых ресурсов. В условиях тяжёлой и затяжной войны государство потеряло всякий интерес к Куполу и исследованиям, что там проводили, и вскоре финансирование было окончательно прекращено. «НейроТек», также вовлечённая в мировой конфликт, пыталась наловить в этой мутной воде как можно больше рыбы для последующих за войной лет условного перемирия. Поэтому она уже не могла в одиночку тащить за собой такой крупный проект, и тогда там приняли самое бесчеловечное и судьбоносное решение в жизни Системы. Ирония войны заключается в том, что их затевают корпорации, кровно заинтересованные в переделе имущества и расширении рынков, но ведутся они руками простых людей, которым до этих интересов нет никакого дела, но одурманенные ложью истории, они зачастую уверены в обратном. Эта же ложь держит их в подчинении, принуждает идти и умирать во имя укрепления власти корпораций, во имя их обогащения, поэтому сохранение этой иллюзии и лояльности пушечного мяса являются ключевыми во время особо жаркого военного противостояния. В «НейроТек» прекрасно понимали, что если граждане страны узнают о её бесчеловечных опытах на людях, спонсируемых в том числе государством, и о том, на какие муки преждевременного старения они обрекли выживших, то преданность тех, кто должен держать в руках оружие, может пошатнуться, а дула пушек повернуться в обратном направлении. Когда господин доверяет своему рабу оружие, он должен быть точно уверен, что раб не посадит на вилы его самого.

– Господи, Сол, что ты хочешь сказать?

– Они нас бросили, Стил, похоронили заживо всех испытуемых, обрекая их на долгую и мучительную смерть.

– Но как это возможно?

– Очень просто. Для них человеческие жизни ничего не стоят, мы лишь расходный материал. «НейроТек» нужно было в буквальном смысле похоронить свой проект, предать его забвению. Они не могли допустить, чтобы люди, оставшиеся в капсулах, разбрелись по стране и служили живым доказательством их бесчеловечной сущности. Тогда они просто отозвали персонал, принудили их молчать, запугали, а особо ретивых и глупых заставили замолкнуть навсегда. Потом они закрыли и запечатали комплекс, оставив реактор медленно тлеть, прожигая остатки топлива.

– Но… но это немыслимо!

– К сожалению, в этом нет ничего необычного. Нет преступления, на которое они не пошли бы ради прибыли. Ты ведь был там, Стил, что ты видел в Куполе?

– Ничего. Мрак и запустение. А ещё предупреждение, что реактор истощён…

– Вот именно! Ты всё видел сам и должен понимать, что у нас почти не осталось времени. Остывающему реактору ещё хватает сил поддерживать жизнеспособность тел внутри капсул, но все остальные системы уже отключены, включая центральное ядро.

– Похоже на правду… Постой, ты сказал, что ядро Системы отключено? Но мы же здесь?

– Ты даже не представляешь, на что способен человеческий мозг, какая великая сила скрывается в его глубинах. Как я уже говорил, Система – это не что‑то внешнее для нас, это мы сами…

Когда проект четыре‑С был закрыт, а Купол опустел, то ресурсы реактора некому стало возобновлять и он начал постепенно терять свою мощность. Запасы энергии иссекали, а вместе с ней начали отключаться вспомогательные системы, одна за другой. Жителям Системы повезло, что такой реактор, запущенный однажды, нельзя остановить в один момент, можно только дождаться, когда реакции в его ядре сами постепенно ослабеют и он затухнет вместе с жизнями, что хранил всё это время. Сначала в Куполе отключились все вспомогательные системы: освещение, электронные замки и сторонние терминалы для статистики и замеров, а затем пришла очередь главного ядра. Автоматика старалась сохранить жизни испытуемых как можно дольше, продлевая их агонию и перенаправляя всю энергию на поддержание работоспособности капсул, отключив при этом даже питание связующего ядра, составляющего основу Системы. Но к тому времени мысли всех людей настолько плотно связались друг с другом, образуя своеобразный симбиоз, единство, что даже после отключения ядра Система выдержала. Она пошатнулась, застонала, сгущая над городом тучи и выливая нескончаемые потоки дождя, но выстояла.

Мозг – сам по себе небольшой источник энергии, порождающий её движение по связанным нейронам, что и образует всё то разумное и сознательное, называемое человеком. В это сложно поверить, но люди в капсулах сами спасли друг друга, превратив сеть из своих разумов в одно огромное ядро, питающееся за счёт их собственной энергии. Всё, что мы видели и ощущали в Системе: дома, машины, вещи, даже дождь с небес – всё это держалось и постоянно воспроизводилось только в нашем сознании и за счёт него. Мир, что сотворил фантомов, сам стал одной большой фантомной проекцией некогда существовавшей Системы. После случившегося нагрузка на мозг человека выросла неимоверно, но даже не она стала причиной такой быстрой гибели мира снов. Отключение ядра стало шоком для всей информационной структуры, теперь только люди поддерживали существование Системы вместе со всеми фантомами, что жили в ней, и это окончательно сломало общественный разум. Законы мира в очередной раз пошатнулись, и вирус, поразивший Систему, снова мутировал и дал метастазы по всему тлеющему телу общества. Теперь не только люди порождали фантомов, но и сами фантомы научились создавать себе подобных. Информационная опухоль внутри всех разумов неконтролируемо разрасталась, множилась с огромной скоростью и заполнила город бестелесными тенями, постепенно убивающими и пожирающими настоящих людей.

Ситуация быстро становилась катастрофической. Каждый человек внутри капсул превратился, по сути, в генератор и проводника всего информационного потока, что проходил вокруг него, он был ретранслятором «Белого шума», и чем меньше рядом с ним находилось других людей, готовых разделить с ним тяжёлую ношу, тем больше информации ему приходилось нести на себе. Порой он обрабатывал в одиночку целые кварталы со всей его густонаселённой фантомной живностью. Под таким давлением разум прогибался и ломался, человека мучили невыносимые головные боли, от которых ему хотелось выцарапать себе глаза, его наполняли ярость и нежелание жить. Система дрогнула под собственной тяжестью, она пропиталась болью и страданиями, крик отчаяния пронёсся по всем натянутым нитям между сознаниями живых людей. Система выдохнула свою боль наружу, облечённую в мольбу и сотканную надеждой, и породила нечто совсем иное, живое и мыслящее воплощение её желаний и глубинных помыслов. Снедаемая разрастающейся внутри неё болезнью, она из последних сил собрала все осколки разума одного человека, кто всем сердцем стремился помочь людям, освободить их, пробудить от этого бесконечного кошмара и воссоздала его образ, известный теперь как Кукольник или бывший Страж по имени Сол.

– Не понимаю, Сол. Я запутался. Сначала ты говоришь, что Система плохая, что она порождает фантомов, убивающих людей своим существованием, и потому её нужно остановить, но потом ты заверяешь, что именно она создала тебя во спасение других?

– Всё немного сложнее…

– Да у тебя всегда так! За каждой сложностью приходит новая… немного сложнее.

– А чего ты хотел, Стил? В бесконечности Вселенной вообще не бывает простых ответов. Все явления в ней невероятно многогранные и сложные, а их суть никогда не лежит на поверхности. Даже Система, что нас окружает, не такая однородная, как может показаться на первый взгляд. Все желания, интересы и мечты любого человека, даже наши с тобой, делятся на сознательные и бессознательные. К сознательным можно отнести те их них, что мы считаем своими, о чём думаем каждый день и высказываем вслух, это мелочное и приземлённое отражение нашего эго. Такие мысли полностью заняты и порабощены той великой ложью, о которой я тебе рассказывал. Всё сознательное, взращённое в лоне порочного общества, – чуждое для нас, инородное и состоит из навязанных интересов других людей и сторон, хитро выдаваемых за наши собственные. Здесь ложь играет на низменных чувствах и желаниях человека, направляет его на служение своим интересам и, самое главное, на свою защиту. Система, построенная на сознательной части разума, такая же фантомная для настоящих интересов человечества и порождает безмозглых монстров, слепое воинство на страже своих границ. Даже погружаясь на дно вместе со своим кораблём, они будут до последнего защищать его от нападок и попыток спасти людей, указать им иной путь к новым берегам. Эта часть общественного сознания уже давно принадлежит фантомам, она заражена и полностью подчинена скверне.

– Скверна… Я уже слышал о ней от Верховного Стража, он постоянно упоминал о некой скверне, поразившей людей.

– Верховный Страж – очень искренний и честный человек, но ему слишком далеко до понимания истинной природы происходящего. Его разум зашорен и измучен десятилетиями бессмысленной борьбы, его дух сломлен, а невежество толкает на другую сторону баррикад, в объятия его злейшего врага. Но также в этом противостоянии существует иная сторона – Система, порождённая человеческим бессознательным, истинными интересами людей, которые они могут не осознавать в обычной жизни, но которые клокочут внутри них перед лицом опасности и угрозы уничтожения. Это бессознательный коллективный разум ещё живых людей, что ищет спасения, и в этом страстном желании он порождает своих собственных фантомов, защитников, таких как я и ты, Стил. Каждый из нас впервые осознаёт себя на пороге чего‑то великого, например у дверей школы Стражей. Мы внезапно пробуждаемся в стонущем мире с одним только страстным желанием – сделать его лучше и спасти людей от ужасной участи. Мы – фантомные стражи, настоящие, а не те услужливые палачи из башни. Мы – носители и выразители истинных интересов общества, и наша роль – донести их до самих людей и помочь им в этом нелёгком пути. Пока их сознательная часть может цепляться за прошлое и глупо защищать Систему, ведущей их к погибели, их истинное освобождение только в её полном разрушении и пробуждении от этого губительного кошмара.

– Получается, чтобы спасти всех, необходимо уничтожить Систему? Неужели нет иного пути?

– Ох, Стил, когда же ты поймёшь? Нет никакой Системы вне сознания людей. Ты снова путаешь причину и следствие. Центральное ядро давно отключено, и теперь Система существует только в головах людей и неминуемо будет разрушена, как только мы разорвём все связи всеобщей нейронной сети.

– А что будет с фантомами, они тоже… разрушатся?

– Конечно, их судьба неразрывно связана с Системой. Они моментально развеются вместе с кошмаром.

– Хорошо, Сол, но как в твою теорию вписываются Кукловоды?

– Кто?

– Твои подручные. Техники сказали, что Кукловоды похищают цифровые оболочки других людей, замещают их личности. Тогда кто они такие? Очередные фантомы?

– Ах, ты про эту нелепость, придуманную в башне Стражей. Неужели ты ещё не понял, Стил? Нет никакого таинственного Кукольника, похищающего тела и нет никаких Кукловодов, прислуживающих ему. Скорее, я бы сказал, что ты совсем не там ищешь своих кукловодов, тех, кто дёргает за ниточки. Всё это время я следовал заветам Униса, старался сохранить Систему как можно дольше, устранял фантомов, но одновременно находил обычных людей, тех самых, настоящих и живых. В первую очередь я искал наиболее умных и одарённых, кто способен принять правду, кто ищет ответы и не может найти, чья бессознательность уже открыто просачивается в мир сознательного. Я открыл им глаза на их жизни, как это сделал для меня Унис, я показал им лик бездны, что скоро поглотит Систему, и это меняло их навсегда. Такие люди изначально стоят на грани перерождения, им нужно лишь дать толчок в нужном направлении, а дальше они сами найдут себе дорогу сквозь мглу обмана. Те, кого вы называли Кукловодами, всего лишь обычные люди, рабочие, что кормили свои семьи и с грустью смотрели в окно своего офиса. Они пошли за мной только потому, что я указал им путь к избавлению, дал возможность спасти себя и остальных людей.

– А Призраки?

– С Призраками немного другая история. Среди них действительно попадались плохие люди, корыстные, злые, совершившие различные преступления, но они быстро заканчивали свой путь в руках Палачей. В большинстве своём Призраки такие же люди, по трагедии попавшие на изнанку мира. Это те, кого я не успел спасти, чьи вопросы взорвались одиноким бунтом, поставив вне закона. Среди них я не встречал фантомов, поскольку только живые люди готовы к внутреннему перерождению, к бунту против бесчеловечности. Только чистый человеческий разум может отринуть настоящее, даже пойти против собственной жизни, превратив её в постоянное бегство с оглядкой на Стражей. Мы нашли в них союзников, пытались повлиять, направить их негодование и силу в нужное русло, и мне это удалось. Я дал им надежду, а взамен они доверились мне, более того, они поверили в тебя, что ты сможешь помочь им, прекратить их страдания. А пока ты следовал по приготовленному для тебя пути, я всячески старался продлить жизнь Системе. Мы перемещались с места на место, распределяли наши силы по разным уголкам города, искали точки, где нагрузка на разум людей возрастала многократно, где они страдали от невыносимых головных болей, и пытались облегчить их участь, поддержать обработку информационного потока и перераспределить его. Но наш мир чах и умирал быстрыми темпами. Многие Призраки, как и мои люди, отдали жизни, чтобы выиграть для тебя время и для всех нас. Мы надеялись, что ты спасёшь нас, Стил, ведь цена твоего выброса из Системы была очень высока. Реактор потратил много драгоценных ресурсов на извлечение ваших капсул, и, как видишь, Система дрогнула и рухнула на одно колено.

– Но почему всегда именно я?

* * *

Я никогда не видел Систему такой опустошённой и истощённой многочисленными несчастьями, выпавшими на её долю. Она как человек, некогда щеголявший улыбкой до ушей и светившийся от счастья, в ком что‑то внезапно надломилось, и улыбка превратилась в жуткую гримасу боли, лицо побледнело, а вместо счастья остались только слёзы и холод внутри. Центр города всегда манил меня своими яркими красками, весёлой и беззаботной жизнью, лицемерно оттеняющей юдоль скорби на другом конце широкого шоссе. Нет, я никогда не стремился быть в центре всей этой безудержной радости, не особо хотел вливаться в хоровод красивой жизни, предназначенный для тех, кому повезло родиться в семьях с высоким достатком, но мне нравилось смотреть сквозь пыльное окно на пляшущие вдали разноцветные огоньки и мечтать. Они побуждали мои мысли стремиться к чему‑то более светлому и одухотворённому, чем моя серая жизнь, и за это я любил их. Но теперь всё изменилось. Былые краски потускнели и исчезли навсегда, свет угас, а улицы превратились в длинные ряды пустых бетонных колодцев. Всюду был только мороз, обжигающий лицо и руки, и опустевший город, что наводнили фантомы людских кошмаров. Мы быстро шли вдоль одной из улиц, часто оглядывались и оборачивались на каждый шорох за нашими спинами. Изредка мне казалось, что в потухших проёмах окон я видел какое‑то шевеление, мимолётное движение штор или промелькнувшую тень, и это подгоняло меня прибавить шаг и скорее уйти из тени очередного мёртвого дома.

Вместе с Солом мы прошли достаточно много в неизвестном направлении, но явно приближались к башне Стражей. Всю дорогу он рассказывал мне невероятные вещи, странную историю, в которую я никак не мог поверить. Сначала я с недоверием отнёсся к его словам, смотрел на него с некой долей сарказма и пренебрежения, но чем дальше он вёл меня сквозь ряды опустевших улиц, тем более стройной и пугающе правдоподобной казалась его история. К концу рассказа, когда я узнал о неких фантомных стражах, к которым меня причисляют, то окончательно потерялся в перипетиях его теории и перестал понимать, кто я на самом деле. Мой разум бунтовал против всех его слов, пытался найти хоть какой‑то изъян, за что можно зацепиться, найти спасительную соломинку, но всё было бесполезно. Меня с невероятной силой и скоростью тащило в глубокую пропасть, откуда я страшился никогда не найти выхода. С другой стороны, его слова с колоссальной уживчивостью вгрызались в мой разум, встраивались как недостающие элементы мозаики, что я так усердно пытался сложить всё последнее время. Если он обманывал меня или хотел воспользоваться моей доверчивостью, как когда‑то поступил с ним Унис, то делал это настолько искусно и умело, настолько тонко подбирал слова, что они с лёгкостью находили себе место в моём сознании и меняли его навсегда. Как бы я не противился всему, что слышал, но не мог отрицать всей логики его теории и не мог больше сопротивляться. Я оказался просто раздавлен, уничтожен давлением его мягкого и переливчатого голоса, и всё, что смог вымолвить в конце его слов:

– Но почему всегда именно я?

– Потому что ты фантомный страж, Стил, такой же, как и я. Мы с тобой дети больного общества, родившего нас в час нужды, мы его последняя надежда, его отчаянный крик в тиши безразличия. Люди ждут, что ты исполнишь их мечты.

– Фантомный страж…

– Да, именно так. Мы фантомные стражи, и у нас незавидная участь. Многие думают, что такие, как мы, просто честолюбивые болваны, что рвутся к власти, желают быть вождями или даже вожаками, хотят денег и славы или просто ищут лёгкой жизни. Временами я бы даже хотел, чтобы это было правдой, но, увы, наша жизнь совсем не сладкий сон о бравых подвигах, скорее кошмар… добровольный кошмар, который мы выбрали сами.

– Ты, я… мы ведь не одни такие?

– Конечно, нет, фантомов в Системе гораздо больше, чем ты можешь себе представить, но, как я уже говорил, в мире не бывает ничего чёрного или белого. Две части личности человека: сознающая себя и бессознательная – также не существуют в вакууме, не затрагивая друг друга. Бессознательное часто прорывается наружу, сталкивается с действительностью, а сознательное воздействует в обратном ключе, оно разлагает нашу сущность, извращает её. Очень много фантомов порождено именно на стыке, на противостоянии этих частей единого целого, почти все мы дети подобных противоречий. Каждый день мы стоим на грани, шатаемся из стороны в сторону и можем упасть в тёмный омут, стать глупыми пешками Системы, слепыми фантомами на поводу обыденности, а можем, наоборот, превратиться в стражей истинных интересов.

– И кто же я? – снова и снова спрашивал я собеседника, пытаясь примириться с реальностью, одновременно осматривая себя, будто мог увидеть нечто иное, чем лицезрел каждый день в зеркале.

– А кем ты себя ощущаешь? – немного улыбнувшись, и с внимательным прищуром спросил Сол.

– Я… но кто тогда Кира? – поспешил сменить я тему.

– Твоя напарница – одна их многих детей противоречия, нестабильная переменная на пути твоего становления, кому всегда суждено быть по другую сторону спектра, она своеобразный противовес, раскачивающий твой маятник. Вопрос стоял лишь в том, чей маятник оторвётся первым? Она сильно привязалась к тебе за время службы, вас связали крепкие узы дружбы и, возможно, чего‑то большего. Ты оказал существенное влияние на свою подругу, как и она на тебя, вы стали зеркальным отражением друг друга. Но, увы, твоя напарница навсегда осталась на перепутье, вслед за тобой она не сделала правильный выбор и не смогла вырваться из цепких лап «Белого шума». Ты должен понять, Стил, что в этой войне не бывает родных и друзей, есть только фантомы Системы, из‑за которых мы все погибнем, а есть настоящие люди и мы, что должны их защитить.

Я скривился от его слов и с досадой обернулся назад, в том направлении, где без сознания лежало тело Киры, но оно давно скрылось за поворотами бесчисленных улиц.

– Не бойся, – успокоил меня Сол. – С ней ничего не случится. Фантомам она не интересна, им нужен только ты. Они выбрали тебя по той же причине, что и я. Они ощущают в тебе силу и решительность довести дело до конца, они видят того, кто способен понять необходимость жертвы для выживания оставшихся людей. Ты угроза для Системы, и они это чувствуют.

Я помотал головой, будто пытался проснуться от нахлынувшего кошмара, и остановился посреди дороги, чтобы ещё раз взглянуть в око бури, что разверзлось над городом.

– Так значит, я не человек? Но там, в Куполе, я чувствовал себя таким живым, а своё тело таким… настоящим. – Я быстро и тяжело задышал, снова и снова всматриваясь в свои посиневшие от холода руки. – Сол, скажи, я вообще существую?

– Возьми себя в руки, Стил, не нужно бросаться из крайности в крайность, и что вообще значит «не человек»? А что, по‑твоему, можно считать человеком? – усмехнулся Сол. – Руки, ноги, может, мозг? Скорее похоже на суповой набор. Для природы ты такой же кусок мяса, как любое другое животное. Возьми хотя бы кролика, у него есть всё то же самое и даже больше, у тебя нет таких милых длинных ушей. Человека определяет только его разум, способность к абстрактному мышлению, недоступное другим животным. Эта способность дала нам новое качество, мы стали существом социальным, а наш разум приобрёл общественный характер. Человек живёт, существует и воспроизводит себя только в обществе. Его разум – это поток абстрактных форм, снующих по огромной нейронной сети, он сам есть это движение сознания, что взаимодействует с другими, отражается в них. Человек существует, пока есть это движение, но стоит его остановить – и то, что было яркой личностью, взращённой за долгие годы взаимодействия с другими людьми, исчезнет навсегда. Не останется больше ничего, что было тем человеком, кроме пустой оболочки, лишённой всякой индивидуальности. Тело всего лишь сосуд или, если угодно, капсула для нашего разума. Так вот, Стил, а теперь спроси себя. Что отличает тебя от человека? Чем ты хуже любого другого? Ты сознаёшь себя, развиваешься, жертвуешь всем ради людей, сражаешься и ищешь пути им помочь, тогда чем же ты хуже их? Я отвечу: ничем! Скажу даже больше: ты намного человечнее большинства из тех, кто не по праву носит это звание.

– Тогда кем я был в Куполе?

– Не знаю, какой‑то бедолага пожертвовал собой, чтобы подарить тебе свой сосуд. При выбросе, когда Система не смогла найти твою привязку к настоящему мозгу, она сделала то, что ей показалось наиболее простым и логичным. Она нашла тело, на котором лежала основная работа по обработке и поддержке твоего сознания, и заместила его разум твоим.

– В каком смысле заместила?

– А ты сам подумай, не всё же мне за тебя разжёвывать. Мозг всего лишь носитель, инструмент для поддержания информационного потока сознания, это сосуд, содержащий вихрь разума. Он не привязан намертво к биологии человека, а значит, его можно подменить, вытянуть один поток и пустить по пустым чертогам новый. Считай, что ты обрёл своё собственное тело, теперь ты по праву настоящий человек, можешь радоваться. Пойдём уже, чего остановился, не время и не место.

Сол схватил меня за плечо и осторожно потянул за собой.

– Значит, Кира тоже была ненастоящей, и в Куполе было не её тело, – грустно заключил я. – Да, она выглядела совсем иначе, чем здесь, теперь я это понимаю.

– Стил, прекрати играть в эти игры, «настоящий – ненастоящий». Всё, что мыслит, настоящее. Другое дело, что их разум неизлечимо поражён «Белым шумом», превращающим в покорных чудовищ, и никто не сможет вырваться за границы его доктрин. Это заражённые клетки нашего общего виртуального сознания, если говорить о Системе, а вот мы с тобой наоборот. Мы больше похожи на антитела, что выработал защитный механизм общества, сам того не подозревая. Достаточно об этом, давай поспешим, мы уже почти пришли, – поторапливал меня Сол.

– Куда мы всё это время идём, ты так и не сказал? – спросил я, немного ускоряя шаг, чтобы поспеть за своим проводником.

– В центральный универмаг. Там укрываются все, кого я смог собрать: мои люди, Призраки и ещё несколько зевак, что попались случайно в переполохе. Остатки живых людей, на ком ещё держится осколок Системы.

– Центральный универмаг? Интересный выбор.

– А почему нет? Он большой, просторный, около него много открытых территорий, за которыми удобно наблюдать, к тому же он находится недалеко от башни Стражей. Выжившие помогают поддерживать её целостность своими мозгами, в прямом смысле, перекладывая часть потока на свои плечи. Стоит башне рухнуть – и наши надежды на спасение будут погребены вместе с комнатой выброса.

– Тебе что, удалось собрать там целый город? Поэтому на улицах никого?

Сол посмотрел на меня удивлёнными глазами и с некоторым неприятием усмехнулся.

– Нет, конечно. Нас много, но это капля в море. Живых людей гораздо больше, я бы не смог убедить их всех.

– Тогда где же они?

Сол посмотрел по сторонам, мельком заглянул в пару потухших окон и пожал плечами.

– Где‑то… Они прячутся, Стил. Это единственное, чему вы их научили: бояться всего и прятаться. Так сложилось, что люди, стоящие перед лицом смертельной опасности, зачастую не видят этого и не хотят замечать. Они трусливы, запуганы, воспитаны Основным законом. Они все живут по одному принципу: что угодно, только бы их жизнь оставалась прежней, чтобы не случалось никаких войн или потрясений, никакой угрозы и так убогому существованию. Вы всячески ограждали их от опасностей, пугали последствиями, убеждали в том, как они счастливы на этом пути, что стоит только подождать, потерпеть ещё год, два, десять, столетие, что теперь они смертельно боятся любых перемен, живут в страхе, чтобы не стало только хуже. Им совершенно неважно, что это вовсе не жизнь, которая так быстро проходит мимо, настоящее прожигание чуда разума, что дала природа человеку. Их судьба – только гнить от самого рождения до скорой могилы, проживать своё отведённое время как растение, что не может сойти с места и всячески боится сапога. Вы сделали их такими! Никто из них даже не пошевелился и не попытался спастись, когда схлопывался их родной спальный район. Они просто умирали от дикой головной боли, пока ослабевший поток не обрушился на них вместе с домами, разрывая их тщедушные мысли. Много… очень много людей погибло вместе с исчезнувшей частью города, Стил. Они обернулись туманом, который теперь постоянно молит о спасении, но уже поздно. Остальным грозит такая же участь, если мы им не поможем. – Сол указал пальцем в пустые зашторенные окна и с грустью усмехнулся. – Забавно то, что фантомы, будто кривые отражения этих людей, забрали у них всю силу бороться. Им‑то как раз неведом страх. Пускай они всего лишь слепые фанатики своей веры в «Белый шум», зато с какой самоотверженностью они бросаются в бой, чтобы защитить умирающий мир. Глупо, зато как смело! У них есть, чему поучиться.

– Но Основной закон был придуман для их же блага, – возмутился я. – Как он мог так извратить их души, мы же ограждали их от всего плохого? Мы хотели победить зло, дать людям возможность жить в мире без мрака…

– Ну и как? Похож теперь мир на те сказки, что ты сейчас мне рассказываешь? О таком вы мечтали?

– Основной закон защищал их…

– Он защищал только вас, – резко отрезал Сол, не дав мне закончить заученную тираду. – Вы создали аморфную массу, неспособную постоять за себя, послушных овец, из кого можно дубить по три шкуры, а они ничего не скажут в ответ. «Так нужно», «Всё во имя светлого мира» – полная чушь!

– Мы же боролись со злом, – понуро прохрипел я.

Я уже давно не верил своим словам, ещё задолго до начала этого разговора, но что‑то далёкое и шипящее будто выдавливало из меня привычные и громкие лозунги.

– Ох, опять эти наивные суждения. Добро‑зло, хороший‑плохой. Не существует таких понятий в мире, есть только интересы противоположных сторон. Что для одних хорошо, то для других плохо. Но доминирующая сторона всегда навязывает свои личные понятия о добре и зле, исходя только из собственных интересов. Для всех же остальных это всегда оборачивается настоящим кошмаром, принуждением и смирением. Вам стоило поучиться у «НейроТек» некоторым их изысканиям в области развития личности и общественного сознания. Человека куёт среда, в которой он растёт, вы и сами это прекрасно понимали; но если выдёргивать сорняки из мёртвой земли, где больше ничего не произрастает, то это не поможет получить богатый урожай, только новые сорняки и вечный цикл бессмысленной борьбы. Посмотри сам, Стил, чем обернулась Система и ваша мечта. Вы лишь очередная копия того мира, откуда так стремились сбежать. Бедность и подавление одних людей другими порождает в угнетённых гнев, озлобляет и опускает их до уровня животных. Под ваши усыпляющие мантры в голодных кварталах спальной части города ковались новые Отступники, отчаянные и уставшие от жизни люди, переставшие верить в ваши песни про светлое будущее. Они долго копили в себе ненависть к тем, кто пировал за их счёт в высотках центра города, они мечтали о мести, и порой их вынуждали идти на крайние меры. Но потом приходили вы, Палачи, и со словами заботы о людях карали их за праведный гнев. Так кого вы защищали в такие моменты? Отчаявшихся людей, мечтающих о лучшей жизни, или тех, на кого направлена их злость? Тем самым вы только сохраняли текущий порядок вещей. Вы стражи вовсе не светлого будущего, а скорее погибающего или отжившего настоящего.

– А что ещё делать с Отступниками? Они же угроза обществу.

– Да, угроза, и её нужно уничтожать, но не они виноваты в том, что выросли Отступниками. Не они выбирали, где родиться и в каких условиях жить. Одной прополкой неугодных ничего не изменить. Причины происходящего кроются не в сущности самих людей, а в коренных условиях их жизни, в том, что они выросли на земле, прогнившей до самых основ.

– Я уже слышал подобное от других людей, – прошептал я. – Даже от самого себя.

Мой взгляд бешено метался по всей округе, скользил по лицу Сола, а потом улетал вдаль по пустынной дороге. Я чувствовал почти непреодолимое желание сопротивляться его коварным, но таким очевидным словам. Я слышал, как на краю моего сознания через тихий гул воронки над городом и сквозь слабое шипение неизвестности всё громче доносятся жуткие призывы. Они велят убить Сола, свернуть ему шею, пока он так близко, пока верит мне и не ждёт подвоха. Всего одно движение – и все наши проблемы закончатся, Система будет жить. Я знаю, что смогу, мне хватит сил и реакции, хватит воли, чтобы совладать с его влиянием, нужно лишь подчиниться своему внутреннему голосу, что шепчет всё громче и настойчивее с каждой секундой. Система будет жить… будет жить? Нет, я видел Купол изнутри, я был там. Сол прав – Система обречена, хотя бы в этом он не может ошибаться. Я закрыл глаза и с силой зажмурился, отгоняя наваждение, одновременно с этим яростно сжал кулаки, напрягая мышцы до предела.

Сол заметил моё состояние и обеспокоенно обратился ко мне:

– Стил, что случилось?

– Могу я узнать ещё кое‑что? – серьёзным тоном спросил я, медленно открывая глаза и вырываясь из хватки Системы.

– Да, конечно, для этого я здесь.

– Тот вечер на складе после… – Я запнулся, когда на меня нахлынули плохие воспоминания. – После смерти Икарова, помнишь?

– Я помню каждую минуту. Мне жаль твоего начальника. Он был хорошим человеком, как и многие другие, кого забрала Система.

– Да, был… но я не об этом. Тогда на складе с тобой был странный юноша, скорее даже жуткий. Мы думали, что это Унис или кто‑то ещё, кто стоит за тобой, но позже я стал сомневаться в его существовании. Кто он такой, Сол, и был ли вообще?

– Нет, тебе не привиделось, это был создатель.

– Создатель?

Я даже на время потерял дар речи и в растерянности уставился на Сола, но тот оставался невозмутимым.

– В каком смысле? Создатель чего? – удивился я.

– Меня, тебя и многих других. Он твой отец и мать, твой создатель и покровитель, Система, собранная в единый перст, указывающий в одну конкретную точку на том складе.

– Знаешь, Сол, чем больше я от тебя узнаю, тем меньше хочу спрашивать что‑то ещё.

– А что не так, Стил? Я порождение Системы, существо, живущее в потоке коллективного разума, я окно, сквозь которое прорывается наружу общая воля людей, я проводник, способный собрать в одном месте и материализовать разум всей бессознательной части Системы. Да‑да, не удивляйся, я живу уже очень долго в этом потоке и научился некоторым фокусам. Я изучал строение Системы, постигал её внутренние тайны, общался с тысячами разумов одновременно, растворялся среди них и собирался снова. Конечно, он не был живым разумным существом с осознанной волей, всего лишь моей ментальной проекцией. Частично мои фокусы, частично отражение коллективного разума, у которого нет собственного голоса и личной воли, отделённой от людей. Он говорит голосами всех людей одновременно и никем конкретно. Я чувствовал, что Система хочет поговорить с тобой, чтобы ты сам услышал чистое воплощение своего создателя, увидел его хотя бы в виде фантома, созданного мной. Это было нелегко, прямо скажу, я не был уверен, что у меня получится нечто подобное.

– А сейчас ты можешь повторить такое? Я бы хотел ещё раз увидеть эту… проекцию?

– Нет, Стил. Как и ты, я не вполне самостоятельное существо. В каком‑то смысле мы тоже паразиты, и сейчас наш носитель очень слаб, а значит, слаб и я.

– Но зачем вообще нужно было устраивать такое представление?

– Все мои действия и решения служили единственной цели, чтобы направить тебя в верном направлении, чтобы ты оказался в нужное время и в нужном месте.

– Чёрт тебя побери, Сол! Заговоры, интриги, тайные послания, фокусы с фантомами, почему у тебя всё так сложно? Почему ты говоришь это только сейчас? К чему устраивать весь этот спектакль? Ты мог рассказать это раньше и, возможно, избежать множества трагедий!

– Не мог, Стил.

– Но почему? Я не понимаю!

– Позволь задать встречный вопрос? Как ты думаешь, что изменилось у тебя с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– В каком смысле?

– В прямом. Посмотри на себя и скажи, что изменилось?

Я несколько раз в изумлении осмотрел себя и вопросительно уставился на Сола, но тот продолжал терпеливо ждать, уверенно вышагивая по дороге и гордо смотря вперёд. Я ещё раз изучил свою помятую одежду, ноги, руки, запястье, и тут ко мне пришло озарение.

– Чип, Консоль, – неуверенно ответил я и с надеждой взглянул на спутника.

Сол довольно кивнул головой, но не повернулся.

– Стражи вынесли ценный урок из событий Инцидента Ноль. Они испугались, что скверна, как любит говорить Верховный Страж, добралась и до вашей службы, а Стражи знают только один способ, как бороться со страхом, – усилить контроль, посадить всех в клетку и вести круглосуточное наблюдение. Особенно за вами, Палачами, элитой их воинства. Невероятно сильные и умелые, вы самое грозное оружие, не считая Хранителей, но и самая главная угроза. Позволь тебе напомнить, что именно вооружённый и тренированный Страж, то есть я, нанёс сокрушительный удар по всей службе во время Инцидента Ноль, и больше всего они боялись повторения.

– За мной следили? – догадался я и почувствовал небольшой укол страха.

– Каждую минуту твоей жизни чип транслировал в башню Стражей, каждое твоё слово или действие проходило обработку в Центральной Консоли и в случае необходимости передавалось Хранителям, а от них Верховному Стражу.

– Но… но как же так? Ведь я… нет, нет, не может быть. Макс, Шолохов, они всё знали? Я сам их подставил… – В моей груди что‑то сильно защемило, и я сбавил шаг, обхватив себя руками. – Я убил их.

– Это случилось бы рано или поздно, Стил. С чипом или без. Макс был слишком беспечен, импульсивен и глуп. Безусловно, он был хорошим парнем, стремился спасти заблудшие души, боролся с Системой, как сам это понимал, но при этом не видел дальше своего упрямого носа. Он бы сам вскоре привёл всех своих Призраков в руки Стражей. Я пытался с ним договориться, но это было крайне тяжело, ты должен меня понимать.

– Они всё знали, – продолжал повторять я, до минимума сбавив шаг. – Но почему молчали? О нет, получается, они знали про Рона и Харви? Но… не понимаю… – Внезапно ещё одна игла больно уколола в сердце, и я закричал, хватая ртом холодный воздух: – Сол, они знают про Ани! Они слышали всё, что она говорила!

– Успокойся, Стил, дыши глубже. Я понимаю, как тяжело осознавать, что вся твоя жизнь прошла под чужим взором, но нет причин для беспокойства. Ани ничего не угрожает, она не существует для Системы, она не более, чем голос в неизвестности. А что насчёт других твоих тайн, тут не всё так однозначно. Никто не станет проверять каждое сказанное тобой слово, но все они собираются, анализируются и передаются дальше только в крайнем случае и с некоторой задержкой. Они могли знать всё заранее, узнать позже или вовсе закрыть глаза на время, но могу сказать лишь одно: ты был обречён с самого начала. Это они настоящие кукловоды, манипулирующие тобой, чтобы добраться до меня. Ты не представляешь, как тяжело вести двойную игру, делать намёки, толкать тебя в нужном направлении. Я сделал всё, чтобы привести тебя в Купол, чтобы ты нашёл Униса, узнал от него всю правду и чтобы вы спасли нас, но, как видишь, всё пошло не совсем по плану, когда в него вмешалась твоя напарница. А теперь представь, что случилось бы с тобой, раскрой я все карты сразу. К тому же ты не был готов услышать правду и сделать правильный выбор. Для этого разум Стража должен быть разрушен до основания, чтобы воспринять что‑то новое, переродиться, иначе он сражался бы до последнего. Малейшее сомнение или колебание – и сущность Стража возобладает вновь, закроется в себе и не позволит уничтожить Систему. Я видел в тебе отголоски этой борьбы и рад, что ты по‑прежнему со мной.

Я остановился на минуту, чтобы перевести дух, выдохнул большое облако пара и произнёс с горечью в словах:

– С твоей стороны было не очень разумно строить такой грандиозный план вокруг одного человека и надеяться на чудо. Не стоит ставить всё на одного игрока.

– Я и не ставил на одного, – пренебрежительно усмехнулся Сол и зашагал дальше по дороге.

– Что ты имеешь в виду? – ошарашенно спросил я и посеменил следом за ним.

– Скоро всё узнаешь, мы почти пришли. За тем поворотом уже будет виден универмаг, – отозвался он, оглядываясь по сторонам.

– Хорошо, но мне непонятно только одно…

– Только одно? – то ли ехидно, то ли серьёзно удивился Сол немного уставшим голосом.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Что именно?

– Вообще всё. Я могу понять, когда к тебе пришёл Унис и поведал о жизни в Куполе и за его пределами, но откуда ты знаешь, что было с ним после твоей… смерти и о событиях, что случились позже? Да и прочие аспекты твоей истории звучат как досужие домыслы. Не обижайся за моё неверие, просто некоторые вещи из твоих уст звучат очень странно.

– Я не обижаюсь, Стил, более того, это вполне закономерный вопрос. Но, к сожалению, я не смогу дать на него чёткого ответа. Я просто знаю это. Тебе придётся мне поверить.

– Поверить? – усмехнулся я, поражаясь такому предложению.

– Да, поверить, положиться на голос собственного разума. Ты ведь не забыл, кто я такой? Я долгое время был частью Системы, частью разума других людей, их мыслей и памяти, и даже сейчас тесно связан с этим потоком. Унис не единственный из работников Купола, посещавших Систему по разным причинам. Каждое их слово или мысль навсегда остаётся в информационном потоке и поглощается сетью. Система знает намного больше и видит гораздо дальше, чем я, ты или все люди вместе взятые. Она собирает все мысли, память и опыт людей, впитывает их и изменяет себя, приспосабливается. Когда я появился на свет и впервые осознал себя единым целым, то уже знал всё об этом мире, чужая память стала частью меня, моей историей. Поэтому могу ответить только то, что не знаю, откуда точно появилась эта информация, но нам придётся довериться друг другу, если хотим спасти людей. Я рассказал всё, что знаю, а дальше выбор за тобой. Ты ведь ещё хочешь стать героем, не так ли?

– Героем? С чего ты это взял? Я никогда не стремился стать героем, всего лишь хотел служить людям, вносить свой вклад в наше общее будущее.

– Ага, я так и сказал… стой! – внезапно скомандовал Сол, останавливая меня рукой и прислушиваясь к окружению.

– Что случилось?

– Тсс, ты слышишь? – прошептал он, прикладывая палец к губам.

– Не‑е‑ет, – неуверенно протянул я, осматривая тёмные переулки между домами и ожидая любой неприятности, – а что я должен услышать?

Но вскоре откуда‑то спереди за одним из домов до меня донёсся слабый шаркающий звук. Он едва пробивался через равномерный гул воздуха и шелеста мусора, затягиваемого в дыру над нашими головами. Через пару секунд в сотне метров от нас показался виновник таинственного шума, что так встревожил моего бесстрашного спутника. Молодой мужчина в синем рабочем комбинезоне вышел из‑за угла обувного магазина и медленно направился в нашу сторону. Всю дорогу он шёл, задрав голову вверх, и, как та одержимая женщина, жадно поглощал шипение бездны и не мог оторвать от неё взгляд. Его движения были неестественно резкие, дёрганные, будто по его телу волнами проходил мощный заряд электричества, но при этом он едва передвигал непослушные ноги.

– Фантом, – прошептал Сол. – Чёрт, они уже довольно близко к нашему укрытию. Нужно уничтожить его, как можно скорее.

С этими словами он протянул руку вперёд, сжал губы, и я почувствовал, как воздух рядом с нами привычно задрожал от возмущения, переливаясь волнами пара от нашего дыхания, а затем Система, повинуясь молчаливой воле моего спутника, создала в его руке пистолет Стража. Я с восхищением ребёнка наблюдал за таинством непорочного создания оружия без использования Консоли и не переставал удивляться способностям Сола.

– Скоро и ты такому научишься, – констатировал он, заметив блеск в моих глазах.

– Ты не боишься, что на шум выстрела могут сбежаться другие фантомы? – спросил я, с завистью разглядывая родное до боли оружие.

– Они не слышат в привычном смысле этого слова. В их головах только воля «Белого шума», и больше ничего. Он приказывает – они повинуются, – ответил Сол и нацелился на мужчину, медленно приближающегося к нам.

Фантом будто почувствовал угрозу, направленную в его сторону. Он внезапно остановился и медленно опустил голову. В его глазах кипело белое бездонное море, от чьих берегов отходило множество тёмно‑синих речушек от вздувшихся под кожей вен, его лицо исказила гримаса ужаса и боли, а пальцы на руках то собирались в кулак, то снова разжимались. Его агония не продлилась слишком долго, он пронзительно завопил хищным визгом, выставил вперёд скрюченные руки и понёсся к нам навстречу. Сол прицелился в него и уже хотел спустить курок, как вдруг резко повернулся в мою сторону и закричал:

– Стил, осторожно!

Я не успел даже понять, что происходит, не успел отпрыгнуть в сторону или уйти с линии огня, а смог только повернуть голову направо и увидеть, как в метре от меня неизвестно откуда появился ещё один фантом – мужчина средних лет в брюках и белой рубашке, неопрятно заправленной за пояс. Ещё один миг – и его руки вцепились бы в мою шею. Но прозвучал громкий выстрел из пистолета Сола, и фантом с пробитой насквозь глазницей упал к моим ногам, чуть не сбив меня с места. Затем мой спутник также умело прикончил второго незадачливого убийцу, что теперь растянулся посреди дороги, так и не выполнив поручение своего шипящего господина.

– Чёрт возьми, откуда он взялся? Я его даже не услышал, – выругался Сол и неосознанно сделал шаг назад, осматривая всю улицу перед нами. – О нет…

Из всех тёмных углов и подворотен стали выползать озлобленные фантомы, ярко пылая белым огнём из опустевших глаз. Они явно были разгневаны тем, как мы поступили с их собратьями. Молодые и старые, мужчины и женщины – «Белый шум» всех без разбора призывал в свою армию и бросал навстречу неминуемой смерти. Я насчитал с десяток фантомов, разом преградивших нам путь, и все они сплелись в едином желании как можно скорее разорвать нас на мелкие кусочки и лишить людей последней надежды на спасение.

– Вот, а ты говорил, они не услышат выстрелы, – бросил я Солу, медленно отступая назад.

– Дело не в выстрелах… держи! – Сол протянул мне свой пистолет, а следом создал себе новый.

– Может, ты нам тогда танк создашь? Или хотя бы гранатомёт? – нервно и безрадостно пошутил я, вздымая перед собой привычное оружие.

– Не создам, – грубо ответил Сол, не распознав моей нелепой шутки. – У Системы не хватит сил, я не могу рисковать.

– Мы рискуем в любом случае.

– Да, но сейчас мы рискуем только собой, – успел ответить Сол прежде, чем толпа разъярённых фантомов с воплями бросилась в новую атаку.

В едином порыве мы сделали выпад вперёд. Выстрелы раздались почти одновременно, и первая пара фантомов с криками и предсмертными хрипами повалились на землю, разрисовывая её своими внутренностями. Выстрелы не прекращались ни на секунду, и с каждым громким хлопком чьё‑то тело, захваченное «Белым шумом», в агонии падало на дорогу, так и не сумев достичь желанной цели. Другие фантомы не обращали никакого внимания на своих павших собратьев. Они не слышали ничего, кроме шипящего зова в своей голове, не чувствовали ничего, кроме ненависти, и не видели никого, кроме двух людей, способных разрушить их излюбленный мир. Кричащие создания бежали нам навстречу, наступали на тела других убитых монстров, спотыкались, падали, но продолжали свой намеченный и предрешённый кем‑то путь. Наши слаженные действия не позволяли им подойти слишком близко, Сол с железной волей и хладнокровием убивал каждого, кто оказывался перед его взором.

– Сол, патроны! – крикнул я спутнику, когда пистолет отказался дальше плеваться железом.

Не говоря ни слова, Сол сделал в воздухе загадочный пируэт рукой, и за долю секунды в ней оказались два новых магазина, один из которых он передал мне. Фантомы тоже отчаянно не хотели сдаваться, и новые представители их странного племени всё прибывали из разных потаённых уголков ближайших домов. Одному из них так не терпелось впиться в наши глотки своими посиневшими от ненависти пальцами, что он вылетел из окна третьего этажа и под аккомпанемент звона разбитого стекла рухнул плашмя на асфальт, но потом как ни в чём не бывало вскочил на ноги и бросился к нам на огненные штыки. К его великому разочарованию, моя реакция оказалась намного быстрее его непреодолимого желания очной встречи, пара выстрелов – и он снова прильнул к горячему от крови асфальту.

Совсем скоро энтузиазм врагов иссяк, а боеспособная численность быстро приближалась к нулю, и, когда почти все монстры были повержены, а внутри меня уже ликовал победитель, разделывая шкуру ещё рычащего медведя, справа от меня неожиданно возник один из фантомов, которого мы умудрились упустить из вида в общем переполохе. За долю секунды до удара, повалившего меня на землю, я успел расслышать злостное рычание рядом с собой и увидеть белый всполох яростных глаз, но моя реакция немного запоздала, и этого хватило, чтобы одержать надо мной верх. Я сильно ударился затылком об асфальт, после чего в моих глазах потемнело, а мир отдалился от осязаемой реальности. Чудовище, принявшее облик молодого мужчины, напрыгнуло на меня сверху и придавило к дороге, упираясь коленом в мою грудь. Оскалив зубы, оно сверкало надо мной кипящим молочным взглядом и капало злобой сквозь приоткрытый рот. Затем с животным остервенением мужчина впился в мою шею руками, желая закончить начатое другими монстрами из моего кошмара. Снова и снова они пытались задушить меня, раздавить горло, будто некая одержимость, неоконченное дело довлело над Системой и не давало ей покоя… Сол, где же ты? Фантом рычал, сопел, всё сильнее смыкая тиски своих мощных рук, ещё немного – и я потерял бы сознание. Первые несколько секунд я растерялся, хватаясь за его запястья, сомкнутое в мёртвой хватке, и беспомощно открывал рот, как рыба на берегу, но потом вспомнил про оружие, что выронил после неожиданного удара. Я быстро нащупал рядом с собой пистолет, приставил к его груди и несколько раз нажал на спусковой крючок. Пули со смачным звуком разрывающейся плоти прошли насквозь и устремились к главному виновнику нападения, в жерло неистовой бури. Мужчина несколько раз кашлянул кровью, не разжимая свой звериный оскал, потерял силы, и мне удалось оттолкнуть его в сторону. Вместе с его последними предсмертными хрипами стихли все остальные звуки недавнего боя, и в воздухе вновь повис только глухой шум от разрывающейся над нашей головой реальности.

Я лежал на спине, потирая свою шею, горящую от боли, и смотрел на воронку, что кружила вокруг всего центра города. Она была уже очень близко, чёрный провал бездны без всякой надежды, взирающий на нас с небес. Мне было страшно и начинало казаться, что тело становится невесомым, что оно отрывается от земли и уже несётся туда, в пучину небытия, откуда не будет выхода. Жуткая воронка из пенящихся облаков сверкала яркими молниями, гремела воздухом вокруг меня, шипела чуть слышным сладостным стоном и шептала, шептала… Всего мгновение – и я уже не вижу ничего, кроме этой всепоглощающей тьмы, и не слышу ничего, кроме её манящего шёпота. Мне кажется, я слышу, как она назвала моё имя и хочет, чтобы я остановился, она хочет только жить. Должен ли я…

– Что, любуешься красотами? – раздался голос Сола над моей головой.

Его внезапный вопрос вырвал меня из спирали ужаса, по которой я начал скатываться всё ниже и быстрее с каждым витком.

Сол встал надо мной и тоже посмотрел наверх, а потом снова на меня.

– Понимаю. В этой силе есть что‑то величественное, первобытное, неудержимое. Некоторых людей манит такое, они не могут устоять перед огромной силой, которую не понимают.

– Что это? – почему‑то спросил я.

– Ты про дыру в небе? – уточнил Сол, указывая пальцем наверх. – Познакомься, это небытие, куда теперь утекает всё, что мы когда‑либо создали. Оно поглощает остатки нашего разума, и скоро мы все окажемся там, если не поспешим. Хотя мы всё равно попадём туда рано или поздно, но лучше уж поздно и не так… буквально. Давай руку!

Сол помог мне подняться и ободряюще похлопал по плечу. После чего я потянулся, разминая болящую от удара спину, потёр ушибленное горло и ноющий затылок и в конце посмотрел на труп мужчины, ещё минуту назад пожиравшего меня потоком «Белого шума» из опустевших глаз.

– Знаешь, я не могу винить людей за то, что они прячутся по домам, – иронично произнёс я, оглядывая поле боя.

Сол проследил за моим взглядом и с усталым вздохом усмехнулся в ответ:

– Да, понимаю. Иногда даже я боюсь всего, что происходит вокруг.

– Даже ты? – издевательски переспросил я.

– Я же не монстр какой. Мы с тобой не так уж сильно отличаемся, только я вот давно принял свою сущность, а в тебе ещё борется глупое упрямство.

– Я бы назвал это разумными сомнениями.

– А я бы назвал это ребячеством и боязнью признаться в своей неправоте. Эх… – Сол с огорчением махнул рукой, а затем подошёл к трупу мужчины рядом со мной, быстро осмотрел его и с досадой пнул его в живот. – Вот они, настоящие призраки Системы, а не те, за кем вы гоняетесь. Надеюсь, мы больше не встретим подобных сюрпризов. Ну что, Стил, мы почти пришли, давай поторопимся.

Сол непринуждённо положил руку на мою спину и повелительно пригласил присоединиться к его променаду в это морозное утро… Утро?

– Сол, а «Белый шум», про который ты всё время говоришь, разве не твоих рук дело? Ты же заставил Макса разработать для тебя подобное оружие.

– Нет, Стил, его работа носила несколько иной характер. Ты же понимаешь, что я не смог бы тягаться со всеми Стражами в одиночку?

– Недавно в башне Стражей у тебя неплохо получалось.

– Это всего лишь представление, разыгранное для единственного зрителя, для тебя одного, не более. Тогда мне повезло застать их врасплох и сбежать. К счастью, со времени моей службы ничего не изменилось, вы всё такие же наивные и впечатлительные дети, пугающиеся любого события, выходящего за грань понимания ваших доктрин. Всё это время я искал способ повторить то, что мы сделали с Унисом много лет назад, но в этот раз основательно подготовившись, ведь второго шанса у нас уже не будет. Для этого мне нужен был союзник среди Палачей, у кого хватит сил и решимости проложить себе дорогу до комнаты выброса и, если понадобится, то выстлать её трупами своих бывших товарищей, ставших на службу «Белому шуму». Но я никогда не питал иллюзий на этот счёт и вполне допускал, что мой план может развалиться на полпути. На этот случай у меня всегда оставалось несколько запасных. Один из них включал в себя разработку программного комплекса, способного приоткрыть человеческому разуму дверь в изнанку Системы, показать ему поток, позволить к нему прикоснуться и затем использовать эти силы, чтобы создать армию, способную сравниться с мощью Стражей. Но, как ты уже знаешь, нам так и не удалось достичь хороших результатов. Мозг человека оказался просто неспособен выдержать такую нагрузку в одиночку. А вот твой разум смог поглотить в себя код программы Макса, ассимилировать его и использовать мощь потока, чтобы по собственной воле входить в состояние одержимости.

– Одержимости?

– Да, одержимости, – подтвердил Сол, оборачиваясь на поле боя, оставшееся позади, и кивая в сторону трупов. – Один из таких чуть не сломал тебе шею.

– Да, мне знакомо это состояние, но я не был похож ни на одного и них.

– Ты лишь приоткрыл заветную дверь, прикоснулся к потоку, увидел тончайшие нити, связывающие всех людей. Ты использовал эту силу сознательно, повинуясь только собственному разуму.

– А они?

– А они рабы. То, что даёт им силу, взамен забирает их разум. Они полностью подчинены Системе, «Белому шуму» и их коллективному сознательному. Наш неудачный эксперимент обернулся благом для тебя, Стил, и для всех нас. Я не хотел, чтобы тот куб попал к тебе, и когда впервые увидел твои молочные глаза, то даже расстроился, но потом, когда ты попросил помощи, я понял, что не всё потеряно. Ты тот, кто нам нужен, всем нам.

* * *

Центральный универмаг Системы находился не так далеко от местных высоток и самой башни Стражей. Он стоял посреди площади Тюльпанов и на перекрёстке денежных потоков, в самой гуще экономической жизни крупных компаний, что взирали на него сверху вниз, с вершин своих исполинских зданий. Универмаг купался в тени небоскрёбов, но его устраивало такое удачное соседство, ведь здесь проходил бурный поток потенциальных и очень богатых покупателей, а на горизонте каждый день маячили баснословные прибыли. Площадь Тюльпанов не слишком хорошее название для места, ставшее убежищем алчности и корысти, прогнившее насквозь страстями и тягой к наживе. Некогда широкая и просторная площадь, опоясанная со всех сторон крупными дорогами, служила в качестве небольшого парка в самой гуще человеческой жизни. Густая растительность и узенькие дорожки, увенчанные клумбами с прекрасными тюльпанами, напоминали людям, что в мире есть нечто более важное, чем их быстрые и скоротечные жизни, их вечный бег в бетонном лабиринте и прожигание сил на вещи, которые они не в силах осознать. Всюду вдоль уютных тропинок стояли скамейки, где обитатели небоскрёбов могли немного отдохнуть от тяжёлой ноши офисной жизни, расслабиться, стянуть с себя поводки тугих галстуков и просто насладиться парой минут безмятежности под сладкий запах разноцветных цветов. Но люди, облечённые властью и деньгами, никогда не остановятся перед малейшей возможностью расширить своё состояние и влияние, они пожрут всё и вся на своём пути, используют любой клочок земли в личной выгоде, не страшась и не жалея ни о чём. Так некогда цветущий райский уголок под боком у жестоких господ был закатан в асфальт, а на его месте вырос огромный магазин, ставший пристанищем торговли и обмана. Я никогда не видел тот парк собственными глазами, а только слышал горестную историю от одного из Ищеек, когда мы однажды проезжали мимо. Не знаю, насколько в его словах тлеет правда, а насколько простая человеческая скорбь по милым его сердцу вещам облачает прошлое в красивые мифы и печальные истории. Я так и не поинтересовался реальной историей этого места, но ничуть не удивился такому положению дел.

Сам центральный универмаг выглядел тягостным и угнетающим и вовсе не производил впечатления места, куда бы вы с радостью направились и с улыбкой на лице совершали покупки. Огромный трёхэтажный бетонный монстр из тёмно‑серых плит восседал с одного края площади, расстелив перед собой широкий ковёр стоянки для автомобилей, что словно асфальтовое море раскинулось перед его центральным входом. Общий серый фасад универмага разбавляли всевозможные барельефы, небольшие статуи на входе и целый ряд мраморных колонн. Всё это производило эффект старинного здания с вычурным гротескным стилем, оставшимся нам в наследство от далёких предков. Несмотря на грузный и серьёзный вид, в универмаге имелись большие витражные окна из затемнённого стекла, будто капелька современности на истлевшем от времени полотне. Но весь его образ в целом скорее намекал на то, что это дом скорби и зависти, где каждый останется чуточку несчастнее, чем он был до посещения магазина: кто‑то из‑за траты кучи денег, а кто‑то из‑за жизни, которой у него никогда не будет. Вообще, подобные заведения представляли собой жуткую химеру, порождённую огромным расслоением общества. Вычурное парадное крыльцо, служащее центральным входом, вело в современное убранство, сверкающее изнутри ярким светом, рекламой, кричащими витринами и всевозможными видами дорогих бутиков. Каждый находил для себя нечто особенное в чреве ненасытного монстра коммерции. Здесь можно было встретить богатых и не обременённых тяжёлой жизнью дамочек, что с важным видом надутого сноба появлялись из салонов дорогих автомобилей и плыли в своих шикарных нарядах среди зазывающих лиц продавцов модных салонов и отделов с кричащей одеждой. Также среди яркого пиршества красивой жизни встречались магазины попроще, служащие только для того, чтобы заполнить собой пустующее пространство и напомнить остальным об их месте на ступенях жизни. Рядом с ними сновали обычные семьи и одинокие люди, чьих доходов хватало только на прогулку по просторным залам магазина, как по музею, где в качестве экспонатов выставлены образы той жизни, о которой они тайно мечтают, но которой у них никогда не будет. Театр абсурда с молчаливыми актёрами.

В обычные дни здесь было очень многолюдно. Огромные пробки на всех дорогах, окружающих площадь, стоянка перед универмагом, забитая сотней машин, чьи цены варьируются друг от друга в десятки, а иногда и в сотни раз, и толпы людей, вальяжно расхаживающие сквозь железный строй автомобильного войска. В обычные дни… но не сейчас. Когда мы вышли на площадь, то она оказалась такой же безлюдной и мрачной, как и весь остальной город. Я даже не подозревал, что площадь Тюльпанов когда‑нибудь вновь сможет обрести тишину и покой и что для этого понадобится уничтожить Систему. Пустующий универмаг одиноко взирал на нас сквозь холод и дымку над дорогой, а стоянка перед ним также была свободной от любых признаков цивилизации, лишь несколько автомобилей всё ещё ютились по разным уголкам просторной площадки. Куда могло разом подеваться столько машин? Людям некуда было бежать и негде найти спасения. Похоже, Система просто отбросила ненужные объекты, потерявшие своих хозяев в глубинах «Белого шума», а вместе с ними и огромную часть города по другую сторону шоссе. Фантомы, обезумевшие под гласом небесного господина, перестали считаться людьми даже самой Системой. Она отобрала у них всё, включая человеческий облик, и превратила в обычное пушечное мясо, устилая их телами наш путь к эпицентру кошмара.

Мы осторожно вышли из‑за угла по одной из улиц, плавно переходящей в окружную дорогу вокруг площади Тюльпанов, и были готовы к любым неожиданностям, но нас встретил только шелест мусора под ногами и серый образ покинутого всеми универмага, привыкшего к праздной жизни и толпам народа. Но так было на первый взгляд. Почти сразу я заметил одинокую мужскую фигуру, стоящую посреди огромной стоянки для автомобилей, он усиленно растирал свои плечи сквозь длинный плащ, пытаясь хоть как‑то согреться. Даже издалека я сразу узнал неожиданного гостя: его статную и гордую осанку, его одежду и пепельно‑белые волосы, сияющие среди безбрежных пучин потрескавшегося асфальта. Это он, Вергилий, я не мог ошибиться, но что он здесь делает?

– Стой! – испугался я, преграждая Солу дорогу. – Здесь Хранители! Похоже, они нашли твоё убежище.

– Это Вергилий, – не выражая ни грамма обеспокоенности, заключил Сол.

– Я знаю, он убьёт нас, нужно укрыться…

– Спокойно, Стил, я сам его пригласил. Он ждёт нас, – уверенно ответил Сол и, похлопав меня по плечу, продолжил свой путь.

В это время Вергилий тоже заметил двух людей, приближающихся с другого конца площади. Он встрепенулся, снял с пояса рукоять своего меча и застыл в напряжённом ожидании.

– Что значит, ты его пригласил? – опешил я, пытаясь поспеть за Солом.

– Помнишь, я тебе говорил, что у меня всегда есть запасной план? Вот он. После твоего выброса из Системы, когда всё пошло наперекосяк, а погодный модуль окончательно сошёл с ума, я пришёл к Вергилию и попросил его выслушать меня.

– Странно, что ты ещё жив, – недоверчиво проворчал я.

– Он не такой, как остальные Хранители, ваши судьбы тесно связаны, а его разум пленён твоим влиянием, а ещё он очень тяжело пережил твоё предательство.

Меня всего передёрнуло от колких слов Сола, но я не подал вида и промолчал.

– Я решил пойти на крайние меры в том случае, если ты откажешься от сотрудничества.

– Откажусь от сотрудничества? – я нервно усмехнулся от нелепо построенной фразы и даже немного обиделся на подобное к себе отношение.

– Да, Стил. Повторюсь, я не склонен питать иллюзий насчёт тебя, его или кого‑либо ещё. На карту поставлены судьбы многих людей, и сейчас не время для мелких обид. Если нужно, я придумаю сто, двести или тысячу запасных вариантов, пойду на сговор с любым человеком, даже с отъявленным врагом, попытаюсь переубедить каждого. Сейчас главное – успеть спасти людей.

– Хорошо, но ты говорил, что почти все Стражи состоят из фантомов, ты уверен, что он не заражён «Белым шумом», не обезумел, как остальные?

– Системе нет необходимости подчинять Стражей. Они уже заражены куда более сильной и коварной болезнью, чем «Белый шум». Все Стражи, а особенно высшие уровни, подчинены сознательной, но слепой вере в то, что они делают. Вы защищаете Систему не из страха, как остальные, а по убеждению. К сожалению, власть сознательного намного сильнее бессознательного.

– Тогда как узнать, кем является Вергилий?

– Кем? – удивился моему вопросу Сол.

– Он фантом или человек? – уточнил я.

– Хороший вопрос. Позволю тебе самому найти на него ответ.

Вскоре мы подошли на достаточно близкое расстояние к Вергилию, чтобы он смог нас услышать. Мне стало не по себе от его внимательного взгляда, и я перешёл на полушёпот:

– Ты так и не сказал, чем закончилась ваша встреча? Тебе удалось убедить Хранителя?

– Пока нет. Я всего лишь рассказал ему ту же историю, что и тебе. Уговорить его будет твоей задачей.

– Моей… что?! – Я чуть было не вскрикнул, с силой одёрнул Сола и посмотрел в его глаза. – Ты с ума сошёл?

– В отличие от меня, тебя он послушает. Я сказал ему, что приведу тебя на площадь Тюльпанов, и он пришёл… один, значит, готов нас выслушать.

– Почему ты считаешь, что он вообще будет нас слушать, а не прикончит на месте, как бешеных собак? Он же Хранитель, чёрт побери, а не… Палач какой‑нибудь.

– Как видишь, я уже встречался с ним и остался в живых. Прочь сомнения, Стил. – Сол немного улыбнулся мне и продемонстрировал это напускное дружелюбие Хранителю.

Вергилий внимательно наблюдал за нами, по обычаю немного прищурив глаза, чтобы создать себе грозный ореол таинственности. Он стоял в боевой стойке, двумя руками удерживая рукоять меча Хранителей, готовый в любую секунду раскромсать нас на мелкие кусочки. Я чувствовал его страх, ощущал, как он расходится волнами вокруг него, как бешено сжимается его сердце и толкутся в голове неряшливые мысли. Он боялся нас, но больше всего боялся бездны над нами, Системы, людей, нашего неминуемого будущего и даже за свою собственную жизнь. Он дрожал как лепесток на ураганном ветру, держался за свою веточку из последних сил и при этом всеми способами скрывал эти чувства. Он казался таким несчастным и потерянным, таким печально одиноким посреди пустующей площади. Он стоял тут долгое время, замерзал и размышлял обо всём и теперь смотрел прямо на меня, и не знал, что делать дальше. Я понял, откуда взялась уверенность Сола, он ощущал то же самое. Он видел всех людей насквозь, знал о них то, о чём они даже сами не догадывались, и при этом всегда таинственно умалчивал об этом, тактично делал вид, что не чувствует страха, но всегда знал, на что следует надавить в следующий момент. В этом его невероятная сила.

Мы приблизились к Хранителю и остановились всего в паре метров перед ним, отдавая себя на суд его милости. Некоторое время он внимательно разглядывал каждый сантиметр моего тела и заметно нервничал. Его выдавало слабое подёргивание пальцев на рукояти меча, они невольно тянулись к панели активации. Что‑то неуловимое приказывало ему отдаться на волю долга и покрошить наглых Отступников, но каждый раз он одёргивал себя и гнал преждевременные мысли прочь.

– Так, значит, это правда? Ты теперь, в самом деле, прислуживаешь Кукольнику? – Вергилий даже не спрашивал, а сурово констатировал факты, которые видел перед собой.

– Я даже не знаю, с чего начать, – неуверенно ответил я. – Вергилий, послушай…

– Как давно ты на него работаешь? Начни с этого, – грубо перебил меня Хранитель, бросая косые взгляды на Сола, что молча наблюдал за нашим разговором.

– Что? Я не… я никогда не работал на него.

– Хватит этого вранья, Стил, хватит этих глупых игр. Хотя бы ты будь честен со мной, в память о прошлом.

– Он, действительно, никогда не работал на меня, – вмешался Сол.

– Заткнись, Отступник, – рявкнул Вергилий, и в его руках сверкнул меч, возникший из рукояти за долю секунды. – Тебя не спрашивали. Я разговариваю со Стилом. Ещё раз влезешь – и я порублю тебя на лоскутки… богом клянусь, ещё только слово!

Его руки чуть заметно дрожали, а меч игриво переливался металлом в морозном воздухе Системы. Я бросил мимолётный осуждающий взгляд в сторону Сола и сказал ему настойчиво:

– Сол, думаю, мне стоит поговорить наедине со своим старым другом.

Он с согласием кивнул мне в ответ и молча отошёл подальше от места встречи двух некогда знакомых Стражей, между кем вот‑вот вспыхнет искра взрыва, что унесёт жизни всех жителей Системы.

– Смотрю, ты обзавёлся новым другом, уже зовёшь этого Отступника по имени, – процедил сквозь зубы Вергилий. – Как ты мог предать нас, Стил?! Я же верил в тебя до последнего!

– Я никогда не предавал тебя и прекрасно помню, как ты ко мне относился. Я всегда глубоко ценил твоё доверие и никогда бы не посмел…

– Поэтому ты убил своих собратьев? Рона? Харви? Потому что они раскрыли твоё предательство?

– Отряд «Харон» были отчаянными мерзавцами и заслуживали то, что получили, – со злостью отрезал я. – Они убили невинного старика у меня на глазах, моего друга.

– Они выполняли свою работу. Подчищали за тобой, делали то, чего ты не смог.

– Я тоже делал свою работу, только понимали мы её по‑разному, – поникшим голосом ответил я.

– По‑разному – это как? Жалеть Отступников, нарушать Основной закон, прибегать к помощи взломщика? Так ты представлял нашу работу, да, Стил?

– Шолохов никогда не был Отступником. Он такой же, как ты и я, бывший Страж, один из лучших, остановивший когда‑то Инцидент Ноль, – с напором ответил я, а затем добавил вполголоса: – Просто старик, уставший от жизни. Он не заслужил смерти.

– Ты вовсе не Страж, Стил, раз ставишь под сомнения наши законы и приказы. Основной закон чётко гласит…

– К чёрту Основной закон, к чёрту всю эту Систему, – крикнул я в лицо Хранителю. – Всё это полная чушь! Разве ты не видишь, во что превратилась Система? В место, где старики не хотят больше жить, а молодёжь не желает доживать до старости. Если бы ты только видел, до чего довёл Икарова ваш идиотский Основной закон и вся ваша Система! Им уже пользуются для того, чтобы уходить из жизни, чтобы покинуть этот «райский уголок», который ты защищаешь. Хоть раз в жизни ты сам задумывался, почему они так стремятся умереть? Почему в этом локомотиве, что мчит нас к светлому будущему, больше нет места для света, почему все мечтают спрыгнуть с него как можно скорее, а кто не мечтает, те запуганы настолько, что находят утешения в маленьких радостях во время глобальной чумы? Вот ваша мечта! – Я указал в небо на пылающее тьмой чёрное око. – Вот куда приводит Основной закон.

– Кукольник окончательно запутал тебя…

– Это ты, Вергилий, окончательно запутался в том, кому и чему ты служишь. Ты Хранитель, последний оплот и надежда человечества. Так задай себе вопрос: что ты хранишь? Это? – Я снова указал на воронку в небе. – Кого ты хранишь? Чудовищ, что рыскают по улицам, или его? – Я перевёл палец с неба на разрушенную вершину башни Стражей. – Верховного Стража, что защищает свой замок из песка, который давно уплыл из его рук? Он погубит нас всех и себя тоже. Он готов похоронить нас под обломками его глупой детской мечты.

– Это слова Отступника, Стил, ты должен понимать. Ты же сам боролся с такими, когда был Стражем. Неужели всё, чему тебя учили, теперь просто пустой звук?

– Верховный Страж учил меня думать, не быть слепой марионеткой своих детских желаний, и в этом надо отдать ему должное. Совсем недавно он сказал мне, что я и ты, Вергилий, новые Творцы, что должны взять бразды правления Системой и излечить её от скверны. Он видел в нас… в тебе большой потенциал, что ты не будешь слепо выполнять всё, что написано в вековых доктринах, что мы, обладатели гибкого и смышлёного ума, исполним его мечту. Так где это всё? Где твой гибкий ум? К чему расставлять ярлыки: Страж, Отступник? Мир меняется, а вместе с ним и символы. Сегодня мы Стражи, борющиеся со скверной, а завтра Отступники, что защищают Систему, которая сама превратилась в скверну. Всё не так очевидно, Вергилий.

– Ты говоришь, как он, Стил, тебя это не пугает?

– Может, потому, что в его словах есть правда? Ты смотришь на личину слов, а не на то, что под ней скрывается. И почему все люди так боятся слушать других, так отчаянно держатся за свои догмы, окаменевшие в их головах? Вы так переживаете за свой сладостный мирок, что сторонитесь любых нападок, любых фраз извне, но при этом сами не уверены в том, что защищаете. Чего ты боишься, Вергилий? Что мои слова могут показаться логичными? Правильными? Ты не задумывался над тем, что они могут быть правдивыми? Хотя бы на секунду? Иначе что за вера такая, которая не может пережить критики? Если простые слова способны разбить твоё мировоззрение, значит, к чёрту его! Зачем держаться за то, что не соответствует действительности? В этом суть любого развития – в разрешении противоречий, в том числе развития Системы, иначе все наши действия будут приводить к одному и тому же результату, раз за разом. Позволь, я расскажу о мире за гранью Купола.

– Не нужно, – отмахнулся Вергилий, пребывая в смятении, затем выключил свой меч и повесил обратно на пояс. – Я уже слышал всё, что ты хочешь рассказать. Лучше ответь мне, Стил, глядя прямо в глаза: ты действительно веришь тому, что рассказывает Кукольник? Я согласен, что его история звучит чертовски складно, но одновременно очень… глупо.

– Мне не нужно верить, я видел всё собственными глазами, видел, что творится в Куполе и за его пределами. Но ты ещё борешься с сомнениями, я понимаю тебя, как никто другой. Ты цепляешься за старые законы и нормы, видишь в них спасение из хаоса, ведь когда ты слепо подчинялся им… когда мы все подчинялись им, то казалось, что в Системе всё хорошо, ты находил в этом успокоение для себя самого.

– А разве это не так? Разве не Основной закон защищает нас от подобного? – Вергилий обвёл рукой всю площадь, а потом указал пальцем в небо.

– Ох, опять ты про Основной закон. Как ты не можешь понять, что именно он привёл нас к тому, что ты сейчас видишь? Он не защищал нас от разрушения, а давал лишь ложное спокойствие, внушал нам иллюзию праведной жизни, скрывал от нас истинный облик того мира, на страже которого мы находились. Мы прикрывались этой иллюзией, пока Система на полной скорости неслась к обрыву. Основной закон не ведёт нас к светлому будущему и миру из наших грёз, он только защищает от посягательств сложившийся уклад жизни. Нет, он не ведёт нас в будущее, а всеми силами держит в настоящем, прикрывая свою прогнившую насквозь сущность образами героического прошлого. Ты спрашиваешь, верю ли я Солу? Я отвечу, что неважно, насколько немыслимо могут звучать его речи, верь своим собственным глазам. Посмотри сам, к чему мы пришли, взгляни на этих чудовищ с белыми от безумства глазами и скажи мне, во что веришь ты?

Вергилий скорчил гримасу боли на своём лице и с силой потёр пальцами виски, а потом заходил кругами на месте, чтобы удобнее уложить в своей голове колючий ком из множества моих острых слов. Спустя пару витков борьбы со своими страхами и демонами, что нашёптывали ему страшные наставления, Хранитель, наконец, остановился и посмотрел на меня исподлобья.

– Ты ведь в курсе, что он собирается разрушить Систему? – спросил он подавлено.

– Перестань цепляться за Систему. Какая теперь разница? – Я повторил недавний жест Вергилия и продемонстрировал умирающий город вокруг. – Дело давно не в Системе и даже не в том, верить Солу или нет, это уже неважно. Сейчас перед нами стоит только вопрос выживания. Прошу, поверь хотя бы мне. Купол давно уже брошен, а реактор работает на последнем издыхании. Сейчас только это имеет значение, а вовсе не погоня за старыми призраками службы Стражей. Ещё немного – и всё вокруг схлопнется, как спальная часть города, и похоронит всех жителей, а наши тела останутся гнить в железных капсулах глубоко под землёй. Такого будущего ты желаешь для нас, его ты хочешь защитить?

Вергилий понуро и молча покачал головой, мимолётом вглядываясь в буйство неба над нашими головами.

– Вспомни свою клятву, – продолжил я. – Кого ты поклялся защищать? Разве Систему? Мы служили людям, обещали им будущее без войн и насилия, мы обещали оберегать их на этом пути. Но, увы, этому не суждено сбыться, Система уже разрушена. Теперь мы должны уберечь хотя бы оставшихся в живых людей от последствий нашего провала.

– Ты ведь понимаешь, что Хранители не позволят вам уничтожить Систему?

В пылу спора я не заметил, как Сол подошёл ближе, но продолжал держаться на безопасном расстоянии позади меня. Когда он понял, что дух Хранителя сломлен, то сразу решил вмешаться.

– Мы понимаем, но иного выхода у нас нет, – мягко сказал Сол, стараясь не спугнуть удачу. – Сейчас единственная возможность спасти хоть кого‑то – это добраться до комнаты выброса, выйти из Системы и запустить экстренное отключение всех капсул. Если это произойдёт одновременно, то есть вероятность, что нам удастся спасти сознание людей от распыления и вернуть их обратно в тела, пока на их хрупкие разумы не обрушился огромный вес Системы.

– Вероятность… – недовольно хмыкая и с недоверием посматривая на Сола, отозвался Вергилий.

– Да, вероятность, но другой возможности у нас уже не будет. Я понимаю, что Хранители попытаются нам помешать, но… что тут сказать, мы сделаем всё возможное, чтобы довести дело до конца, и если не захочешь нам помочь, то хотя бы просто не вмешивайся.

Я был доволен собой и надеялся, что Вергилий прислушается к нашим словам. Я видел, как он менялся в лице после каждого моего аргумента, и с каким переменным успехом происходит его собственная борьба с убедительным шёпотом «Белого шума». Я с удовольствием наблюдал, как Сол довершает начатое, и терпеливо ждал окончательного решения Вергилия. Но он почему‑то затих и с нарастающим ужасом смотрел куда‑то сквозь меня, через правое плечо, где находился Сол, и меня это сильно насторожило.

– О чёрт… – только и смог произнести Вергилий.

И сразу острая стрела тревоги пронзила мой разум с такой силой, что заставила всё тело встрепенуться, как от удара молнии.

В своих яростных попытках что‑то доказать Вергилию, обратить его на нашу сторону я настолько увлёкся процессом, настолько был поглощён безудержным желанием добиться победы, что совсем выпустил из своих внимательных рук нить реальности. Несомненно, я должен был понять, почувствовать приближение угрозы. Не знаю, каким образом, но должен был. Время вокруг меня будто остановилось, а реальность вздрогнула и замерла в тревожном ожидании. Я услышал своё тяжёлое дыхание, стук встревоженного сердца, как метроном отсчитывающего последние секунды до трагедии. Стук. Будто во сне я повернулся назад и увидел, как за спиной Сола неожиданно вырастает силуэт непримиримого защитника Системы, кого мы оставили лежать без сознания у входа в центральную часть города. Кира… разрушительница миров. Как она смогла так быстро прийти в себя, догнать нас и, вообще, откуда узнала, куда мы направляемся? Я мог бы задать Системе ещё тысячу вопросов, но какой в них теперь смысл? Я хотел бы предупредить Сола о надвигающейся опасности, но оказался слишком беспечен в самолюбовании. Он сам был настолько взбудоражен происходящим, что не заметил, как за его спину подобралась холодная рука смерти. Сол увидел наши испуганные взгляды и всё понял, но было уже слишком поздно. Стук. Кира посмотрела в мою сторону безжизненным и пустым взглядом, её глаза были до краёв наполнены молочной пеленой, а разум окончательно сдался под напором «Белого шума». Именно он пробудил её и привёл сюда. В руках Киры блеснул железный прут, покрытый толстым слоем ржавчины. Стук. Блеклой тенью её рука взвилась в воздухе, и самодельное орудие с небывалой лёгкостью пробило тело Сола в районе живота. Он даже не успел среагировать или закричать, а всё так же стоял и смотрел на меня, и даже немного улыбался, довольный тем, какую работу ему удалось проделать и какую жизнь прожить.

В беспамятстве и в отчаянии я закричал, но этот крик утонул в небывалой злобе, заполнившей меня до предела.

Вы когда‑нибудь видели, как вашу мечту и цель всей вашей жизни внезапно превращают в прах и распыляют в безызвестности по мановению чьей‑то лёгкой руки? Вы предчувствуете конец своего пути, своей долгой истории, которая вот‑вот наконец завершится, но в последний момент по печальному стечению обстоятельств кто‑то разом уничтожает всё, что вы построили, и всё, на что надеялись. В такие моменты вас обуревает ярость, эмоции застилают глаза, вы впадаете в состояние аффекта от резкой потери всяких ориентиров и совершенно не разбираете, кто или что перед вами. Внутри вас горит только одно желание – убить и растерзать объект вашей мести. Тогда я почти не осознавал, что случилось со мной. В беспамятстве и с криком на устах я вытащил спрятанный пистолет, направил его куда‑то вперёд и с наслаждением нажал на спусковой крючок. К тому времени Сол уже упал на колени, зажимая руками кровоточащую рану, а Кира снова занесла окровавленное оружие для решающего удара, но в этот раз она не успела. Пуля, закалённая моей целеустремлённостью, пробила её грудь. Кира молча отшатнулась назад, выронила из рук железный прут, который со звоном упал на автостоянку, а затем сама рухнула на землю. Когда волна хаоса, захватившего мой разум, отхлынула, выпуская меня из глубоких вод слепой ярости, я начал постепенно понимать, что натворил. Я разжал грозный оскал своих зубов и трясущимися руками убрал оружие за спину.

– О нет… – прошептал я, а затем повторил намного громче: – Господи, только не это!

Я сорвался с места и подбежал к телу своей бывшей напарницы. Я тяжело дышал, а сердце готово было выпрыгнуть наружу, я ощущал, как надрывно кричу в себе, срывая внутренний голос, но не мог ничего поделать. Я растерялся и, вцепившись руками в волосы, упал на колени рядом с её телом. Она была ещё жива. Кира лежала на спине в луже собственной крови и, захлёбываясь багряными сгустками, смотрела в небо своими молочно‑белыми глазами.

– Кира, – взмолился я, хватая её за плечи. – Боже, Кира, что ты наделала… я не хотел, не хотел!

Я чувствовал, как на глазах проступают слёзы, но ничего не мог с собой поделать. Где‑то глубоко внутри я всегда знал, что всё так закончится, предвидел, в каком месте жизнь столкнёт нас лбами и где проведёт судьбоносную грань, но до последнего надеялся избежать подобного итога. Кира сильно отдалилась от меня в последнее время, перестала быть той милой и по‑своему доброй подругой, верным напарником, какой была ещё совсем недавно. Наши пути разошлись и, скорее всего, никогда бы не встретились вновь, разве что для того, чтобы из этого пересечения вышел только один из нас. В минуты осознания проделанного пути и того, кем стала Кира, я понимал и даже принимал это, но одно дело – строить иллюзии возможного будущего и другое – самолично вершить его, выпуская пулю в человека, которого любил и ценил больше, чем кого‑либо ещё. Я оказался не готов к таким жертвам.

– Кира, ты слышишь меня? – настойчиво спросил я у напарницы, поглаживая её по голове.

Но она всё так же смотрела в небо.

Я схватил её за плечи и приподнял к себе, чтобы оторвать её взгляд от созерцания бездны. Удерживая голову рукой, я ещё раз посмотрел в её глаза.

– Прости меня, Кира, я не хотел, чтобы всё так закончилось, – всеми силами сдерживая слёзы, сказал я.

Кира шевельнула правой рукой, с последними вздохами подняла её к моему лицу и погладила по щеке, вытирая большим пальцем слезу, скатившуюся ей навстречу. В тот момент мне показалось, что молочная пелена на мгновение исчезла и на лице Киры появилась чуть заметная улыбка, но в следующую секунду она кашлянула кровью в последний раз, её глаза закрылись, а тело обмякло в моих руках.

– Прости, – чуть слышно прошептал я, опуская её тело обратно на землю. – До встречи в потоке…

Холодный воздух неприятно щипал глаза, намокшие от слёз. Я вытер их рукавом куртки, чтобы никто не увидел мою секундную слабость, и, когда вновь открыл глаза, тело напарницы уже развеяло потоком Системы. Я сделал глубокий выдох и повернулся к Солу, который всё это время лежал рядом со мной и тихо посапывал от боли, зажимая рану рукой. В минуты мимолётной паники я забыл обо всём мире, что стоит за моей спиной и молит о пощаде, забыл о раненом и умирающем Соле всего в метре от меня и обо всём, что происходит вокруг. В такие мгновения для человека существует только он и его горе, сжигающее часть души так же быстро, как бьётся его разбитое сердце, и вспыхивающее подобно спичке, оно поглощает весь воздух вокруг, заставляя задыхаться на глубине страданий. Но я Страж, долгое время уничтожавший в себе всё человеческое, и даже больше, если верить Солу, я фантомное порождение страданий всего народа. Что мои муки по сравнению с тем океаном боли, который выплюнул меня на этот свет? Кому есть дело до трагедии одного человека? Всего лишь капля, потерянная среди бездонного и бескрайнего водоёма. Не время и не место, чтобы горевать об ушедших и запутавшихся людях. Мы все отдали свои жизни во имя того, во что верили, каждый из нас – жертва собственного выбора, но их смерти не должны стать напрасными. Я многое потерял на своём пути, но явственно ощущаю, что моя жертвенная чаша ещё не наполнена до краёв, а значит, не время сдаваться и оглядываться назад.

Солу сильно досталось от подлого удара в спину, что нанёс ему «Белый шум» руками Киры. Железный прут пробил в нём дыру в области живота, и Сол ёрзал по асфальту, зажимая рану поверх одежды, но кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы. Я подскочил к нему и стал суетливо водить вокруг него руками, не зная, как помочь и что делать, чтобы бурый поток жизни перестал заливать всё вокруг. Вергилий в это время держался поодаль и растерянно наблюдал за всем происходящим, так и не решив, на чьей он стороне.

– Держись, Сол! – единственное, что я смог выдавить из себя, прижимая его руки сильнее к телу.

– Только не нужно банальных фраз про то, что всё будет хорошо, – прошипел он, пытаясь отдышаться от сильной боли, парализовавшей всё его тело.

– Хорошо уже не будет. Я только что застрелил свою напарницу в нелепой попытке защитить тебя. Тебя! Врага номер один для всей Системы. Сказали бы мне такое неделю назад… О нет, Сол, ничего хорошего уже не будет.

– Отвратительный из тебя защитник, Стил, – совершенно беззлобно ответил он. – Да и Страж так себе. Помоги…

Сол попытался приподняться, но его скрючило от боли, и он чуть слышно зашипел, застонал сквозь зубы.

– Тебе нельзя вставать, ты же истекаешь кровью, – возмутился я, удерживая его на земле.

– И что теперь? Мне просто лежать и ждать смерти? Техник из тебя тоже никудышный, так что лучше помоги. Дотащи меня до того столба, а там я попробую остановить кровь, – сказал Сол и указал пальцем на столб освещения на стоянке всего в паре метров от нас.

– Хорошо, держись, – согласился я и взял его под руки.

Сол сжал зубы и закрыл глаза, сопротивляясь жгучей и почти невыносимой боли, но продолжал стойко выносить любое издевательство с моей стороны. Как он и просил, я дотащил его тело до столба и усадил рядом, прислонив к нему спиной. Сол немного отдышался, собрался с мыслями и ещё сильнее надавил рукой на живот. Спустя некоторое время я заметил, что кровь почти перестала сочиться сквозь его пальцы, но его бледнеющее с каждой минутой лицо не предвещало ничего хорошего. В это время главные двери центрального универмага широко распахнулись, и оттуда выбежала стройная женская фигура. Я заметил, как несколько рук пытались её удержать, но она смогла вырваться из цепких пальцев и быстро побежала в нашу сторону. Вслед за ней на улицу высыпал ещё с десяток людей, которые пустились вдогонку, не оставляя попыток образумить беглянку. Подручные Сола не смогли спокойно наблюдать из широких панорамных окон универмага, как гибнет их предводитель и единственная надежда на спасение, они неслись вслед за смелой девушкой и со страхом оглядывались по сторонам.

Вергилий тоже заметил, как в нашу сторону выдвинулась целая группа Призраков и Кукловодов, что заставило его выскочить из тисков нерешительности, сковавших его после нашего разговора, напустить на себя вуаль сурового Хранителя и снова обнажить свой верный клинок. А я всё продолжал смотреть на бегущую в авангарде девушку, что с каждой секундой приближалась к нам. В глазах немного помутилось, а сердце на время прекратило свой бег, чтобы с новой силой яростно забиться в груди раненой птицей. Даже сквозь расплывавшиеся перед глазами силуэты я смог узнать её миловидные черты лица, её волевой орлиный нос, придававший ей своеобразное очарование, и те самые зелёные глаза, ставшие для меня символом надежды. Я встречал её всего пару раз, да и то в конце она обвиняла меня в предательстве и не желала больше видеть, но что‑то поражало меня в этой девушке, в её решительности и бойком характере, в бархатном чарующем голосе и непонятном тепле, что исходил от неё и согревал при каждой встрече.

– Ани… – с придыханием произнёс я, выдыхая огромные клубы пара.

– Кто они? – рявкнул Вергилий, сверкая перед своим лицом острым как бритва мечом. – Это ловушка?

Сол дёрнулся на месте, открывая глаза, и со страхом повернулся в сторону универмага, продолжая корчиться от боли.

– Хранитель, это обычные люди, опусти свой меч, они не опасны для тебя! – громко сказал Сол, а затем добавил вполголоса: – Для тебя вообще никто не опасен.

– Прикажи им отступить, иначе…

– Стойте! – скомандовал Сол в сторону приближающейся группы людей, опережая угрозу Вергилия. – Не подходите слишком близко.

Люди послушно остановились неподалёку от нас и вцепились руками в Ани, которая всё ещё пыталась выбиться из их хватки, но уже с меньшим усердием.

– Сол, с тобой всё в порядке? Мы видели, как… – начала говорить Ани немного охрипшим голосом, мимолётом бросая на меня настороженные взгляды.

В её глазах больше не было презрения или ненависти ко мне, теперь она источала некую заинтересованность, тревогу и одновременно скрытое восхищение. Будто ей только что поведали о человеке самую великую тайну, и она с большим любопытством и толикой смущения пытается высмотреть в нём подтверждение своих догадок.

– Я велел вам сидеть в магазине и не высовываться наружу, – грубо перебил её Сол. – Отойдите подальше, не провоцируйте Хранителя.

– Но, Сол? – с возмущением пыталась возразить Ани.

– Я сказал, отойдите подальше, а лучше скройтесь обратно в здании. Я сам разберусь с этим, – отрезал Сол и сильно закашлялся.

Люди позади Ани стали тянуть её к себе и взывать к благоразумию. Она пару раз выказала сопротивление для показной демонстрации своего характера, но всё‑таки подалась назад вместе со всеми, продолжая смотреть в мою сторону. Несмотря на суровый приказной тон Сола, его подчинённые так и не вернулись обратно в магазин к остальным выжившим, а столпились небольшой группой поодаль от нас, внимательно наблюдая за его состоянием.

– Можешь убрать своё оружие, Хранитель, – всё ещё кашляя, сказал Сол. – Эти люди ничем тебе не угрожают.

– Я предпочту быть наготове, Отступник, – Вергилий обменялся с ним любезностями и продемонстрировал свой звериный оскал. – Эти люди бежали от правосудия и способны на многое.

– Будь по‑твоему, – ответил Сол и снова закашлял, пригибаясь к земле.

– Ты ведь не можешь умереть, Сол? – осторожно спросил я, положив руку ему на плечо. – У тебя же остались ещё фокусы в рукаве?

– Нет никаких фокусов, – ответил он с улыбкой и даже немного усмехнулся со всей искренностью, наверное, впервые за долгое время. – Есть вещи, которые даже я не в силах побороть, такие как смерть. Как бы я ни старался, какие бы трюки ни проворачивал, но в этом мире есть определённые высшие законы, заложенные в самой сути мироздания, и их никто не в силах обмануть. Я мог бы попробовать вылечить эту рану, но у меня почти не осталось сил, как и у Системы, что питает меня. Я не смогу и не буду забирать то немногое, что осталось у людей, – их время.

– Нет‑нет, я видел, на что ты способен! Сейчас ты снова сотворишь свою абракадабру, воссоздашь себя, как ты это делал с оружием, тебе ведь не впервой восставать из мёртвых. Давай же, Сол!

– Стил, послушай. Я остановил кровь, насколько смог, но процесс разрушения уже запущен. Я чувствую, как поток начинает вырывать из меня целые куски, и скоро он развеет меня полностью. Мы не такие, как они. – Сол указал взглядом на Ани и других людей, стоящих в стороне. – Мы не существуем без них, всего лишь рябь на водной глади их сознания, но эта река почти обмелела. Я не смогу вам больше помочь, но ты справишься, Стил, я знаю это.

– Чёрт возьми, Сол, а как же…

– Стил! – прервал он меня и резко схватил за руку, смотря при этом в пустоту. – Они здесь, они пришли!

– Что? Кто здесь?

– Хранители, другие, они скоро будут здесь. Ты должен приготовиться!

– Но как они нашли нас? – не понимая, что происходит, спросил я и огляделся по сторонам, но никого не увидел.

– Твой друг, Вергилий… его чип всё ещё работает. Они следят. Он привёл их. – Сол проговаривал слова очень странно, будто находился в своеобразном трансе, и при этом смотрел в одну точку немигающим взглядом.

– Вергилий? – переспросил я достаточно громко и повернулся к Хранителю.

Вергилий услышал меня и поймал мой озадаченный взгляд, после чего сам не на шутку занервничал. Сол, как всегда, оказался прав. Похоже, что всё это время он черпал информацию из самой Системы, из глубин всеобщего потока, где уже за пару кварталов от универмага он почувствовал огромный сгусток ненависти, что пробивался к нам на огромной скорости, разрывая информационное пространство вокруг себя. Вскоре на другой стороне площади Тюльпанов показался автомобиль Стражей. Вергилий всмотрелся в приближающееся чёрное пятно, в острие карающего меча Системы, что разрезал мёртвый холодный воздух перед собой, а затем на меня, сидящего рядом с умирающим от серьёзной раны Отступником.

– Хранители, они нашли нас! Вам нужно бежать отсюда, как можно скорее, – в беспамятстве скомандовал Вергилий и махнул рукой.

– Нет! – резко ответил ему Сол, ёрзая спиной у холодного фонарного столба. – Нам больше некуда бежать. Единственный путь к башне лежит только через них, они наше последнее препятствие на пути к свободе.

Вергилий снова обернулся на машину, которая уже была почти рядом, а затем грозно посмотрел в глаза Сола своим привычным внимательным прищуром.

– Ты знал… – вздыхая, заключил Хранитель. – Всё это время ты знал, что они придут. Ты подставил нас!

– Эта встреча была неизбежна. Оставалось лишь понять, где она произойдёт, где мы примем бой.

– Примем бой?! Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты осознаёшь, кто они? – в сердцах воскликнул Вергилий и указал себе за спину.

Но получить ответа он не успел. В ту же секунду неподалёку от нас засвистели тормоза и перед нами остановился автомобиль Стражей, откуда сразу же выскочили два Хранителя, личное оружие Верховного Стража с курьёзно‑взъерошенными белыми волосами. Я тут же вскочил на ноги и жестом велел оставшимся людям отойти ещё дальше, а в лучшем случае вернуться обратно в магазин. Ани и остальные сами заметили, кто внезапно появился на сцене разворачивающейся драмы, и стали медленно отходить назад. Хранители сразу же активировали свои мечи и с хищным взглядом осмотрели всех присутствующих. Я почему‑то был уверен, что в их голове сейчас витал всего один вопрос: кого из нас убить первым, а кого последним? Ведь именно для этого они сюда прибыли. Но Хранители не спешили нападать. Крепко сжимая свои мечи, они внимательно оценили обстановку, а затем один из них подошёл к автомобилю и открыл заднюю дверь, откуда следом появился сам Верховный Страж Системы и любезно поблагодарил своего верного боевого пса. Я подошёл к ним чуть ближе и остановился рядом с Вергилием, который потерянным взглядом смотрел на всё со стороны и не знал, что ему делать. Поэтому, когда я оказался около него, он начал нервничать ещё сильнее.

В этот морозный пасмурный день, который запомнится всем как день, когда умерла мечта, Наставник выглядел совсем плохо. На его лице не читалось никаких эмоций или желаний, скорее бесконечная усталость от жизни; его пустой и обречённый взгляд устремился под ноги, кожа побледнела, а руки неестественно тряслись. Он медленно, флегматично потёр свои замёрзшие ладони, а потом также неторопливо поднял на меня свой выразительный взгляд, наполненный до предела вселенской грустью и отеческим разочарованием. Затем он посмотрел на Вергилия как на нашкодившего котёнка и чуть заметно помотал головой, а сам Хранитель стоял неподвижно как статуя, потупив свой взор. После чего Верховный Страж обратил внимание на раненого, но всё ещё гордого и устремлённого Сола и на небольшую группу людей, со страхом отходящих назад к своему недавнему укрытию. Всё это походило на молчаливую картину прибытия ревизора, где осознающие свои промахи люди с опасением ожидали вердикта от столь важной персоны. Хранители всё время стояли перед ним стеной, преграждая ему путь, и со звериной ненавистью в глазах сверкали своими клинками. Верное и мощное оружие в руках всего одного человека, чей щелчок пальцами или единственное слово способны разметать наши останки по всей парковке мелким и тонко нарезанным фаршем. Но Наставник явно не стремился применять насилие, он только глубоко и многословно выдохнул и немного подался вперёд, непрестанно смотря в мою сторону.

– Рад тебя видеть, Стилет, – с печальной улыбкой произнёс Наставник.

Он всячески старался выглядеть дружелюбным, но с двумя амбалами перед собой это было крайне затруднительно.

– К сожалению, не могу сказать того же, – ответил я.

– Печально, что всё так сложилось. Очень и очень грустно, – сказал он и с сожалением развёл руки в стороны. – Я не хочу никому причинять вред, поверь мне, юноша, я всего лишь хочу поговорить.

– А эти двое для чего? Для пущей весомости аргументов? – дерзко съязвил я.

– Эх, не разделяю я твоего враждебного настроя и не хочу, чтобы наш разговор прошёл на таких тонах. Мои Хранители в данный момент всего лишь защищают меня. Помимо тебя, Стил, здесь ещё много людей, желающих мне навредить. Во благо Системы я не могу пренебрегать своей безопасностью. Как показала практика, вся надежда на спасение города лежит только на моих плечах. Как бы прискорбно это ни звучало.

– Мне нравится ваша самоуверенность, Наставник, – с отвращением к сладостным речам усмехнулся я. – Но раз уж вы пришли говорить, то говорите, у нас не так много времени для пустого трёпа.

Верховный Страж с тяжёлым и полным грустью взглядом посмотрел на Сола, их взгляды встретились, и старик обеспокоенно покачал головой.

– Вижу, что случилось именно то, чего я боялся больше всего и о чём я тебя предупреждал… эх, Стил, что же ты наделал? Мы послали вас на такое ответственное задание, и я надеялся…

– Вы пришли сюда, чтобы обвинить меня в чём‑то? – грубо прервал я монотонные речи Наставника. – Мы убили Униса, всё, как вы и хотели, задание выполнено. Только это не особо помогло Системе, как я посмотрю.

– Предположу, что это не ты устранил Униса, а твоя бедная напарница, – со вздохом произнёс Верховный Страж, бросая мимолётные взгляды по сторонам. – И, судя по тому, что её с тобой нет, предполагаю самое худшее.

– Сплошные намёки и предположения. – Я пытался сдерживать распирающие меня горе и тоску, но его обвинительный тон только больше заводил меня и разжигал пламя безрассудного гнева. – Говорите прямо, Наставник, что считаете меня Отступником, чудовищем, убившим свою напарницу и погубившим всю Систему.

Но тут не выдержал напряжения Вергилий и вмешался в мой горячий монолог. Он протянул ко мне руку, пытаясь изобразить успокаивающий жест, но ему это не сильно помогло:

– Стил, прошу, – произнёс он дрожащим и неестественно пугливым для его сурового образа голосом.

– Не нужно, Вергилий, – отмахнулся я. – Этот человек сказал, что хочет вести переговоры, но пока я слышу только бесконечные обвинения в свой адрес.

– Но это же Верховный Страж, – затихающим голосом прошипел Вергилий.

– Пойми, земля уходит из‑под наших ног, судьба тысяч людей висит на волоске, сейчас не время для пиетета и коленопреклонства. Сейчас есть только те, кто хочет спасти людей, и те, кто им мешает. – Я совершенно не смущался того, что меня слышат оппоненты, более того, я к этому стремился.

– Я понимаю твой гнев, Стил, и узнаю огонь, что горит в тебе, – всё так же спокойно вмешался Наставник. – Помнишь наш разговор не так давно? Я рассказывал про него. Он бушует внутри и ведёт вперёд, подчиняет тебя и опутывает сетями безрассудства. Я тоже хочу спасти жителей Системы, но, к сожалению, мы не понимаем друг друга, ты слишком далеко зашёл в запретную чащу. Я знаю, что ты сделал, Стил, знаю про «Харон», про бывшего Стража Грома, я знаю о многом, о чём ты даже не подозреваешь. Но я вовсе не виню тебя в этом и даже понимаю. Я ценил тебя как раз за горячее и широкое сердце, за твои устремления из лучших побуждений. Ты сам творишь свою жизнь, и это прекрасно. Уверен, что у тебя были причины поступить так, а не иначе, даже с Харви и Роном, потому что знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты добрый человек, Стил, я всегда это знал и ни секунды не сомневался в тебе. Но теперь… Теперь ты заплутал во мраке лжи, в ловко расставленных сетях Кукловодов, ты стал очередной послушной куклой, отдавшись на волю невидимых нитей. Самая великая ложь и самая большая игра от людей, желающих уничтожить наш мир.

– Что?! – Всплеск эмоций и буря негодования вырвались из моего горла. – Как вы можете такое говорить? Вы не были за границей Системы, не видели, что творится в Куполе и за его пределами, а я видел всё собственными глазами. Вы продолжаете слепо повторять свои мантры, не слушаете никого, кроме себя. – Я прикрыл ладонью глаза и склонился к земле. – Чёрт вас побери, Стражи, вершители мира, вы даже не хотите выслушать…

– Я прекрасно знаю эту историю и всё, что ты можешь мне рассказать, – по‑отечески строго вдруг отрезал Наставник. – Ты думаешь, эта история нова? Про злобные корпорации и добрых самаритян, что свои жизни положили на то, чтобы спасти неизвестных им людей. Про ожившую Систему и таинственных призраков или фантомов. Я всё это знаю. Их ложь, их глупые сказки не меняются уже очень давно, ещё со времён Униса. Они рассказывают одну и ту же слезливую историю, дурачат головы пассионарной молодёжи, что жаждут крови и приключений, пользуются их детской наивностью и чистыми стремлениями к идеалу. Их истории не меняются, как и их методы.

– Вы опять не слушаете меня, я говорю, что видел всё своими глазами и это не пустые слова безумца. Я видел Купол изнутри, он оставлен, брошен. Где, по‑вашему, все Стражи, что должны работать там? Их нет, и никогда не было, сплошной обман вашего мира, призванный успокоить всех, внушить иллюзию защищённости. Я также видел выжженную пустыню под контролем летающих машин корпорации, но, кроме того, за ней лежит целый мир, и он не погиб, как вы говорили. Там есть города, люди, там живут ужасной, но всё же обычной человеческой жизнью, как и сто, и двести лет назад.

– Стил, скажи мне, ты видел эти города и людей, живущих в них?

– Нет, мы не добрались до них, но я видел машины и солдат…

– Что ты видел? Что?! – Верховный Страж начал немного выходить из себя и повышать тон, с каждой секундой становясь всё более похожим на того статного и внушающего уважение Наставника, кого я запомнил из сладостных времён школы Стражей. – Очередной глупый и посредственный спектакль, устроенный Кукольником и его подручными. Ты видел только пустыню, как ты сам сказал, и людей, ничего больше. Они… преступники, убийцы, разрушившие свой мир до основания, и теперь стремятся уничтожить наш из зависти и ненависти к тому, что кто‑то живёт лучше них. Они сделали это своей идеей фикс, смыслом жизни и при этом считают, что мы бросили их, и никак не хотят понять, что стоит только пустить сюда эту скверну – и вот… вот, Стил, посмотри вокруг! Вот что получится! Они настолько увлеклись этой игрой, что превратили свой мир в сплошной театр абсурда, и на всё готовы ради своей цели. Ты думаешь, их зря называют Кукловодами? Они долго и упорно вяжут свои незримые нити, цепляют доверчивых людей и управляют своими куклами из тени. Ты сам посмотри, к чему тебя привёл Кукольник. Он всё продумал заранее, каждое своё действие, каждое слово, чтобы добиться твоего расположения, заразить скверной самых лучших и умных Творцов, ведь только тогда он сможет победить и окончательно разрушить Систему. Он играл тобой, Стил, с самой первой минуты, вёл тебя к этому моменту, с каждым днём всё больше вовлекая в эту коварную игру. В этом есть и моя вина. Должен признать, что Кукольник обыграл меня. Я не смог до конца раскрыть его коварный план, но теперь… теперь уже слишком поздно.

– Допустим, всё, что вы говорите, чистая правда, но вы же не можете закрыть глаза на то, что творится вокруг? Посмотрите в небо, на обезумевших людей, неужели вы считаете, что за всё может быть ответственен один человек?

– Не просто человек, а настоящее чудовище, гений, перед кем не устояла вся служба Стражей. Неужели ты забыл, кто нанял взломщика для создания «Белого шума»? Неужели не помнишь своего друга Дмитрия и к чему приводят такие эксперименты? Ты сам посмотри в глаза людей, они все заражены, порабощены Кукольником. Он управляет ими через эту программу, это его личная армия кукол, разрушающая Систему. Помнишь его слова в башне о том, что у него есть армия? Он никогда не скрывал своих намерений, но главной цели он ещё не достиг. Ему нужно добраться до комнаты выброса, чтобы спастись самому или разрушить её, не позволив больше никому выйти из Системы.

– Интересная, должно быть, армия, которая пытается убить своего генерала, – хмыкнув, ответил я и бросил взгляд в сторону раненого Сола.

Наставник наклонил голову в сторону, тоже посмотрел на Кукольника и брезгливо поморщился.

– Но не убили же. Стил, ты, кажется, не понимаешь всех перипетий его игры, его одержимости и на что он готов, чтобы уничтожить Систему. Разыгрываемый перед тобой спектакль направлен только на то, чтобы внушить доверие и заручиться твоей непререкаемой верностью. Нет ничего действеннее, чем образ мученика за правое дело. Дай угадаю: в какой‑то момент он заражает Киру «Белым шумом», затем настраивает тебя против неё и как завершающий штрих заставляет её напасть, а тебя выбирать сторону. Она ранит своего кукловода, чтобы это выглядело убедительно, но не смертельно. Зато ты убиваешь свою напарницу, единственную, кто мог на тебя повлиять, и теперь ты всецело на его крючке. Браво!

– Я не хотел этого! – со злостью и обидой в голосе возразил я.

От моих слов Хранители пришли в движение и угрожающе посмотрели на меня.

Сол всё это время сидел неподалёку и с интересом слушал наш диалог, но затем вдруг громко рассмеялся и схватился за живот, сгорая от дикой боли.

– Прекрасная история, Верховный Страж, – покашливая и задыхаясь, произнёс Сол. – Это вам браво! Какая экспрессия, какие эмоции и повороты сюжета! Не зря вы едите свой хлеб. Даже я на секунду уверовал и усомнился в том, кто я есть на самом деле. Но вы правда думаете, что хоть кто‑то в здравом уме поверит в эту невообразимую ахинею?

Старик стал мрачнее тучи. Он проигнорировал слова Сола и, с трудом сдерживая ярость, прошипел в сторону своей личной охраны:

– Если он ещё хоть раз откроет рот, то отключите его немедля.

– С удовольствием, – отозвался один из Хранителей хриплым голосом.

Но тут снова вмешался я:

– Вы правы в одном, Наставник: он необычный человек. Долгое время он считался мёртвым, но Система воскресила его, позвала для великих дел, и его объяснения звучат для меня куда логичнее и понятнее ваших конспирологических теорий.

– Ключевое слово – «считался». К чему эта мистика, Стил, где твой острый рациональный ум? Очевидно, что он каким‑то образом выжил и, возможно, скверна проникла в наши ряды намного глубже, чем мы считали раньше, а его напарник Гром также оказался втянут в заговор и помог ему. Мы обязательно выясним это.

– Но Шолохов… Гром уже мёртв, ваши верные псы из «Харона» убили его, и спросить теперь некого. Как удобно, не правда ли? В чём ещё вы ошиблись, Наставник? Может, в массовом проникновении Кукловодов в Систему, о чём так усердно твердили? Ведь это невозможно, мы проверили и не нашли никаких разумных объяснений или улик, указывающих на незаконное подключение.

Наставник всё глубже погружался в пучины безысходности, его взгляд потух и стал безжизненным. Он всё сильнее понимал своё бессилие что‑то изменить и неминуемый конец затянувшейся истории. Он ощущал, как с каждой секундой ниточка надежды всё быстрее ускользает сквозь его ослабшие пальцы.

– Ты прав, мы точно не знаем причин происходящего, как и многого другого, и, возможно, где‑то ошиблись, – тихо и печально ответил он. – Если бы мы только знали все уловки врага, все его методы, планы и мысли, мы бы давно победили. Но, увы, Система столкнулась с самым трудным и коварным испытанием за всю историю и оказалась не готова к нему. Мы понимали, как действовали Унис и Кукольник, как они обращали людей на свою сторону, но недооценили их, были слишком самонадеянны. Они всегда искали таких людей, как ты, Стил, с очищающим пламенем в сердце, лелеяли этот огонь, направляли, а затем превращали его в выжигающий всё на свете пожар. Посмотри, кем ты стал, и вспомни других его кукол. Ты с остервенением в глазах уже готов убивать невинных и своих коллег во исполнение его планов, во имя его нелепой сказки. Друзья стали врагами за краткий миг, а бывшие враги – главной путеводной звездой. Но печальнее всего то, что ты не чувствуешь за собой вины, не чувствуешь раскаяния или сожаления, ты убиваешь с лёгкой руки снова и снова.

– Но это вы научили меня убивать без сожалений. О каком раскаянии вы говорите? Вам не нравится, что порождённое вами чудовище теперь обернулось против вас?

– И это тоже, – тихо произнёс Наставник, выдохнув огромное облако пара и поёжившись на морозе.

С болью в сердце я посмотрел на склонившегося и сдавшегося старика и вспомнил о Шолохове. Чем‑то он напоминал того престарелого Стража, кого я знавал раньше. Такой же потерянный и преданный всеми, просто старик, разочаровавшийся в том, во что верил и чему посвятил всю свою жизнь.

– Я всегда хорошо к вам относился, Наставник, с уважением и почтением, я считал вас примером для подражания, настоящим кумиром и просто обожал ваши уроки. Я не желаю вам зла или кому‑то ещё.

Я на секунду замолчал. И это позволило старику вставить слово:

– Я знаю, Стил, знаю.

– Вы считаете, что я запутался и нуждаюсь в спасении, но это вы заблудились во тьме и не желаете видеть очевидного. Дело уже давно не в Системе или Кукольнике, не в том, кто прав или виноват в этой войне. Сейчас перед нами стоит самая важная и самая трудная задача – спасти всех, кто остался в живых. Только это важно!

– И как ты собираешься их спасти? Уничтожив Систему? Только этого Кукольник и желает всеми доступными средствами. Что ты предлагаешь? Вывести людей из Системы и уничтожить всё, что мы построили, всё, ради чего жили и куда стремились не одну сотню лет? И что же нас ждёт снаружи? Новый виток ада на земле? Наше выживание возможно только здесь, если будем совместно бороться за счастливое будущее, за наше будущее. Разве не об этом мы мечтали, не об этом с тобой говорили? Наша жизнь неразрывно связана с Системой, спасём её – спасёмся сами.

– Но её уже не спасти! – с огорчением и эмоционально громко заявил я.

– Это он так считает и хочет тебя убедить, – ответил Наставник и кивнул в сторону Сола. – Он держит весь город в своих ежовых рукавицах, дёргает за ниточки своей армии, стравливает нас друг с другом и уничтожает Систему, пока мы продолжаем спорить. Он всё это устроил, он причина всему. Как только Кукольник будет повержен, всё встанет на свои места. Мы отстроим наш мир заново, Стил, ещё лучше прежнего. Ты только представь, чего мы можем добиться вместе: ты, я, Вергилий и Константин, – мы превратим весь город в цветущий сад.

На минуту я замолчал, не зная, что ответить. Я понимал, чем всё это закончится, и как можно дольше оттягивал неизбежное. Меня пугало только то, что я видел в своём будущем. Я не верил в победу, и волна отчаяния начала подтачивать мои ноги. Я склонил голову, и тень глубокого мрака грядущих событий медленно опустилась на моё лицо.

– Я… я не могу позволить этому случиться, Наставник, – тихо произнёс я. – Мне жаль, что вы не видите всей правды.

Верховный Страж чуть заметно вздрогнул и закрыл руками лицо. Я слышал, как он быстро и глубоко дышит, видел, как пар вырывается сквозь его пальцы. Он горевал так сильно, как никогда прежде. Его дрожащие от холода руки медленно сползли с лица, и он посмотрел на меня глазами, полными слёз.

– Что ты собираешься делать? – дрожащим голосом спросил старик. – У тебя же нет выбора, ты не сможешь победить Хранителей в одиночку.

Тогда я ещё не знал ответа на этот вопрос. Всё время я действовал по наитию, полагаясь на заверения Сола, и надеялся, что у него есть план или какой‑нибудь козырь в рукаве, что он вот‑вот его достанет, продемонстрирует Верховному Стражу, да так, чтобы все ахнули от его сумрачного гения. Но Сол почему‑то молчал, а Наставник сверлил меня взглядом в томительном ожидании. С замиранием сердца я повернулся к Вергилию, и наши взгляды встретились. Он смотрел на меня с молчаливой надеждой в глазах, он сам хотел отыскать во мне ответ на самый важный вопрос в его жизни. Наставник, безусловно, заметил странное колебание своего Хранителя, который всё это время держался в стороне, но вскоре он всё понял, и его стремительно бледнеющее лицо быстро сравнялось по тону с холодным мороком умирающей Системы.

– Вергилий… – голос Наставника всё ещё дрожал, а страх не давал ему закончить мысль.

В тот момент в сердце старика, уставшего от груза ответственности, был брошен последний камень, прилетевший оттуда, откуда он даже не мог помыслить. Его вера окончательно разбилась на множество ледяных слезинок и упала на дно его иссушенной души.

– Он будет не один, – боязливо произнёс Вергилий, обращаясь к Наставнику, но затем через силу наполнил свой голос уверенностью: – Простите, Верховный Страж, но тут Стил прав. Сейчас перед нами стоит только вопрос выживания. У меня есть свои мысли на этот счёт, но тут я уверен, что Систему уже не спасти, я согласен с этим, и мне жаль, что вы не хотите понимать очевидного. Я давал клятву защищать жителей Системы и саму Систему, но ей уже ничем не помочь, а вот у людей ещё есть шанс. Сейчас я вынужден думать только о спасении граждан и доверяю решению Стила. Нам необходимо добраться до комнаты выброса, и… мне жаль, если вы будете препятствовать этому.

– Мне тоже жаль, Вергилий, я не хотел, чтобы всё так закончилось. – Наставник выглядел совсем опустошённым. Он поник головой и произнёс очень тихо: – Я не хочу это видеть…

Верховный Страж повернулся к одному из своих Хранителей, всё ещё верных ему, повелительно положил руку на его плечо и одобрительно кивнул головой. Затем он бросил на нас прощальный взгляд, повернулся спиной и медленно зашагал в обратном направлении, где через пять‑шесть метров остановился и молча уставился на башню Стражей, на самую вершину, ранее служившей ему мрачной обителью. Хранители продолжали стоять неподвижно, дожидаясь, пока Наставник отойдёт на безопасное расстояние, но потом таинственно заулыбались и зашатались из стороны в сторону. Они разминали предплечья и шею, словно боксёры, что готовились к тяжёлому поединку, но делали это с таким надменным видом и лёгкими скользящими движениями, будто кошки играли со своей добычей, демонстрируя свою силу и безнаказанность. Вергилий, наоборот, выглядел очень сосредоточенным и серьёзным, хотя я прекрасно понимал, что скрывается под этой угрожающей маской. Страх перед своими бывшими братьями по долгу сковывал его движения, делал их немного неуклюжими. Он прекрасно знал, чего они стоят и что ожидает нас всего через несколько мгновений. Вергилий схватил свой меч двумя руками, встал в боевую стойку и сделал пару шагов назад, поглядывая в мою сторону.

– Я не удивлён твоим предательством, – издевательски хмыкая, сказал Вергилию другой Хранитель, который был ближе к нему. – Я всегда знал, что за этой тщедушной душонкой скрывается сердце настоящего Отступника. Ты был худшим из нас: слабый, своевольный, эмоциональный, ты так и не смог отпустить своё прошлое. – Он демонстративно плюнул Вергилию под ноги. – Тьфу, урод. Как же давно я мечтал размозжить твою сопливую голову. Было большой ошибкой взять тебя в Хранители.

– Большой ошибкой было не проткнуть твой поганый рот, как только ты вылез из машины, – смело ответил ему Вергилий, угрожающе направляя на врага остриё меча.

Хранитель лишь высокомерно ухмыльнулся, демонстрируя, что не боится его пустых угроз. Другой же беловолосый амбал, стоящий прямо передо мной, с нескрываемым чувством омерзения разглядывал меня с головы до ног, и с каждой секундой его лицо всё больше кривилось от гнева.

– Ничего, можешь огрызаться сколько угодно, я понимаю твой страх, – отозвался второй Хранитель, стоящий напротив меня. – С тобой мы ещё разберёмся, а вот эта падаль, Палач доморощенный, не доставит никаких проблем. Говорят, что в Палачи берут всяких уродцев, кто не способен стать Хранителем, так ведь? – с глупой усмешкой спросил он меня.

– Хватит болтать! – процедил я сквозь зубы.

Молниеносным движением руки я вытащил пистолет из‑за пояса и направил его на Хранителя. Мне показалось, что я сделал это всего за долю секунды, никто бы не смог среагировать так быстро, и даже был уверен, что успел нажать на спусковой крючок, но всё, что увидел, как передо мной промелькнула блеклая тень. Хранитель со скоростью пули сделал выпад вперёд, взмахнул мечом и за миг до того, как я спустил курок, разрубил мой пистолет на две части, оставив в моих руках лишь жалкий обрубок, а затем вновь вернулся на своё место, чтобы с высоты собственного высокомерия наблюдать за моим замешательством. Их явно забавляла текущая ситуация. Они не считали нас достойными противниками и растягивали удовольствие в этой позорной для всех сторон битве.

– Отличная попытка, Палач. Это всё, чему вас смогли научить? – отозвался мой обидчик, оскорбляя скорее своего господина, а не меня. – Что ещё у тебя есть в запасе?

Я бросил на землю остатки пистолета и отступил назад, оглядываясь по сторонам, словно желая найти ответ на вопрос жизни и смерти, и вскоре я его обнаружил.

– Стил! – послышался голос Вергилия. – У меня есть для тебя кое‑что получше.

Вергилий достал из внутреннего кармана плаща второй меч Хранителей, активировал его и бросил в мою сторону.

– Кажется, это твоё.

– Мог бы и раньше отдать, – прошипел я в ответ после того, как ловко поймал его в воздухе.

– Не благодари.

Лица Хранителей моментально скривились, они перестали глупо ухмыляться и тоже подняли своё оружие.

– Ты недостоин владеть этим мечом, – злобно прохрипел Хранитель, уничтоживший мой пистолет. – Ты недостоин даже называться Стражем. Впрочем, это ничего не меняет. Проклятые Отступники, как же вы достали! Мне всё это порядком надоело, пора заканчивать этот балаган, у нас ещё много работы впереди, – сказал он сквозь зубы, поглядывая на кучку зевак вдали, и затем кивнул своему напарнику.

– Согласен, – второй ответил ему тем же. – Мальчишка твой, закончи с ним побыстрей, а я займусь нашим выродком.

Каждого человека, прошедшего школу Стражей, обучали сперва трём основным принципам, и неважно, кем потом становились ученики: простыми Ищейками или грозными Хранителями. Каждому из них на протяжении всей учёбы настойчиво доносили, что, только неуклонно следуя этим принципам, можно достичь больших успехов, а главное, выжить. Более того, они должны стать нашим жизненным кредо. Именно за игнорирование этих принципов меня понукал Вергилий во время нашей стычки на мечах, что кратко сводятся к простым понятиям: быть умнее и быстрее своего врага, непременно уважать его и, главное, держать свои эмоции в узде. По сути, довольно банальные и понятные правила, которые логично должны вытекать из самого образа жизни Стража и принципов его работы. Только оставаясь хладнокровным и расчётливым, можно выжить в жестокой войне с Отступниками и добиться хоть каких‑то успехов. Но что представляют собой учащиеся и выпускники любых школ? Обычно это очень самоуверенные и безответственные молодые люди, что часто игнорируют простые правила и житейские советы своих преподавателей. Они всегда считают, что выше и умнее любых правил, что такая банальщина даже не стоит их внимания. Но, как потом показывает жизнь и боевая практика, нет ничего лучше, чем базовые уроки, некогда забытые и отброшенные в слепом презрении. Только потом понимаешь, сколько житейской мудрости может быть в простейших академических уроках, но, увы, некоторые платят за это понимание своим здоровьем или жизнями. Если бы только Хранители следовали принципам Стражей, то были бы поистине непобедимы, но, к нашему счастью, вечные обитатели башни из слоновой кости настолько оторвались от жизни, настолько раздули своё непомерное эго, что говорить о правилах даже не приходилось.

Силуэт Хранителя дрогнул в воздухе, расплываясь и превращаясь в тягучую тень могучего вихря, и за долю секунды он оказался около меня, нанося свой мощный удар. Мне несказанно повезло, что после тяжёлого путешествия за пределы Системы я всё ещё находился на пике формы, рефлексы Стража трубили во мне боевым горном, а руки сами взвились вверх, отражая удар. Наши клинки с громким звоном встретились на полпути и напористо заскользили по режущей кромке друг друга. Образ Хранителя расплывался передо мной, окутывался тёмной дымкой, но через скрещённые мечи я видел его злобный оскал. Он хотел покончить со мной за один точный удар, но не ожидал, что я успею среагировать на его быстрые движения. Хранитель ослабил нажим, отскочил, а затем снова нанёс рубящий удар. Он продолжал атаковать меня с разных сторон, метался как голодный зверь вокруг раненой жертвы, но раз за разом всё заканчивалось звонким парированием его меча. Честно говоря, отбивать его атаки мне удавалось с большим трудом. Хотя я и не подавал вида, что мне тяжело и страшно, но его скорость и мощь были слишком велики, чтобы я мог помыслить о чём‑то другом, кроме глубокой защиты. Мне хотелось контратаковать, дать отпор зазнавшемуся Хранителю, у кого не было богатого опыта боевых действий, но всё же его выучка была на высоте. Каждый удар становился всё сильнее и быстрее, его лицо перекосило от злобы, а мне всё труднее становилось находить силы, чтобы выдержать его молниеносный натиск. В конечном итоге его старания привели к моему закономерному поражению. Хранитель сделал очередной мощный выпад и размашистый удар снизу, после чего мои руки с мечом откинуло вверх, оставляя торс без защиты, куда он не преминул совершить мгновенный удар пудовым кулаком. От неприятной встречи с ручной наковальней у меня моментально спёрло дыхание, затем последовал взрыв боли от нескольких треснувших рёбер. Я попятился, прижимая руки к груди и беззвучно открывая рот, а потом упал на спину. Я не мог дышать, а каждая попытка набрать воздуха в лёгкие приводила к новому приступу боли. Хранитель же, наоборот, чувствовал себя прекрасно и уже праздновал небольшую победу над противником, что оказался более живучим и умелым, чем он думал раньше. Он тоже тяжело дышал и чувствовал усталость, но вновь скривился в ухмылке, подошёл ко мне и вертикально вознёс свой меч, желая пронзить моё сердце. Но в момент, когда клинок уже нёсся к моей груди, чтобы закончить начатое, я нашёл в себе силы уклониться от удара, откатившись в сторону. Меч Хранителя с яростью вонзился в потрескавшийся асфальт, и, пока мой враг немного замешкался, мне удалось вскочить на ноги, неуклюже извернуться и сделать размашистый рассекающий удар своим клинком. Белокурый верзила заметил угрозу и успел увернуться, но недостаточно быстро, и остриё меча оставило глубокий разрез на его плече. Он закричал от злости и моментально отпрыгнул в сторону. Очередная кровь Хранителя на моей совести. Я, наверное, единственный человек, сумевший ранить двух величайших защитников Системы, и, пока мой враг в растерянности разглядывал кровь на своей ладони, мне удалось немного перевести дух. Я продолжал растирать рукой горящую в агонии грудь, но к тому времени болевой шок уже начал отступать, а дыхание приходило в норму.

Вергилий неподалёку от нас тоже продолжал свой нелёгкий бой. Два Хранителя сплелись в прекрасном танце смерти. Они метались вокруг, сходились и расходились по сторонам, чтобы через краткий миг их тени вновь слились с металлическим визгом. Пространство вокруг них искрило яростью, они оба потеряли над собой контроль и с остервенением разрезали воздух мечами, пытаясь испепелить своего противника взглядом. Они изворачивались, неистово били друг друга и тут же вновь приходили в форму, чтобы устремиться в смертоносные объятия взаимной вражды и ненависти. Никто из них не казался слабее другого, и никто не хотел уступать в этом противостоянии ни единой капли пролитой крови. Я мог бы вечно смотреть за прекрасным боевым вальсом главных мастеров в Системе, слушать пение их воинственных криков, но, к сожалению, мой враг тоже не дремлет. Он быстро пришёл в себя и уже нёсся ко мне с ещё более озлобленным взглядом.

– Ах ты, с‑сука! – заорал он, прыгая на меня с разбега.

Я отбил удар, но отшатнулся от его невероятной силы. Каждый последующий выпад Хранителя был мощнее предыдущего. Он кричал, взмахивая мечом, воздух свистел в моих ушах от скорости ударов, а руки еле выдерживали такой натиск. После очередной атаки я вновь на миг потерял ориентацию в пространстве, и этого хватило моему сопернику, чтобы сделать целых три удачных скользящих взмаха мечом. Я попытался среагировать, но не смог избежать столкновения с острым как бритва лезвием. Взмах. Меч Хранителя вспорол глубокую рану на моём боку. Взмах. Кончик клинка достал до щеки и оставил широкий разрез. Последний взмах – и на моём бедре порвались сухожилия. Я закричал, пытаясь схватиться за все раны сразу, а затем уронил меч и в состоянии шока сделал несколько шагов в направлении Сола, и упал лицом на асфальт. Я ощутил, как мою руку обагрило теплотой собственной крови, мои мысли путаются, они не понимают, что происходит. Нет, не так всё должно закончиться. Я не верю в это! Но Вергилий слишком занят своим сражением, его глаза затмила ярость, и он не видит, что происходит по соседству с его полем боя, он не сможет помочь… В моих глазах помутнело, равно как и в моём разуме. Я почувствовал холодный асфальт под своей щекой и неприятное вязкое тепло на своих руках, его всё больше и больше. Почему он медлит? Почему не покончит со всем? Прошло так много времени… так много…

Я слышал, как гудит воронка над городом, как неустанно звенят мечи извечной битвы и тяжёлые шаги приближающегося рока. Сквозь весь ужас, затмивший мой разум, до меня донёсся глухой голос Сола, утопающий в холодном пространстве между. Он кричал мне, пытался помочь, но до меня донеслись лишь обрывки неясных фраз:

– Стил… «Белый шум» может быть не только врагом… очнись…

Последнее слово утонуло в нарастающем шуме в моих ушах, оно слилось со страшным неестественным гулом и неясным тихим шёпотом, звучащим со всех сторон. Моё сердце билось в бешеном ритме, оно захлёбывалось и готово было разорваться от запредельного напряжения. Мне показалось, что весь мир на мгновение замер, что он утонул в монотонном шипящем звуке, где с каждой секундой я различал всё больше различных голосов, шепчущих мне на разный лад. Нет, это не «Белый шум» и не что‑то чуждое и враждебное, а тот самый поток, что питает каждого из нас, что дарит жизнь и отнимает её. Он несёт нас сквозь время и пространство, он учит нас, дарует личность и самих себя. Это шёпот тысяч людей, пронзающих меня насквозь и зовущих за собой. Я чувствую, как мои мысли дрожат в этом потоке, как качаются на его волнах, они наполняют меня и даруют силу, о которой я даже не подозревал. Они шепчут, они просят очнуться, призывают встать и бороться. Но есть иной шёпот, он холодный, безжизненный и пустой, он доносится с тяжёлым гулом из самых глубин разверзнувшейся надо мной бездны. Он зовёт назад, в прошлое, где я был счастлив, в мир, где я обрёл себя и чётко видел будущее.

Мои глаза начали затягиваться молочной пеленой, а сердце постепенно останавливалось и стучало всё реже и реже. Мне показалось, что сама бездна опустилась ко мне, что неистовый вихрь поглотил весь город и теперь он прямо надо мной, дышит в спину и заглядывает в душу. Я почувствовал жуткий холод и странное ощущение, будто всю мою энергию вытягивают с поверхности кожи и она уносится ввысь, где навсегда теряется в холодной глубине чёрного неба. Моё сердце на миг замерло, а глаза широко открылись и узрели всё сквозь сизый туман, застилающий их, сквозь всю Систему в её будущем и настоящем. Неведомая сила подхватила меня и поставила на ноги. Стила больше не существовало, его разум остался там, в том моменте времени, когда его лицо ещё касалось ледяной парковки на площади Тюльпанов. То, что тогда поднялось с земли и с хладнокровием взирало на испуганный и одновременно удивлённый лик Хранителя, было нечто большим, чем цифровая оболочка Палача с его одиноким разумом. Он стал точкой сосредоточения всей Системы, остриём меча в карающей ненависти людей, загнанных в угол на этом тонущем корабле их собственных мыслей. Я ощущал себя именно так, как часть потока, как его высшая точка. Мне показалось, что я увидел, как людские мысли сизым туманом стекались ко мне, наполняли бесчисленным шумом из невнятных голосов и затем уносились ввысь яркой стрелой света и тонули в жестокой бездне, поглощающей их со стремительной силой. Вокруг нас внезапно поднялся ветер, который я не ощущал с того момента, как вернулся в Систему. Воздух стекался ко мне, закручивался в слабом вихре и поднимался наверх.

Я не успел осознать тот момент, когда меч снова оказался в моих руках, как я медленной поступью направился в сторону застывшего на месте Хранителя. Он смотрел на меня с немного потерянным видом, а его взгляд судорожно метался по всем сторонам. Он не знал, кто я и на что способен. Он видел, как само пространство начинает дрожать вокруг меня, закручиваться, расшвыривая в стороны мелкие камешки и прочий мусор, как на мне моментально затягиваются и рубцуются раны, излечивая меня за несколько секунд. Его напарник, участвующий в сражении с мятежным Хранителем, заметил меня и всего на миг отвлёкся от гущи сражения, потерял концентрацию – и этого хватило, чтобы Вергилий со всего размаха всадил клинок в его грудь, а затем с криком голодного медведя повалил его на спину, продолжая удерживать свой меч в грудной клетке противника. И только когда Хранитель оказался на земле, захлёбываясь собственной кровью, Вергилий позволил себе вытащить меч из его тела, чтобы с новым взмахом вогнать ещё раз в самое сердце.

Оставшийся Хранитель заметил, как пал его напарник, и на его лице вспыхнула целая гамма эмоций: от страха до лютой ненависти, от порыва убежать до желания порубить нас на куски. Я видел, в какой нерешительности дрожит его белая тень в потоке Системы, как мечутся его мысли и как он ловит их, пытаясь скрыть то, что не положено чувствовать Хранителю. Он что‑то говорил мне, его губы шевелились, но я слышал только шёпот и мысли тысяч людей. В конечном итоге он взял себя в руки, стиснул зубы, направляя на меня клинок своего меча, и ринулся в новую атаку. Возможно, где‑то в глубине его собственных мыслей ему казалось, что он невероятно быстр и проворен, что ни один человек или Страж не может успеть за скоростью его реакций. Но только не я, тот, кто держит информационный поток за руку, кто играет на тонких струнах чужих душ и слышит, как они поют ему в ответ. Я знаю, о чём он думает, что чувствует и пытается сделать. Но нужно отдать ему должное. В отличие от прочих моих врагов, что действовали слишком прямолинейно и никогда не меняли ход своих мыслей, Хранитель умудрялся одновременно составлять несколько планов, его мысли разделялись на отдельные потоки и жили своей жизнью. Ещё до того, как он бросился на меня, я заметил, как из его цифровой оболочки вышло три белых тени, и каждая начала атаковать меня с разных сторон, и только в последний миг он выбирал единственный путь, что казался ему верным.

Я скользил по потоку, частично сливаясь с ним, становился как тень, мимолётным и трудноразличимым силуэтом человека, называвшим себя именем Стил. Я с лёгкостью парировал один удар за другим, я ускользал и бил в ответ, заставая противника врасплох. С каждым ударом Хранитель терял контроль над собой и своими эмоциями, он кричал, рычал и бросался на меня, всё больше сгорая в своём собственном пламени. В конце концов, злость полностью затмила его мысли, они стали такие же простые и прямолинейные, как у любого другого человека. Ещё один ангел пал, подставляя свои крылья под удар. Слишком простая цель для того, кто был всем… Я взмахнул мечом – и правая рука Хранителя, крепко сжимая своё оружие, отделилась от предплечья и взмыла в воздух. Крик… поток вокруг вздрогнул от голоса боли. Ещё один удар – и вторая рука отлетела в сторону. Хранитель упал передо мной на колени, он смотрел в мои безжизненные глаза, наполненные молочным океаном, но в них не было жалости, ни сейчас, ни когда‑либо ещё. Поперечный удар – и его голова отделилась от тела, разрушая всю цифровую оболочку. То, что было последним оплотом Системы, бравым Хранителем с огромным самомнением, превратилось в пепел и исчезло в небытие, растворилось в потоке рядом со мной.

Вергилий осторожно подошёл ко мне, на всякий случай держа перед собой оружие. Его движения были очень плавные и аккуратные, он выставил одну руку вперёд, будто успокаивал бешеного пса. Я почувствовал, как голоса начинают слабеть, обратно превращаясь в трудноразличимый шум, на глаза вновь наплыл белый туман, а ноги подкосились под тяжким грузом всей Системы. Сквозь шум в ушах пробился едва различимый голос Вергилия, он взывал ко мне, пытался привести в чувство. Резкий толчок выкинул меня из потока, а вихрь пространства вокруг разорвался на части и рассеялся по округе. Мои пальцы разжались, и меч выскользнул из них, а клинок рассыпался на блестящие осколки. Я уже падал обратно на землю, где меня ждала привычная личность неудавшегося Палача, но Вергилий успел подхватить меня, не позволив снова оказаться лицом на асфальте. Вскоре все голоса окончательно стихли, кроме одного назойливого Хранителя, а щёки вновь защипало от мороза.

– Стил, ты меня слышишь?

– Да слышу, слышу, всё в порядке, только голова немного кружится, – пробормотал я, пытаясь прийти в себя.

– Точно в порядке? Сам стоять можешь?

– Могу, – уверенно ответил я, вырываясь из его рук.

– Что это было? – спросил Вергилий, всё ещё с недоверием всматриваясь в мои глаза. – Это «Белый шум», тот самый?

– Тот самый…

– Такой же, как у этих… остальных? – спросил он, кивая куда‑то в сторону башни Стражей.

– Нет, думаю, нечто иное, – ответил я, протирая глаза и тряся головой.

Меня всё ещё немного шатало. Слишком много сил было отдано, чтобы залечить свои раны и удержать строптивый поток, но постепенно морозный воздух приводил меня в чувство.

– И что теперь, Стил? – озадаченно спросил Вергилий, всё ещё со страхом поглядывая на одинокую фигуру своего бывшего лидера, стоящую у автомобиля Стражей.

Сам Верховный Хранитель за всё время схватки так и не обернулся, чтобы посмотреть на битву или узнать её исход. Он всё так же стоял неподвижно в стороне и смотрел на башню. Я не ответил Вергилию, лишь немного отстранил его в сторону, подобрал с земли рукоять меча и по привычке зацепил его за пояс, а затем медленно приблизился к Наставнику.

– Всё кончено, Стил, – внезапно произнёс он, продолжая стоять ко мне спиной.

– Да, всё кончено, – подтвердил я, решив, что это был вопрос.

– Ты сделал это, юноша, ты уничтожил Систему, можешь гордиться собой. Кукольник добился своего.

– Я спас всех нас, Наставник, когда‑нибудь вы это признаете и, надеюсь, очень скоро, когда мы все очнёмся в Куполе.

Старик медленно повернулся и посмотрел на меня глазами полными слёз.

– Ты убил всех нас… – тихо промолвил он дрожащим голосом. – Прощай, Стил, надеюсь, что хотя бы в свой последний момент ты всё поймёшь.

Верховный Страж снова повернулся спиной и с трудом зашагал куда‑то вдаль, в ту сторону, где погибла половина города и откуда к нам приближался туман забвения. Он отправился в свой последний поход, в прощальную прогулку по Системе, которую видел всё время только с высоты облаков. Но я докажу ему, что он ошибается, я покажу ему настоящий мир в его истинном обличии без всяких прикрас и страшных сказок. Может, тогда он, наконец, прозреет.

– Прощайте, Наставник, – прошептал я вслед, но меня никто не услышал.

Некоторое время я просто стоял и смотрел на ковыляющую вдаль старческую фигуру, но мои мысли прервал Вергилий.

– Что сделано, то сделано, Стил. Какой бы Система ни была, но мы теперь Отступники, и дороги назад уже не будет. Осталось доказать всем и себе, что ты был прав.

– Я знаю, – сухо ответил я. – Просто он настолько искренен и слеп в своём заблуждении, что не хочется его винить.

Я повернулся к Вергилию и уже сделал шаг навстречу, как надо мной взревела бездна. Из её бесконечной глубины раздался жуткий рёв, сливающийся в пронзительный гул, и вокруг нас снова поднялся сильный ветер, подхватывающий и уносящий ввысь мелкий мусор. Мы успели только поднять головы вверх и увидеть яркие всполохи молний, что швыряла в разные стороны воронка из облаков, как земля под нашими ногами сильно затряслась, застонала и раскололась. Тут и там в асфальте возникали большие трещины. Подобно стрелам, они с жутким треском проносились по всей площади, достигали домов и вонзались в стены, раскалывая их надвое. Где‑то вдалеке мы услышали, как рухнул дом, поднимая в воздух целое облако пыли. Мне казалось, что ещё немного – и под моими ногами образуется бездонная пропасть, от которой мне уже не сбежать.

– Стил, скорее! – раздался из грохота голос Сола.

Он пытался перекричать жуткий шум, но всё время срывался на кашель. Я быстро подбежал к Солу и присел рядом с ним. В это же время огромная толпа народа потянулась из здания центрального универмага, опасаясь землетрясения и обрушения своего укрытия.

– Стил, послушай… как видишь, времени у Системы почти не осталось, как и у меня… – Слова ему давались очень тяжело, а на последних он оторвал руку от пояса и продемонстрировал рану, которая снова начала кровоточить. – Бери Ани, сопроводи её до комнаты выброса и охраняй, пока она всё не закончит. Запомни, у Системы хватит энергии только на один выброс, второго шанса у нас уже не будет.

– Почему именно она? Зачем так рисковать? Я сам могу выйти из Системы, я уже делал это, мне не впервой… я смогу.

– Ты не человек, Стил, ты забыл?

– Но я уже был там!

– И кто‑то погиб, предоставив тебе тело, но его больше нет.

– Как, почему? – недоумевал я. – Но ты же сказал…

– Пойми ты, наконец, мы создания иной природы, наши разумы выкованы всем обществом, и мы существуем только благодаря им. Здесь наше место. Тот сосуд был временным пристанищем для твоего сознания, и, когда ты вернулся сюда, к источнику, тело, скорее всего, погибло. Мы больше не можем так рисковать, слишком мало шансов, ты же понимаешь? Тем более сейчас уже нет времени обучать тебя тому, как запустить аварийный выброс. Не говоря уж о том, что без чипа покинуть Систему будет затруднительно.

– А она? – спросил я и посмотрел туда, где Ани уже успокаивала людей, впавших в панику.

– Она знает всё, что нужно, и долго готовилась к своей миссии. А ещё у неё необычайно сильный и устойчивый разум, поэтому именно её я попросил приглядеть за тобой, когда направил к озеру святой Марии.

– Даже наша встреча была запланирована? – разочарованно спросил я, устав чему‑либо удивляться.

– Я же не мог послать тебя на верную смерть? К тому же она должна была познакомиться с тем, в чьих руках в конце окажется её жизнь и наша судьба. И я знаю, какой вопрос сейчас кружит в твоей голове. Ответ – нет. Она до последнего не знала, кто ты и какая роль тебе уготована. Все её чувства и слова были искренними, а ваша дружба, пусть и краткая, но настоящей.

– Верховный Страж назвал бы это ещё одним удачным примером манипулирования.

– Я бы назвал это логичным решением.

Я застыл в непонятной растерянности и смотрел в землю перед собой, обуреваемый странными и пугающими мыслями. Я узнаю их и помню, откуда они рождены, но почему‑то именно этот страх, немного позабытый в нескончаемой карусели других смертей, снова начал овладевать моим разумом. Тем временем буря вокруг начала затихать. Система вышла из крутого пике и вернулась к своему привычному, размеренному скольжению к краю погибели.

Сол осмотрел небо и трещины на асфальте вокруг себя и мягко обратился ко мне:

– Вам нужно идти, Стил. Помоги Ани выбраться из Системы – и тогда все люди будут спасены. Помни, никто не должен помешать вам закончить выброс, и никто больше не должен воспользоваться им после неё. Поэтому как только Ани будет в безопасности, немедленно уничтожь машину.

– А мы?

– Что «мы»?

– Что будет с нами, когда произойдёт массовый выброс, ты же сказал, что мы… не люди? – Мой голос начал неестественно дрожать.

– Стил… – Сол растерянно улыбнулся. – Мы рождены с иной целью. Мы здесь ради них и только ради них. – Он кивнул на толпу. – Мы дети их воли, и нет высшего счастья, чем счастье других людей.

Нет большего страха, чем страх неизбежности. Я всегда боялся стать жертвой своенравных порогов судьбы, боялся думать о смерти, о том, что неизбежно ждёт каждого из нас в конце пути. Пока я был на волне своего безрассудства, то смело шёл в бой, не страшась ничего, поскольку не думал о последствиях и всегда знал, что выйду победителем из любого боя. Такая отрешённость от собственного будущего давала мне толику душевного спокойствия, помогала жить и выживать в сложных условиях. Но когда я оказывался заперт в тесной ловушке со смертью, то начинал терять разум и здравый смысл. Нет ничего хуже неподвластной неизбежности, и нет хуже слова, чем «навсегда».

Непозволительная для Стража паника скорбной тенью окутала мой разум. Я почувствовал, как начинают путаться мысли и дрожать руки.

– Я не хочу умирать… – прошептал я себе под нос.

– Стил? – позвал меня Сол, делая вид, что не расслышал меня.

– Я не хочу умирать, Сол, – дрожащим голосом произнёс я и поднял свой стеклянный взгляд от внезапно намокших глаз.

Сол в ответ лишь глубокомысленно вздохнул, подбирая нужные слова.

– После всего, через что я прошёл, – продолжил я. – После всего, что узнал о себе, я, наконец, почувствовал себя настоящим человеком. Я не…

Я оборвал себя на полуслове, вытирая глаза рукавом и пытаясь взять себя в руки. Я понимал, что такое поведение недостойно Стража, и понимал, что мой собеседник прав, но бывают такие моменты, когда одного осознания мало.

– Ты не умрёшь, Стил, – с немного грустной улыбкой ответил Сол. – Ты уйдёшь в бесконечность. Мы куём себе место в вечности путём творчества и созидания, мы продолжаем себя в том, что делаем и создаём, как влияем на жизни других. Посмотри на тех людей, Стил, ну же, посмотри… Они будут жить благодаря тебе и будут помнить тебя, того, кто изменил их жизнь навсегда. Ты стал частью их жизней, их истории, и они понесут её дальше, через годы и поколения. Нет, мы не умрём, Стил, а станем частью их сознания, мы сольёмся с вечностью.

– Это… это не сильно утешает. – Я даже позволил себе улыбнуться, шмыгнув носом.

– Понимаю. Я вот вообще боюсь не дожить до вашего триумфа, а ты тут нюни распустил. Давай, соберись, цель так близка.

Сол говорил совершенно беззлобно с доброй тенью улыбки, какая вообще возможна на его вечно грустном лице, вдобавок искажённом от сильной боли.

– Ты прав, пора выдвигаться, – бойко сказал я, стараясь побыстрее отдышаться, чтобы никто не заметил дрожи в моём голосе. – У нас ещё много дел.

– Вот и чудно! – согласился Сол и, поймав на себе взгляд Ани, скромно стоящей в стороне, подозвал её к себе.

Но вместе с бойкой девушкой к нам подошёл и Вергилий.

– Привет, – смущённо произнесла она, когда оказалась около нас.

– Привет, – ответил я, пряча глаза, чтобы никто не смог заметить недавней слабости.

– И вам здравствуйте, Хранитель, – с некоторым пренебрежением сказала она, когда Вергилий поравнялся с нами.

Но он ничего не ответил, только осмотрел её внимательным прищуром и поправил свои белые локоны, скрывающие небольшие пятна крови на его щеке. Кого именно из Хранителей была эта кровь, оставалось только догадываться.

– Ани, вы со Стилом берите автомобиль Верховного Стража, который он так любезно нам предоставил, и езжайте в башню как можно скорее, – прохрипел Сол, стремительно теряя силы – Дальше ты сама знаешь, что делать.

Девушка с готовностью кивнула и сразу же с ожиданием стала смотреть на меня.

– Мы с Ани? – удивился я. – Разве Вергилий не может нам помочь? Путь к башне теперь открыт.

– Хранителя ожидает самый сложный выбор в его жизни. К сожалению, его бой ещё не окончен, – уклончиво ответил Сол и с сочувствием посмотрел на Вергилия.

Тот, похоже, понимал, о чём шла речь, но молча стоял рядом с нами и с грустным видом смотрел себе под ноги.

– Он прав, Стил, – неожиданно произнёс Вергилий. – Не все преграды на вашем пути были устранены. Остался ещё один Страж… идите, я постараюсь его задержать.

– Зет?! – внезапно вспомнил я. – Ты говоришь про Зета? Но мы не знаем, где он. Возможно, его уже давно нет в живых.

– К сожалению, это не так, – ответил Сол и медленно повернул голову направо.

Где‑то там, среди пелены морозного тумана, окутавшего основания зданий, я увидел одинокую фигуру, что появилась из лабиринта дворов и направилась к нам. Зет – последний Палач в Системе и последняя преграда на нашем пути. Он хромал на правую ногу, но настойчиво и быстро, насколько позволяло состояние, приближался к нам. Когда он подошёл достаточно близко, то я увидел, что вся его одежда и лицо были забрызганы кровью, в руках он держал пистолет Стража, а из‑под сальных волос на нас смотрели всё те же угрюмые глаза. Его борода скомкалась от засохшей крови, губа была разбита и немного опухла. Похоже, что местным рабам «Белого шума» он тоже не пришёлся по вкусу, и они изрядно потрепали его по пути сюда. Или он сам напал на них первым, что вполне в стиле его трудного характера. Вергилий выдвинулся к нему навстречу, и я последовал за ним, но, заметив мою компанию, он остановился и преградил мне путь рукой.

– Нет, Стил, это моё дело, я сам разберусь, а вам нужно уходить, немедленно.

– Я прикрою тебя. В конце концов, нам может ещё понадобиться твоя помощь.

– Нет! – повторил ещё раз Вергилий немного громче и оттолкнул меня назад. – Я сказал, идите, я вас догоню!

Он сильно нервничал и смотрел на меня потерянным взглядом, всё больше меняясь в лице.

– Что случилось? – встревоженно спросил я, глядя то на него, то на Зета, который был уже совсем рядом.

Но вместо ответа я услышал громкий и хриплый голос Зета:

– И снова ты предал меня, брат. Почему я не удивлён?

– Идите! – громко скомандовал Хранитель и ещё раз толкнул меня в грудь.

Но я отошёл всего на пару шагов и остановился в замешательстве.

– Брат? – чуть слышно прошептал я.

Вергилий приблизился к Зету, но остановился на безопасном расстоянии, с беспокойством поглядывая на оружие, подрагивающее в его руках.

– Я никогда и никого не предавал, Зет, и ты это знаешь. Ни тебя, ни свой долг.

– Сколько лжи и фальши в твоих словах, – зло произнёс Зет, посматривая на мёртвого Хранителя неподалёку от нас. – Но я уверен, что труп Хранителя и эти Отступники, которых ты защищаешь, всего лишь неудачное стечение обстоятельств, прямо как в тот день, когда ты бросил меня! Так ведь, маленький братишка?

– Ты же говорил, что твой брат умер? – ошеломлённо спросил я Зета.

– Мой брат умер в тот самый момент, когда предал меня и всё, ради чего мы сражались. Он стал одним из них, Хранителем, прислугой у ног Верховного Стража, – громко ответил Зет, глядя в лицо Вергилия.

– Ты сам мечтал стать Хранителем, к чему сейчас это лицемерие? – грубо возразил Вергилий.

– Мы… мы мечтали стать, вдвоём! Но они взяли тебя, а меня отбросили как ненужный мусор.

– Именно поэтому тебя и не приняли. Ты хоть слышишь себя?!

– А ты, кажется, забыл, зачем мы стали Стражами. – Зет направил оружие на Вергилия. – Мы же хотели покарать тех ублюдков, что убили нашу семью, мы отдали всю жизнь на то, чтобы уничтожать таких, как они. – Он перевёл оружие на меня. – Ты забыл, брат? Но потом ты бросил меня…

– Никто тебя не бросал, Зет, ты сам отстранился. Сам утопил себя в обидах вместо того, чтобы порадоваться за своего брата. Это ты оставил меня одного, когда я больше всего нуждался в твоей поддержке.

– Мы же хотели всё делать вместе, стать Стражами, Хранителями, мы клялись рука об руку уничтожать Отступников, а ты променял нашу мечту на более выгодное и непыльное место.

– Господи, Зет, мы уже не дети, время глупой романтики давно прошло, а ты, похоже, так и не смог выбраться из своего прошлого.

– Нашего прошлого! – взревел Зет. – Ты говоришь о наших родителях, которых убили те, кого ты теперь защищаешь, и после этого ты ещё смеешь что‑то заявлять?

– Чёрт, ты ведь даже не знаешь…

– Чего я ещё не знаю?

– Наше прошлое – ложь, Зет, как и всё вокруг. Пойми наконец. Не было никаких Отступников, виновных в смерти мамы и папы… точнее были. – Вергилий сделал неловкую паузу и с огорчением посмотрел на брата. – Наших родителей отключили Стражи, такие же, как мы с тобой. Они были виновны в нарушении Основного закона.

– Ложь! – прохрипел Зет в агонии мыслей, мотая головой из стороны в сторону.

– Они были Отступниками…

– Наглая ложь, я знаю, кем была наша семья, я помню их!

– Однажды Палачи заявились к нам в дом посреди ночи, чтобы привести приговор в исполнение, а когда было всё кончено, они обнаружили в соседней комнате двух мальчиков, в страхе забившихся в угол. Ты защищал меня, закрывал собой от непрошенных гостей на правах старшего брата. Это было твоё последние обещание, данное родителям, что ты всегда будешь приглядывать за мной. Но Палачи не тронули нас, а забрали в школу Стражей, где мы росли под опекой и присмотром Наставника. Нам внушали каждый день, что Отступники забрали жизни у наших родителей, взращивали в нас ненависть и решимость идти до конца. Они оградили нас от суровой действительности, загнав в рамки сладкой иллюзии. Это не ложь, а ложные воспоминания, многократно усиленные Отречением.

– Вот так истории ты теперь сочиняешь, молодец. Хранители тебя научили такому или твои новые друзья? – язвительно заметил Зет.

– Никто меня не учил, я поднял наше досье в центральной базе Системы, когда стал Хранителем.

– Довольно, – махнув оружием, гаркнул Зет и вновь направил его на брата. – Я уже вижу, куда завела тебя ложь. Стоило Кукольнику поманить рукой, и ты уже преданно бежишь за ним, вертя хвостом. Ложь и предательство следуют за тобой по пятам всю твою жизнь. Я знаю, чем всё закончится, и знаю, чего вы хотите. Получается, я ваша последняя преграда. Что же, братик, я так просто не дамся. Мой долг – остановить тебя раз и навсегда!

Зет прицелился в грудь Вергилию и положил палец на спусковой крючок. Его руки сильно дрожали, а сам он еле стоял на ногах. С минуту он набирался решимости в полной тишине и под печальную невозмутимость Вергилия, а затем, изрядно выругавшись, опустил оружие и спрятал его за спиной.

– О‑о‑о нет, ты ведь теперь как‑никак Хранитель, – издевательски протянул Зет, окончательно теряя рассудок от изнеможения. – Вам противны все эти пушки, вам подавай выпендрёж с мечами и сплошную показуху. Пожалуй, я в последний раз уступлю тебе, братик, ты ведь так хотел быть Хранителем, тогда будь им!

После этого Зет подошёл к телу поверженного Хранителя, поднял лежавший рядом с ним активированный меч и направился к Вергилию, неуклюже держа его перед собой.

– Что ты задумал? – спросил Вергилий. – Перестань вести себя как ребёнок, давай поговорим как брат с братом.

– Время разговоров давно прошло, ты упустил свой шанс. Защищайся! – зло прошипел сквозь зубы Зет и махнул перед собой мечом.

– Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что тебе не победить, ты даже не умеешь с ним обращаться.

– Я столько рук нарубил за свою жизнь, пока ты вылизывал пятки Верховному Стражу, что тебе даже и не снилось. С вашим ножиком уж как‑нибудь управлюсь. Заткнись и защищайся!

Зет захотел ударить Вергилия, махнул перед ним мечом, но тот ловко отпрыгнул в сторону.

– Зет, ты ранен, прекрати, мы всё ещё можем исправить!

– Исправить?! Я этим и занимаюсь! Вам ведь нужно в башню? Тогда дерись, чёрт тебя побери! – закричал он и прыгнул на Вергилия с мечом.

Хранитель с металлическим блеском активировал свой меч, блокировал удар Зета, а затем с силой отбросил его назад.

– Вот, так‑то лучше. Ты ведь мечтал об этом всю жизнь, да? – взревел Зет, а потом тихо добавил: – Маленький братишка…

Зет больше не слышал никаких уговоров и слов, что до него пытался донести Вергилий. Он как одержимый нападал раз за разом, неуклюже ступая на повреждённую ногу, но продолжал наносить удары и получать отпор. Он кричал, сопел, взмахивал мечом и не мог достать брата, как бы ему ни хотелось. В конечном итоге Вергилий просто сдался, он понимал, что должен сделать единственный верный выбор, на который намекал ему Сол. С новым выпадом Зета он отбил его удар и, размахнувшись, вонзил клинок в тело своего брата, пробив его насквозь. Зет издал громкий продолжительный хрип, роняя на землю оружие, и уже готов был упасть следом, но Вергилий подхватил его одной рукой, пока другой удерживал меч в его теле.

– Прости, Зет, прости, что всё так получилось, но у меня нет другого выхода, – тихо прошептал он, наблюдая, как брат хрипит кровавыми пузырями.

– Это ты прости меня, брат, – с трудом произнёс Зет.

После этого он странно оскалился, зашипел, его рука дёрнулась и потянулась за спину. Я заметил это слишком поздно, чтобы успеть среагировать. В морозном и умирающем воздухе Системы я увидел, как блеснуло хорошо знакомое мне очертание табельного оружия Палача, мощный пистолет крупного калибра, наш верный и единственный друг в затяжной войне с цифровыми мельницами. Теряя остатки сил, Зет вытащил его из‑за спины, приставил к груди Вергилия и несколько раз нажал на спусковой крючок. Я бросился на помощь Хранителю, но уже было поздно. Мощные снаряды прошили насквозь тело Вергилия, он дёрнулся, но не издал ни единого звука. Два брата, стоящие рядом, казалось, обнимали друг друга на прощание. Потом их ноги подкосились, и они упали на холодный проклятый асфальт парковки около универмага. Эта земля устала от крови и потерь, она смердит отчаянием и утраченными мечтами. Не осталось больше никого, кто сохранит историю о бравых Стражах, посвятивших всю жизнь исполнению своей мечты и погоне за горизонтом. Вергилий, кого я мимолётом успел признать другом, и Зет, чей образ всегда оставался для меня загадкой, хотя бы в смерти обрели друг друга. Старший брат вновь обнял младшего, и они одновременно осели на землю, но их тела упали в противоположные стороны.

* * *

Многие бегут от своего прошлого, но рано или поздно оно неизменно настигает их. Можно вечно прятаться, менять личины, место жительства, работу, друзей или всё окружение, но невозможно убежать от самого себя. Ведь прошлое – это мы сами, то, что сделало нас такими, наш бесценный опыт и воспитание, та неуловимая форма, которую придали нам все люди и события, что прошли волнами через наши жизни. Сколько бы мы ни бежали, но раз за разом в своей повседневной жизни мы будем сталкиваться с прошлым и страдать, а затем бежать снова и снова, как собака от собственного хвоста, пока на нашем пути не окажется глухая стена или глубокая яма. Каждый раз такое бегство приводит к маленьким трагедиям, а иногда и к великим жертвам. Люди, неспособные принять своё прошлое и самих себя, обречены на вечные скитания в поисках иной жизни, при каждом шаге спотыкаясь и повторяя старые ошибки, пока в конечном счёте призраки прошлого не поглотят их души. У меня не было своего прошлого, и в конце пути я остался совсем один. Я не знал, где находились другие Стражи низших уровней. Возможно, они разбежались по разным норам и теперь прячутся в ожидании лучших времён, а может, они попали под влияние «Белого шума» и рыщут по Системе, как голодные звери, но, скорее всего, они просто мертвы. Я стоял в безмолвном трауре и смотрел на тела Стражей, на бывших коллег или даже друзей, на Вергилия, грозного, но доброго Хранителя, ставшего мне опорой, но кого всё‑таки настигло прошлое. Я больше не чувствовал ничего: ни грусти, ни сожалений, ни скорби от череды утрат, я устал от всего мира и желал только, чтобы этот кошмарный сон поскорее закончился. Может, тогда жуткие путы, сдавливающие меня грузом ответственности, наконец, падут, и я смогу вздохнуть спокойно. Боль становится обыденностью тогда, когда нет сил больше плакать, а смерть, когда некого больше терять.

Ани осторожно подошла сзади, обняла меня за плечи и потянула за собой.

– Пойдём, Стил, нам уже пора, – ласково прошептала она.

Я поджал губы и утвердительно кивнул, а затем вслед за своей новой спутницей направился к машине.

– Я поведу, – сказал я, боязливо подходя к двери водителя. – Хотя я, наверное, уже тысячу лет этого не делал. Буду надеяться, что ничего не забыл.

– Я не против, я вообще не умею, – с грустной улыбкой ответила Ани и залезла на пассажирское сидение.

Когда мы оказались внутри, я с уверенностью положил руки на руль и нащупал педали, но потом с внезапным озарением и растерянностью посмотрел на приборную панель, где находилась пластина для считывания информации с чипа.

– У нас небольшая проблема…

– Давай я заведу, – предложила мне Ани, а затем приложила пальцы к металлической пластине.

Машина послушно взревела двигателем, а девушка игриво помахала мне этими пальцами, увидев моё замешательство.

– Но как? – с удивлением спросил я. – У тебя же нет…

– Уже есть, – задорно ответила она, но потом помрачнела. – Мне заново вживили чип и записали туда права Техника. Прощальный подарок от Макса. Он поможет нам попасть в башню.

– Точно, и почему я сразу об этом не подумал! – я стукнул себя по лбу. – Там же всё закрыто на прорву замков.

– Зато Сол подумал, – снова улыбнулась она.

Ани странно на меня смотрела и будто светилась вся изнутри, сияла ярче солнца даже в эти мрачные и тяжёлые времена. Я был безумно рад снова её увидеть и улыбку на её милом лице, я купался в тепле её светлого разума, наслаждался моментом, пока была такая возможность. Укутываясь в ауру её смелости и целеустремлённости, я погнал автомобиль прочь с площади Тюльпанов и направил его к башне Стражей, стараясь как можно быстрее покинуть место, ставшее тем самым прошлым, от которого хотелось сбежать. Когда мы уезжали, краем глаза я успел заметить Сола, сидящего на том же месте и с надеждой смотрящего нам вслед. Но теперь он не был одинок, его окружила большая толпа из преданных поклонников и последователей, которые не покинут его до самого конца. В какой‑то момент я даже почувствовал мелкий, но едкий укол зависти, но он так же быстро испарился в лучах зелёных глаз. Ани тоже смотрела назад, провожая взглядом своего верного друга и людей, заменивших ей семью. Потом её взгляд скользнул по следам недавней битвы, по останкам великой истории Стражей, и её улыбка сменилась налётом печальных воспоминаний.

– Мне жаль твоих друзей, Стил, правда, жаль, – немного потерянно сказала она. – Я никогда не питала особых симпатий к Стражам и особенно к Хранителям или Палачам, но я знаю, что значит терять тех, кто тебе дорог.

– Ничего, Ани, такова наша судьба – бороться и погибать во имя того, во что мы верим, и сейчас мы верим в тебя. – Я тоже позволил себе скромную и не совсем искреннюю улыбку. – Возможно, Стражи не были образцом для подражания или рыцарями в сверкающих доспехах, мы совершили кучу ошибок и принесли много горя и страданий тем, кого поклялись защищать. Но в глубине души каждый из нас жил только для одного – ради вашего будущего, ради этого самого момента. Теперь наша цель – сделать всё, чтобы их смерти не остались напрасными.

Мы быстро набирали скорость и мчались навстречу полуразрушенному шпилю, некогда пронзавшему небо. Дорога, как и везде, оказалась пуста и безлюдна. Мимо нас проносились серые и безжизненные дома, а колёса тихо шуршали по дороге, укатанной в морозной дымке.

– Наверное, я должна перед тобой извиниться, – тихо произнесла Ани, поглядывая в мою сторону.

– За что?

– Ты вовсе не такой, как я о тебе думала. Наговорила всякого в нашу последнюю встречу… мне немного стыдно, прости.

– Всё нормально, Ани, я о себе тоже многого не знал.

– Например, что? Что будешь вызывать ветер и бросаться мусором?

– Не только, – усмехнулся я. – Например, что я встречу такого замечательного человека, как ты.

– Ой, да брось. Ты слишком мало обо мне знаешь, чтобы делать такие выводы. – На её щеках зардели яркие оттенки смущения.

– Я знаю достаточно. Некоторых людей невозможно понять за всю жизнь, а для некоторых хватает одного только взгляда или неловко оброненной фразы. Когда я впервые увидел тебя там, в поле, покрытом туманом, когда ты спасла меня из его жутких лап… поверь, мне было достаточно.

– Ну хорошо, и что же ты понял обо мне?

– Что ты лучшее, что случалось со мной за всё время существования в Системе.

В салоне автомобиля воцарились неловкая тишина. Ани усиленно теребила пальцами уголок своей лёгкой курточки и смотрела в боковое окно, намеренно пряча от меня свой взгляд.

– Стил, пообещай мне кое‑что? – неожиданно произнесла она чуть подрагивающим голосом.

– Обещаю! – с улыбкой и готовностью заявил я.

Ани посмотрела на меня, а потом нежно и игриво покачала головой.

– Ты даже не дослушал.

– Всё равно обещаю, что угодно.

– Нет, всё же выслушай, это очень важно для меня, – настаивала она. – Пообещай мне… пообещай, что мы ещё увидимся… на той стороне?

Улыбка немного сползла с моего лица, но достаточно, чтобы Ани это заметила.

– К сожалению, это зависит не только от меня, – сказал я, но тут же обратил внимание на погрустневшее лицо спутницы. – Ладно, ладно, обещаю, я же сказал: «Что угодно!»

– Вот и чудно. – Такой ответ её устроил, хотя она и не раскрывала всех своих мыслей. – Как думаешь, что нас ждёт вне Системы?

– Как минимум жизнь…

– А какая жизнь? Что мы будем делать, где жить, что нас ждёт впереди? Расскажешь?

Я не успел ответить на её непростые вопросы, как на нашем пути возникла неожиданная преграда. Я резко нажал на тормоза, и машина громко засвистела шинами по асфальту, после чего остановилась. Мы оказались в центре дороги, примыкающей к башне Стражей, и до цели оставалось всего ничего, но наш путь преградила огромная толпа людей. Тысячи и тысячи стекались к центру Системы, к главной башне, окружая её со всех сторон и гудя, как огромный улей. «Белый шум» призывал бесчисленное воинство на свою защиту. Фантомы заполонили собой всю дорогу и продолжали прибывать, вытекая тёмными ручьями из всех дворов и устремляясь в центр толпы. Вот почему опустели улицы и вот куда устремились фантомы, контролируемые Системой. Не успели мы перевести дух и осознать увиденное, как навстречу нам из ближайших подворотен и домов потянулись пустые оболочки людей. Они издавали странные звуки, смотрели на нас молочными глазами и непреклонно продолжали идти к автомобилю. Ани начала вертеться на месте и со страхом заглядывать в окна.

– Во‑о‑от и ответ, куда подевались все жители, – протянул я, пытаясь решить, что делать дальше.

– Господи, кто это, фантомы? – испуганно прошептала моя спутница, боясь привлечь излишнее внимание. – Откуда их столько?

– Боюсь, что так, и они здесь явно не к добру. Держись, Ани! – скомандовал я, включив заднюю передачу и сдавая назад.

– Ты что делаешь?

– Как что? – удивился я и остановился, отъехав на достаточное расстояние. – Беру разгон.

– Ты… ты чего удумал? – воскликнула она, вцепившись за ручку над дверью.

– Единственное, что нам осталось, – прорываться!

Фантомы тем временем уже высыпали на дорогу и шли следом за нами, дополнительно преграждая нам путь.

– Держись крепче! – снова скомандовал я и вдавил педаль газа.

Двигатель заревел как бешеный бык, колёса засвистели, и машина начала быстро набирать скорость. Фантомам тоже не особо понравилась моя задумка, поэтому они закричали и бросились нам навстречу или скорее под колёса автомобиля. Я машинально вжался в кресло, когда мы настигли первых несчастных, затем последовал сильный удар, и один из фантомов влетел в лобовое стекло, перелетел через крышу и рухнул на дорогу. Я увидел, как по стеклу поползли первые трещинки, но оно устояло. Машина продолжала набирать скорость и как таран неслась к намеченной цели, не разбирая преград. То, что раньше считалось людьми, храбро и глупо продолжало восставать против нашей затеи, чтобы затем бесславно погибнуть от многочисленных переломов после встречи с неистовством нашего железного быка. Фантомы всё прибывали, а автомобиль получал всё больше повреждений. Его лобовое стекло полностью покрылось трещинами, затрудняя обзор, а дорога превратилась в настоящую мясорубку. Мы мчались прямо по трупам, расшвыривая огромный улей, и казалось, что ещё немного, и мы разобьёмся о живую стену. В жутком шуме из криков, воплей, звуков ударов и ломающихся костей, под кровавой волной, накрывшей наш автомобиль, я услышал, как кричит от страха Ани, но ничего не мог поделать. Как сказал мне недавно Вергилий, обратной дороги у нас уже нет. Кто‑то из фантомов умудрился даже зацепиться за машину и лететь вместе с нами сквозь ряды своих коллег по несчастью, а один из них схватился за капот и со злобным оскалом клацал зубами прямо перед нами, изо всех сил стараясь пробраться внутрь автомобиля. Пару раз он даже ударил рукой по лобовому стеклу, после чего оно окончательно смялось и почти провалилось в салон, но, к счастью, мы успели доехать до башни Стражей и на полном ходу влетели в стеклянные двери, некогда служившие мне пропуском для юношеских надежд. Я нажал на тормоза, но машина проехала ещё некоторое расстояние, размалывая под колёсами куски чьих‑то тел, потом сшибла стойку и стол, где раньше сидела Марина, и остановилась почти у самой стены. Мы сломали обе ноги тому фантому, что успел поселиться на капоте, прижав того к стене и не позволяя дотянуться до меня руками, которыми он так усердно сучил перед нашими лицами. Само лобовое стекло оторвалось при резком торможении и улетело прочь. Ани продолжала кричать, вцепившись за ручку над дверью мёртвой хваткой, и наблюдала, как монстр тянет к ней свои руки, но не может достать.

В тот момент я не думал о том, что делаю. Повинуясь одним только инстинктам, я вытянул руку в сторону белоглазого монстра, и что‑то вздрогнуло внутри меня. Горячая звезда зародилась на месте моего сердца, она появилась там с оглушительным взрывом, сотрясая все уголки моей души и обдавая мощными потоками, наполняя меня неизвестной силой. Волны от этого взрыва вышли за пределы моей сущности, всколыхнули саму ткань цифрового пространства, и оно ответило на мой зов, повиновалось моим желаниям. В моей вытянутой руке образовался пистолет‑пулемёт, любимое оружие бывшей напарницы, и аккуратно лёг в мою ладонь, обретая вес в умирающем мире. Яркая вспышка и пронзительная очередь оглушили нас, с кровожадным напором разрывая тело застрявшего перед нами фантома. Брызги крови полетели в разные стороны. Ани успела закрыться руками, но это не уберегло её от багровых пятен по всей одежде. Когда тело фантома безжизненным куском ненастоящей плоти с грохотом упало на капот, я прекратил стрелять и с изумлением посмотрел на оружие. Я был безмерно горд собой и своими достижениями. Ещё немного – и я стану таким же надменным павлином, как Сол, что несколько пугало меня. А вот Ани, похоже, не восхищали подобные трюки, или она всё ещё была слишком шокирована происходящим.

– Выходим, быстро! – скомандовал я и попытался открыть дверь.

Но она деформировалась во время недавнего дорожного происшествия и отказалась поддаваться. С большим трудом и после нескольких ударов плечом мне всё‑таки удалось выбраться наружу. Зрелище, представшее перед моими глазами, оказалось весьма жутким. Корпус машины был помят со всех сторон, двигатель дымился, а сама она покрылась толстым слоем крови и останков чьих‑то фантомных тел. От самого входа до места нашей парковки вели два кровавых следа от колёс, засыпанных осколками стекла и кусками разрушенной мебели. А в образовавшуюся брешь уже хлынул целый поток безумных кукол Системы. Уже с невероятной лёгкостью я создал магазин для автомата, перезарядил его и открыл огонь по толпе фантомов, пытаясь задержать их хоть на несколько секунд. Свинцовая плеть лизнула первый ряд фантомов, ворвавшихся в здание, и они замертво пали под ноги неудержимого потока всё новых и новых порций этих безмозглых чудовищ. Я снова крикнул Ани, чтобы она выбиралась из машины через мою дверь, и за руку потянул девушку наружу. После того, как она покинула машину, я потащил Ани в дальний угол, где была скрыта незаметная дверь, ведущая на лестничные клетки.

– Ты сумасшедший, ты знаешь это?! – вскрикнула Ани, оглядываясь на место побоища и нашу машину.

– Ага… быстрее, к той двери!

– Может, лучше воспользоваться лифтом? – спросила она, когда мы подбежали к серой двери.

– Какой лифт, Ани? Верхние этажи башни разрушены. Открывай дверь, скорее! – поторапливал я её, указывая на замок рядом с входом, реагирующий только на чип человека с нужным уровнем допуска.

Хотя бы сейчас одна из работ Макса нас не подвела. Дверь слабо пискнула и щёлкнула, отворяя засов. Мы забежали внутрь и закрыли её за собой, прямо перед носом у алчущей толпы. С жутким грохотом монстры ударились в закрытую дверь и с озлобленными криками начали колотить в неё кулаками. Мы отпрыгнули назад, со страхом наблюдая за тем, выдержит ли хлипкая на вид преграда всю озлобленную мощь Системы.

– Что теперь? – спросила Ани, с надеждой заглядывая в мои глаза.

Я осмотрел лестничную клетку и заглянул наверх через пролёт винтовой лестницы, уходящей в темноту. До боли знакомая картина, навевающая неприятные воспоминания.

– Как это «что теперь»? – удивился я. – Поспешим в комнату выброса.

– На пятидесятый этаж, пешком?! Ты с ума сошёл?!

– А что, есть план получше? Можно подождать фантомов, совсем скоро они сломают эту дверь и растерзают нас.

– Но теперь у тебя есть оружие, давай просто перебьём их?

– Что, всех? Не получится, к тому же у нас иное задание. Пошли скорее, пока они совсем не озверели.

Я схватил Ани за руку и потащил за собой.

– Ненавижу лестницы, – бормотала она себе под нос.

– Я тоже. Меня с ними связывает очень интересная история.

– Интересная? Расскажешь?

– Может быть, потом, когда окажемся в Куполе. Там ты и сама поймёшь.

– Вот так всегда…

Мы быстро поднимались, резво отсчитывая этажи, пока к пятнадцатому лестничному пролёту силы Ани не подошли к концу. Она тяжело дышала и уже почти не могла говорить. Но, в отличие от неё, я почему‑то пылал необычайной выносливостью и силой, которую черпал из неизвестного источника, и совсем не чувствовал усталости, будто вся Система несла меня вперёд. Я уговаривал Ани потерпеть ещё немного, но, вглядываясь в темноту лестничной шахты, она окончательно теряла остатки былого энтузиазма. Она всё чаще останавливалась, чтобы отдышаться и растереть ноющие мышцы ног, а на половине пути моя спутница окончательно сдалась и в изнеможении уселась на последнюю ступеньку.

– Я больше не могу, Стил, – задыхаясь, взмолилась Ани и схватилась за сердце, готовое выпрыгнуть из груди. – Давай передохнём, хоть немного?

– Нам нельзя останавливаться, каждая секунда на счету. Ани, милая, нужно потерпеть, сейчас нет ничего важнее нашего задания.

– Я понимаю, но уже физически не могу, я своих ног не чувствую.

Система будто почувствовала свой шанс уничтожить врагов и вдохнула новые силы в свои послушные марионетки. Мы услышали, как где‑то внизу фантомам всё‑таки удалось выломать дверь, и после они устремились наверх, пытаясь догнать строптивую жертву.

– А вот и мотивация, – сказал я и посмотрел вниз через лестничные пролёты. – Чёрт, нам нужно спешить.

Ани попыталась встать на ноги, но тут же в бессилии упала обратно.

– Так, цепляйся ко мне на спину, я тебя донесу. – Лёгким движением руки я развеял пистолет‑пулемёт в воздухе и присел рядом с Ани.

– Меня? По лестнице? Боюсь, у тебя не хватит сил, чтобы…

– Цепляйся! Нет времени для пререканий.

Ани не стала больше спорить, а последовала моей настоятельной просьбе. Я же схватил её поудобнее и резво побежал по лестнице. Не знаю, откуда во мне взялось столько сил и энергии, то ли они шли в довесок к чудесам Сола, то ли кричащие и рычащие звуки, доносившиеся снизу, придавали мне дополнительный импульс, но таким образом мы преодолели почти все оставшиеся этажи. К сожалению, даже я к концу пути окончательно выдохся, и последние пролёты дались мне невероятно тяжело, а вот грохот фантомов, топающих по ступенькам, не отставал ни на секунду, и даже наоборот мне показалось, что они всё ближе и ближе. Ступив на заветный этаж, я с облегчением спустил Ани со своей спины.

– Скорее, открывай дверь, – сказал я, растирая заиндевевшие конечности и разминая плечи.

Ани снова прикоснулась к панели рядом с входом, и мы ввалились на долгожданный пятидесятый этаж, поскорее захлопывая за собой дверь, за которой уже звучали звуки приближающейся угрозы. Меня встретил уже знакомый коридор, залитый ярким белым светом и в одиночестве ожидающий новых гостей. В последнюю секунду перед тем, как открыть дверь, в моей голове возникли пугающие мысли, что на этаже нас могут поджидать выжившие Стражи, оставшиеся верны своему долгу до самого конца. Я боялся, что мы можем потерпеть поражение в шаге от конца пути, так и не исполнив свою миссию. Но, к счастью или сожалению, башня опустела и умерла вместе со всей службой Стражей, Техники разбежались или примкнули к послушной толпе марионеток, мечтающих разорвать нас на куски. Между нами и нашей целью не осталось больше никаких преград, кроме собственных страхов.

– Хм, смотри, похоже, на этом этаже остался свет, в отличие от остальной башни. Интересно, откуда идёт питание? – поинтересовалась Ани.

– Ничего удивительного, ведь это важнейшая часть всего здания. Наверняка она подчиняется иным законам, нежели все остальные, это самодостаточный модуль. Но я вот думаю о другом. Какой идиот придумал разместить комнату выброса на пятидесятом этаже? Чтоб ему всю жизнь потом по лестницам ходить, – тяжело дыша и согнувшись вдвое, ответил я, а потом указал на широкую двухстворчатую дверь. – Пойдём, нам туда.

Вскоре мы оказались в просторном и хорошо знакомом мне зале. По всему периметру нас радостно встретили разнообразные машины, подмигивая весёлыми переливами цветных огоньков, а центре мрачным отблеском нас поприветствовало железное кресло, повидавшее немало остановившихся сердец. Я почувствовал неприятный укол воспоминаний, когда увидел его снова, но попытался отогнать от себя мрачные мысли. Здесь я умер в первый раз.

– Ты справишься с этими штуками? Ты знаешь, что делать? – озадаченно спросил я, оглядывая всю комнату.

– Да, Сол мне всё объяснил, – ответила Ани и направилась в центр зала, к машине рядом с креслом. – Нам нужен только этот терминал… так, сейчас только вспомню, что нужно делать.

Она с задумчивым видом кружила вокруг открытого окна Консоли, нажимала на разные кнопочки и изредка хмыкала себе под нос, а я пока решил пройтись по всей комнате, внимательно разглядывая причудливые приборы и устройства. В прошлый раз, когда я здесь оказался, меня окружали Стражи и Техники, не позволившие мне подробно изучить, что происходит вокруг.

– Интересно, тогда зачем нужен остальной хлам, если всё делается на одной Консоли? – размышлял я, борясь, таким образом с навязчивыми мыслями, разъедающими мою волю.

Но Ани услышала мой риторический вопрос.

– Не всё, – ответила она. – Думаю, что остальные терминалы предназначены для нужд различной статистики, сбора данных и прочей побочной работы. А вообще, знаешь, что меня всегда поражало? Весь мир и то, как он устроен.

– Ты имеешь в виду Систему?

– Да, именно её. Ты только представь: мы живём в виртуальном вымышленном мире, и все прекрасно это понимаем, точнее старательно пытаемся забыть. Посуди сам: мы живём в иллюзии, где возможно всё, что пожелаем, где все возможности этой комнаты можно уместить в крохотный информационный куб. В Системе форма вообще не играет никакой роли, это лишь способ нашего восприятия.

– Понимаю, это такая форма самообмана, – подтвердил я и провёл пальцем по пыльной поверхности одной из машин.

– Именно! Люди настолько стремятся отождествить выдуманный мир с реальным, что занимаются подобной показухой, но, по сути, во всех этих устройствах нет никакой необходимости. Господи, да во всей этой комнате нет никакой необходимости. Кругом самообман, лишь бы усыпить свои мысли о… ой, кажется, всё готово.

– Ты говоришь совсем как я. Жаль, что мы не встретились раньше, – с грустью в голосе сказал я.

– Но у нас же ещё будет время для совместных бесед? – тихо спросила она.

– Да, конечно, – ответил я крайне неуверенно.

Ани часто задышала от страха и нахлынувших эмоций, подошла ко мне и нежно взяла за руку.

– Стил, пошли со мной?

– Ани…

– Да‑да, я понимаю, чёрт возьми, и помню, что сказал Сол. Энергии хватит только на один выброс, но одним больше, одним меньше. Система выдержит, я уверена. Пойдём вместе, прошу, на той стороне мне понадобится твоя помощь.

– Ани, ты же знаешь…

– Знаю, я всё знаю, даже то, о чём предпочла бы забыть! – эмоционально воскликнула она, и на её глазах появились слёзы. – Я не хочу оказаться там одна, понимаешь? Я знаю, что Сол верит в меня, но я боюсь, что у меня ничего не получится, и что тогда? Мне до конца жизни потом вспоминать, как по моей вине погибло столько человек? Прошу, Стил, пойдём со мной, я всё подготовила, машина сработает в автоматическом режиме, тебе нужно будет только нажать на одну кнопку.

С тяжестью на душе и с трудом сдерживая свои эмоции, я крепко обнял Ани, будто боялся, что её образ развеется при малейшем прикосновении.

– Я понимаю и уверен, что у тебя всё получится. Ты сильная и умная, тебе нечего бояться. Мы уже столько преодолели, осталось совсем чуть‑чуть – и мы все будем свободны. Я уверен, ты понимаешь, что я не могу рисковать всем, тем более Система не отпустит меня без чипа. Ты должна дойти этот путь в одиночку. Я уже сделал всё, что мог.

Я говорил шёпотом, и Ани не стала возражать на мои слова, а только сильнее стиснула в своих объятиях.

– Обещай мне, что мы ещё встретимся! – дрожащим голосом сказала она, потом немного отстранилась, посмотрела на меня, и в этот момент из её глаз покатились слёзы.

– Мы ещё обязательно встретимся, – ответил я с фальшивой улыбкой, вытирая слёзы с её лица.

Девушка неловко поцеловала меня в щёку и ещё раз крепко обняла. Но миг прощания разрушил грохот и треск от ломающейся под давлением фантомов двери, что вела на наш этаж. Времени оставалось всё меньше. Волна хаоса, готовая смыть нас одним ударом, уже прорвалась в коридор и скоро так же быстро сметёт дверь, ведущую в комнату выброса.

– Тебе нужно спешить, – сказал я.

Мы подошли к центру зала так быстро, как позволяли наши гудящие от усталости ноги. Ани нацепила на себя несколько датчиков, села в кресло и нажала на кнопку терминала рядом с ней. По экрану Консоли сразу же побежали строчки непонятного текста и всевозможные графики. Похоже, устройство выброса вело поиск капсулы, к которой был привязан разум Ани. В этот момент дверь, ведущую в зал, сотряс первый удар толпы фантомов. Она затрещала под их яростным натиском, но выстояла. За ней раздался возмущённый вопль марионеток.

– Если всё же передумаешь, – с испугом произнесла Ани, поглядывая в сторону двери. – Когда загорится вот этот значок на экране зелёным светом, то значит, что процесс выброса успешно завершён, – она указала пальцем на Консоль. – Затем можешь нацепить эти датчики на себя, даже если у тебя нет чипа, неважно, а затем нажать всего одну кнопку повторного выброса, и дальше машина всё сделает сама. Возможно, это не сработает, но ты должен попытаться. Пожалуйста, Стил!

– Хорошо, я запомню.

Машина с готовностью пискнула и сообщила, что капсула найдена, а мы с Ани многозначительно переглянулись.

– Тебе нужно убить меня, ты ведь помнишь об этом? – Слёзы всё ещё продолжали сочиться из её глаз, а щёки зардели розовым румянцем.

– К сожалению, помню.

Моя рука еле заметно дрогнула, окутываясь волнением воздуха, а Система, не в силах сопротивляться моим желаниям, создала в ней тяжёлый пистолет Стража. Судьба каждый раз играет со мной злую и ироничную шутку. Палач всегда остаётся Палачом. Даже сейчас, на исходе дней, она заставляет убить близкого мне человека во имя эфемерного счастья, которого мне никогда не увидеть. Сильно сжав губы, я направил дуло пистолета на лоб драгоценной Ани и в последний раз запечатлел в своей памяти её светлый лик.

– До встречи на той стороне, Стил, – рыдая, произнесла она.

– До встречи во снах, Ани.

Очередной оглушительный выстрел впитали в себя стены комнаты выброса. Они слышали их так много и столько смертей увидели за свою долгую жизнь, но впервые они почувствовали столько горя и отчаянного нежелания в необходимой разлуке. Тело Ани быстро распалось на бесчисленное количество цифровых осколков, стараясь не тревожить мой раненый взор, и я вновь остался один. Теперь уже навсегда. Я отошёл к дальней стенке, откуда ещё виден большой экран Консоли, прислонился к ней спиной и уселся на пол, наблюдая, как мерцает указанный Ани символ ярким жёлтым светом.

В дверь в очередной раз ударили со страшной силой и выломали из неё приличного размера кусок. В образовавшуюся щель сразу же полез один из фантомов. Он смотрел прямо на меня, тянул свои руки сквозь дыру и жутко клацал зубами. Я выстрелил несколько раз и мгновенно успокоил его ретивую прыть, попутно задев ещё одного монстра позади него. Но этого было слишком мало, чтобы остановить могучую ненависть Системы, воплощённую в животной ярости её глупых кукол. Терминал рядом с креслом снова издал радостный писк – и заветный значок на экране Консоли засиял добрым зелёным светом. Одновременно с этим вся Система снова содрогнулась, как от мощного удара. Башня Стражей задрожала, заскрипела, осыпаясь с потолка бетонной крошкой, а по стенам поползли глубокие трещины. Когда одна из них достигла дверей, то они окончательно раскололись, слетели с петель и упали на пол, а фантомы с криками устремились в центр зала. Я выпустил остатки магазина, поразив несколько фантомов, а следом бросил и оружие. Неважно, насколько богато моё прошлое и сколько лет я себя осознаю как отдельная личность, но я прошёл очень долгий и тернистый путь, неуклонно следовал за своей мечтой, и теперь я оказался здесь. Мне было немного больно и обидно за то, что в конце пути я остался совсем один, потеряв всех друзей и знакомых, запертый в окружении монстров в бывшей цитадели Стражей, быстро рассыпающейся на части. Эта башня должна была стать символом надежды для всех людей Системы, символом силы и решимости, нашей непоколебимой веры в светлые идеалы, которые мы поклялись защищать. Но всё это обернулось жутким обманом, обратным отражением в кривых зеркалах. Свет, что должен освещать путь, в итоге сжёг всё дотла. Быть может, башня ещё сумеет выполнить свою миссию и в свой последний час станет маяком надежды, хотя бы на краткий миг, и засияет так ярко, как никогда прежде.

Я почувствовал, как внутри меня пульсирует невероятная энергия, как она наполняется гневом, заполняет каждую клеточку моего тела. Я увидел, как пространство дрожит вокруг моей руки, извивается между пальцами, искрит в покорном вальсе. Я закричал и ударил ладонью в пол, и тогда звезда в моей груди вспыхнула пуще прежнего, испуская могучие волны. Они прошлись по всем стенам зала, окутали всю комнату, оставляя за собой маленькие вихри пространства. Потом каждый из них свернулся в одну точку и оставил после себя огромный брикет взрывчатки с подмигивающим красным сигналом, а в мою руку лёг дистанционный детонатор с маленькой кнопкой. Я всегда подозревал, что где‑то в глубине архивов Системы существуют прототипы такого оружия, или, возможно, я выдумал его сам, насмотревшись экспонатов в Главном Музее Прошлого, теперь это неважно. Я лишь взорвался страстным желанием, а Система подчинилась ему, воплощая мои мысли в реальность. После чего я поднял голову вверх, увидел целое звёздное небо, подмигивающее мне десятками далёких красных звёзд, и даже грустно улыбнулся, когда подумал о том, как же красиво будет выглядеть их взрыв со стороны. Фантомы, почуяв неладное, резко изменили маршрут и бросились ко мне, но я успел нажать на кнопку.

Перед тем, как тьма поглотила меня навсегда, а информационный поток разорвал моё сознание на бессвязный шум, мне показалось, что я впервые увидел сон, самый прекрасный и красивый сон в моей жизни. Я видел мир без боли и страданий, без голода и войн, я встретил людей со счастливыми лицами, гуляющих по пышному саду, утопающему в утренних лучах летнего солнца. И затем я увидел пару таких манящих и красивых зелёных глаз. Они улыбнулись мне, а я улыбнулся им в ответ.

* * *

Сны – это яркое и концентрированное отражение реальности, наших самых скрытых и потаённых страхов и желаний, самых глубоких мыслей и неуловимых чувств. То, что в обычной жизни вы можете не осознавать, но ощущать едва заметное или почти неразличимое покалывание, в мире грёз способно вызвать настоящую бурю, раскрыться, будто райский цветок в лучах тёплого творческого солнца. Слабый ветерок, скрытый под глухой стеной повседневного быта под убаюкивающие звуки кристальной лжи, способен разгуляться только по чистому полю вашей фантазии, возвести мосты и величественные строения, построить дворцы и самые увлекательные истории, а ещё показать мир, где вы будете по‑настоящему счастливы, без ложных чувств и самообмана. Всё больше людей выбирают тот самый, иной мир за горизонтом тёплого одеяла и уютной кровати, всё больше сбегают в мир собственного воображения, лишь бы на минутку вздохнуть свободной мыслью, почувствовать себя без сковывающих пут повсеместной лжи и лететь навстречу тому будущему, о котором мечтает каждый из нас. Реальность давно превратилась в ловушку из кривых зеркал, где правда становится вымыслом, где всё переворачивается с ног на голову и меняется местами. Вся жизнь превратилась в долгий изнурительный сон, откуда не выбраться почти никому, а ночные грёзы – в единственный настоящий мир, где мы можем и хотим жить.

Жизнь в вечных грёзах наяву бывает разной, и не каждый способен или хочет разрушить свой единственный мирок. Но кто находит в своём сердце решимость, тот преодолевает множество ступеней или стадий сна, где каждый последующий уродует нас всё сильнее. Первая, она же самая массовая стадия беззаботного сна, где большинство из нас живёт своей тихой и мирной жизнью, смирившись со всеми порогами судьбы. Они проживают день за днём, зачёркивают одинаковые цифры на листах календаря и не видят себе иной участи, кроме как каждодневной и изнурительной работы только с одной целью – выжить в этом суровом мире. Такие люди не способны и не хотят видеть иные пути, не хотят ничего менять и даже по‑своему счастливы. Они радуются стабильной скорости своей повозки, тянущей их в пропасть, а также неизменному количеству плетей от жестокой жизни. Их разум погружён в этот крепкий беззаботный сон, их утихомиривают лживыми речами и сладкими обещаниями, которые они готовы слушать до самой смерти.

Но стоит ступить за край беззаботности, попытаться открыться новым горизонтам, сделать всего один шаг за границы, очерченные свыше, начать задавать себе вопросы – и тогда пути назад уже не будет. Следующая стадия как ураган ломает все преграды, она уносит вас навсегда с проторённой тысячелетиями тропы. Новый сон становится настоящим кошмаром, бурей, ломающей судьбы. Внезапно вам открывается изнанка существующего мира, вся ложь и увещевания как карточный домик обрушиваются на вашу голову. Вам хочется убежать, спастись от обломков собственной жизни, но от действительности уже не скрыться. Однажды открыв глаза в новом мире, вам придётся прожить здесь всю жизнь или бежать от трудностей и самого себя, уничтожая своё тело и душу. Но если вы желаете спасения, хотите избавиться от этого кошмара, то путь только один: вперёд, сквозь тернии к ярким звёздам, что так маняще зовут нас к себе. Этот путь состоит из вопросов и ответов, из тяги к знаниям и истине, всё время скрытой от нас под толстой пеленой из лжи. Мы должны сами увидеть перед собой дорогу, построить для себя свой личный маяк, что светом проложит путь сквозь невежественную и озлобленную тьму, а затем повести за собой других.

Тяжкая и жестокая участь для любого человека – жить в таком кошмаре, учиться и бороться, отдавать все силы, зарываясь по горло в темноте, и лишь краем глаза видеть тот спасительный свет, к которому, возможно, никто из нас не доберётся. Но это наш путь и наш выбор, это новая стадия сна – наш собственный добровольный кошмар. Когда в наши ясные и сгорающие от негодования умы вдруг приходит понимание и смирение, мы осознаём тот путь, что выбрали сами, и принимаем тот кошмар, в котором сгорят наши жизни. На этой стадии останавливаются многие, где страдания становятся смыслом жизни, как её отражение, вытекшее наружу. Настоящая ирония судьбы – мир боли, заново попавший в кривое зеркало, где одна его половина крепко и беззаботно спит, не понимая своих страданий, а другая видит свет, но открыто ненавидит свою жизнь.

Лишь немногие способны отринуть личную боль, умереть в этом сне, чтобы заново возродиться, очнуться и узреть жизнь не как набор собственных страданий, а отдалиться на масштаб Вселенной, увидеть историю на кончике булавки и понять всю важность и необходимость каждого шага. Это четвёртая и последняя стадия – пробуждение. Когда мир предстаёт перед нами в своём настоящем обличии, лишённый всякой субъективной окраски, когда кошмар становится жизнью, а борьба с дурманом превращается в осознанную радость.

Некоторые люди, застрявшие во сне или в добровольном кошмаре, говорят, что мечты никогда не должны сбываться, что, потеряв ориентиры и свет, ведущий сквозь тьму, мы окончательно утратим смысл жизни, что там нас ждёт лишь неминуемый и бесконечный кошмар неопределённости. Цель – ничто, движение – всё, вторят они нам. Только в страданиях возможно существование, возможны сама жизнь и её смысл. Но тогда мечты превращаются в вечно ускользающий горизонт, сладкую иллюзию, медленно отравляющую нас изнутри, лживый и порочный цикл жизни. Эти люди ошибаются. Мечты должны сбываться, в этом их смысл и предназначение. Не нужно двигаться к ним как к неминуемому финалу и бояться его. Это не конец, а новое начало, всего лишь первая ступень к новой мечте, к чему‑то более великому.

А вы видите сны?

2010–2020

В память о несбывшейся мечте, согревавшей меня

даже в самые тяжёлые времена