Заря Перемен

Глава 1

Из сна меня выдернуло ощущение холодной сырости и звуки разговора людей рядом. Открыв глаза и потерев их тыльной стороной ладони, я посмотрел на часы на запястье. Время 6:20. Поймал бешеное желание залезть поглубже в спальный мешок, бесконечно сильно не хотелось вылезать из него, несмотря на то, что было еще лето, вернее, его конец, но тем не менее утро было промозглым. Я взял себя в руки, откинув сомнения и эмоции. Ничего не изменилось, все та же сырая, наспех сделанная землянка, к сожалению, не из песни, где было три наката, а такая, где хотя бы иллюзорно можно было чувствовать себя в безопасности. Я поднялся с нар и растянул спальный мешок, чтобы он хоть немного просох в мое отсутствие. Нащупав в кармане фонарик, я щелкнул кнопкой и направил луч в стену. Из рюкзака достал пачку холодных влажных салфеток, с помощью которых и умылся, и принял душ. В процессе моего утреннего ритуала меня застал будильник на часах, который звал менять товарища на посту. Я больше чем уверен, что он за ночь уже околел и проклял в очередной раз все, что здесь происходит, сидя в ячейке под навесом всю ночь.

После сна влажная холодная нателка неприятно прилипала к телу. Я зажег газовую горелку, чтобы вскипятить на огне воду и хоть немного согреться от кипятка.

Быстро допив из мятой железной кружки бурду, что гордо называлась кофе, я вылез из землянки. Над головой всё так же висело серое небо, обещая, что мой спальник точно не станет суше к моему возвращению с дежурства. Пройдя по траншее метров семьдесят, я подошел к нашей ячейке. Вырыта она была отлично, квадрат где-то два на два метра, выступающий вперед от траншеи, из толстых веток сделали опоры для навеса, а сам навес из полиэтилена и разрезанных больших мешков из-под чего-то, щедро усыпанный сверху листвой и ветками. Вход в этот мини-бункер закрывала сначала рыболовная сеть, а за ней натянутый кусок какого-то старого рекламного баннера. Когда я зашел внутрь, Мурат смотрел сквозь импровизированную амбразуру в тепловизор и говорил:

— Ну наконец-то, без происшествий, ночью летали, но пролетели дальше, за нас, а так все спокойно.

— Доброй утры, Мурик, я там тебе кипятка оставил, — улыбнулся я ему, забрал у него радейку и доложил на пост:

— Компас, я Агат, без происшествий, шестьдесят девять.

— Агат, я Компас, плюс.

Шестьдесят девять у нас означало смену поста, забавно, конечно, не знаю, кто это все придумал, но каждый раз, произнося это, внутри улыбался.

Весь мой дальнейший день, а конкретно шесть часов боевого дежурства, сводился к тому, чтобы смотреть и слушать окружающую обстановку и при малейших изменениях сразу докладывать. Слава богу, последние дни всё ограничивалось лишь докладами о пролете вражеских «птичек» где-то высоко в сером небе, да гулком эхе стрельбы со стороны позиций наших соседей. Каждый раз, заступая на пост, я молился всем богам, чтобы так оно и продолжалось. Тишина и скука — роскошь, которую здесь начинаешь ценить по-настоящему. Я поставил свой РПК прикладом на доску, надежно оперев ствол о земляную стенку капонира поближе к себе. И опустился на деревянный ящик из-под гранат, заботливо застеленный старым, потрепанным карематом, и откинулся затылком на сырую глину. Привычным движением выудил из подсумка пачку сигарет, щелкнул пальцем по донышку, выбивая одну наполовину, и подхватил фильтр губами. Чиркнув зажигалкой, я глубоко затянулся дымом, прикрыл глаза и ненадолго провалился в собственные мысли. До ужаса хотелось домой. В ту самую обычную жизнь, где ты можешь быть хоть чуть-чуть уверен в завтрашнем дне. Где главная проблема — это пробки по пути на работу или финансовые трудности. Но, как бы тяжело ни было, раскисать я себе тоже не давал. Прекрасно понимая то, что каждый, кто находится рядом со мной здесь, точно так же оставил за спиной целый мир. У кого-то — жена беременная или ребёнок, у кого-то — невыплаченная ипотека или старые родители. Мы все делим эти окопы поровну и если кто-то один начнет жалеть себя вслух, эта тоска сожрет нас быстрее любой вражеской арты. Мы держимся друг за друга.

Я сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о сырую землю и выдохнул густую струю дыма, которая медленно поползла к дырявому полиэтилену над головой. Только я собрался снова прильнуть к тепловизору, как со стороны основной траншеи послышалось тяжелое чавканье грязи под чьими-то берцами.

Полог из старого рекламного баннера дернулся, и внутрь, тяжело дыша и распространяя запах мокрой формы и сгоревшего пороха, ввалился Кот — связист из соседнего взвода. В руках он держал помятый термос.

— Агат, бдишь сидишь? — сипло спросил он, плюхаясь прямо на земляной пол рядом с моим ящиком.

— Как будто бы тут есть чем еще заняться, — тихо ответил я, косясь на него от амбразуры.

Кот начал откручивать крышку термоса, из которого тут же повалил густой пар с одуряющим ароматом чая с чабрецом.

— Командир просил передать: по радиоперехвату у оппонентов намечается какая-то суета. Сказал усилить фишку и смотреть в оба, — Кот протянул мне исходящую паром металлическую кружку. — А это от пацанов.

Я принял горячую кружку, и на секунду вся тяжесть свинцового неба над головой куда-то улетучилась, оставив лишь теплое, молчаливое понимание. Кот ушел дальше по своим делам, оставив меня опять один на один со своими мыслями.

Слова Кота про суету заставили меня чаще подвигаться вплотную к бойнице и наблюдать за происходящим в тепловизор.

Оставалось чуть больше часа до конца моего дежурства. Зеленовато-серая картинка была привычно пустой, лишь остывающие стволы изувеченных деревьев, да воронки. Но спустя пару секунд, на самом краю обзора, там, где начиналась серая зона, мелькнуло яркое белое пятно. Одно, затем второе.

Сигнатуры двигались быстро, короткими перебежками, грамотно прикрываясь складками местности и низинами. Это были явно не бродячие собаки.

Я мгновенно перехватил пулемет и вдавил тангенту рации, негромко, но предельно четко чеканя слова:

— Компас, я Агат! Вижу движение, тридцать метров левее ориентира «Береста».

Договорить я не успел. Сверху, разрывая плотный утренний воздух, раздался тот самый мерзкий, сверлящий мозг визг пикирующей FPV-шки, а следом — два глухих, еле слышных хлопка выхода минометов с той стороны. На мгновение время начало тянуться, словно сахарный сироп. Но буквально сразу в чувство меня привел звук разрыва в стороне, где-то в метрах ста от меня. Тут же послышался крик с той стороны. Он оборвался почти сразу, захлебнувшись в новой серии разрывов. Земля мелко задрожала. Со стен посыпалась сухая глина, скрипя на зубах и забивая глаза.

Я упал на колени, вжимаясь в дно ячейки. Руки сработали сами. Схватил РПК, высунул ствол под срез амбразуры и дал две длинные очереди туда, где секундами ранее мелькали белые силуэты. Приклад ударил в плечо, горячие гильзы со звоном отскочили от стенки окопа мне под ноги.

В рации стоял сплошной ор. Мат, сбитое дыхание, кто-то глухо и злобно требовал огонь арты на левый фланг.

Снаружи нарастал тошнотворный, сверлящий звук. FPV-дрон. Я дернулся назад, глубже под перекрытие, стараясь вжаться в глину.

Краем глаза, через щель под откинутым баннером, заметил Кота. Он не добежал до перекрытой щели буквально два шага. Запнулся о пустой цинк, нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Дрон ударил прямо в бруствер за его спиной.

Ударная волна была такой силы, что меня швырнуло спиной на стенку ячейки. Воздух из легких выбило. По ушам ударило так, словно в голову вбили гвоздь. В проем швырнуло комья черной земли и что-то влажное. Когда пыль чуть осела, Кота там уже не было. Только искореженное и бесформенное месиво, вперемешку с глиной. Никаких криков. От прямого попадания не кричат.

Дышать стало нечем. Воздух пропитался гарью, пылью и резким запахом горелого мяса. По брустверу над головой плотно защелкало — пули сбивали ветки маскировки, срезая листву. Из ячейки через верх кидать гранату было нельзя — зацепится за сетку. Я выкатился в основную траншею, сорвал с разгрузки «эфку», отогнул усики, выдернул кольцо и швырнул из-за бруствера траншеи в сторону наступающих. Глухо ухнуло.

Пригибаясь так, что каска чиркала по стенкам, я двинулся на левый фланг. Это не был бег — я продирался, скользя берцами по мокрой глине, спотыкаясь о ящики и пустые магазины. Там стрелкотня уже слилась в сплошной монотонный гул.

Упал на колено в метрах десяти от пулеметчика. Балу, здоровый сибиряк, давил короткими, злыми очередями куда-то в зеленку. Лицо серое от пыли, челюсти стиснуты, по щеке течет пот.

Из-за края воронки впереди вылетел темный предмет. Он тяжело шлепнулся о край бруствера и скатился на дно траншеи, ровно между Балу и двумя пацанами, которые чуть в стороне, матерясь, пытались наложить турникет раненому. В тесном окопе откинуться некуда, радиус поражения Ф-1 не оставит шансов никому. Гвоздь даже не закричал. Он отпустил свой ПКМ, неуклюже, тяжело развернулся и просто навалился животом на гранату, подминая её под керамическую плиту бронежилета.

Удар. Глухой, страшный хлопок, от которого затряслись стенки траншеи. Тело Гвоздя едва заметно подкинуло. Кевлар на спине лопнул по швам, во все стороны брызнула грязь. Ударная волна ударила по ногам, меня отбросило назад. Балу не сдвинулся с места, уткнувшись лицом в грязь. Броня и масса его тела забрали почти все осколки, но по ушам ударило всех.

Один из пацанов, сидевших рядом, дико заорал. Он вскочил на колени, высунул автомат над бруствером и начал садить длинными, слепыми очередями, не целясь, просто выжимая спуск.

В ушах стоял непрерывный, высокий свист. Из носа потекло что-то теплое. Во рту — стойкий привкус гари и меди. Я передернул затвор РПК, упер приклад в плечо, выцеливая мелькающие за деревьями серые фигуры, и дважды нажал на спуск.

Я бил короткими очередями. Пацан слева, который только что орал и поливал зеленку вслепую, вдруг резко замолк. Раздался мерзкий, влажный щелчок. Пуля вошла ему прямо под обрез каски. Он тяжело осел на колени, автомат вывалился из ослабевших рук. Парень просто завалился на бок, судорожно скребя пальцами мокрую глину.

Огонь становился плотнее. По траншее начал работать АГС. Грязь кипела от осколков. Я попятился назад, стараясь вжаться в стенку и сменить позицию, неловко переваливаясь через чьи-то ноги.

И тут в бруствер прямо надо мной прилетело. ВОГ или мина — я даже свиста не слышал. Только ослепительная вспышка перед глазами. Меня просто отключило. Очнулся на дне окопа, наполовину засыпанный землей. В ушах стоял звон, мир будто поставили на беззвучный режим. Я попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле всхлипом.

Мозг еще не осознал боль, но тело уже отказывало. Левая нога просто не двигалась. Скосив глаза, я увидел, что штанина на бедре разорвана в клочья, а камуфляж стремительно чернеет, пропитываясь густой, горячей кровью. Еще одна жгучая, пульсирующая точка горела где-то под ребрами слева.

Животная паника ударила по нервам. Турникет. Надо наложить турникет.

Я потянулся к турникету на бронежилете. Руки ходили ходуном, пальцы, скользкие от грязи и собственной крови, не слушались. Я не мог даже подцепить край липучки. Мелкая моторика полностью отключилась от шока. Я хрипел сквозь стиснутые зубы от ужаса и бессилия, размазывая кровь по снаряжению.

Сверху посыпалась земля. В траншею, буквально в трех метрах от меня, тяжело спрыгнул человек. Чужой камуфляж. Он даже не посмотрел в мою сторону — вскинул автомат и дал короткую очередь вдоль окопа, добивая кого-то из наших.

Я дернулся к своему РПК. Пулемет лежал рядом, присыпанный землей. Вцепился в пистолетную рукоять, попытался вскинуть ствол... но не смог. Пятикилограммовая железка казалась намертво прибитой к дну траншеи. Ослабевшие мышцы просто отказали, пальцы предательски соскользнули с цевья в грязь.

Шорох привлек внимание чужого. Он резко довернулся. Я увидел черный провал ствола, дуло дернулось в мою сторону, палец пополз к спусковому крючку.

И в этот момент его словно ударило в грудь, а потом и в шею, откуда брызнула кровь. Раздался сухой, глушащий треск длинной очереди, прорвавшийся даже сквозь звон в моих ушах. Чужой нелепо взмахнул руками, выронил автомат и завалился на спину, тяжело рухнув в грязную жижу.

Из-за изгиба траншеи, тяжело опираясь на осыпающуюся стенку окопа, вывалился кто-то из наших. Лицо черное от копоти, по бронежилету размазана глина, из-под края каски течет кровь. Он опустил дымящийся ствол автомата и хрипло, сорванным голосом заорал:

— Держись!Щас я быстро

Он бросился ко мне, упал на колени, перехватывая мои непослушные, скользкие руки, и сам рванул липучку моего турникета, накидывая петлю на пробитое бедро.

— Держись, братик, держись, сейчас перетяну... — донеслось до меня, словно сквозь толщу воды.

Его голос становился все тише. Злой, ледяной холод стремительно поднялся от ног к горлу, парализуя все на своем пути. Кровопотеря брала свое. Боль ушла, оставив только звенящую, непреодолимую слабость. Перед глазами начал сужаться темный тоннель, в конце которого осталось лишь серое, равнодушное небо. А затем исчезло и оно.

Темнота не была пустой. Она казалась тяжелой, вязкой и удушающе плотной, точь-в-точь как та самая сырая глина, в которую я вжимался лицом несколько минут назад. Или часов? Время перестало существовать. Оно разорвалось, рассыпалось на мелкие, не связанные между собой осколки.

Я не мог открыть глаза. Не мог пошевелить ни единым мускулом. Тело больше мне не принадлежало, оно осталось где-то там, наверху, в залитой кровью траншее, а мое сознание медленно погружалось на самое дно бесконечного ледяного колодца.

Холод был абсолютным. Он пронизывал каждую клетку, вымораживал саму суть, вытесняя остатки жизни. Но сквозь эту ватную, ледяную толщу всё еще пробивались отголоски внешнего мира. Они долетали искаженными, глухими, словно я находился под толстым слоем воды.

Сначала пришла вибрация. Глухие, ритмичные удары по земле, передающиеся через пробитое бедро прямо в позвоночник. Кто-то бежал. Потом — резкий, дергающий рывок. Мои плечи неестественно вывернуло. Кажется, кто-то ухватился за эвакуационную петлю на спине моего бронежилета и потащил.

Боль почему-то исчезла, уступив место тупому, тянущему давлению. Я чувствовал спиной каждый камень, каждую гильзу и каждый изгиб растерзанного окопа. Затылок бился о комья земли, но это воспринималось отстраненно, словно происходило с кем-то другим.

Сквозь толщу черной воды пробились обрывки голосов:

— ...тяни, сука, тяни его!..

— ...жгут выше, он вытекает, блядь, у него артерия!..

— ...держи голову!..

Слова сливались в бессвязный гул.

Мой мозг, пытаясь защититься от окончательного разрушения, начал подсовывать мне картинки. Прямо в этой темноте я вдруг отчетливо увидел Кота. Он стоял передо мной, совершенно целый, без каски, и протягивал мне ту самую дымящуюся кружку с чаем.

«Пей, Агат. Околеешь же», — сказал он своим обычным, сиплым голосом.

Я хотел потянуться к кружке, но вместо нее увидел лицо Балу. Сибиряк сидел на ящике, перемазанный грязью, и молча кивал мне, заматывая изолентой рожок от автомата.

Они оба смотрели на меня спокойно и понимающе. А потом Кот вдруг шагнул назад, растворяясь в сером тумане, и крикнул: «Тебе еще рано, братик. Мы тут пока сами подежурим».

Темнота перестала давить. Она перестала вонять порохом, перепаханной сырой глиной и пролитой кровью. Боль, которая еще недавно рвала тело на куски, растворилась в этой пустоте.